Джулиан Седжвик, Тиэ Куцувада
100 легенд Токийского кафе призраков

«Очаровательное сочетание трогательной манги и пугающих историй. Я с удовольствием посетил Токийское кафе призраков. Джулиану и Тиэ действительно удалось создать нечто особенное».

Крис Риддел

Julian Sedgwick and Chie Kutsuwada

100 TALES FROM THE TOKYO GHOST CAFE

Text copyright © Julian Sedgwick

Illustrations © Chie Kutsuwada

Перевод с английского Ольги Воробьевой

Оформление обложки Татьяны Павловой

Иллюстрации Тиэ Куцувада

© О. В. Воробьева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Изабель, Джо и Уиллу.

Спасибо за вашу любовь и поддержку.

Дж. С.

Посвящается маме, брату, тетушке С., дядюшке С. и нашему коту К. И конечно же, моему папе, который присматривает за мной из иного мира.

Т. К.

Сумерки опускаются на Японию прошлого.

Все собираются, чтобы сыграть в «Хяку моногатари кайданкай» – «Сто рассказов о призраках». Это последний писк моды и в великом Эдо (будущем Токио), и в других городах и селах по всей стране.

Комната, в которой рассаживаются участники, остается темной, а в соседней на стол ставят зеркало и зажигают сотню свечей. Дальше игроки по очереди рассказывают истории о д у́хах и призраках, чтобы выйти за дверь и задуть одну свечу.

А потом украдкой встревоженно глянуть в зеркало.

Чем дольше тянется ночь, тем темнее становится в комнате и тем больше напряжения добавляет каждая новая легенда о загробном мире и каждый рассказ о встрече с монстрами-ёкаями[1].

Представь, что услышишь, играя в Хяку моногатари кайданкай. Какую историю перескажешь (или выдумаешь)? Настоящую, известную или рожденную твоим воображением?

Представь, что случится, когда прозвучит сотая история и погаснет последняя свеча.

Но уже смеркается. Время оумагатоки: день перетекает в ночь и один мир сменяет другой. Если приглядишься к иероглифам, из которых складывается это слово, – 逢魔時, – может, заметишь, что посередине там притаился демон (魔, о́ни).

Присоединяйся к нам: мы отправимся далеко на север Японии, соберем легенды о призраках и других удивительных существах, а потом вплетем в них мангу – получатся «100 легенд Токийского кафе призраков»!

1
Лукавая луна

Добрый вечер. Здравствуйте, приятно познакомиться. Хадзимэмаситэ – и прочие японские вежливости.

Эй, привет! Я с тобой говорю! Найдется минутка?

Да, я говорящая кошка. Не надо нервничать, ничего такого в этом нет.

Самое время представиться как положено: меня зовут Луна, я обычная уличная кошка с окраин города, который раньше звался Эдо, а ныне – Токио. С рождения я ничем не отличалась от других, старалась жить – не тужить, а потом… Потом кое-что изменилось. Я стала невольной свидетельницей истории, наблюдала за ходом времени цепким кошачьим взором. Ничто не остается прежним – таков закон Вселенной. Менялся мой город и мир вокруг, но почему-то не я. А мне, между прочим, уже сто с небольшим лет.

Йоросику онэгай итасимасу.

Вот она я, старушка Луна, сла-а-а-а-а-адко потягиваюсь и умываю мордочку перед ночной прогулкой. Вот я шагаю по границе света и тьмы так, что видно меня только краем глаза.

Ой, что это там?

Ты поворачиваешься – и нет меня, как лучика лунного света, утонувшего в бегущих по небу облаках. Как нет летней молнии, что блеснула, отразившись от экрана телефона, когда ты продираешься под дождем сквозь лабиринты современного Токио.

Но я все еще здесь (с этим уже смирилась) и навсегда останусь, буду бессмысленно гоняться за собственным хвостом. Мой путь – словно нарисованный кистью каллиграфа круг. Если повезет, увидишь, как глубокой ночью я взбегаю по кладбищенской ограде, танцую на задних лапах и как тень моя крадется по земле, а в воздухе кружат лепестки сакуры. Или заметишь, как я несусь в вихре осенних листьев, услышишь, как истошно мяукаю, когда в летнем небе фейерверки рассыпаются искрами. Парой громких хлопков над гладью реки меня не напугать. По крайней мере, теперь.

Чего бояться, если все худшее с тобой уже случилось? Запомни, дорогой мой друг: после того как взберешься на самую вершину горы Страха и посмотришь на простирающуюся внизу долину, все наладится. Правда-правда.

Раз за разом я буду попадаться тебе на глаза: вот во времена, когда ночная тьма была гуще и чернее, а город освещали бумажные фонарики, я лакаю рыбное масло, которым их заправляли. Или вот я с кухонным полотенцем на голове сную туда-сюда, из прошлого в будущее – знамение, что то появляется, то исчезает. Я видела, как разрастался Эдо, самураи навсегда убирали мечи в ножны, а из-за моря прибывали чужаки. Смотрела, как сердце города пронизывали пути метрополитена. Чуяла, как дрожала земля, когда великий сом Онамадзу пытался вырваться на свободу. Наблюдала, как Токио сжигал себя дотла раз, потом другой, а затем проклевывались и устремлялись вверх небоскребы, а реки, которыми я любовалась в юности, скрывались под бетонными шоссе. (Скажи, не во имя ли прогресса?)

А если у тебя вдруг получится сфоткать меня на телефон, увидишь на экране грациозную, может, чуть пухленькую кошку (но для своих лет я в прекрасной форме!). Шубка у нее серебристая, с темными пятнами, будто поверхность Луны, лапы белые, элегантные, а в изумрудных глазах светится решимость.

Чего только люди обо мне не говорят, но ведь у вас всегда и обо всем есть свое мнение.

Ах да, слышал об этом: кошка погибла при бомбежке в 1945-м…

А вот и нет.

Да-да, кошка-призрак! В детстве моя бабушка частенько ее видела. Говорила, та танцевала на задних лапках и крутила перед ней хвостом.

Да я бы никогда! Я считаю, к старшему поколению надо относиться с уважением.

Это просто детские сказки. Не существует ее.

На что поспорим? Вот она я… Думаю, нынче люди слишком зациклены на Интернете и своих проблемах, потому ничего и не замечают. Видят меня самые зоркие: детишки и старики, отчаявшиеся и бездомные. Для них я танцую – пусть улыбнутся!

Видят меня и многочисленные души усопших, которые все еще блуждают по паркам и безлюдным переулкам. И для них я тоже станцую, чтобы развеселить.

А иногда я не прочь сбить спесь с гордецов, возомнивших, что мир лежит у их ног. Ты спросишь: на что же способен призрак какой-то токийской кошки, если у нее нет ни двух хвостов, ни звериной ярости, ни зловещей славы демона-нэкоматы?

Много на что. Сейчас ты узнаешь мою историю, что называется, из первых лап.

* * *

Давным-давно, еще до Великого землетрясения Канто, когда Токио звался Эдо, жил в городе бывший самурай по имени Огава. Имя его значило «ручей» и прекрасно ему подходило. Вот только этот человечишка считал себя не ручейком, а великой полноводной рекой Сумида, не меньше.

Нет, то был даже не человек, а сгусток раздражения и гнева, взращенный на семейных легендах о великих предках-воителях, которому пришлось отказаться от славы самурая и снизойти до перекладывания бумажек под началом богатого торговца. Проще говоря, стать казначеем. Ничего плохого в этом нет, если ты, конечно, не мнишь себя кем-то другим. Огава усердно работал, откладывал деньги и пытался впечатлить окружающих как мог, хвастая посредственными рисунками или новыми кимоно. Так и проходила его жизнь.

Он страшно боялся обнищать, поэтому коридоры его дома были увешаны портретами настоящих знаменитостей призрачного мира: Окику[2], Белой змеи[3], Снежной женщины[4], но пугали они разве что молодую жену Огавы и двух его детишек. С родными, как и с прислугой, он говорил в приказном тоне, точно воин периода Муромати.

Большинство рисунков в коридоре, что вел к его кабинету, были бездарными копиями, это понял бы любой дурак. Но выделялся среди них один, изображавший Окику, бедняжку-служанку, которую вот-вот жестоко изобьют и бросят в колодец. Неизвестно, откуда тот рисунок взялся, но впечатление он производил неизгладимое: стоило мне пройти мимо, как меня бросало в дрожь от вида девушки с застывшим выражением ужаса на лице, а шерсть моя вставала дыбом и шевелилась, как оледеневшая трава на холодном январском ветру. Брр!

Знаешь эту историю? Молодую красавицу Окику, прислуживавшую не только жестокому хозяину-самодуру, но и его такой же ужасной супруге, наказали за то, что она якобы потеряла драгоценную реликвию господ – одну из голландских расписных тарелок. Есть много предположений о том, кто на самом деле спрятал или разбил ту тарелку, но во всех версиях истории Окику абсолютно несправедливо обвиняют, казнят, а ее тело бросают в колодец.

В следующую ночь оттуда раздается зловещее бульканье: мертвая служанка отчаянно и монотонно раз за разом пересчитывает тарелки, надеясь, что их окажется десять…

Одна, две, три, четыре – Окику доходит до девятой, а десятой нигде нет, и тогда из темных глубин колодца вырывается леденящий душу визг.

Ночь за ночью: одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – ви-и-и-и-и-и-и-изг; одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – ви-и-и-и-и-и-и-изг! Агония Окику сводит хозяев дома с ума, и на этом история заканчивается. А на легендарный колодец, если хочешь, можно посмотреть в замке Химэдзи.

Бедняжка Окику.

* * *

Когда я была облезлым котенком, молодая жена Огавы нашла меня в куче мусора у Чайного моста и взяла домой. Я все думаю, может, она почуяла во мне родственную душу? Слабым лучше держаться вместе. Так вот, никто не знает, откуда я взялась, кто были мои родители, водились ли у них еще дети и все такое. Подозреваю, что моих братьев и сестер, бедняжек, утопили. Но я выжила, раздобрела, подросла, и хозяйка назвала меня Цуки – Луной. Именно ее поверхность напоминала ей моя шубка.

– Кто моя красивая Луна? – тихо ворковала хозяйка.

Ее детеныши тоже меня любили и выражали симпатию так, как вы, люди, делаете в этом возрасте: диковато и грубовато гладили да тянули за хвост.

Но вот он, Огава, звал меня вшивой тварью, а когда настроение у него было особенно скверным, пытался пнуть. Ничего у него, дорогой друг, обычно не получалось, потому что я проворна, как молния. По крайней мере, была.

– Эта облезлая тварь тебе дороже собственного мужа, – ворчал на Киоко Огава. – Кто тебя кормит? Кто тебя одевает? Отвечай! Эта чертова кошка ни одной мыши в своей жизни не поймала. Бесполезное создание. Еще и орет эта тварь так, что лучше ее шкуру на сямисэн пустить: на том хоть можно сыграть что-нибудь дельное.

«Тварь? Тварь?! – думала я. – Инструмент из меня сделать?»

После таких тирад госпожа тихо извинялась, а когда Огава отворачивался, украдкой угощала меня рыбными объедками.

– Мы с тобой одной крови, – шептала Киоко, поглаживая меня. – Я за тобой присмотрю. Но ты все-таки постарайся поймать мышку-другую…

* * *

А потом в нашу страну, закрытую от всего мира, будто устрица в ракушке, прибыли Черные корабли[5]. Эти огромные железные суда, извергавшие темный дым, пришли из-за бескрайнего Тихого океана. Когда это случилось, в доме целую неделю стоял гвалт и раздавались истеричные крики о захватчиках да о гибели Японии, а хозяин в компании своих напыщенных друзей обсуждал новости до поздней ночи, спорил, выпивал и строил планы. Оказалось, наша страна слишком долго существовала в изоляции и теперь чужеземцы, звавшие себя а-ме-ри-кан-ца-ми, решили, что либо Япония сама откроет двери для торговли с остальным миром, либо их проломят, как крышку бочки с саке.

Госпожа старалась не высовываться и просила детей держаться от отца подальше, но, когда Огава был дома, его все гневило, а от его крика сотрясались стены. Хозяин твердил о том, чтобы «снова взяться за оружие», «биться до последнего воина», и всяком в этом роде. Я избегала его больше обычного, но мне все равно прилетало, если Огава заставал меня спящей на подушке.

