Корнелия Функе
Бесшабашный. Книга 3. Золотая пряжа. История, найденная и записанная Корнелией Функе и Лионелем Виграмом

Cornelia Funke

RECKLESS: DAS GOLDENE GARN

Text copyright © 2015 by Cornelia Funke

Illustrations copyright © 2015 by Cornelia Funke

Based on a story by Cornelia Funke and Lionel Wigram

© О. Б. Полещук, перевод, 2025

© В. В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга посвящается:

Фениксу – Мэтью Каллену и его волшебникам, перечисленным в алфавитном порядке,

Магическому букмекеру – Марку Бринну,

Всевидящему Оку – Энди Кокрену,

Канадцу – Дэвиду Фаулеру,

Фее Марины дель Рей – Андрин Мил-Шедвиг,

Укротителю магических животных – Энди Меркину.

А также:

Томасу Гэтгенсу, Изотте Поги и – в последнюю очередь лишь благодаря алфавитному порядку – Фрэнсис Терпак, открывшим передо мной и Джекобом сокровищницы исследовательского института Гетти.

1
Принц Лунного Камня

Принцесса-кукла рожала тяжело. От ее воплей не было спасения даже в саду при дворце, где стояла Темная Фея, прислушиваясь и ненавидя те чувства, что вызывали в ней эти стоны и визги. Темная Фея надеялась, что Амалия умрет. Само собой. Она жаждала этого с того самого дня, когда Кмен женился на другой – чужестранке в залитом кровью подвенечном платье. Но было и кое-что еще: непостижимая тоска по ребенку, по чьей вине с прелестных губ глупой Амалии срывались эти вопли.

Все эти месяцы жизнь ребенку сохраняло лишь колдовство Темной Феи. Ребенку, которого не должно было быть. «Ты спасешь его для меня. Обещай». Каждый раз после минут близости Кмен нашептывал ей свою просьбу. Только ради этого он и приходил теперь по ночам к ней в постель. Желание слить воедино свою каменную плоть с человеческой делало его совершенно беспомощным.

О, как же эта кукла кричала! Как будто младенца ножом выковыривали из ее тела, ставшего желанным только благодаря лилии фей. Убей же ее, Принц-без-кожи. Что дает ей право называть себя твоей матерью? Да, это сын. И он бы сгнил в чреве Амалии как запретный плод, не опутай его Фея своими чарами. Темная Фея уже видела его во снах.

Кмен не пришел просить ее помощи сам. Не в эту ночь. Он послал за ней своего верного пса, свою яшмовую тень с помутневшими глазами. Остановившись перед Феей, Хентцау, как всегда, избегал смотреть на нее.

– Повитуха сказала, что она теряет ребенка.

Зачем Фея пошла с ним?

Ради ребенка.

Втайне ее переполняла радость оттого, что сын Кмена решил появиться на свет ночью. Его мать до того боялась темноты, что в ее спальне всегда горела дюжина газовых ламп, хотя от их матового света у мужа болели глаза.

Кмен стоял у кровати Амалии. Он обернулся, когда слуги открыли дверь его возлюбленной. На миг Фее почудилась во взгляде Кмена тень той любви, которую она находила там прежде. Любовь, надежда, страх – опасные чувства для любого короля, но каменная кожа позволяла Кмену скрывать их. Он все больше походил на одну из статуй, какие устанавливало в честь своих правителей вражеское людское племя.

Когда Фея приблизилась к постели Амалии, повитуха со страху опрокинула таз с кроваво-красной жидкостью. Отпрянули даже доктора – гоилы, люди и карлики. Одетые в черные сюртуки, они напоминали воронье, привлеченное сюда запахом смерти, а не перспективой появления новой жизни.

Кукольное лицо Амалии отекло от боли и страха. Ресницы вокруг фиалковых глаз слиплись от слез. Глаза, дарованные лилией фей… Темной казалось, что она заглядывает в воды озера, некогда ее породившего.

– Исчезни! – Голос Амалии сел от криков. – Что тебе здесь нужно? Или это он послал за тобой?

Фея представила, как потухают фиалковые очи, как увядает и холодеет кожа, которой любил касаться Кмен… Фея испытывала сладостное искушение позволить ей умереть. Увы, поддаваться ему нельзя, ведь тогда та, другая, унесет с собой и сына Кмена.

– Я знаю, почему ты не выпускаешь ребенка, – шепнула ей Темная. – Ты боишься на него взглянуть. Но я не позволю тебе задушить его своей умирающей плотью. Рожай, или я велю вырезать его из твоего тела.

Как эта кукла на нее уставилась! Фея не могла определить: ненависть в ее взгляде от страха перед ней или от ревности? Возможно, любовь дает куда более ядовитые плоды, чем страх.

Амалия выдавила из себя младенца, и повитуха скривилась от омерзения и ужаса. В народе его уже прозвали Принцем-без-кожи, но кожа у него все-таки была. Он получил ее благодаря чарам Феи: твердую и гладкую, как лунный камень, и такую же прозрачную. Она обнажала все: каждое сухожилие, каждую вену, маленький череп, глазные яблоки. Сын Кмена был похож на саму смерть. Или на ее только что народившееся дитя.

Амалия со стоном закрыла лицо руками. Один Кмен смотрел на дитя без боязни, и Фея, обхватив скользкое тельце шестипалыми ладонями, принялась гладить прозрачную кожу, пока та не стала почти такой же матово-красной, как у его отца. Крохотное личико она одарила такой красотой, что все, кто еще несколько минут назад отворачивался, теперь как завороженные не могли отвести от маленького принца глаз, и Амалия протянула руки к сыну. Но Темная Фея передала ребенка Кмену, даже не взглянув на короля, а когда направилась к двери, чтобы выйти в темный коридор, тот ее не остановил.

На полпути ей пришлось выйти на балкон, чтобы перевести дух. Руки у нее дрожали, а она все вытирала и вытирала их о платье, пока не перестала ощущать на пальцах тепло тельца, к которому прикасалась.

Ребенок. В ее родном языке такого слова не было. Давно уже не было.

2
Союз давних врагов

Однажды Джон Бесшабашный уже был у Горбуна в зале для аудиенций. Правда, под другим именем и с другим лицом. Неужели это было пять лет назад? Трудно поверить, что всего пять, хотя с тех пор Джон узнал много нового о времени. О днях, которые растягиваются на годы, и годах, пролетающих так же быстро, как дни.

– Значит, эти будут лучше?

Сын Горбуна вновь зевнул, прикрыв рот ладонью, и король раздраженно поморщился. Ни для кого не было секретом, что Луи страдает летаргией Белоснежки, но королевская семья ни словом не упоминала, где и когда наследный принц Лотарингии подхватил эту болезнь (во славу прогресса действие черной магии любили называть болезнью). Однако в парламенте Альбиона уже обсуждали, чем опасен (и чем выгоден) на троне в Лютеции король, готовый в любой момент погрузиться в многодневный сон, подобный смерти.

По сведениям альбионской разведки, Горбун, чтобы вылечить наследника, даже обращался к услугам ведьмы-деткоежки, но, видимо, без особого успеха, судя по зевкам, которые Луи каждые десять минут прикрывал рукавом бордового камзола.

– Слово Уилфреда Альбионского тому порукой, если недостаточно моего, ваше величество, – ответил Джон на вопрос короля. – Машины, которые я создам для вас, не только будут летать быстрее и выше гоильских самолетов, но и получат не в пример лучшее вооружение.