И вот одним сентябрьским вечером небо помрачнело. Его затянули огромные тучи, заслонив собой солнце, и по крыше забарабанил дождь. Пара минут – и бушевавший над нашей частью города шторм уже с воем срывал листья с деревьев, дырявил бумагу, натянутую на дверях-сёдзи, и разбрасывал документы в кабинете моего хозяина. Я в это время крепко спала под низеньким столиком-котацу, а когда ярость стихии вырвала меня из неги, выскользнула из укрытия, машинально уворачиваясь от пинка Огавы. Лапы мои почему-то промокли и замерзли, будто я ступила в лужу, но мне было не до размышлений. Я бросилась в коридор. Часть висевших там свитков сорвала стихия, а те портреты призраков, что остались – рисунки с изуродованной Оивой и прекрасной Снежной женщиной, – зловеще покачивались на ветру, будто настоящие ду́хи, и недобро пялились на меня из сумрака.

Позади раздался гневный вопль хозяина, и я нырнула в ящик с рисом, который кто-то по счастливой случайности оставил открытым. Только тут я заметила, что мои лапы, обычно серебристо-белые, запачкались и теперь поблескивали чернотой свежих чернил. Я чувствовала этот запах. А чернота тем временем расползалась по белоснежным зернам риса, следуя за каждым моим движением.

Внутри меня все похолодело. «Мне крышка, – подумала я. – Рис испорчен, и все из-за меня».

Но это было еще не самое страшное.

Хозяин с ревом схватил меня за шкирку и выдернул из ящика. Лицо Огавы побагровело и исказилось, будто у жуткого демона-о́ни.

– Тупая тварь! – закричал он. – Испортила мою прекрасную Окику! Весь рисунок истоптала!

Внезапно к Огаве подлетела хозяйка и взмолилась, чтобы тот меня отпустил, а я, извиваясь и изворачиваясь, пыталась располосовать ему лицо – конечно же, в целях самообороны. У меня вроде бы получилось, потому что он завизжал и выронил меня.

Я огляделась и заметила, как надо мной что-то сверкнуло. Идиот Огава схватился за кухонный нож! С ножом – и на кошку! Не успела я хоть что-то сделать, как этот самурай-неудачник бросился на меня.

Я машинально сжалась в комок. Время застыло, а потом заднюю лапу полоснул нож, но благодаря моей великолепной реакции обошлось без серьезных ран: все самое важное я защитила и лезвие скользнуло лишь по моей шубке. Да, оно зацепило и ус, но не более того. Я завопила, нет, зашипела, как демоница, хотя порез выглядел намного страшнее, чем был на самом деле.

Тут мне в голову пришла гениальная мысль: скрючусь, высуну язык и притворюсь мертвой. О-о-о-ох, бедняжка Луна сыграла в ящик! Актриса из меня хоть куда. Поверь, я могла бы стать звездой театра кабуки!

– Чудовище! – взвыла хозяйка. – Ты убил ее!

– И что с того? – хмыкнул Огава и потащил меня в дрожащий под ливнем сад, а потом зашагал мимо крохотных сосен и пруда с карпами.

Тогда-то я и поняла, что мой гениальный план вышел мне боком: хозяин направился прямиком к колодцу и швырнул меня в темную бездну, как мешок с мусором.

Под крик Киоко я полетела вниз.

* * *

Знаешь японскую поговорку о том, чего в этой стране боятся больше всего? Дзисин, каминари, кадзи, оядзи – землетрясения, грома, пожара, отца. В мире много вещей, внушающих страх. Можем добавить к четырем из поговорки пятую – падение в колодец. Это, поверь, не слишком приятно. Я летела, а в ушах у меня свистел воздух и звенели крики моей хозяйки.

«На этом и закончится история бедняжки Луны», – подумала я и приготовилась провалиться в холодные глубины. А потом я, наверное, ударилась головой о стенку колодца, потому что все погрузилось во тьму.

В ней не было ни снов, ни видений об аноё, мире мертвых.

Перед моими сверкающими изумрудными глазами не мелькали кадры из жизни.

Вообще ничего не произошло.

* * *

Кто знает, сколько я так пролежала в темноте?

День? Два? Всего пару часов?

Сколько бы времени ни прошло, когда я очнулась, в голове у меня словно потрескивали бенгальские огни, а надо мной витал неяркий сгусток света, похожий на хитодама. Я моргнула раз, другой – сияние будто слилось со мной – и очнулась, лежа на боку в мягкой холодной грязи. Видневшийся сверху кругляшок неба показался мне таким же недосягаемым, как луна.

Ох, выжила! Но как быть дальше? Выкарабкаться я не могла, а холод пронизывал до костей. Из окружавшей меня мглы доносились какие-то странные шорохи. Журчание воды или вроде того? Оказалось, по желобку в колодец и правда втекал крошечный ручеек, хотя совсем не такой глубокий, как я надеялась. (Вообще, как ни старалась, я не могла припомнить, чтобы отсюда черпали воду.) Вода, изгибаясь змейкой под падавшим сверху тусклым светом, исчезала где-то в бархатной темноте.

Я несмело встала на лапы, переминаясь с одной на другую, чтобы убедиться, что все они целы. Рану от ножа саднило. Вроде бы все было в порядке, только голова болела – могло оказаться и хуже. В моем-то положении!

По стенкам не взобраться. Так, может, ручей меня выведет? Ведь вода всегда находит путь, целеустремленно движется в поисках океана. Я прищурилась, всматриваясь в темноту, и опустила лапы в ручей. Распушив усы, я шла на ощупь, чувствовала, как сужается лаз, – и вот я уже ползла на животе, а вода и грязь его холодили. Что, если бы я застряла и все мои усилия оказались напрасны? «Нет, вода куда-то течет, – успокоила себя я. – А если голова пролезла, то и тело протиснется». И удвоила усилия. Вскоре проход стал свободнее, вильнул влево, а впереди замаячил свет.

Минут через пять, дрожащая, но воспрянувшая духом, я высунулась из старой трубы, выходившей на илистый берег реки Канда.

* * *

Солнце садилось. В домах у канала уже зажгли свет, а ветер доносил до меня аромат ужина. И что теперь делать, куда идти? Облегчение сменилось гневом от такого вероломства. Самурай-недотепа кинулся с ножом на кошку? А потом еще швырнул ее трупик в колодец? Ну что за неудачник!

Дорогой друг, жажда мести – чувство уродливое и неприятное, но должна с сожалением признать: в тот момент я позволила ему собой завладеть.

– Эй! Ты там в порядке?

Откуда-то сверху, со склона берега, раздался голос. Стоявший там незнакомец использовал невежливую форму слова «ты» – омаэ.

– Прошу прощения. Это вы ко мне обращаетесь? – ощерилась я.

– Ага, к тебе. Омаэ.

«Только шпаны мне сейчас не хватало», – подумала я. Стараясь держаться с достоинством, я повернулась и увидела, что на меня недобро пялится упитанный черный кот.

Рассматривая его, сильного и сурового, я заметила, что шерсть незнакомца поблескивает голубым, будто по ней пробегают электрические заряды. А хвост его, кажется, чуть раздваивался у кончика. Я задрожала сильнее. То был не просто уличный забияка, а кто-то куда более солидный.

Ох да, хвост у него точно раздваивался.

«Ладно, Луна, – подумала я. – Ты влипла. Глаза тебя не обманывают: это же нэкомата!»

– Прошу прощения за беспокойство. Я, пожалуй, пойду, – заговорила я так вежливо, как могла, – не серчайте…

– Дурочка, – перебил меня он. – Я помочь пытаюсь. Меня зовут Маккуро. Будем знакомы.

– Простите, – поклонилась я. – Я Луна. Не хотела вас тревожить.

– Хватит извиняться.

– Прошу прощения.

Он нахмурился.

– А… – замялась я, оглядываясь в поисках путей отступления, – а вы не могли бы подсказать, какой сегодня день?

– Последний день месяца долгих ночей.

Конец сентября?! Ох, сколько же я пролежала в отключке? Зато стало понятно, почему у меня сводит живот.

Маккуро посмотрел на меня и сказал:

– Тебя переполняет гнев. Надо что-то с этим делать. Вредно держать все в себе.

– Да меня один идиот бросил в колодец, – хлюпнула носом я.

– В колодец?

Он посмотрел на меня, подмигнул, а потом случилось нечто невероятное: шубка Маккуро заискрилась и тот будто растворился в воздухе, как пар из бани, исчезающий в темноте ночи. Я не видела, как мой собеседник подошел ближе, но ощутила его присутствие рядом, а в следующее мгновение услышала его голос в своей голове:

– В колодец? Разберемся. Ты теперь одна из нас.

Я огляделась. На берегу никого не было.

– Из вас?

– Из моей стаи, – рыкнул голос, будто Маккуро стоял очень близко.

А через секунду он сам, с искрящимся голубыми всполохами мехом, материализовался рядом со мной.

* * *

Так я и познакомилась с Маккуро-нэкоматой. В итоге оказалось, что, если быть с демонами вежливой, они не так уж и плохи. Он представил меня своей стае, состоявшей из рыжего Хиноки, полосатой Искорки и тощенькой Ханы-тян. Я поселилась с ними в заброшенной хижине и привыкла и к дружбе с необычными котами вроде Маккуро, и к тому, как по его двум хвостам пробегали языки голубого пламени, когда нэкомата волновался или злился. А еще к тому, что он становился невидимым или, при должном старании, мог превращаться в человека.

Иногда я размышляла, почему выжила после падения в колодец, и вспоминала о неярком огоньке, кружившем надо мной, когда я пришла в себя.

Эх, ну и черт с ним! Я махнула лапой на заботы, а через несколько дней мы с моими новыми друзьями придумали план.

* * *

Представь, что ты старый дурак Огава. Иногда неплохо поставить себя на место другого, верно? Чем старше я становлюсь, тем больше в этом убеждаюсь. Представлять тоже становится легче. В последнее время мне кажется, что я могу проникнуть в мысли любого и посмотреть, что там интересного.

Так вот… Проходит несколько недель, наступает октябрь, и Огава, грозный победитель кошек, стоит на крыльце, выходящем на задний двор. На небе месяц прорезает облака, воздух все еще теплый, а поднявшийся в стране переполох из-за американцев начинает все больше смахивать не на угрозу, а на перспективное сотрудничество. Пахнет деньгами.

Киоко до сих пор дуется из-за дурацкой истории с кошкой. Если честно, Огаве немного жаль, но иногда его глаза застилает черная пелена гнева (подобное с ним творилось и когда он еще был маленьким и боялся рассердить отца), и тогда контролировать себя самурай не может. Огава качает головой: «Ничего не попишешь, это всего лишь кошка».

Вот только пока он лениво смотрит на сад, взгляд его старательно избегает колодца. Вместо этого Огава поднимает взор на парящую в небе луну. А за его спиной во мраке коридора вечерний ветер слегка колышет портреты призраков: белоснежной Юки-онны, отравленной Оивы, женщины-змеи, превращающейся из красавицы в рептилию. Что же до бедняжки-утопленницы Окику, так ее за кругленькую сумму оттер от отпечатков моих лап художник-реставратор. В конце коридора алым огоньком выделяется красная маска тэнгу, и кажется, ее длинный нос и жестокие глаза напряглись, что-то учуяв.

Лунный свет?

По коридору скользит лучик – и исчезает.

Огаву внезапно охватывает странное чувство, будто кто-то смотрит на него сзади, и он резко оборачивается. Никого нет, но по спине все равно пробегает дрожь. «Заработался, – думает Огава. – Простыл, наверное, или…»

Но тут до него долетает сначала едва уловимое, а потом все более и более громкое завывание кошки.

– Ммммммммя-а-а-а-а-а-а-а-ау-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Огава вздрагивает, и по его дряблой коже вновь бегут мурашки.

– Мммрррррррря-а-а-а-а-а-ау-у-у-у-у-у-у-у…

Откуда-то из темноты сада доносится еще один протяжный вой. Огава медленно спускается с деревянных мостков, и потусторонние завывания заползают в его волосатые уши, впиваясь в самый мозг. Это что, сон наяву? Огава трясет головой, но напрасно – звук не только оказывается настоящим, но и продолжает нарастать. А еще подтверждается пугающая догадка: вой исходит из колодца. Медленно, но уверенно Огава пересекает сад, приближается к источнику звука, собирается с духом, а потом, схватившись за стенку, резко наклоняется, вглядываясь в глубины.