Джон не упомянул, что так уверен в этом потому, что гоильские самолеты тоже производились по его чертежам. Даже Уилфред Альбионский ничего не знал о прошлом своего знаменитого инженера. Новое лицо и украденное имя надежно защищали от нежелательных разоблачений, равно как и от гоилов: те, по слухам, разыскивают его до сих пор. Однако новые нос и подбородок – невысокая плата за обретенный покой. По ночам его все еще слишком часто тревожили кошмары – последствия проведенных в гоильском плену лет, – но он привык мало спать. Последние годы многому его научили. Лучше они его не сделали – он все такой же эгоистичный, тщеславный трус (иногда нужно смотреть правде в глаза), но в плену Джон понял не только это. Он безмерно много узнал об этом мире и его обитателях.

– Если генеральный штаб вашего величества обеспокоен, что авиация не является достойным ответом на военное превосходство гоилов, то смею заверить, парламент Альбиона разделяет эту обеспокоенность, – продолжал Джон. – Учитывая данные опасения, парламент позволил мне представить Лотарингии два из моих новейших изобретений.

На самом деле разрешение исходило от Уилфреда Альбионского, но лучше поддерживать иллюзию демократии: Альбион гордился своими демократическими традициями, хотя, по сути, власть там по-прежнему оставалась в руках короля и высшего дворянства. Как и в Лотарингии, однако там народ относился к знати и коронованным властителям куда менее романтически – одна из причин вооруженных мятежей, терзающих столицу прямо сейчас.

Луи снова зевнул. Наследник слыл глупцом не только с виду. Он был глупым, капризным и настолько склонным к жестокости, что это тревожило даже его отца. А ведь Шарль Лотарингский старел, хотя красил волосы в черный цвет и все еще был красив.

Джон жестом подозвал одного из гвардейцев, сопровождающих его от самого Альбиона. Морж – это прозвище Уилфреда I было настолько метким, что Джон постоянно опасался однажды и впрямь обратиться так к своему венценосному патрону – велел хорошо охранять его. Король Альбиона, невзирая на общеизвестную неприязнь Джона к кораблям, настоял на том, чтобы самый лучший инженер лично убедил Горбуна в выгодности союза. Техническую документацию, которую гвардеец передавал сейчас адъютантам лотарингского короля, Джон составил специально для этой аудиенции, опустив некоторые детали, которые он дошлет, как только окончательно решится вопрос о создании альянса. Инженеры Горбуна, конечно же, этого не заметят. Как-никак он демонстрирует им технологии другого мира.

– Я назвал их танками. – Джон с трудом удержался от улыбки, когда его лотарингские конкуренты с завистью и недоверчивым изумлением склонились над чертежами. – Против них бессильна даже кавалерия гоилов.

На второй схеме были изображены ракеты с боеголовками. Случались, конечно, минуты, когда собственная совесть отправляла Джона на скамью подсудимых. Ведь он мог бы одаривать этот мир изобретениями, которые делали бы здешних обитателей более здоровыми, а их жизнь более справедливой. Обычно он успокаивал свою совесть щедрыми пожертвованиями сиротскому дому и альбионскому обществу защиты прав женщин, хотя это сразу же пробуждало воспоминания о Розамунде и сыновьях.

– Но кто будет производить эти клапаны?

Джон вернулся к действительности, где у него не было никаких сыновей, а возлюбленная, дочь левонского дипломата, была на пятнадцать лет моложе его.

– Если такие клапаны в состоянии производить Альбион, – огрызнулся король на сомневающегося инженера, – то, думаю, и мы потянем. Или мне в будущем отправлять моих инженеров учиться в университеты Лондры и Пендрагона?

Инженер побледнел, а советники Горбуна окинули Джона холодным взглядом. Все в этом зале понимали, что означает ответ короля. Он принял решение: Альбион и Лотарингия заключат союз против гоилов. Историческое решение для зазеркального мира. Существование общего врага сплотило две нации, которые на протяжении столетий использовали любой повод, чтобы объявить друг другу войну. Старая песня.

Депешу королю и парламенту об успехе дипломатической миссии Джон решил написать в саду при дворце Горбуна, хотя там не так-то просто было отыскать скамейку, рядом с которой не стояла бы какая-нибудь статуя. Навязчивая боязнь скульптур из камня стала еще одним неприятным побочным эффектом его пребывания в гоильском плену.

Пока Джон сочинял донесение, которое подорвет соотношение сил в зазеркальном мире, его одетые в военную форму охранники коротали время, разглядывая дам, гуляющих вдоль тщательно подстриженной живой изгороди. Своим видом эти дамы подтверждали амбициозное намерение Горбуна собрать при своем дворе самых красивых женщин страны. Джона успокаивало, что Шарль Лотарингский был худшим мужем, чем Джон. В конце концов, он не изменял Розамунде, пока не нашел зеркало. А что до его любовных похождений в Шванштайне, Виенне и Бленхайме, то спорный вопрос, считаются ли нарушением супружеской верности интрижки, затеянные в другом мире. Да, Джон, считаются.

Поставив под депешей свою подпись – незаметно для других усовершенствованным пером, поскольку ему надоело, что пальцы постоянно в чернилах, – он увидел спешащего к нему по белым гравийным дорожкам человека. Джон заприметил его еще в тронном зале, где тот стоял рядом с наследным принцем. Нежданный посетитель в старомодного вида сюртуке едва ли был выше рослого карлика. Остановившись перед Джоном, он поправил очки с такими толстыми стеклами, что глаза за ними казались большими, как у насекомого. Это сходство усиливали зрачки, черные и блестящие, как у жука.

– Месье Брюнель? – (Поклон, деланая улыбка.) – Позвольте представиться: Арсен Лелу, наставник его высочества наследного принца. Могу ли я, – он прокашлялся, словно цель его визита сидела у него костью в горле, – побеспокоить вас просьбой?

– Разумеется. А в чем дело?

Возможно, месье Лелу требуется помощь в разъяснении принцу каких-нибудь технических новинок? В столь стремительно взрослеющем мире явно нелегко быть учителем будущего короля. Однако просьба Арсена Лелу не имела никакого отношения к новой магии, как называли науку и технику по эту сторону зеркала.

– Вот уже несколько месяцев мой… э-э-э… августейший ученик, – пролепетал Лелу, – наводит справки о местонахождении одного человека, который работал в том числе и на Альбионский королевский дом. Вы тоже туда вхожи, и я хотел воспользоваться возможностью и просить вас от имени его высочества помочь в поисках этого человека.

Джон слышал жуткие истории о том, как Луи Лотарингский обходится со своими врагами. Поэтому интересующий Арсена Лелу человек вызывал у него живое сочувствие.

– Конечно. Могу я узнать, о ком речь? – (Никогда не повредит изобразить отзывчивость.)

– Его зовут Бесшабашный. Джекоб Бесшабашный. Известный, если не сказать печально известный, охотник за сокровищами. Помимо всего прочего часто работал по заказу свергнутой императрицы Аустрии.

Джон с раздражением отметил, что его рука, протягивающая гвардейцу подписанную депешу, дрожит, и это не ускользнуло от внимания Арсена Лелу. Как же легко предает собственное тело.

– Укус блуждающего огонька, столько лет минуло, а дрожь в руках не проходит, – объяснил Джон. Никогда еще он так не радовался, что сменил лицо. А ведь они со старшим сыном были очень похожи. – Передайте наследному принцу, что он может прекратить поиски. По моим сведениям, Джекоб Бесшабашный погиб при нападении гоилов на альбионский флот.

Джон был горд, что ему удалось произнести это безучастно. По его голосу Арсен Лелу явно не мог предположить, что когда-то Джон, прочитав известие, которое сейчас так невозмутимо повторил, несколько дней был не в состоянии работать. Собственная реакция тогда так поразила Джона, что насквозь промочившие газету слезы он поначалу принял не за свои.

Старший сын… Разумеется, Джон уже много лет знал, что Джекоб последовал за ним на эту сторону зеркала. Все газеты писали об успехах Джекоба в охоте за сокровищами. Тем не менее неожиданная встреча в Голдсмуте стала сильным потрясением для Джона, пусть новое лицо защитило и в тот раз, позволив скрыть переполнявшие его чувства: испуг, любовь – и изумление оттого, что он все еще испытывает ее.

Джона не удивило, что Джекоб последовал за ним. В конце концов, записку со словами, указывающими дорогу, он оставил в книжке не то чтобы нечаянно (сам он обнаружил ее в одном учебнике химии, который достался Розамунде в наследство от одного из ее знаменитых предков). Джона приводило в восторг, что его старший сын посвятил себя поискам утраченного прошлого зазеркального мира, в то время как сам он вел этот мир в будущее. А вот характером Джекоб пошел скорее в мать. Розамунде всегда было гораздо важнее сохранять существующие обстоятельства, чем их изменять. Имел ли Джон право гордиться сыном, которого бросил? Да. Он собирал все статьи о достижениях Джекоба, все газетные иллюстрации, запечатлевшие его лицо или дела. Никому, разумеется, не рассказывая об этой коллекции, даже возлюбленной. Скрыл он от нее и слезы, пролитые по старшему сыну.

– Нападение гоилов? О да, да. Впечатляюще. – Лелу прогнал муху с бледного лба. – Эти самолеты уже слишком часто помогали гоилам побеждать. С нетерпением жду того дня, когда ваши машины будут защищать нашу священную землю. Благодаря вашему гению Лотарингия сможет наконец дать достойный отпор каменному королю.

Льстивая улыбка наставника наследного принца напомнила Джону сахарную глазурь, которой ведьмы-деткоежки покрывали пороги своих пряничных домиков. Опасный человек этот Арсен Лелу.

– Позволю себе, однако, вас поправить, – с явным смакованием продолжал наставник. – Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не столь всеведущи, как принято думать. При разгроме альбионского флота Джекоб Бесшабашный выжил. Я имел сомнительное удовольствие встретиться с ним несколько недель спустя. Бесшабашный утверждал, что Альбион его родина. Кроме того, мои расследования показывают, что в охоте за сокровищами он нередко прибегал к экспертной оценке профессора истории Пендрагонского университета Роберта Данбара. Поэтому весьма вероятно, что рано или поздно он появится при альбионском дворе. В конце концов, он зависит от коронованных заказчиков. Поверьте, месье Брюнель, я не стал бы утруждать вас, не будучи уверенным, что в этом деле вы сможете быть очень полезны наследному принцу!

Джон не сумел бы дать определение своим чувствам. Они вновь оказались на удивление сильными. Должно быть, Лелу ошибается! Вряд ли кто-то выжил, к тому же Джон просматривал списки не меньше десяти раз. Ну и что, Джон? Какая разница, мертв его старший сын или жив? Отказаться от единственного человека, которого когда-либо в жизни любил бескорыстно, – такова цена его новой жизни. Но в плену, во мраке гоильских подземелий, подобно одному из бесцветных растений, которые гоилы выращивают в своих пещерах, выросло желание Джона быть оправданным в глазах старшего сына. А вместе с ним ожила и надежда на то, что любовь, столь легкомысленно им отвергнутая, утрачена не навсегда.

Джон признавал: обычно его прощали с большой готовностью – мать, жена, любовницы… Сыновья, вероятно, прощают не так легко, особенно такие гордецы, как этот.

О да, Джон помнил, какой Джекоб гордый! И бесстрашный. К счастью, Джекоб был слишком юн, чтобы осознавать, что за жалкий трус его отец. Страх… Им определялась вся жизнь Джона: он боялся мнения других, боялся оказаться неудачником и посредственностью, боялся собственной слабости и собственного тщеславия. В плену у гоилов Джон поначалу испытывал чуть ли не облегчение: наконец-то у него появилось серьезное основание для страха. Смешно бояться, если ведешь образ жизни, где самое худшее, что может с тобой приключиться, это автомобильная авария.

– Месье Брюнель?

Перед ним все еще стоял Арсен Лелу.

Джон заставил себя улыбнуться:

– Я наведу справки, месье Лелу, и тут же дам вам знать, как только что-нибудь выясню. Обещаю.

В черных глазах жука сверкнуло любопытство. Арсен Лелу не купился на историю о блуждающих огнях. Изамбард Брюнель[1] скрывал какую-то тайну. Джон не сомневался, что стоящий перед ним человек коллекционирует подобные тайны и прекрасно умеет в нужный момент обращать их в золото и влияние. Однако и Джон обладал некоторым опытом в сохранении своих секретов.

Он поднялся со скамьи. Не помешает напомнить честолюбивому человечку-жуку, кто здесь важнее.

– Проявляет ли ваш августейший ученик интерес к новой магии, месье Лелу?

Джекоб часами мог слушать объяснения отца о работе выключателя или тайнах аккумулятора. Тот самый сын, который с такой страстью посвятил себя возвращению в этот мир Старой Магии. Или это все же неосознанный вызов отцу? В конце концов, Джон никогда не скрывал, что его интересуют исключительно рукотворные чудеса.

– О да… разумеется, – услышал он голос Лелу. – Наследный принц ярый сторонник прогресса.

Арсен Лелу изо всех сил старался говорить убедительно, но его смущенный взгляд подтвердил то, что говорили о Луи при альбионском дворе: кроме игральных костей и девиц любых сословий, ничто не в состоянии увлечь будущего лотарингского короля дольше чем на несколько минут. Правда, совсем недавно, если верить шпионам, у принца развилось пристрастие к самому разному оружию – что тревожно, учитывая его склонность к жестокости, но, безусловно, на пользу планам Альбиона модернизировать вооружение обеих армий.

А ты будешь учить их строить ракеты и танки, Джон… Нет, дело не в том, что у него нет совести. У всех она есть. Но у него в голове звучало так много голосов, прислушаться к которым намного легче: тщеславие, жажда славы, успех и, наконец… месть. За украденные у него четыре года. Допустим, гоилы обращаются с пленными не так отвратительно, как король Альбиона, не говоря уже о методах Горбуна. И тем не менее Джон признавал, что жаждет мести.

3
Его родной дом

Дом, где вырос Джекоб, вздымался в небо выше замковых башен, которые пугали Лиску в детстве. Да и сам Джекоб казался в этом мире другим. Лиса не могла сказать, в чем разница, но чувствовала ее так же отчетливо, как разницу между звериной шкурой и человеческой кожей. Последние недели объяснили ей в Джекобе многое, чего она не понимала все эти годы.

С серого фасада на нее таращились каменные лица – ни дать ни взять окаменелости из гоильских городов. Но среди нагромождения стали и стеклянных стен, дымки выхлопных газов и непрекращающегося автомобильного шума тот, другой мир казался Лиске чем-то вроде одежды, которая у них с Джекобом втайне всегда при себе. Люди, дома, улицы… всего по эту сторону зеркала было с избытком. И слишком мало леса, чтобы от этого избытка защититься. Добраться до города, где вырос Джекоб, оказалось непросто. Границы его мира охранялись строже, чем остров фей. Поддельные документы, фотография, где ее лицо выдавало растерянность, от которой ей было не избавиться, вокзалы, аэропорты – так много новых слов. Лиса смотрела сверху на облака, на улицы, ночью похожие на огненных змей. Ничего этого она никогда не забудет. И все же она радовалась, что зеркало, через которое они сюда пришли, не единственное и скоро она будет дома.