* * *

Я, шлепавшая в это время по жидкой грязи на дне, увидела лишь силуэт хозяина. Набрав полные легкие воздуха, я заверещала так громко, как только могла, и звук взлетел вверх по шахте колодца. Затем я замолчала: остальное за меня сделает эхо.

Огава выругался, немного помедлил и зашаркал обратно к дому.

Следующая ночь выдалась мертвецки тихой, даже ветер не дул. Огава работал у себя в кабинете. Полагаю, хозяин никому не рассказывал о завываниях из колодца. Знаю, такой бы нашел рациональное объяснение, решил, что это слуховая галлюцинация, приключившаяся из-за забродивших бобов натто, которые он съел на ужин.

И вот опять: может, он почувствовал, что на него смотрят, потому развернулся и увидел, как качаются свитки с портретами в коридоре, словно мимо них быстро пробежало что-то очень большое. Тут Маккуро шепнул мне, и мы с Хиноки начали выть со дна колодца. Огава резко повернулся в сторону сада (об этом мой друг-нэкомата рассказал мне позже), осторожно поднялся с подушки, на которой сидел, и сделал шаг в направлении звука. Сёдзи мой хозяин захлопнул с громким стуком.

Мы с Хиноки не умолкали минут десять, а потом Маккуро, все еще невидимый, опрокинул чернильницу на столе Огавы.

Чернота растекалась по бумагам лужей крови, а мой хозяин наблюдал за этим круглыми, как блюдца (или голландские расписные тарелки!), глазами.

– Быть такого не может, – пробормотал он. – Я просто перетрудился.

* * *

На третью ночь концерт с энтузиазмом исполняли Хиноки, Хана-тян и, конечно же, я. Хор у нас получился такой великолепный (и ужасный!), что Огава внезапно выскочил из дому, выругался и кинул в колодец большой камень. К счастью, Маккуро вовремя нас предупредил и булыжник шлепнулся в вязкую грязь, а мы с рвением, достойным труппы плохих актеров, пытающихся заработать на пропитание, изобразили предсмертную агонию и с хохотом удрали через тайный лаз.

На четвертую ночь импровизировали мы квартетом: Хиноки басил, я и Хана-тян взяли на себя главную партию, а Искорка запрокидывала голову и издавала трели настолько потусторонние и устрашающие, что даже у меня шерсть вставала дыбом. Огава же во время нашего получасового выступления лежал на футоне[6], спрятав голову под подушку.

– Дрожал, как последний лист на дереве под напором ноябрьского ветра, – позже описал хозяина Маккуро, довольно кивнув.

Так все и продолжалось. Мы пригласили в свой хор других уличных кошек: на пятый день кричали пятеро, на шестой – шестеро. К тому моменту о происходящем узнали и домашние Огавы, и его соседи. На седьмой день небольшая толпа собралась у колодца, из которого вырывались завывания нашего септета. Мы видели очертания голов зевак в просвете над нами, а когда останавливались, чтобы перевести дыхание, слышали голоса.

– Это призраки-бакэнэко, – заявил кто-то.

– Ты что натворил, Огава?! – рыкнул другой голос.

– Он убил кошку! – прорыдала моя хозяйка. – И теперь нас преследуют ду́хи!

– Это как с Окику, – подметил чей-то бас. – Она считала тарелки в колодце. Одним богам известно, что случится, когда у вас наберется десять кошек.

Тут до меня отчетливо донесся голос Огавы:

– Ну не могут же это быть призраки! Давайте мыслить логически.

– А я это и делаю, – возразил собеседник. – Я бы позвал священника. И побыстрее.

* * *

В следующие две ночи мы продолжили концерты.

А Огава… Ну, он, если честно, тронулся.

На девятую ночь пришел священник – монах в тяжелом черном одеянии, по которому почему-то пробегали голубые искры. Он внимательно посмотрел Огаве в глаза, шепнул что-то ему на ухо, и тот с криком бросился в дом, причитая о мести, покаянии и кошке-призраке, что придет по его душу.

На следующее утро хозяина и след простыл.

Одни говорят, что Огава безнадежно помешался. Другие – что отправился в паломничество на север страны: хотел попасть в храм, посвященный бакэнэко, и взять там офуда, чтобы повесить на колодец. Это ему посоветовал «монах».

Хозяйка взяла управление поместьем на себя, а чтобы сводить концы с концами, сдала комнату постояльцу и продала портреты призраков в местный буддистский храм. В это время американцы и другие чужаки открыли Японию миру – легко, будто банку сардин, – и скоро всякие западные штучки стали модными: важные персоны принялись расхаживать в странной одежде и есть мясо, телеграфные провода сшивали небо воедино, а Эдо, который я знала и любила, превратился в Токио.

* * *

Что же случилось со мной? А я, оказывается, тоже поменялась.

Как-то вечером, ровно через сорок девять дней после того, как мы закончили изводить Огаву, Маккуро присел рядом со мной на крыльцо храма у реки и принялся объяснять:

– У некоторых кругов есть начало, но нет конца.

– Не понимаю.

– У твоей жизни есть начало, но не конец: ты теперь другая кошка. Бакэнэко. Привыкай.

– Значит, я умерла?

– Изменилась. – Он похлопал меня по плечу. – А об остальном не думай. Привыкай…

* * *

И я научилась жить по-новому. Наблюдала издалека, как в доме, который когда-то был и моим, подрастают детишки. Видела, как через какое-то время хозяйка вышла замуж за добродушного постояльца. Даже слышала, будто Огава кормит бездомных кошек в особом храме на севере. В последнее я не поверила, но вы, люди, и правда иногда умеете удивить.

Время от времени я делаю что-нибудь полезное, но обычно просто стараюсь жить в свое удовольствие, где бы ни находилась. А забредала я много куда, даже в Синдзюку – лабиринт из небольших баров и ресторанчиков, в котором расположились «Кафе призраков» и его владелица, моя хорошая знакомая. Утомившись от войны, она переехала сюда, и теперь я пою для хозяйки заведения, если та хочет вытянуть шею и повертеть ей в танце. Я – глаза и уши моей подруги, когда у нее нет времени выйти из бара.

Сейчас, например, она попросила меня последить за этой парочкой. А вот и они, наконец-то дошли! Ну и копуши! Не слишком-то они похожи на путешественников… Любопытный иностранец и кролик-всезнайка. А с ними мальчишка, который вчера свалился на крышу храма, – Акира. Не знаю, как он там оказался, но паренек бормотал про то, что куда-то спешит, а больше ничего и не помнил.

Хозяйка кафе попросила меня проследить, чтобы те двое проводили Акиру домой. Очень уж она любит человеческих детишек. Я, если честно, давненько не покидала город. Самое время отправиться на север, погулять по деревням, подышать свежим воздухом и…

Ну, увидишь.

Йоросику онэгай симасу. Будьте ко мне добры, и я отвечу тем же.

2
Встреча на холме

История эта произошла в 2020 году теплой майской ночью к северу от реки Канда в Токио – во времена, когда улицы были намного менее людными, чем обычно. Из-за пандемии коронавируса в стране объявлено чрезвычайное положение, Олимпийские игры перенесены, парки закрыты и даже всегда оживленные Синдзюку и Сибуя пустеют с наступлением вечера.

А все, кто остается на улице, обязательно носят медицинские маски.

Большинство людей, конечно, просто сидят дома: смотрят что-то онлайн, играют в игры, читают или предаются праздным мечтаниям. И чем меньше общения с другими людьми, тем дольше длятся эти приятные грезы.

Этот участок реки обычно спокоен, но сегодня рядом и вовсе ни души – только несколько упитанных во́ронов прыгают по тропинкам в небольшом парке на северном берегу. Прекрасный погожий день перетекает в вечер, и тени на лесистом склоне реки, над которым простирается кладбище Дзёсигая, становятся длиннее и темнее. В дальнем углу ближайшего храма, поблескивая в сумерках, таится огромная скульптура головы тэнгу. Эти могучие ду́хи, хоть и не считаются ни злыми, ни добрыми, – известные похитители детей. Некоторые тэнгу принимают обличье человека с чертами хищной птицы, а другие, как эта скульптура, которую выносят во время праздничных шествий, отличаются красным лицом с огромным носом. За громадной головой в ожидании ежегодного парада выстроилось с десяток фигур поменьше – карасу-тэнгу, их называют во́ронами.

Но в этом году даже праздники отменили.

Ветер скользит сквозь кедры и деревья гинкго, а по зигзагообразным спускам и лестничным пролетам резво бежит вниз девушка со скейтом.

Ее мы назовем Кей-тян. Ей девятнадцать, и из одежды на ней толстовка, мешковатые шорты и грязные кеды. Ну и конечно же, медицинская маска, а еще – кепка с надписью «КАППА», под которую Кей-тян спрятала недавно обесцвеченные волосы. В небольшом рюкзачке у нее лежат мини-штатив, смартфон и бутылка воды.

Скейт, который девушка держит под мышкой, вполне неплох, с крутыми колесиками (хоть сейчас отправляйся кататься!). Двигается его хозяйка так целеустремленно, что во́роны вокруг затихают и устраиваются на веточках поудобнее, – город продолжает проваливаться в коронавирусную дрему.

Но Кей-тян и так уже слишком долго бесцельно мечтала, поэтому ей не терпится проснуться и двигаться, как раньше, и никакая пандемия ее не остановит. Девушка поднимает голову, будто вглядываясь в далекую гору, которую хочет покорить, и продолжает свой путь, проходя мимо храма, увешанного узелками трепещущих на ветру бумажных талисманов. Кей-тян взбирается выше, и теперь справа от нее – сад старой гостиницы, а слева – музыкальная школа. Жизнь девушки превратилась в узел, который не распутать, но недавно Кей-тян снова встала на скейт, и ей стало чуть легче. Сейчас девушке хочется почувствовать волнительную вибрацию и скрип доски под любимыми старыми кедами.

Внезапно откуда-то сверху раздается характе́рный стук другого скейта.

* * *

Кей-тян чуть медлит, а затем смотрит в направлении звука. Днем в этом месте полно скейтеров, ведь тут есть все, чтобы классно покататься: склон, ступеньки и поручни, но после объявления локдауна вечером здесь мало кто бывает. Кей-тян хорошо стоит на доске, пусть до уровня олимпийской спортсменки и недотягивает, и умеет делать разные крутые трюки. Когда они получались, то неизменно вызывали восхищение у жителей ее родного города. Вот только после того, как девушка бросила университет, а потом приключилась та странная история с квартирой, со скейтом ладиться перестало. Теперь Кей-тян катается в одиночестве, чтобы никто не видел, как она сдирает ладони во время неудачных флипов[7] или не успевает запрыгнуть на перила. Куда лучше спокойно встать, проверить, все ли цело, а потом попробовать снова. И еще раз, и другой. Для этого Кей-тян и берет с собой штатив и смартфон. Не для того, чтобы постить в Интернете (ведь «Тикток» она удалила давным-давно), а потому, что ей хочется заснять процесс, исправить ошибки, попытаться еще раз.

Пожилой мужчина в надвинутой на глаза кепке шаркает мимо по сумеречной улице. Поравнявшись с Кей-тян, он кивает, что-то бормочет, а та, не расслышав, быстро кивает в ответ.

Что-то этим вечером на склоне не так… Будто Кей-тян находится в оживленном скейт-парке и все на нее пялятся. Когда-то давно, в детстве, она боялась темноты и безлюдных мест. Все потому, что отец подарил ей свою любимую мангу, нарисованную Дзиро Харой, – мрачную историю о ноппэрабо, призраках без лица, которые таятся в темных уединенных уголках, похожих на этот. Такое маленькой Кей-тян читать было рано, так что следующие несколько недель она хватала маму за руку, если путь домой пролегал через сумеречный парк. Девочка все ждала, что посмотрит на кого-то из прохожих, увидит гладкое, как яичная скорлупка, лицо без глаз, носа и рта, кинется прочь и угодит в лапы другому ноппэрабо, а потом – третьему и четвертому.

Глупышка.

Показалось или вокруг действительно многовато во́ронов? И чувство такое, будто кто-то (или что-то) наблюдает за девушкой. После того, что произошло в прошлом году у Кей-тян в квартире, она бы ничему не удивилась.

Но вокруг никого: только какой-то скейтер скрипит доской выше по склону. Кей-тян останавливается и прислушивается. Шуршание колес, тишина после прыжка, а потом – стук приземления. По звукам понятно, что незнакомец хорош. Очень хорош.