Вот зачем они здесь появились. Чтобы вернуться и, конечно, повидаться с Уиллом и Кларой. С тех пор как они оказались в этом мире, Джекоб ему звонил несколько раз. Он сделал все, чтобы нефрит в коже брата исчез, но понимал, что не в силах отменить пережитое Уиллом по ту сторону зеркала. Насколько произошедшее изменило Уилла? Джекоб никогда не задавал этого вопроса вслух, но Лиска чувствовала, что он его очень волнует. Признаться, сама она больше задумывалась над тем, с каким чувством Джекоб вновь свидится с Кларой. Хотя после всех испытаний, через которые Лиса с Джекобом вместе прошли за последние месяцы, они настолько сблизились, что казалось уже почти не важно, целует ли он других. Почти.

Джекоб придержал перед Лисой дверь, такую тяжелую, что в детстве он едва ли открывал ее без посторонней помощи. Протиснувшись в дверь близко к Джекобу, Лиска почувствовала исходящее от него тепло родного дома. Того дома, который оставался у нее даже по эту сторону зеркала. По лицу Джекоба было видно: он рад, что она здесь. Обе его жизни соединились. Он уже много лет спрашивал Лису, не хочет ли она пойти с ним. Теперь она жалела, что всякий раз отказывалась.

Пока он обменивался вежливыми фразами с одышливым консьержем, Лиска оглядывалась в просторном вестибюле. По сравнению с убогим домишком, где провела детство она, Джекоб вырос в настоящем дворце. Лифт, к которому он ее поманил, зарешеченной дверью слишком напоминал клетку, но Лиска старалась, чтобы Джекоб не заметил, что ей не по себе, как и в самолете, на котором они сюда прилетели. Там железную тесноту искупал лишь вид проплывающих мимо облаков.

– Еще только одна ночь. – Джекоб без труда читал ее мысли и по эту сторону зеркала. – Мы отправимся назад сразу, как только я избавлюсь от этой чертовой штуки.

Арбалет. Скрывавший его бездонный кисет Джекоб носил под рубашкой. Кисет все еще оставался волшебным, и этому не было объяснения. До сих пор все волшебные вещи, пронесенные Джекобом сквозь зеркало, утрачивали свою силу. Может быть, дело в эльфийской магии, создавшей арбалет, однако Лискино меховое платье тоже сохраняло магические свойства. Она испытала огромное облегчение, убедившись в этом, ведь лисица помогала ей окончательно не потерять себя в чужом мире. Пусть здесь и нелегко было найти место, где можно превратиться незамеченной.

Головокружение, которое Лиска почувствовала, выйдя из лифта, напомнило ей о тех днях, когда она была маленькой и взбиралась на чересчур высокие деревья. Сейчас город Джекоба казался ей картиной, вставленной в раму окна: деревья из стекла, камыш печных труб, а вместо цветов – ржавые бочки для воды.

Уилла Лиска не видела почти год. В ее воспоминаниях кожа у него по-прежнему оставалась каменной, но, когда он открыл им дверь, радость на его лице лишила эти воспоминания всякого смысла, словно это были дурные сны. Каждому из братьев зеркало уготовило совершенно разные дары, но ведь со всеми волшебными вещами так? Одной сестре золото, другой – горячая смола…[2]

Уилл, похоже, не заметил, как сильно она изменилась. Зато Клара разглядывала Лиску с такой подозрительностью, словно ей не верилось, что это та самая девушка, с которой она познакомилась в другом мире. «Я всегда была старше тебя, – хотела сказать ей Лиска, – так действуют меха». Лисица юна и стара одновременно. Лиса вспомнила, как они с Кларой когда-то доверяли друг другу и как почувствовала себя преданной, когда застала ее с Джекобом. Не забыла и Клара – Лиса прочитала это в ее глазах.

Джекоб просил Лиску не рассказывать ни брату, ни Кларе, что человеческая кожа Уилла чуть не стоила Джекобу жизни. Поэтому Лиса молчала про гонки со смертью и вместо этого отвечала на вопросы типа, нравится ли ей этот мир. Есть вещи, о которых вслух не говорят…

Наконец она спросила Клару, где ванная, а на обратном пути остановилась у комнаты Джекоба. Шкаф с зачитанными до дыр книгами, фотографии Уилла и матери на письменном столе, где на столешнице Джекоб вырезал свои инициалы. Вырезал он в дереве и кое-что еще: силуэт лисицы. Лиска провела пальцем по закрашенным красными чернилами линиям.

– Все хорошо? – В дверном проеме появился Джекоб.

Лиса в очередной раз отметила, что в одежде этого мира он совсем другой. К чему ей перед ним притворяться? Джекоб рассказывал, что после первых переходов сквозь зеркало Альма несколько дней отпаивала его травяными настоями. Но в его мире нет ведьмы, которая помогла бы телу приспособиться к чужой среде.

– Почему бы тебе не вернуться прямо сейчас? А я приду позднее, завтра вечером.

Над кроватью висели фотографии, но не сепия ее мира, а яркие разноцветные картинки. Лица на них ни о чем ей не говорили. До сих пор Лиса ничуть не сомневалась, что знает в сердце Джекоба каждый уголок, а на самом деле Джекоб был словно целая страна, и пока она объехала только половину. Ей хотелось побывать в любимых местах Джекоба в этом мире, понять, откуда он родом. Но на этот раз, пожалуй, довольно. Ее тело тосковало по родному миру, словно она слишком долго дышала отравленным воздухом этого.

– Да, – согласилась она, – может, ты и прав. Уилл и Клара поймут, ведь так?

– Конечно. – Он погладил ее лоб. У нее болела голова, будто там, внутри, осиным роем водворился весь шум его мира.

Комнату, где висело зеркало, Лиска почти такой себе и представляла. Запыленный письменный стол отца Джекоба, модели самолетов над ним были так похожи на тот, на котором они бежали из гоильской крепости, а пистолеты – на вид будто из ее мира. А может, они и правда оттуда.

– Ты ведь уходишь не из-за нее, да? – Джекоб старался говорить непринужденно, но Лиска почувствовала, что этот вопрос уже несколько часов вертелся у него на языке.

– Из-за нее? – Они оба знали, о ком речь, но Лиска не смогла удержаться от искушения. – Ты имеешь в виду продавщицу из шоколадной лавки? Или девушку, которая продала тебе цветы для Клары?

Услышав насмешку в ее голосе, Джекоб с облегчением рассмеялся:

– Когда будешь в Шванштайне, пошли Данбару телеграмму. – Джекоб взглянул на зеркало, и Лиска поняла, с каким удовольствием он ушел бы с ней. – Спроси, что ему известно об ольховых эльфах. Меня интересует, сколько их, по каким признакам их можно узнать, кто их враги, союзники, их магия, слабости – все, что он только сможет найти.

Роберт Данбар был одним из самых уважаемых историков Альбиона. Его эрудиция уже много раз помогала Джекобу в охоте за сокровищами. Кроме того, Данбар, наполовину фир дарриг, скрывал под сюртуком крысиный хвост и был обязан Джекобу жизнью.

– Ольховые эльфы? Ты вошел во вкус и хочешь найти еще какое-нибудь их магическое оружие?

– Нет. Думаю, одного мне достаточно.

Джекоб говорил серьезно, и Лиска поняла: он что-то задумал, но пока не хочет это обсуждать.

– Иным вещам лучше оставаться ненайденными, Джекоб. – Неожиданно для себя Лиса повторила предостережение, которым их всего несколько недель назад напутствовал Данбар.

– Не волнуйся. – Он протянул ей одежду для другого мира. – У меня нет желания разыскивать пропавших эльфов. Напротив, я хочу убедиться, что еще не нашел их.

Лиске стоило бы остаться, но она понятия не имела, о каком мире он говорит, и считала, что в своем он в безопасности.

Когда она шагнула к зеркалу, Джекоб прислонился к отцовскому столу. Едва коснувшись стекла, Лиска уже затосковала по своему всегдашнему спутнику.