Может, уйти домой?

Но что там делать? Смотреть «Нетфликс»? Читать встревоженные сообщения от мамы в «Лайне»?[8]

– Возьми себя в руки, – бормочет Кей-тян себе под нос, глубоко вдыхает и идет к привычному месту тренировок.

Она тщательно разминается, помогая телу ожить после отупляющей восьмичасовой смены на кассе супермаркета. Когда все носят маски, а девушку от покупателей отделяет прозрачный экран, кажется, будто каждый находится в своем собственном коконе. Но сейчас, в движении, Кей-тян ощущает контакт с доской, асфальтом, воздухом и даже земным притяжением. Девушка ставит телефон на низенький штатив, наводит камеру на перила и убеждается, что старик отошел на безопасное расстояние и других прохожих рядом нет. Все это происходит под аккомпанемент звуков откуда-то сверху: поскрипывание колес, мгновение тишины, затем снова – СТУК! – скейтер приземлился, и колеса опять шуршат по асфальту.

Ого, в этот раз высоченный получился прыжок!

«Ладно, просто делай все в своем темпе, – подумала Кей-тян. – Не сравнивай себя с другими, дурочка».

Она идет к своему «старту», опускает скейт, отталкивается раз, второй, приседает, упирается большим пальцем толчковой ноги и… подпрыгивает вместе с доской, поворачиваясь, – подвески колес[9] идеально сцепляются с перилами, и скейт скользит по металлу. Лицо обдает знакомым пьянящим порывом ветра, кепку срывает, волосы развеваются, а потом – бац! – приземление. Вот только Кей-тян не совсем правильно распределяет вес, заваливается назад, запоздало взмахивает рукой, чтобы восстановить равновесие, но все равно растягивается на гладкой твердой плитке.

Черт.

Ладно, вдох-выдох. А потом еще попытка.

Кей-тян повторяет трюк заново, убеждая себя, что не так уж важно, получится у нее или нет. Но и сама в это не верит, когда снова растягивается на плитке и больно ударяется бедром. «Ох, в такие моменты понимаешь, как важен успех, – думает девушка, потирая ноющий сустав большого пальца. – Надо, чтобы получилось».

Рядом кто-то прочищает горло. А потом пугающе близко раздается голос:

– Недурно, недурно!

Кей-тян, не вставая, поворачивается на звук и понимает, что над ней склонилась девушка в камуфляжных брюках и темной куртке. Офигенная. На голову незнакомки натянута огромная шапка-бини так, что глаз почти не видно, а остальное лицо скрывает маска.

Звучат ее слова дружелюбно, но чуть высокомерно.

Кей-тян так и хочется сказать, что обычно она может делать такие трюки с закрытыми глазами. Просто еще не разогрелась…

Незнакомка останавливает ее, выставив вперед ладонь, и говорит:

– Держу пари, обычно ты такое можешь сделать с закрытыми глазами. У всех бывают неудачные дни. Просто надо размяться.

Чуть опешив, Кей-тян смущенно смотрит на собеседницу.

– В последнее время у меня много неудачных дней, – размеренно говорит она и встает.

– Ну, все может измениться, – пытается ободрить ее незнакомка и потягивается, сцепив пальцы в замок. – Странные времена. Ну, сейчас.

Есть в ней что-то знакомое, думает Кей-тян и спрашивает:

– А мы не встречались? Ты, часом, не катаешься в Омотэсандо?

– Нет, только здесь, – смеется незнакомка. – Вот, ты обронила.

Она держит в руках кепку Кей-тян, вертит туда-сюда, разглядывая логотип. Что-то мерцает в ее темных глазах – не искорки ли еле сдерживаемого смеха?

– «Каппа»? – спрашивает незнакомка. – Не очень-то ты похожа на каппу-водяного!

– Да это бренд такой! Да и каппы, которые ёкаи, мне нравятся…

Собеседница Кей-тян многозначительно кивает.

– Потому что они не такие, как все, да? Уверена, они похожи на тебя! – Она наступает на краешек доски, подхватывает ее и указывает Кей-тян на вершину холма. – Слушай, скажу кое-что про эти перила. Все ты делаешь правильно, просто есть одна проблемка. Вот, видишь? Пару недель назад какой-то дурак врезался.

Кей-тян вглядывается в темноту. Кажется, на перилах и правда есть еле заметная вмятина.

– А ты рядом живешь? Никогда тебя тут не видела.

– Я часто в разъездах, – отмахивается собеседница. – Но все равно знаю тут каждый сантиметр. Хочешь, покажу свой финт? Ну, пока ты отдыхаешь.

– Давай, – кивает Кей-тян.

Незнакомка смотрит ей в глаза и чуть склоняет голову набок, будто вслушивается во что-то, ведомое только ей одной. На мгновение кажется, что время притормозило, а потом слева, из утопающей в сумерках музыкальной школы раздается фортепианная мелодия, переплетаясь с карканьем воронья, устраивающегося на ночлег. Девушка застывает на несколько секунд – слушает – и глубоко вздыхает.

– Ты в порядке? – спрашивает Кей-тян.

– Равель, «Лодка в океане»[10]. Навевает воспоминания.

– О чем?

– О моей родине. Раньше часто слушала, как играют эту мелодию.

Девушки еще какое-то время наслаждаются музыкой в сгущающихся сумерках.

Кей-тян склоняет голову набок:

– Неплохо. Но я больше по кей-попу.

– Оба жанра хороши, – кивает ее собеседница. – О’кей, сейчас покажу, как делаю слайд[11].

– Не против, если я сниму?

– Да без проблем! – Мелодия течет мимо девушек, куда-то в темноту леса, и незнакомка будто провожает музыку пристальным взглядом. – Эй, а тебе никогда не казалось, что во́роны наблюдают, как ты тут катаешься?

Кей-тян широко улыбается, хоть за маской этого и не видно.

– Ага, постоянно.

– Те еще критики, да? – смеется незнакомка.

* * *

Пока та бежит вверх по ступенькам, Кей-тян аккуратно ставит телефон на штатив и наводит камеру на нижнюю часть лестницы. Перед поворотом незнакомка бросает через плечо, озорно поблескивая глазами:

– Я разгонюсь отсюда. Хочу посмотреть, что получится.

Кей-тян поднимает палец вверх:

– Гамбаттэ! Выложись на полную! Кстати…

– А?

– Тебя как зовут?

Незнакомка что-то отвечает, но порыв ветра с вершины холма, растрепав молодые листочки на деревьях, уносит ее слова прочь.

– Чего?

– Стартую! – раздается сверху.

Мелодию перекрывает ш-ш-ш-ш-шурррррршание колес, и из-за поворота вылетает незнакомка. Она присела на скейте, и доска ее катится вперед невообразимо быстро. Кей-тян бы никогда не рискнула приближаться к перилам на такой скорости. Она же сейчас уберется![12]

Кей-тян переводит взгляд с телефона на спуск и уже напрягается, предчувствуя неминуемое столкновение, но незнакомка подпрыгивает вместе со скейтом, и по́лы ее черной куртки взлетают вверх, словно крылья. Никуда загадочная девушка не врезается. Напротив, доска прокручивается в воздухе раз, второй, третий, и незнакомка упирается в нее кедами. Подвески сцепляются с поручнем, скользя по нему, – каждое ее движение идеально и отточенно. Дальше и вовсе происходит что-то настолько великолепное, что Кей-тян не понимает, как такое возможно: ее новая приятельница отталкивается от доски, и та взлетает в темное небо под аккомпанемент фортепиано, которое стало слышно, едва стих стук колес. Девушка взмывает над скейтом на метр, не меньше, а затем приземляется, уверенно устроив ноги на деке[13], тормозит ступней и прикладывает два пальца к шапочке, будто отдает честь.

Это лучший из всех финтов, какие Кей-тян доводилось видеть.

– Вау, – выдыхает она. – Ничего себе!

– Это всё тренировки.

– Не думала податься на Олимпиаду? Я, конечно, видела кучу скейтеров, но ты… просто нечто.

– Да такое вообще не по мне.

– Олимпиады?

– Любые соревнования. Столько шума, и все просто чтобы всех сравнить: «И кто у нас самый быстрый, сильный, такой-сякой?» Пустая трата времени. Просто будь собой. Эй, ты не остановила запись! Дай посмотреть!

– Ой, точно! – Кей-тян тычет в экран и показывает видео новой знакомой, с восторгом разглядывая, как та парит в воздухе, а за ее спиной развеваются «крылья» из куртки.

– Останови вот тут! – внезапно выпаливает девушка. – Здесь на поручне вмятина, спрыгивай раньше. Теперь попробуй ты.

– Спасибо.

– Ну, давай, Каори-сан. Мы с во́ронами хотим посмотреть, получится ли трюк.

Опять дразнится? Даже если так, делает она это беззлобно, поэтому Кей-тян поднимается, снова преисполнившись уверенности. В этот раз все будет хорошо.

Она набирает скорость, чтобы подпрыгнуть, и тут до нее доходит, что новая знакомая назвала ее настоящим именем. Откуда знает? Я же ей не говорила…

Но сейчас Кей-тян не до этого. Она отгоняет лишние мысли, собирается с духом, скользит по перилам и приземляется куда лучше, лишь на секунду неловко взмахивая рукой. Зато твердо стоит на доске, а когда тормозит, не может сдержать улыбку. Сердце Кей-тян колотится, когда она подходит к странной приятельнице. Та уже смотрит видео прыжка.

– А мы точно раньше не встречались? Ты знаешь мое имя.

– Ага. Видела тебя раньше. На соревнованиях. Смотри! – Девушка тычет в экран. – Надо начинать флип чуть раньше, поняла?

– Поняла, – отвечает Кей-тян, изучая застывшую на телефоне картинку.

Только тут она замечает, что ногти у ее новой знакомой длинные и черные. Безупречные остро заточенные коготки.

– Как у тебя получается кататься с маникюром? Я ногти вечно ломаю.

Собеседница возмущенно прочищает горло и заявляет:

– Легко! Просто никогда не опускай руки.

Внезапно во́роны на деревьях начинают суетиться и суматошно хлопать крыльями.

Кей-тян задирает голову:

– Чего это они?

– Да они над чем попало смеются. – Девушка смотрит Кей-тян прямо в глаза, но в сумерках та не может разглядеть ее лица. – Это просто накладные ногти! Давай прокатись еще разок, пока не замерзла. В прошлый раз ты продрогла.

– Да?

Собеседница резко кладет руку на плечо Кей-тян, сжимает почти до боли, а потом встряхивает девушку:

– Ты намного лучше, чем думаешь!

– Спасибо.

– Просто тебе надо проснуться. Жить в настоящем.

– Знаю.

Ни с того ни с сего Кей-тян хочется разреветься. Ее глаза горят от подступающих слез.

– Просто я запуталась. Что бы ни делала, понимаешь…

– Живи моментом, – веско добавляет новая знакомая и снова сжимает плечо Кей-тян, но нежнее. – Иногда важно не мешать себе самой. В этом-то и прикол. Итиго итиэ. Этот момент и эта встреча уникальны, ага? Больше такого не повторится. Не упускай шанс.

– Знаю, знаю, – кивает Кей-тян.

– Ну, давай попробуй еще разок. Представь, что у тебя за спиной крылья. Огромные.

Девушка убирает руку с плеча Кей-тян. Последняя снова поднимается по лестнице, поворачивается, и в ее душе внезапно рождается уверенность, что все получится. Это знакомое чувство она испытывала лет в пятнадцать, когда взмывала на скейте, доверяя инстинктам.

Вот и сейчас прыжок вышел неплохим… нет, не так. Он получился великолепным, уверенным, высоким – красивая арка на фоне вечернего неба, за которой последовало идеальное приземление. В этом финте гармонировало все: движение скейта, напряжение мышц, равновесие, осанка, центр тяжести, сопротивление воздуха и сцепление колес. Так выигрывают соревнования… Как же Кей-тян по этому скучала! По пониманию, что трюк будет идеальным с самого начала. Нет, по возможности ни о чем не волноваться. По действиям вместо пустых мечтаний.

Новая знакомая встречает Кей-тян аплодисментами:

– Брависсимо!

А Кей-тян улыбается так, как не улыбалась уже долгие годы.

* * *

Следующие полчаса девушки катаются по очереди. У Кей-тян получается неплохо, а новая знакомая тем временем выполняет все более сложные и элегантные финты. Кей-тян чувствует, что не способна совершить ошибку, что каждое движение идеально. Но даже тогда прыжки другой девушки ее поражают.