4
Надежный тайник

Музей искусств Метрополитен возвышался над вечной городской суетой подобно храму, хотя Джекоб и не смог бы с уверенностью сказать, какому богу этот храм служит – искусству, прошлому или внутренней потребности человека создавать бесполезное и придавать прекрасные формы тому, что приносит пользу. На широкой лестнице целыми классами толпились школьники. Джекоб не встал в очередь за билетом, и угрюмый охранник, спросив, куда он идет, сделался разговорчивым, лишь только услышал имя Фрэн. Без сомнения, она была единственным музейным куратором, угощавшим сотрудников хлебом собственной выпечки – по средневековому французскому рецепту – и русским печеньем с грецкими орехами. За зеркалами Фрэнсис Тюрпак явно чувствовала бы себя в своей тарелке, и не только потому, что там наверняка пригодились бы ее знания о старинном оружии.

Чтобы принести сюда арбалет, Джекоб одолжил рюкзак у брата. Его собственный до того обветшал, что больше подходил искателю сокровищ, нежели посетителю музея. И даже Фрэн показалось бы чем-то совершенно немыслимым, вытащи он это мощное оружие из бездонного кисета величиной с ладонь.

Мечи, сабли, копья, булавы… Этой коллекцией оружия можно было бы оснастить какую-нибудь средневековую армию. А ведь витрины, мимо которых вел Джекоба охранник, вмещали лишь малую ее часть. В любом современном музее этого мира есть хранилища, занимающие целые этажи. Однако выглядят они куда менее романтично, чем сокровищницы по другую сторону зеркала, хотя гораздо надежнее защищают свои богатства от обветшания: оснащенные кондиционерами пространства без окон, ценности спрятаны в белых выдвижных ящиках, в коробках и помещениях за металлическими дверями. Идеальный тайник для оружия, которому лучше никогда больше не увидеть света.

Фрэн присматривала за двумя сотрудниками в зале экспозиции, облачавшими фигуру рыцаря в сверкающие золотом и серебром доспехи. Их было бы не так-то просто надеть и на живого человека, а неподатливый манекен, да еще восседающий на таком же неподатливом коне, усложнял этим двоим задачу еще больше. Действовали сотрудники не слишком умело, и Фрэн хмурилась.

– Парадные доспехи, тысяча семьсот тридцать седьмой год, Флоренция. – Она так сухо встретила Джекоба, будто виделась с ним в выставочных залах каждый день. – Их надевали только по случаю свадьбы правителя. Довольно нелепо и фантастически безвкусно, но зрелище потрясающее, да? По слухам, доспехи оказались велики своему владельцу, так что ему, чтобы заполнить пространство, пришлось надеть под них другую одежду, и он чуть не умер от теплового удара. – Фрэн кивнула на одну из витрин. – Копье, которое ты мне продал, великолепно. Я до сих пор тебе не верю, что оно ливийского происхождения. Надеюсь, рано или поздно докопаюсь до истины. Но это шедевр…

Джекоб невольно улыбнулся. Очень жаль, что нельзя пригласить Фрэнсис Тюрпак на экскурсию за зеркала.

– Признаюсь, копье с секретом. – Джекоб положил рюкзак на стоящую посреди зала скамью с мягкой обивкой, присев на которую можно было дивиться тому, с каким мастерством люди создавали приспособления, служащие единственной цели: убивать друг друга. – Но уверяю, что о стране происхождения я тебе не соврал.

За зеркалом эта страна называется Лубим, но ее границы практически совпадают с Ливией. Правда, по ту сторону зеркала страной управляет безумный эмир, который топит своих врагов в бочках с розовой водой, зато это копье, где там ни ударь им о землю, вызывало на поверхность золотых скорпионов. Джекоб, конечно же, предполагал, что здесь копье утратило эту способность, но все же у него появились сомнения, раз уж бездонный кисет и Лискино меховое платье волшебные свойства сохранили. Поэтому сейчас искателя сокровищ успокаивал вид стеклянной витрины. Всего две ночи назад он провел несколько бессонных часов, подсчитывая все предметы, которые принес в этот мир.

Джекоб вытащил из рюкзака арбалет, и глаза Фрэн за стеклами очков в черепаховой оправе округлились.

– Двенадцатый век?

– Возможно, и так, – сказал Джекоб, протягивая ей оружие, хотя не имел ни малейшего понятия, когда и где эльфы его изготовили. Если Фрэн отдаст деревянный приклад на экспертизу, то результаты получит более чем загадочные.

Один из наряжавших рыцаря сотрудников потерял равновесие на стремянке, и усыпанный драгоценными камнями нарукавник грохнулся к ногам Фрэн, едва не задев голову. Фрэн окинула виновника сердитым взглядом, беспокоясь, однако, не о собственной голове и не о рыцарском нарукавнике, а об арбалете, который чуть ли не с материнской заботой прижимала к груди.

Джекоб, подняв нарукавник, внимательно рассмотрел вставленные в металл драгоценные камни.

– Стекло.

– Разумеется. Драгоценные камни по дешевке распродали потомки. Обычное дело в таких семьях. Итальянская аристократия постоянно разорялась.

Фрэн указала на серебро, которым был отделан приклад арбалета:

– Такой способ создания орнамента не похож ни на один из тех, что мне известны.

– Ты бы не держала его в руках слишком долго.

– Почему? – насмешливо вскинула брови Фрэн.

– Ну… Об этом арбалете ходят разные истории. Возможно, в серебро подмешан яд. И якобы на нем лежит проклятие, из тех, что действуют даже в наше безбожное время. Что бы там ни было, последний владелец этого арбалета сошел с ума.

«И мне довелось столкнуться с его живым трупом», – мысленно добавил Джекоб. Ему трудно было бы объяснить Фрэн, что многим видам магического оружия приписывают исключительные злобу и коварство – и решимость убивать.

– Надо же! Джекоб Бесшабашный суеверен? – скептически улыбнулась Фрэн, и Джекоб расценил это как комплимент. Однако она тут же положила арбалет на ближайшую витрину. – Ты ведь приобрел его законным путем, да?

– Фрэнсис Тюрпак! – Джекоб изобразил искреннее возмущение. – Разве у меня не безупречные накладные на весь товар?

Подделывать документы и печати он научился у одного из самых искусных мошенников Зазеркалья – необходимое умение, если торгуешь предметами из другого мира.

– Да. – Фрэн недоверчиво и жадно разглядывала арбалет. – Твои накладные всегда идеальны. Пожалуй, даже слишком.

Опасная тема.

Джекоб протянул рабочим нарукавник.

Сосредоточившись на арбалете, Фрэн совсем о них позабыла.

– Никогда прежде не видела такой тетивы, – бормотала она. – Если бы не весь мой опыт, могла бы поклясться, что она стеклянная.

«Ну же, выкладывай правду, – требовал ее взгляд. – Что это за оружие?» Глаза за стеклами очков смотрели так проницательно, что на какое-то мгновение Джекоб засомневался, туда ли он пришел. Может, тогда с копьем он уже чересчур искушал судьбу?

– Тетива действительно из стекла, – сказал он. – Очень редкая техника.

– Настолько редкая, что я о ней раньше не слышала? – Фрэн поправила очки и вновь принялась изучать серебряные накладки. – Очень необычно. Кажется, похожий орнамент я видела несколько лет назад на эфесе одного кинжала. Но тот был из Англии.

Еще одно эльфийское оружие в этом мире? Что бы это значило? Ничего хорошего. Он ощутил опасность, знакомую до сих пор лишь по другому миру.

– И этот кинжал тоже в вашей коллекции?

– Нет. Насколько я помню, он принадлежит одному частному коллекционеру. Могу попробовать это выяснить. Сколько возьмешь за арбалет?