Последние лучи солнца исчезают с неба, невидимый пианист еще разок пробегается по гаммам и затихает. Даже во́роны умолкли. Кей-тян не видит, но они один за другим усаживаются на стене над склоном, придвигаются поближе и наблюдают за незнакомкой, время от времени многозначительно толкая друг друга короткими крыльями.

После очередного высоченного прыжка, завершившегося идеальным приземлением, девушка поворачивается к Кей-тян:

– Мне пора. Утром важная встреча.

– Встреча? Звучит так по-взрослому… А я-то думала, ты студентка. Или профессиональная скейтбордистка.

Незнакомка смеется:

– Просто собрание в организации, где я состою, ничего такого. Набираем новичков…

Кей-тян устала, но ей не хочется, чтобы вечер кончался. Еще рано.

– Сделаем селфи? Постить не буду, просто на память. Можно и без масок.

Ее собеседница старательно разглядывает свои ботинки.

– Я стесняюсь фоткаться. И заболеть не хочется. Прости, но мне нельзя рисковать.

– Конечно-конечно. Я все понимаю.

– И вообще, фото с моим-то личиком тебе точно не нужно! – фыркает незнакомка в маску.

– Ну и кто теперь слишком строг к себе?..

Будто из ниоткуда со стороны реки налетает порыв ветра, проносясь сквозь кроны деревьев. По какой-то случайности и фонари на холме меркнут, как свечи, которые задул кто-то огромный.

– Что за чер… – бормочет Кей-тян, озираясь.

Ее спутница снова фыркает:

– Как они собираются проводить свою дурацкую Олимпиаду, если у них даже фонари нормально не работают?!

Склон погрузился в полумрак. Его разбавляют лишь далекие огни пригорода, проплывающая сквозь кроны деревьев луна да подсветка телефона Кей-тян, экран которого пестреет мозаикой из превью многочисленных сегодняшних видео.

– Мне пора, – решительно заявляет незнакомка. – Классно покатались. Бывай.

Она разворачивается, чтобы спуститься по ступенькам и раствориться в ночи.

– Погоди! – окликает Кей-тян. – Может, напишешь мне в «Лайне» или еще где?

Девушка замирает у самых перил:

– Меня какое-то время не будет.

– Я даже имя твое не расслышала.

– Прости, – откликается незнакомка. Ее силуэт почти неразличим во тьме. – Это секрет.

– Да ладно тебе, мне же интересно, с кем я каталась. Ты что, была известной скейтбордисткой?

Ее собеседница мотает головой:

– Раскрою тебе секрет, но ты никому не говори, хорошо? Ни одной живой душе.

– О’кей, – соглашается Кей-тян, и по спине у нее пробегают мурашки. Кажется, будто она стоит на пороге чего-то важного. – Обещаю.

– Ладненько, – выкрикивает девушка. – Я покажу. Покажу свое истинное лицо.

Она застывает там, где стояла – на пролет выше Кей-тян, – снимает шапку, маску и склоняется в низком формальном поклоне.

В темноте разобрать сложно, но, когда девушка выпрямляется, становится понятно, что с ее лицом что-то не так. Будто в нем есть какой-то изъян.

Кей-тян, прищурившись, всматривается в полумрак. «Может, она потому не хотела снимать маску и так низко натянула шапку? Не надо было приставать с расспросами», – мелькает мысль. Она вглядывается во мглу, туда, где свет отражается в зрачках незнакомки, и постепенно глаза Кей-тян привыкают к темноте. Кажется, у странной девушки что-то не то с носом.

– Мне сказали тебя найти, – объясняет незнакомка. – Чуть-чуть подтолкнуть. Ну или что-то такое. Думаю, мы еще встретимся… ты поймешь, кому звонить… Если как следует пораскинешь мозгами.

Тут фонарь над ней на мгновение вспыхивает, и Кей-тян так резко вдыхает, что у нее сводит ребра.

Во́роны хором гаркают. Эта оглушительная потусторонняя трель еще долго разносится эхом после того, как фонарь снова тухнет. А до изумленно застывшей Кей-тян долетает еще и топот удаляющихся шагов незнакомки.

Во́роны один за другим оживляются и улетают со стены к своим ночным насестам.

* * *

Кей-тян возвращается домой и больше часа сидит за обеденным столом, растерянно глядя в никуда и не обращая внимания на давно остывшую чашку кофе рядом. «Это не сон, – вертится в голове. – И не галлюцинация. Произошло что-то очень странное. Как та история в квартире в прошлом году. Это как-то с ней связано? Она сказала, что ее за мной послали?» Кей-тян хмурится, пытаясь восстановить в памяти последние мгновения разговора на спуске.

Ты поймешь, кому звонить…

Кей-тян встает, заваривает еще чашку кофе и обхватывает ее ладонями, расслабляясь от приятного тепла. Может, она и запомнила слова незнакомки не точно, зато зрелище, представшее перед ней, когда мигнул фонарь, врезалось ей в память.

Это и поразительно. Лицо ее новой подруги – удивительной загадочной скейтбордистки – уродливым не назовешь. Но и человеческим – тоже.

Ведь у нее был самый настоящий клюв.

Огромный, как у грозной хищной птицы.

Тогда, на склоне, Кей-тян потянулась за телефоном, но незнакомка уже убежала, оставив ее стоять и судорожно хватать ртом воздух под хлопанье крыльев улетающего воронья. А когда воцарившуюся тишину нарушили раздавшиеся сзади шаги, Кей-тян вздрогнула и резко обернулась: по ступенькам поднимался уже знакомый пожилой мужчина в кепке.

– Вы в порядке? – пробормотал тот, проходя мимо, и еще раз приветственно кивнул. Его лицо скрывал козырек кепки. – Вы будто привидение увидели.

Кей-тян растерянно тряхнула головой:

– Даже не знаю, как описать увиденное.

Мужчина, не сбавляя шага, странно усмехнулся.

– Обычная для этого места история! – крикнул он, не оборачиваясь, и в тот же момент Кей-тян со всех ног бросилась вниз по ступенькам.

Нет, у ее новой знакомой точно был клюв. Как у во́рона или – о таком даже подумать странно – какого-нибудь тэнгу. Кей-тян несколько раз тянется к телефону, но останавливается на полпути. В ней борются страх и отчаянное желание посмотреть видео.

«Может, я опять схожу с ума?» – думает она.

Но Кей-тян в это не верит. На холме произошло что-то впечатляющее и настоящее. Что-то специально для нее.

Она осторожно придвигает телефон поближе и включает его. Медлит секунду, открывает галерею, и ее тут же встречает видео, на котором незнакомка выполняет безупречный первый прыжок. Кей-тян включает ролик, ее голос из динамика произносит: «Ого!» – а потом звук заглушает свист ветра, и ответа уже не разобрать. Ну, есть еще другие видео. Там наверняка можно увидеть незнакомку или услышать ее.

По какой-то странной случайности все остальные ролики исчезли. Не осталось ни одной тридцатисекундной записи с потрясными финтами. Кей-тян судорожно листает галерею и находит только первое видео и глупое вчерашнее селфи – накрасившаяся на работу Каори со свежеосветленными волосами.

Но были же видео, она в этом уверена. Кей-тян помнит мозаику из иконок и радость от того, как их много. Не могли же они просто исчезнуть! Может, глюк памяти, сбой приложения или что-то такое?

Кей-тян откладывает телефон в сторону и смотрит в окно.

Какая разница, что случилось с видео? Какая разница, если она сошла с ума и нафантазировала, что катается с клювастой девушкой-тэнгу? Главное, что сейчас она до сих пор ощущает пьянящее чувство свободы, которое дарит скейт. Не важно, во сне это было или наяву, но ее тело и разум снова ожили. И теперь, ночь за ночью, пока все вокруг прячутся по домам от пандемии, она отправляется к спуску с холма и тренируется снова и снова в смутной надежде еще раз столкнуться с таинственной незнакомкой.

Думаю, мы еще встретимся… ты поймешь, кому позвонить… Если как следует пораскинешь мозгами.

Звонить? Кому?

Огромная маска тэнгу дремлет в кладовке храма неподалеку, а Кей-тян впервые за долгое время слышит, как где-то рядом катается одинокий умелый скейтбордист, колеса шуршат, взмывают в воздух и ударяются о плитку.

Но как ни пытайся отыскать источник звука, ночной спортсмен находится где-то вне зоны видимости, то выше Кей-тян, то ниже – слуховая галлюцинация, искажение времени или еще непонятно что.

«Я знаю, что делать, – думает Каори. – Как только смогу, поеду на север к бабушке и попрошу рассказать ее истории, все до единой. Про неупокоенные души, про цветы для призраков. А еще ту, старую, о мальчике, который пропал в Аомори. По телефону с бабулей говорить сложно, так что лучше поболтать лично. Внимательнее надо было слушать в детстве».

Ну, итиго итиэ. У нас есть только один момент – этот.

Кей-тян делает глубокий вдох, смотрит в темноту – и взмывает в воздух вместе со скейтом.

3
Соседство с призраком

Мне надо было найти квартиру в Токио, причем быстро. В хорошем районе, чтобы размером была не с чулан, а главное – дешевую. Место, в котором мне захотелось бы обустроиться, принимать новых гостей, а когда-нибудь – и бойфренда.

Проще говоря, «незамужняя студентка ищет очень дешевую просторную квартиру в престижном районе Токио, чтобы начать новую жизнь».

Та еще задачка.

Но если ищешь что-то такое, есть неплохой вариант – сайт, где предлагают в аренду дома с привидениями. Его я сейчас и листала, пораженно разглядывая многочисленные объявления и неуверенно водя пальцами по тачпаду.

На экране мерцали десятки, нет, сотни мультяшных огоньков-хитодама. Каждый из них указывал на «неблагополучную недвижимость».

Казалось, в этой части города обитает больше призраков, чем живых людей. Но я не была суеверна (по крайней мере, тогда), поэтому посмотрела поближе снимки из пары квартир рядом с университетом Васэда[14], а потом перешла на страничку той, что выглядела посимпатичнее.

* * *

Тогда я не совсем понимала, что делать со своей жизнью.

Отец ушел из семьи, мама сходила с ума, а младшие брат с сестрой вели себя как типичные подростки. Мне в мои восемнадцать хотелось расправить крылья, поэтому я решила поступить в Токийский университет и уехать на юг страны, подальше от удушающей атмосферы, царившей дома.

Отчаявшись найти что-то в агентствах, сотрудничавших с университетом, я вышла на сайт «Ошималенд» с недвижимостью, в которой случилось что-то плохое. Например, кто-то ушел из жизни, свел с ней счеты или был убит. Арендодатель должен об этом рассказывать, а поскольку никто в «несчастливых» местах селиться не хочет, цены на такое жилье приходилось ощутимо снижать.

Я посмотрела фото самой подходящей квартиры, порадовалась цене, но пальцы на тачпаде все равно непроизвольно замирали. Может, сработал какой-то древний инстинкт?

– Ну и чего боишься? Должны же люди где-то умирать, – пробормотала я себе под нос.

Взгляд сам собой скользнул по объявлению. После стандартного описания планировки и комнат в нем значилось: «Прекрасно подходит для студентов и желающих жить в районе Канда. Для одного. В этой квартире вы никогда не будете чувствовать себя одиноко!» В конце даже добавили эмодзи с призраком.

«Ага, как же», – подумала я и… щелкнула мышкой, чтобы еще раз посмотреть фото.

* * *

Стены в холле и коридорах были грязноваты, но, когда агент показывала нам с мамой квартиру солнечным мартовским утром, та выглядела вполне приятно. Располагалась она на хорошей улице, а в небольшую гостиную даже проникали редкие лучики света.

– Беру, – почти сразу выпалила я слегка рассеянной риелторше.

– Прекрасно. – Выглядела она удивленной. – Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ну… вы же знаете о…

– Да, конечно, – перебила я, стараясь как можно убедительнее изобразить самую широкую улыбку, на какую способна.

Мама в это время осматривала каждый угол, шумно принюхиваясь:

– Тебе не кажется, что пахнет гарью?

– Хм, вроде нет.

Запах был. Я учуяла его, едва вошла в квартиру. Казалось, будто кто-то что-то здесь спалил.

Риелтор тоже принюхалась:

– Ну, наверное, надо будет хорошенько проветрить.

– Когда тут в последний раз были жильцы? – уточнила мама.

– Ой, около года назад, – ответила женщина, листая заметки, но тут увидела, как я жестами отчаянно прошу ее замолчать.

После мы с мамой отправились гулять по району. Вдруг мама громко ахнула и резко свернула в переулок. Когда я нагнала ее, она уже усердно кланялась у храма. Огромное святилище было посвящено древней богине Кисимодзин[15]. Мама так сильно затрясла колокол, что распугала всех во́ронов в округе.

– Здесь я молилась, – начала объяснять она, – еще до твоего рождения. Просила, чтобы беременность прошла хорошо. И все сбылось – трижды!

На ее глаза навернулись слезы, поэтому я придержала язык. Но кажется, что-то все равно выдало мое отношение.

– Не кривись, ты же знаешь, что у нашей семьи дар. Вспомни историю бабушки! О кладбище!.. Слушай, чем-то мне эта квартира не нравится… Где, говоришь, про нее узнала?

– Ой, в одном из объявлений от университета, – отмахнулась я, отворачиваясь. – Смотри, вишни скоро распустятся!

Мама обожает цветущую сакуру.

* * *

На следующей неделе я переехала и начала обустраиваться.

Но если честно… мне сразу сделалось не по себе. Начать с того, что, как бы я ни прибавляла отопление, в квартире оставались места, где воздух оказывался ледяным, как в холодильнике, а когда я проходила через них, волоски на руках вставали дыбом. Вечер на второй-третий я заметила, что лампы, которые я вроде бы выключала, продолжали гореть. И наоборот. Я успокаивала себя тем, что на меня навалилось много хлопот. Зачисление в университет, да и привычные проблемы, вроде чувства, что мне нигде нет места.

– Возьми себя в руки! – шепотом повторяла я и пыталась игнорировать происходящее, сосредотачиваясь на своей новой жизни.

На одной из первых лекций на той неделе преподаватель психологии, говоря о воображении, процитировал известного японского писателя: «А размах мысли твоей превосходит просторы Японии».

Звучит вполне логично, правда же? Наш разум больше всего мира. В действительности Фудзияма всего одна, но в воображении может существовать множество ее сестер – красных острых пиков или голубых покатых холмов. Мы можем вообразить разные версии каждого прожитого дня и даже каждого встреченного человека.

Тогда я еще зацикливалась на объективных фактах и гордилась тем, что единственная в нашей семье не помешалась на гаданиях, историях о духах и НЛО. К подростковому возрасту я, как бы выразилась моя сестра, гордо носила звание скептика. Поэтому я продолжала игнорировать и странности со светом, и загадочный холод, просто пытаясь начать жизнь с чистого листа.

Потом, ночь на четвертую-пятую, вылезая из-под слабых струй душа, я потянулась за полотенцем и своими глазами увидела, как цепочка лампы внезапно опустилась – и комната погрузилась во тьму. Раздраженная и чуть растерянная, я дернула за цепочку – снова стало светло. «Проблемы с механизмом», – рассудила я, но сердце мое, движимое каким-то первобытным инстинктом, заколотилось, стоило мне повернуться к зеркалу.

А там… Ничего себе!

На запотевшем стекле было четко выведено одно-единственное слово – «окаэри», добро пожаловать домой, а рядом с ним расположилась улыбающаяся рожица, будто нарисованная детской рукой.

Я знала, что это не моих рук дело.

«О’кей, давай рассуждать логически, – подумала я, пытаясь утихомирить бешено колотящееся сердце. – Может, предыдущий жилец так себя подбадривал? А в прошлый раз зеркало толком не запотело, вот я ничего и не увидела».

– Такое же случается, правда? – произнесла я вслух, чтобы успокоиться, и…

ЩЕЛК! – свет в ванной снова выключился.

* * *

На следующий день у мусорных баков внизу я столкнулась со старушкой. Она сосредоточенно сортировала отходы, но, заметив меня, отвлеклась, улыбнулась и завела дежурную беседу.

– Меня зовут Акияма, – представилась она. – Рада знакомству. Скажи, если понадобится помощь.

– Хадзимэмаситэ. Приятно познакомиться, – ответила я и принялась обмениваться с ней типичными любезностями, но старушка внезапно посмотрела мне прямо в глаза и резко спросила:

– Как тебе квартира, милая?

– Ну, вроде нормально. У вас, ну… никаких проблем с проводкой дома нет?

Моя собеседница покачала головой:

– Больше нет. Но я бы на твоем месте о них сильно не волновалась.

– О них?

– Тебя же предупредили?

– О чем?

Старушка продолжила сортировать отходы по бакам.

– В этой квартире одиноко не будет.

– Я не верю в призраков, – начала объяснять я, но госпожа Акияма поклонилась и направилась обратно на первый этаж. Не оборачиваясь, она прощально махнула рукой.

* * *

В первые несколько недель друзьями я не обзавелась, поэтому в квартире, особенно поздними вечерами, оставалась одна.

Они? В долгие тихие часы это слово не давало мне покоя, а в мыслях то и дело всплывали кадры из ужастиков и хоррор-манги, которую я читала в юности.

Они?

То есть это не одна сущность… которая вроде как развлекалась с выключателями и системой отопления, а потом оставляла послания на зеркале в ванной. «Нет, успокойся, это же бред, – увещевала я себя, пытаясь быть прирожденным скептиком. – Старая проводка, старый термостат, старая надпись, доставшаяся от предыдущего жильца, который просто напоминал себе почаще улыбаться».

В Токио теплело, а кое-где в квартире все равно было холодно. У меня появилось чувство, что я и правда никогда не оставалась в полном одиночестве. Конечно, до меня доносились звуки соседской жизни: смывали воду в туалете, тарахтела стиральная машина, но иногда, засыпая, я была уверена, что источник шума находится со мной в одной комнате. Мягкое шуршание крадущихся шагов прекращалось, стоило мне сесть на футоне. Будто со мной кто-то играл.

А когда я спала, сны мои… как бы это описать… будто мне не принадлежали. Мне всегда снилось что-то странное, а в подростковом возрасте – еще и неприятное, но теперь создавалось ощущение, что из главной героини ночных грез я превратилась в наблюдателя.

Единственным жильцом, которого я видела регулярно, был мой сосед по лестничной площадке – худой офисный работник, назвавшийся господином Нодой из ОЗЁ, или ЗЕО, или какой-то такой компании. Типичный мужичок-одзисан в очках с толстыми стеклами, постоянно тянущийся пощупать все увеличивающуюся лысину. Он все время стремился затянуть наши дежурные добрососедские диалоги, внимательно наблюдая за моей реакцией. Рядом с ним я чувствовала себя немного неуютно – было в нем что-то странное – и потому старалась его избегать.

А кошмары все не проходили. Во многих из них фигурировал пожар: языки пламени пожирали дом и жадно тянулись к ночному небу. Или само небо заливало огненное зарево, и по нему летели оранжевые сгустки, похожие на кометы, а в горле у меня жгло от запаха гари.

В другом сне я увидела, как, двигаясь вдоль узкого канала, на меня наступает стена пламени и вместе с другими людьми я бросаюсь в темную воду, проваливаюсь в ее глубины и задыхаюсь. А потом проснулась в приступе паники, включила свет и с такой силой схватилась за телефон, чтобы узнать время, что выдернула из него кабель.

И это было совсем уж странно: я никогда не оставляла телефон заряжаться на ночь, потому что розетка неприятно гудела, а сочетание древней проводки и запаха гари доверия не внушало.

Затаив дыхание, я огляделась.

Ощущение чьего-то присутствия было сильнее обычного.

Вдруг взгляд зацепился за несколько светлых пятен на ковре. Сердце после кошмара все никак не успокаивалось, но я заставила себя выползти из футона. Ночь стояла летняя, теплая, однако в комнате было холодно, будто на меня дуло из кондиционера. Но это меня уже не волновало, потому что на полу я обнаружила два, нет, три отпечатка ног! Смазанные пятка и линия свода да несколько пятнышек-пальцев. Я нахмурилась, припоминая, а не могла ли я просыпать тальк в ванной, а потом в него наступить, и, пошатываясь, поднялась. И вот моя босая нога уже рядом с отпечатком: выглядела она заметно больше. В этот момент верхний свет, конечно же, выключился.

Когда я с бешено колотящимся сердцем его зажгла, следы исчезли. Ну, почти… На месте одного остался едва заметный смазанный отпечаток, будто кто-то стер его в спешке. Я провела по ковру дрожащим пальцем и поднесла руку к носу. Мука́.

На кухне я обнаружила лежащий на боку мешок, из которого все еще сыпалась мука, а в центре белой горки красовалась вмятинка – след маленькой ступни. Комната покачнулась, и я решила, что сейчас упаду в обморок.

* * *

Вот теперь мне стало страшно.

Страшно, что: а) я потихоньку схожу с ума; б) предупреждения о «неблагополучии» квартиры оказались не просто суеверием. Эти мысли крутились в голове снова и снова, пока я шла на занятия по спуску около Дзёсигая, переходила трамвайные пути и шагала по оживленному кампусу. Я решила никому не рассказывать о случившемся: ни новым приятелям-одногруппникам, ни маме с братом и сестрой дома в Мориоке[16] – лучше подождать и выяснить, какой вариант верный. Я все еще надеялась на существование варианта в) – логичного объяснения. Можно было позвонить бабушке, но, если та начнет рассказывать истории, остановить ее не получится. «Как-нибудь потом поговорим», – решила я и оставила новости при себе.

Все это время скейтборд, который я после долгих сомнений прихватила из родительского дома, тихонько пылился в углу.

Подходя к своему новому дому после неловких университетских посиделок, я невольно притормозила и посмотрела на окна своей квартиры. С кухни сквозь матовое стекло мягко пробивался свет.

Госпожа Акияма как раз вышла на крыльцо, чтобы подмести ступеньки, – она делала это каждый вечер. Старушка проследила за направлением моего взгляда и продолжила смахивать несуществующую грязь с порога подъездной двери.

– У тебя свет горит.

– Но я точно его выключала…

– Зато квартира хорошая. Ну и что, что они иногда шалят.

И снова какие-то они. Я набрала в грудь воздуха:

– Акияма-сан, а что там произошло?

– Ты о чем?

– Почему эта квартира считается неблагополучной? Простите, что вот так спрашиваю…

Старушка повернулась ко мне:

– Ничего страшного там не случилось, не волнуйся. Когда-то я и сама снимала ту квартиру, но потом переехала на первый этаж. Нужно трезво оценивать возможности стареющего организма! – Она снова посмотрела на окна моей квартиры. – Просто так сложилось, что теперь они живут у тебя.

– Кто?!

– Да не переживай. Они славные мальчики.

– Вы же не намекаете, что это… привидения. – Последнее слово я произнесла уже шепотом.

Госпожа Акияма снова взглянула на меня.

– Ну где-то же им нужно жить. Призраки не всегда приносят беды…

Она повернула голову в сторону Васэда и сверкавших сквозь ветви гинкго далеких небоскребов.

Я растерянно проследила за ее взглядом и шепнула:

– Вчера ночью кто-то рассыпал муку.

– Чем бы дитя ни тешилось! – рассмеялась моя собеседница. – Тебе, милая, надо почаще бывать на свежем воздухе. А то станешь тощей как жердь. Надо двигаться. Посмотри вот на меня: каждое утро, что бы ни случилось, я делаю зарядку под радио!

Она улыбнулась, подняла метлу над головой, как штангистка снаряд, и произнесла:

– Спокойной ночи!

Я поднялась на второй этаж к своей квартире, ненадолго замерла, не проворачивая ключ в замке, и прошла в гэнкан, сбросив обувь.

– Тадаима! – прошептала я и тут же почувствовала себя глупо. – Я вернулась!

Дома, казалось, царил порядок – и на кухне тоже. Даже температура в комнате была комфортной. Вот только мне, невыспавшейся и уставшей после нудного сборища, жутко хотелось в душ. Но и там, будто мир сжалился надо мной, все шло хорошо: напор горячей воды радовал, и я замерла под теплыми струями в окутанной паром комнате. Вымыв голову, я вышла из-под душа, на ощупь потянулась за полотенцем и начала вытирать лицо, но тут мой взгляд скользнул по зеркалу. Вот они – неровные иероглифы хираганы, складывающиеся в простую надпись: «Оцукарэсама».

Сегодня ты хорошо потрудилась. Устала, наверное?