– Я пока не уверен, буду ли его продавать. Можно ненадолго оставить его здесь на хранение? Торговец, которого я уболтал продать его мне, так ужасно обращается со своими вещами, что в торфяных болотах рядом с болотными мумиями[3] им было бы безопаснее.

Лицо Фрэн омрачилось, будто Джекоб обвинил торговца в людоедстве. Вероятно, она сочла бы людоедство менее ужасным преступлением.

– Признайся, этот арбалет у тебя от одного из тех гангстеров, что приносят больше вреда, чем все выхлопные газы этого мира? Кто он? Фистлмен? Дешубран? Будь моя воля, всех бы их расстреляла. Но почему ты не хочешь его продавать? Ты ведь обычно не настолько сентиментален. Чем тебе так дорог именно этот арбалет?

О, такая история ей бы понравилась! Дворец мертвого короля, водяной, ведьминские часы, выстрел гоила…

Джекоб застегнул пустой рюкзак:

– Я кое-чем ему обязан, скажем так.

Фрэн сверлила Джекоба взглядом, словно хотела покопаться у него в голове, чтобы узнать правду, но ее пальцы уже сомкнулись вокруг приклада. Она была таким же охотником за сокровищами, как и он, хранительницей утраченного прошлого, оставившего следы из золота и серебра. Ужасно жаль, что Джекоб не мог рассказать ей о стреле, пронзившей ему грудь и этим спасшей жизнь. Или о двух армиях, которые этот арбалет уничтожил в одиночку. Фрэн оценила бы эти истории по достоинству.

– Хорошо, – кивнула она. – Я отдам его в хранилище. Если позволишь, я попрошу наших хранителей присмотреться к нему повнимательнее.

– Конечно, мне и самому хотелось бы знать о нем побольше.

…и о кузнеце, который умел делать тетиву из стекла. Только вот об ольховых эльфах, похоже, вряд ли удастся что-нибудь выяснить в какой-нибудь лаборатории этого мира, даже в такой хорошей, как в Метрополитен-музее.

– И долго мне его для тебя хранить?

– Год можно?

За это время он надеялся выяснить, как уничтожить арбалет. Разумеется, Фрэн о своих намерениях он ничего не сказал. Они уже пытались – взрывчаткой, огнем, пилой. На арбалете не осталось ни царапины. Только приклад слегка потемнел от огня.

* * *

В музее можно забыть, в каком мире находишься. Но снаружи, уже на лестнице, об этом моментально напомнил шум уличного движения, и Джекоб не знал, куда деться от ностальгии. Не то чтобы на улицах Виенны или Лютеции меньше шума – просто удивительно, как грохочут все эти повозки и дрожки. Перед ним потоки людей двигались по широким тротуарам к станциям метро и уличным кафе, но его внутреннему взору уже открывались руины замка и крыши Шванштайна вдали. Заметив у подножия лестницы Клару, он от неожиданности врезался в поднимавшегося ему навстречу туриста.

Уилл? Сердце Джекоба забилось сильнее от беспокойства, которое он держал в узде, с тех пор как отправил брата назад на эту сторону зеркала. Смешно, но каждый непривычный жест или незнакомое выражение лица брата напоминали ему о тех минутах в виеннском дворце, когда Уилл едва не убил его. Но Клара успокаивающе улыбнулась ему, и он, замедлив шаг, на ступеньках запутался в собственных ногах. Зачем она здесь, если дело не в Уилле?

Да, Джекоб, зачем? О, порой он бывал таким идиотом. Ничего не подозревая, бросился в ловушку, как щенок. Но лицо у подножия лестницы казалось таким родным. Это лицо по-прежнему напоминало ему обо всем, что они вместе перенесли. Мягкорисующий объектив[4] времени даже жаворонковую воду обратил в приятные воспоминания. Джекоб заметил, что, несмотря на теплое летнее утро, руки у Клары в перчатках, но не придал этому значения.

– И что привело тебя в музей так рано?

Даже вопрос не вызвал у него никаких подозрений. Но потом Клара поцеловала его в губы.

– Просто делай, что тогда, у единорогов, – шепнула она ему на ухо.

И толкнула под колеса несущихся автомобилей.

Визг тормозов. Гудки. Чьи-то крики. А может, его собственный.

Джекоб слишком поздно закрыл глаза.

Почувствовал, как радиатор ломает ему руку.

Металл и стекло.

5
Цена

Тишина была такая, что на мгновение Джекоб решил: я умер. Но потом почувствовал свое тело. Резкая боль в руке.

Открыв глаза, он обнаружил, что сидит не на асфальте, как ожидал, и не в луже собственной крови, а на ярко-синем шерстяном ковре с вкраплениями серебра, мягком и очень плотном, какими бывают только самые дорогие тканые вещи.

– Прошу прощения за грубую шутку. Невеста твоего брата в качестве приманки… было просто не удержаться. Она столь же привлекательна, как ваша мать, хотя ей несколько недостает тайны, да? Твоему брату, вероятно, именно это в ней и нравится. У него самого тайн предостаточно.

Джекоб поднял глаза, чтобы увидеть лицо говорящего. Затылок отозвался болью, голову словно пытались расколоть изнутри. В нескольких шагах от Джекоба в черном кожаном кресле сидел человек. Такое же кресло стоит в музее, у которого Клара толкнула его под автомобили, в отделе современного дизайна. Вставай, Джекоб. Непонятно, от чего его мутило – то ли от столкновения с такси, то ли от того, с каким бесстрастным лицом Клара отправила его под колеса.

Незнакомцу было, вероятно, около сорока, и красота его казалась до странности старомодной. Его лицо хорошо смотрелось бы на каком-нибудь портрете кисти Гольбейна или Дюрера. Однако костюм на нем, как и рубашку, шил современный портной. Незнакомец насмешливо улыбнулся, заметив, что взгляд Джекоба остановился на крошечном рубине в мочке его уха.

– А, ты вспомнил… – Когда они встречались в Чикаго, голос у него был другой. Джон Норебо Ирлкинг. – Рубины… – Ирлкинг прикоснулся к мочке уха. – У меня к ним давняя слабость.

– А сейчас облик настоящий? – Джекобу удалось встать на ноги, хотя и придерживаясь за край стола.

– Настоящий? Громко сказано. Ну, допустим, он ближе к настоящему, чем тот, что я явил тебе в Чикаго. Феи любят скрывать свои имена, мы же храним тайну облика.

– То есть имя настоящее?

– Что, звучит как настоящее? Нет, зови меня Игроком. Воин, Кузнец, Писарь… мы любим брать себе имена, которые обозначают то, чем мы занимаемся.

Вслед за Джекобом он посмотрел в окно:

– Фантастика, да? Всего в двух шагах от Манхэттена. Удивительно, до чего легко спрятаться в якобы необитаемом месте.

Запущенный участок за окном странно контрастировал с роскошным убранством комнаты. Полуразрушенные здания терялись под плющом и за буйно растущим лесом, который выигрывал битву с людскими постройками.

– Вы, люди, с такой трогательной серьезностью относитесь к внешнему виду. – Игрок встал и вальяжно прошел к одному из окон. – Животных обмануть не так легко. Пару десятков лет назад мы чуть не привлекли внимание смертных, потому что одна редкая цапля не пожелала делить с нами этот остров.

Он затянулся сигаретой, которую держал тонкими пальцами – по шесть на каждой руке, признак бессмертных, – и выдохнул дым в сторону Джекоба. Комната стала просторной, словно зал в каком-нибудь замке – с серебряными стенами и люстрами из эльфового стекла. Единственное, что не изменилось, – поразительной красоты мраморная скульптура, развеявшая последние сомнения Джекоба в том, с кем он имеет дело. Скульптура изображала дерево, в коре которого угадывалось человеческое лицо, застывшее в безмолвном крике.