Я еще долго смотрела на послание.

«Ладно, предположим, что они правда существуют, – подумала я. – Тогда надо быть гостеприимной. Как там говорят, сам живи и другим не мешай? Два мальчугана тебе точно не навредят. Даже если я все выдумала, то что с того? Мы многое выдумываем из того, что нельзя увидеть: мнения, ощущения… „Размах мысли твоей превосходит просторы Японии“, так?»

Я вышла из ванной и осмотрела комнату. Футон, который утром я заправляла в спешке, выглядел будто немного аккуратнее.

– Спасибо, – негромко поблагодарила я.

* * *

Дни становились длиннее, мир потихоньку менялся. Дела в университете шли лучше, и я даже обзавелась парой друзей.

Но приглашать их к себе домой мне не хотелось. Что-то во мне не желало, чтобы эти два мира сталкивались. Муку больше никто не рассыпа́л, выключатели стали работать нормально. Новые послания на зеркале тоже больше не появлялись, но, если я задерживалась в душе надолго, на зеркальной поверхности все еще проступали очертания предыдущих надписей и улыбающаяся рожица – в такие моменты мне никогда не было одиноко. Как и говорилось в объявлении.

Только меня до сих пор мучили огненно-алые кошмары – переплетение людских криков, густого черного дыма, раскаленного пламени и детских голосов, отчаянно зовущих маму с папой. После них я просыпалась с неприятным привкусом во рту.

Как от горелых тостов.

По пути в университет я лениво разглядывала склоны, лестницы и перила, представляя, как тут можно прокатиться на скейте, но стряхнуть ночное наваждение никак не получалось. Как и избавиться от странного запаха, время от времени щекотавшего ноздри.

Как-то вечером я столкнулась с Нодой-сан. Выглядел он, как и всегда, смертельно уставшим и нес дипломат с таким видом, будто тот весил тонну. Мне стало немного жаль соседа.

– Вы не чувствуете запаха гари? – поинтересовалась я.

Он было встрепенулся, но потом покачал головой:

– В последнее время у меня проблемы с обонянием.

– А у вас ничего не подгорало?

– Да я сам особо не готовлю. Живу в ожидании выходных и стряпни моей супруги, – улыбнулся он и встретился со мной взглядом. – Спокойной ночи.

* * *

В следующие пару недель мне как будто стали помогать еще чаще. Например, если я нарочно оставляла телефон разряженным, утром обнаруживала, что в него воткнут провод, а значок батареи на экране светится зеленым. Или вещи, которые я небрежно бросала на стул, оказывались аккуратно сложенными. А предметы точно двигались, пока меня не было дома или когда я просто отворачивалась. В первые дни после переезда я прислонила скейт к стене, но теперь время от времени замечала, что он чуть сполз, а как-то доска вообще оказалась чуть ли не посреди комнаты.

Это из-за подземного толчка или…

Я не вставала на скейт со времен соревнования в Сендае, еще до того, как отец нас бросил, потому и подрастеряла сноровку. Но по пути в университет взгляд сам задерживался на подъемах, ступеньках, перилах, рисовал прыжки и повороты. Какая-то часть меня снова безумно хотела взмыть в воздух, а другая до дрожи боялась упасть.

Или облажаться.

Как-то раз я допоздна засиделась за столом в углу – писала эссе, которое уже давно должна была сдать. Или, точнее, размышляла, а не удалить ли все с концами. Ощущение тупика было таким давящим, что я почти перестала дышать. Меня снова охватило чувство, будто я не одна, а потом в ванной раздался щелчок выключателя, вспыхнул свет и зажужжала вентиляция.

– Только не начинайте, – сказала я вслух. – Я пытаюсь сосредоточиться…

Что-то стукнуло, и до меня донесся до боли знакомый звук. Я повернулась и увидела, как через всю комнату ко мне катится скейт, будто кто-то толкнул его со всей силы. Я уставилась на затормозившую на полпути доску. Все мысли об эссе куда-то улетучились.

Через минуту весь дом вздрогнул от подземного толчка, а в кухонном шкафу задрожали кастрюли. Я подождала, пока все утихнет, все еще едва дыша, потом подскочила и схватила скейт, громко заявив:

– О’кей! Намек понят!

Следующим утром я встала за два часа до лекций. Воздух был свежим, а солнце искрилось сквозь кроны деревьев на нашей улице.

К моему удивлению, на крыльце мне повстречалась бодрая госпожа Акияма, лившая воду на ступеньки.

– Доброе утро, Кей-тян. Хорошо спалось?

– Ну да.

– Выглядишь уставшей.

– Все со мной хорошо.

Акияма-сан прищурилась:

– Приснилось что-то плохое?

– Ага.

Она повернулась к лестнице и принялась смахивать воду щеткой. Звук был успокаивающий – шух, шух, шух.

– А что снилось?

– Пожар. Люди убегали…

Щетка Акиямы-сан на мгновение остановилась.

– Знаешь, мы не всегда видим свои сны.

Я удивленно взглянула на женщину:

– О чем это вы?

Акияма-сан только широко улыбнулась и указала на мой скейт:

– Иди развлекайся со своей диковинкой.

Я кивнула и зашагала к холму, обдумывая свое решение больше двигаться, столкнуть жизнь с мертвой точки. Затем сделала разминку под утренним солнышком и встала на скейт.

Конечно, выходило у меня из рук вон плохо. Хуже некуда. Я часто падала, но каждый ушиб и удар эхом отдавались в теле, пробуждая его, и мне это почему-то нравилось. Так нравилось, что в тот день я прогуляла пары: все каталась и каталась, упиваясь тем, как оживают вокруг меня воздух и земля. А когда вернулась домой, утомленная и потрепанная, меня встретила тишина. Я пошла в душ смыть с себя усталость и впервые за много лет забылась по-настоящему спокойным и глубоким сном.

* * *

Прошло несколько дней.

Утро в универе не задалось. Лекции казались слишком мудреными, а в столовой я уронила поднос, поэтому домой возвращалась в раздрае. Скейт остался аккуратно стоять в углу. Я включила на «Ютубе» видео «Расслабляющие звуки природы в ущелье Ойрасэ, префектура Аомори – 8 часов» и провалилась в сон где-то в полвторого ночи.

Но внезапно что-то выдернуло меня из дремы. Под журчание ручья в наушниках я резко дернулась на футоне. Шум воды перебивал другой звук, хорошо узнаваемый: шуршание колес скейта о кухонный линолеум.

Я села и увидела странный желтый свет, рассеивающий мрак, – почему-то дверца холодильника оказалась приоткрыта. Потому я и заметила движение.

Мой скейт поехал, скрипя колесами о линолеум, будто от сильного толчка, а потом резко остановился. Сонно моргая, я еле разглядела маленького мальчика, подстриженного под горшок: незнакомец сидел на полу на корточках спиной ко мне. Он точно был со мной рядом, но, если посмотреть на него прямо, силуэт необычного гостя казался размытым, как очертания Млечного Пути в небе над моим родным городом. А вот если покоситься на ребенка украдкой, его очертания становились четкими. Постепенно, приглядевшись, я поняла, что руки мальчика заняты скейтом и все его внимание приковано к доске.

Меня била крупная дрожь, но я не могла оторвать взгляда от призрака. Тот снова наклонился к доске и катнул ее в сторону – еле заметному в темноте мальчику постарше, одетому в традиционную школьную кепочку, старомодный пиджак и шорты. Обе фигуры были чуть прозрачны, сквозь них проступали очертания комнаты. Но и второй мальчик оказался достаточно материален, чтобы поймать скейт и запустить его обратно через всю комнату, пристально наблюдая за происходящим вместе с другом.

Я пораженно смотрела на мальчиков, затаив дыхание, и даже ущипнула себя, чтобы убедиться, что не сплю. Дети прокатили доску туда-сюда раз пять, и, хоть их силуэты то расплывались, то становились четче, у меня все равно получилось разглядеть улыбку на лице ребенка напротив. А второй, помладше – подстриженный под горшок, – кажется, смеялся, хоть и очень тихо. Тут до меня внезапно долетел знакомый запах гари…

Я села на футоне поудобнее, телефон соскользнул с одеяла и грохнулся на пол. Мальчики повернулись, улыбки на их лицах растаяли, сменившись непроницаемым выражением.

Грусть?

Надежда?

Удивление?

Силуэты ребят мигнули, словно глючащая во время видеозвонка картинка, дверь холодильника захлопнулась, свет погас, а мальчики пропали.

Трясущимися руками я включила фонарик на телефоне, но рядом уже не было ни души. Только доска замерла посреди комнаты и пылинки танцевали в луче света. Всю ночь я лежала и смотрела в потолок, а перед моими глазами стояли загадочные мальчишеские лица. И только когда первые лучи солнца скользнули в кухню сквозь матовое стекло, я провалилась в тревожный сон.

* * *

Часов в девять я проснулась, натянула на себя одежду и прошлепала вниз по лестнице в поисках Акиямы-сан. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться увиденным, а уж она-то точно бы в это поверила.

Но ее не оказалось ни в подъезде, ни в привычном месте наших встреч – прямо у крыльца. Растерянная, я сидела под солнцем на низеньком заборчике и смотрела, как мимо спешат на работу прохожие. Из кустов вынырнула пятнистая кошка и, мурлыкая, настойчиво потерлась о мою ногу. Она пристально посмотрела мне прямо в глаза и деловито скрылась в тени.

Не в силах больше ждать, я отправилась на первый этаж искать табличку с именем Акиямы-сан на дверях квартир.

Ни на одной из четырех его не оказалось.

«Может, она не сменила табличку после переезда? Ну уж на почтовый-то ящик должна была повесить новую», – подумала я, отправляясь на поиски в подъезд. Я только принялась расшифровывать иероглифы, как со стороны лестницы раздались шаги и у меня за спиной появился Нода-сан с набитым до отказа пакетом из комбини[17] наперевес.

Выглядел мой сосед бодрее обычного, даже улыбался.

– Доброе утро, – прохрипел он, поднимая пакет повыше. Через тонко натянутый пластик я разглядела штук пять огромных огурцов. – Подарок для коллег, вчера вечером взял по акции.

– Понятно, – сказала я и неловко повернулась к почтовым ящикам.

Кто вообще дарит коллегам огурцы?

Шуршание приблизилось. «Ну что еще?» – подумала я.

– Почту потеряли? – кашлянул Нода.

– Нет, пытаюсь найти, в какой квартире живет Акияма-сан. У меня к ней важный вопрос…

Нода-сан прочистил горло:

– Ох, простите, неловко вышло. Извините.

Я раздраженно отвернулась и замешкалась. Он вел себя странно. Даже более странно, чем обычно.

– Я… я хотела кое-что узнать у Акиямы-сан… Нода-сан, с вами все в порядке?

Тот огляделся, провел свободной рукой по редеющим волосам и заговорил, понизив голос:

– Знаете, Акияма-сан умерла год назад. Вы живете в ее старой квартире. – Он помедлил. – Она умерла там. В одиночестве.

Я ахнула, будто кто-то меня ударил.

– Так и есть.

Сосед наклонился поближе, и его голос стал куда мягче обычного:

– Говорят, она была совсем крохой, когда случилась бомбежка, знаете, в марте тысяча девятьсот сорок пятого. Жила тогда чуть ниже по склону. В ту ночь оба ее брата погибли, а ее спас загадочный молодой человек, прыгнувший вместе с ней в воду. Он давал ей понять, когда можно выныривать, а когда надо прятаться… Акияма-сан была такой славной старушкой. Так и не забыла своих братьев и всегда о них говорила. – Нода-сан посмотрел наверх. – Одна с ней была беда: у нее постоянно подгорали тосты, почти каждое утро! Может, у вас, девушка, дар? Способность видеть то, что скрыто от всех нас, остальных. Такие силы обычно передаются по наследству. – Он тряхнул головой и глянул на часы. – Если будете искать работу, я могу вас пристроить. В мою компанию. – С этими словами он протянул визитку. Я попыталась разобрать, что на ней написано, но перед глазами опять все поплыло, будто их застила пелена.

– Как она себя чувствовала? Ну, Акияма-сан? – поинтересовался Нода.

Я с трудом удержалась на ногах.

– Ну-у, она постоянно подметает крыльцо и сортирует мусор, и…

– Тогда все в порядке, – решительно прервал меня сосед. – Хорошего дня! Позвоните, если дела в университете не заладятся и понадобится работа!

На этом он удалился, размахивая пакетом огурцов и оставляя меня стоять в окружении рекламных листовок, вывалившихся из забитых почтовых ящиков.

Я принялась подбирать бумажки, попутно стараясь привести разбегающиеся мысли в порядок. Попыталась получше вспомнить бабушкины истории.

Мне показалось, что я слышу, как этажом выше катятся, катятся, катятся колесики скейта – как раскаты грома. Зовут меня.

4
Потусторонний урок

Отрывок из незавершенных и неопубликованных мемуаров Дзиро Хары, мангаки и обладателя премии имени Осаму Тэдзуки[18], – «70 лет вместе с воображением». Напечатан на принтерной бумаге, найден в папке с пометкой «Октябрь 2010 г.».

Из карандашной заметки сверху: «Не забыть рассказать историю про то, как я прятался от якудза в тележке с грязным бельем и угодил в промышленную стиральную машину. Случилось это вскоре после того, как „Каппа в офисе“ стал популярен, поэтому отрывок можно поставить в начало – стартанем динамично! Можно чуток приукрасить! Потом добавлю историю, как в студенчестве был статистом в кайдзю-фильмах и застрял в костюме огромного ящера, из-за чего пришлось тащиться домой на велике, в шлеме монстра и одних подштанниках. Разумеется, мой видок развеселил полицейского, который, остановив меня и задумчиво покусав карандаш, выписал мне штраф за „непристойное поведение“. Пусть читатель смеется и плачет. Пусть чувствует себя чуть не в своей тарелке. Как тот полицейский. Вот что надо сделать. И нарисовать».

Ну, теперь, когда мы с вами уже познакомились, самое время рассказать историю об одном создании, посетившем меня в знойную ночь и изменившем всю мою жизнь.

Вы можете подумать: «Ну и идиот ты, Хара! Совсем из ума выжил на старости лет!» Или заявить, что я перепутал сон с реальностью. Но разве может простой сон настолько врезаться в память, чтобы застрять там на пятьдесят лет? Разве может мимолетный кошмар изменить всю вашу жизнь и творческий путь? Так на меня повлиял тот случай. А значит, это самая настоящая похрустывающая огурцами реальность!

Ну а теперь обращусь к тем, кто скажет: «Да у тебя просто воображение разыгралось». Никогда и ни в коем случае не называйте воображение простым. Воображение – это сила, возможность выжить, способность понять, что делать дальше…

Итак.

Только закончился сезон дождей, стоял жаркий июльский вечер, а я провалился в забытье. Такой глубокий сон – частый спутник болезни. Напавшая на меня вчера днем лихорадка до сих пор не отступила, и когда я ненадолго приходил в себя, ощущал, что тело мое горячее, а простыни подо мной – влажные.

Посреди ночи меня разбудил громкий щелчок. Вдалеке волны неустанно разбивались о берег пляжа Камакуры, а надо мной свистели лопасти потолочного вентилятора, бессмысленно рассекая раскаленный воздух: вших-вших-вших. Я смутно осознавал, что в комнате горит свет. Но кто трогал выключатель?

Я не сразу вспомнил, что нахожусь в пристройке, которую, возомнив себя акулой манги, снял на лето у родителей моего приятеля, после того как получил первый контракт в серьезном издательстве. Вот дурак! Ничего тогда в жизни не смыслил. (Да и до сих пор не смыслю, если честно.)

На дворе стояли 1960-е, и занимала меня политика, политика и еще раз политика – стремление честно говорить о войне, что бы ни случилось, и не позволить Японии превратиться в страну потребления, где все тупо пялятся в телевизор или еще какое новое чудо техники. Я никогда не ездил домой в Фукусиму. Наоборот, стремился всегда быть там, где кипит жизнь, рисовал, рисовал и рисовал, а иногда, считая, что уже очень взрослый, отправлялся в Токио на протесты или тусовался в прибрежном городе среди другой «богемы». В то время я твердо стоял ногами на земле, и мне не было никакого дела до традиционного уклада жизни да и вообще всего, что казалось мне слишком старомодным.

Мимо храмов и предсказателей я проходил, горделиво вздернув подбородок.

Одним душным вечером на пляжной вечеринке я разговорился с девушкой, приехавшей на юг в поисках работы. Красивая, уверенная в себе, с хитрой полуулыбкой – новая знакомая привлекала и заставляла осторожничать. Маленькая родинка чуть левее носа каждый раз игриво танцевала, когда ее обладательница маняще улыбалась, но, стоило мне заговорить о политике, девушка отмахивалась:

– Ой, в этом я ничего не смыслю.

Я фыркнул и, наверное, сказал что-то пафосное, например что политика – главная борьба жизни. Возможно, я даже заявил, что если она не разбирается в политике, то вообще ничего не понимает, а потом попытался похвастаться контрактом мангаки.

Вот идиот.

Девушка смерила меня долгим взглядом, и я заметил, что глаза у нее немного косят, словно она пытается смотреть на две вещи сразу. Только подумал, что это даже мило, как моя знакомая странно улыбнулась и приложила палец к моим губам, словно просила замолчать.

То, что она произнесла дальше, я запомнил дословно:

– Конечно, политика важна. Но это человеческие дела. А ведь в этом мире множество других существ.

Возразить я не успел. Девушка начала рассказывать историю из мест ее детства. Так я узнал об одиноком, никем не понятом каппе-водяном, который так жаждал завести друзей, что хватал людей за лодыжки и тащил в воду. Его новым знакомым это едва не стоило жизни.

– Слушай, из этого может получиться классный сюжет для манги, – предложила она. – Что-то типа антигероя, своеобразная метафора. Знаешь, о ком-то, кто так отчаялся, что старается слишком сильно.

Я покачал головой:

– Нам нужны настоящие истории о настоящих героях. О политике, о бедности. О тяготах простого работяги, измотанного, ставшего жертвой…

– Или обычной труженицы, – встряла моя собеседница, игриво пригрозив мне пальцем. – Но мне нравится все старинное. Раз тебе моя идея не по душе, расскажу ее кому-нибудь еще.

Она резко развернулась на каблуках и зашагала прочь по теплому песку, растворяясь в темноте. Я испытал укол досады: девушка была… занятной. Что-то сквозило в ее полуулыбке, словно ее обладательница знала нечто неведомое мне. Я посмотрел на прилипший к ботинкам песок. Меня терзало смутное разочарование. «Может, стоило рассказать историю про костюм кайдзю? – подумал я. – Она нравится всем, и девушкам в особенности».

* * *

Два вечера спустя я столкнулся с той незнакомкой в пляжном кафе. За ее спиной сильный ветер качал ржавый знак об опасности цунами, а вдали рокотали волны.

– Надо же, господин прагматик! – просияла она, и в ее глазах отразились огоньки прибрежного костра. – А я всюду тебя искала. У меня для тебя подарок. Сувенир из родного города.

Обрадовавшись, что она искала встречи со мной, я уже приготовился завести рассказ про кайдзю, но не успел и рта открыть, как моя знакомая что-то сунула мне в руки и обхватила мои ладони.

– Вот, – объявила девушка. – Поживи с ним, вдруг он тебе понравится!

Совершенно сбитый с толку, я разжал кулак и обнаружил на ладони крошечного каппу из темно-зеленого пластика. Выглядел он вполне типично: рот-клюв, лохматая челка и лысина-тарелка на макушке. В правой когтистой лапке водяной сжимал огурец так, будто собирался использовать его в качестве дубинки.

– Хм, спасибо, – произнес я, разглядывая фигурку. – И что мне делать с этой игрушкой?

– Игрушкой? – возмутилась моя собеседница. – Игрушкой?! Это важнейший ёкай из моего родного города на севере. Слышал про Тоно? Прояви уважение, господин реалист! Каппы все еще водятся в наших водоемах. Примерно год назад я видела одного, когда работала в Камаиси!

– Камаиси? – повторил я. – Вот так совпадение! Я и сам там был недавно.

Девушка на мгновение перевела взгляд косых глаз на меня, а затем снова посмотрела на океан.

– Правда? Ладно, мне пора бежать. Счастливо!

Моя собеседница развернулась и исчезла среди дыма, искр костра и ночной темноты.

Звали ее Нодзоми.

Больше я никогда ее не видел, а жаль. Слышал, она уехала работать в Великобританию и обосновалась где-то в Шотландии. А вскоре после этого случая я повстречал мою замечательную Анну. Ну а дальше все было как в сказке. Вместе тридцать лет, воспитали двух дочерей и очаровательную внучку.

[Карандашная заметка на полях] «Подумать, кому посвятить книгу! Может, приободрит Юки».

* * *

На следующий день я внезапно приболел: несмотря на душащий летний зной, меня била дрожь. Взгляд мой уперся в наброски раскадровки манги, которые я перерисовывал раз за разом. На них мой главный герой, офисный работник-неудачник с квадратной челюстью, должен был вот-вот сбросить с себя оковы и начать борьбу за справедливость.

Никуда не годится.

Я проглотил таблетку аспирина и запил ее большим стаканом воды. Дедлайн неумолимо приближался, тяжелый рокот волн вдалеке казался зловещим. Дрожь стала такой сильной, что затряслись кости, а когда она чуть отступила, на глаза мне попалась пластиковая фигурка каппы на краешке стола. Казалось, водяной улыбается с издевкой. Вспыхнув от злости на Нодзоми, которая отвергла и меня, и мои идеи, я схватил подарок и швырнул его в корзину вместе с неудачными набросками.

– Сайонара, господин каппа, – процедил я сквозь зубы.

Вентилятор на потолке жужжал, море билось, день угасал. Я пытался устроиться на футоне поудобнее и ждал, когда летняя болячка покажет, на что способна. «И как назло – перед самым дедлайном!» – подумал я, потянул за шнурок выключателя и лег наблюдать, как прямоугольник неба в окне сначала становится сиреневым, потом чернеет, а затем покрывается точечками звезд. В пристройку ворвался морской бриз, качнул люстру и зашуршал бумагой в корзине. Жар в моем теле разрастался, и постепенно меня поглотил беспокойный сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее значение слов, набранных капителью, смотрите в словаре на с. 425.

Вернуться

2

Окику – кукла, в которую, по легенде, вселился дух маленькой умершей девочки. Эта история стала культурным феноменом Японии.

Вернуться

3

Белая змея – монстр из китайских легенд. Девушка-демон по имени Бай Нан, способная превращаться в змею.

Вернуться

4

Снежная женщина (Юки-онна) – женщина-ёкай, которая появляется снежными ночами или посреди метели. Ее описывают как совершенно белую, будто изо льда, красавицу.

Вернуться

5

Черные корабли – название, которое получили европейские и американские суда, прибывавшие в Японию между XVIII и XIX веком. Здесь: американские корабли, причалившие к берегу страны 14 июля 1853 года.

Вернуться

6

Футон – традиционный японский невысокий хлопковый матрас, который расстилают на ночь, чтобы спать на полу. Утром его, как правило, убирают.

Вернуться

7

Флипы – трюки, при которых доска скейтбордиста крутится в воздухе горизонтально (как шашлык на шампуре).

Вернуться

8

«Лайн» (англ. Line) – корейский мессенджер, очень популярный в Японии. Запрещен на территории России.

Вернуться

9

Подвеска – треугольное крепление, соединяющее между собой пару колес и скейтборд.

Вернуться

10

Морис Равель – французский композитор, пианист. Один из самых известных представителей импрессионизма в музыке.

Вернуться

11

Слайды – трюки, выполняя которые скейтер скользит по поверхности любыми частями скейта, за исключением креплений колес.

Вернуться

12

Убраться – упасть, выполняя трюк.

Вернуться

13

Дека – доска, составляющая основу скейтборда.

Вернуться

14

Васэда – один из двух самых престижных университетов Японии.

Вернуться

15

Кисимодзин – буддийская богиня – покровительница детей и семьи.

Вернуться

16

Мориока – японский город в двух с половиной часах езды от Токио. Известен своим старым замком.

Вернуться

17

Комбини – сокращенное от англ. «convenience store» – «удобный магазин». В Японии – небольшие универсальные супермаркеты в шаговой доступности от дома.

Вернуться

18

Премия имени Осаму Тэдзуки – ежегодная награда, присуждаемая с 1971 года начинающим мангакам, сделавшим вклад в развитие искусства комикса. Названа в честь знаменитого мангаки Осаму Тэдзуки.

Вернуться