– Изгнание. Поначалу пытаешься сделать его сносным, с возможной точностью воссоздавая знакомое окружение. – Игрок вновь затянулся сигаретой. – Но это быстро приедается и слишком часто напоминает о том, что утратил.

Вид за окном растворился в дыму. Деревья исчезли, и в водах реки отразился силуэт города – чужого и в то же время родного. Нью-Йорк, лет… сто назад? Никаких следов Эмпайр-стейт-билдинг…

– Время. К нему вы тоже относитесь слишком серьезно. – Он затушил окурок в серебряной пепельнице, и зал снова стал той самой комнатой, где Джекоб пришел в себя, с тем же запустением за окном. – Неплохая идея – спрятать арбалет в запасниках музея. В конце концов, ты и представить не мог, что Фрэнсис Тюрпак – моя добрая подруга, даже если и знает меня с другим лицом. Многими экспозициями Метрополитен обязан нашим пожертвованиям… Но полагаю, ты понимаешь, что находишься здесь не из-за арбалета. Или ты забыл, что должен мне?

Должен…

Джекобу померещился запах забудок – цветов всех Синих Бород. В хлопотах с арбалетом было легко забыть об этом долге. Как и об отчаянии, которое вынудило Джекоба так опрометчиво заключить магическую сделку. Опрометчиво? У него не было выбора. Он заблудился в лабиринте Синей Бороды.

– В этом мире есть трогательная история о кобольде, обучающем одну бестолковую крестьянскую девчонку выпрядать из соломы золото, – сказал Игрок. – Разумеется, она его обманывает, а ведь он требует лишь то, что принадлежит ему по праву.

Нынче пеку, завтра пиво варю,
У королевы первенца отберу.

Сказка о Румпельштильцхене никогда особо не впечатляла Джекоба. Матери еще пришлось объяснять ему, кто такой первенец. И даже теперь – кто в его возрасте думает о первенцах? Он вообще сомневался, что когда-нибудь захочет иметь детей.

Заметив на лице Джекоба облегчение, Игрок улыбнулся:

– Похоже, моя цена не кажется тебе слишком высокой. И все же позволь объяснить немного подробнее: с той минуты, когда Лиса положит в твои руки первого рожденного ею ребенка, он принадлежит мне. С оплатой можешь не спешить. Но ты заплатишь.

Нет.

Что нет, Джекоб?

– Но почему это будет обязательно мой ребенок? Мы друзья, и только…

Игрок посмотрел на него так насмешливо, словно Джекоб пытался уверить его, что Земля плоская.

– Ой, я тебя умоляю. Ты говоришь с эльфом! Я знаю твои самые потаенные желания. Мое дело – их исполнять.

– Назови другую цену. Любую другую. – Джекоб с трудом узнал свой голос.

– С какой стати? Это моя цена, и ты ее заплатишь. У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть.

Внезапно любовь приобрела привкус вины, желание – привкус предательства. Как понятны стали собственные желания, когда вдруг сделались нереализуемыми. И вся эта чепуха, которой Джекоб обманывался – что он любит Лиску не такой любовью и что его страсть не очень-то много и значит, – ложь. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, хотел быть единственным важным для нее человеком, единственным, кто когда-нибудь подарит ей детей, увидит, как она стареет…

Никогда, Джекоб. Это под запретом. Он продал свое будущее. И вовсе не утешает, что он сделал это ради ее спасения.

– Соглашение действительно только в том мире, где было заключено.

Жалкая попытка.

– Куда я не могу вернуться, поскольку немедленно превращусь в дерево? Ну да. Об этой мелочи я не забыл. Но должен тебя разочаровать. Скоро мы вернемся. По крайней мере некоторые из нас.

Эльф снова встал у окна.

Пора делать ноги, Джекоб.

Здесь две двери… Но что потом? Если верить эльфу, они на острове. Одном из нескольких, посреди Ист-Ривер, переплывать которую не слишком заманчивая перспектива, а со сломанной рукой и подавно.

Игрок по-прежнему стоял спиной к Джекобу. Рассуждал о феях, их мстительности, о человеческой неблагодарности… Похоже, он любил слушать самого себя. Кому еще его слушать? Он упоминал о других. Сколько их сбежало? Взгляд Джекоба остановился на зеркале, прислоненном к стене рядом со скульптурой, изображающей застывшего в плену дерева эльфа. Это зеркало было больше того, что в отцовском кабинете. На раме распустились те же серебряные розы, только среди колючих побегов сидели серебряные сороки.

Игрок все еще смотрел в окно, а до зеркала было всего несколько шагов.

Эльф и оглянуться не успел, как Джекоб уже стоял у зеркала. Стекло оказалось теплым, словно бок какого-то животного. Но как бы он ни прижимал ладонь к отражению своего лица, зеркало показывало все ту же комнату.

Игрок обернулся:

– Даже такие, как ты, производят множество самых разных зеркал. Неужели ты всерьез думаешь, что мы менее изобретательны? – Он подошел к столу рядом с одним из окон и пролистал лежавшую на нем пачку бумаг. – Известно ли тебе, что фея и ольховый эльф когда-то были связаны друг с другом, как день и ночь? Наши дети рождались смертными, но всегда незаурядными. Их короновали, объявляли гениями, почитали как богов. В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин, но, как правило, они ужасные посредственности.

Джекоб все еще стоял перед зеркалом и, как ни старался, отвернуться не мог. Создавалось ощущение, будто стекло срезает слой его души.

– Оно крадет у тебя лицо, – услышал он голос Игрока. – Смешно, но именно смертный придумал использовать наши зеркала для создания помощников более надежных, чем вы. Ну-ка, покажитесь!

В комнате потеплело, и льющийся в окна свет вычертил два стеклянных силуэта. В них отражалась вся комната: белая стена, стол, рама окна. Тела стали более зримыми, когда лица приобрели цвет человеческой кожи, а одеждой послужила отразившаяся в телах мебель. Иллюзия была совершенной, ее выдавали только кисти рук. На этот раз девушка не прятала их под перчатками: на стеклянных пальцах были ногти из серебра, а лицо у нее было Кларино. Юноша рядом с ней выглядел моложе Уилла, но кто знает, сколько им лет.

– Всего несколько недель, – сказал Игрок.

Джекоб задался вопросом, читает ли эльф вообще все его мысли.

– Шестнадцатую ты уже знаешь. У Семнадцатого еще больше лиц, чем у нее, но думаю, будет полезно дать ему и твое.

Джекоб оттолкнул девушку, когда та протянула к нему руку. Ее «брату» – если его можно было так назвать – это не понравилось, но эльф бросил на него грозный взгляд, и фигура Семнадцатого вновь стала превращаться в зеркало, пока не сделалась невидимой, как полированное стекло. Шестнадцатая исчезла вслед за ним, но перед этим все же улыбнулась Джекобу губами Клары.

– Больница, где я украл лицо у невесты твоего брата, интересное место. Там отлично наблюдать за тем, как работает смерть. Неизбежность смерти – великое таинство! – Игрок достал из кармана медальон не больше карманных часов. В нем оказалось два зеркала: одно из прозрачного стекла, а другое – из темного. – Требовалось лишь оставить этот медальон на столе медсестры. Никто из людей не может устоять перед искушением лишний раз глянуть в зеркало. Будто вам нужно все время убеждаться, что лицо все еще то же. Вас пугает, если у кого-то оно меняется.

Игрок превратился в человека, которого Джекоб повстречал в Чикаго как Джона Норебо Ирлкинга.

– Маленький рост, зеленые глаза… Оберон, эльф, обязанный своим карликовым ростом проклятию одной феи. Признаться, я ожидал, что ты заметишь аллюзию. Имя говорит само за себя. Лицо я взял у одного актера, исполняющего роль Оберона в театре. Меня всегда забавляла игра с вашими представлениями о таких, как я. И о вас самих.

Образы появлялись и исчезали, сменяя друг друга. Одни казались Джекобу знакомыми, другие – нет. Пока наконец он не глянул в лицо, которое уже очень давно помнил только по фотографиям.

Игрок отбросил со лба седеющую прядь Джона Бесшабашного.

– Твоя мать так и не заметила разницы. Я очень привязался к ней. Признаться, даже слишком. Но, боюсь, счастья принес ей не больше, чем твой отец.

6
Гостья Клары

В первый раз Клара обратила внимание на эту девушку в коридоре больницы, когда говорила с одним из врачей о ребенке, госпитализированном с аппендицитом. Лицо девушки показалось Кларе знакомым, но голова тогда была слишком занята другими вещами, чтобы думать о незнакомке.

Уилл опять не спал и не хотел говорить о том, что не дает ему уснуть. Вместо обсуждения причин он придумывал отговорки – для Клары и самого себя. Луна, что-то съел, книга, которую хочется дочитать до конца… Он любил прятать от себя самого тревоги, желания и чувства, которых стыдился. Кларе потребовалось немало времени, чтобы это заметить. Невидимый Уилл… трудно было выследить его. Порой ей казалось, будто в сердце Уилла есть запертая комната, куда и сам он не заходит. Разве только во сне.

Но дело не только в Уилле. Уже несколько недель с Кларой тоже творилось что-то странное. Как будто кто-то побывал у нее в голове и что-то оттуда забрал. Особенно остро Клара ощущала это по утрам, когда заглядывала в зеркало. Иногда собственное лицо казалось ей чужим, или ей казалось, будто в запотевшем стекле она видит себя девочкой или свою мать. Ей вспоминалось что-то, о чем она не думала много лет. К ней словно вернулась вся прошлая жизнь, будто кто-то перемешал ее и поднял забытое со дна, как кофейную гущу. Ни Уиллу, ни кому-либо другому Клара, конечно же, ничего не рассказывала. Кто-то побывал в моей голове и что-то там украл – забавный диагноз для будущего врача.

Она испытывала искушение поговорить об этом с Джекобом. Просто нелепо, как она всякий раз была рада видеть его. Напрасно Клара убеждала себя, что скучает не по Джекобу, а по той жизни, которой он живет, и по миру, в котором это происходит. Она стыдилась того, что не может насытиться их с Лиской историями. Разве не избегала она всего, что могло напомнить Уиллу о другом мире? Разве не посылала она уже сотни раз это зеркало к черту – и все же слишком часто ловила себя на том, что в отсутствие Уилла прокрадывается в запыленную комнату и заглядывает в стекло, словно оно может показать ей мир, ждущий ее, как запретный плод, по другую сторону. Неужели Уилл чувствовал то же самое? Если да, то он этого не показывал.

Клара сидела в сестринской и писала медицинское заключение для одного врача на завтра, когда в дверях внезапно появилась девушка, которую она прежде заметила в коридоре. Клара даже не слышала, как она вошла.

– Клара Фэрбер? – улыбнулась незнакомка. Клара обратила внимание, что та – несмотря на жару! – в перчатках из бледно-желтой кожи. – Я должна кое-что вам передать. От поклонника.

С этими словами девушка достала из сумки коробочку и, прежде чем передать Кларе, открыла ее. Там, на подкладке из серебристой ткани, лежала брошь в форме мотылька с крыльями, покрытыми черной эмалью. Никогда прежде Клара не видела ничего прекраснее. Она не успела осознать, что делает, как брошь оказалась у нее в руке. Клара с трудом удержалась от соблазна приколоть ее на больничный халат.

– Что за поклонник? – поинтересовалась она.

Уилл ни за что не подарил бы ей такую дорогую вещь. Им едва хватало денег на ежемесячную оплату квартиры. Мать оставила после себя Уиллу и Джекобу квартиру с большой задолженностью.

– Я не могу это принять. – Возвращая брошь в коробочку, Клара укололась.

– Клара.

Незнакомка так произнесла ее имя, словно наслаждалась его звучанием. Откуда та вообще знает, как ее зовут? Ах да, бейджик на халате.

Девушка вытащила брошь и, не обращая внимания на протесты Клары, приколола ей на лацкан.

– Как бы и мне хотелось иметь настоящее имя… – сказала девушка. – Меня зовут Шестнадцатая. Это просто напоминает о всех тех, кто был до меня.

О чем она? Клара увидела на своем пальце каплю крови. Иголка проникла на удивление глубоко. Боже, до чего Клара, оказывается, устала. Слишком много ночных дежурств.

Клара подняла глаза.

У незнакомки было Кларино лицо.

– Оно почти так же прекрасно, как твое имя, – сказала девушка. – У меня много лиц.

Она вновь стала той девушкой из коридора. Да, Кларе было знакомо это лицо. Оно напомнило ей фотографию, оставшуюся Уиллу от матери. Клара попыталась встать, но ударилась коленкой о стол.

Ноги обмякли. Спать. Ей хотелось только спать.

– Веретено, шипы розы… – пренебрежительно бросила незнакомка. – То ли дело брошь.

7
Окровавленная колыбель

Женщина билась в истерике. Доннерсмарк не понимал ни слова из того, что она лепетала на своем крестьянском диалекте, воздевая к нему окровавленные руки. У обоих гоильских солдат, которые нашли кричащую кормилицу в коридоре, эта человеческая несдержанность явно вызывала отвращение, но даже на их каменных лицах читалось некое подобие ужаса, заставлявшего ее голосить на весь дворец.

– Где императрица?

– У себя в будуаре. Никто не осмеливается ей сообщить, – ответил солдат с карнеоловой, как у его короля, кожей. Охранять дворец Амалии отбирали только таких.

«Никто не осмеливается ей сообщить». Вот они и пришли к ее адъютанту. Видит бог, Доннерсмарк предпочел бы принести дочери своей прежней повелительницы другие известия. Особенно сейчас, когда Амалия без лишних вопросов снова приняла его на службу, после того как он исчез на несколько недель. О Синей Бороде он рассказал ей сам. Но обо всем остальном – страшных ранах, которые нанес ему слуга-олень, и неделях лечения у деткоежки – умолчал. Лео Доннерсмарк, адъютант императрицы… Даже купеческая дочка, которую он осенью собирался взять в жены, ничего не знала о шрамах на его груди. Ему не хотелось ей объяснять, почему рядом со шрамами остались словно выжженные на коже отпечатки ведьминых пальцев. Его грудь походила на истоптанное, превращенное в грязное месиво поле битвы, но это еще не самое страшное. Почти каждую ночь во сне Доннерсмарк превращался в ранившего его оленя, и ему оставалось лишь молить зловещего бога, покровителя воинов и солдат, сохранить ему тот облик, который полюбила его невеста.

Множество комнат и переходов отделяло покои Принца Лунного Камня от покоев его матери. В конце концов, ребенок не должен тревожить сон Амалии. Вот почему в это утро до нее еще не дошло страшное известие.

По слухам, знаменитое говорящее зеркало, которым владела прабабушка императрицы, и то, перед которым сидела сейчас молодая императрица, были сделаны одним мастером. «Кто на свете всех милее?..» Если зеркало Амалии отвечало на такие вопросы, то она каждое утро наверняка слышала в ответ то, что желала слышать. Золотые волосы, безупречная кожа и фиалковые глаза – в красоте Амалии Аустрийской не уступала только одна женщина, но она не принадлежала к человеческому роду.

День и ночь… После свадьбы король гоилов отдавал предпочтение дню, а ночь, бывшая возлюбленная, носила свою тьму как вуаль, словно оплакивая смерть их любви. Должно быть, ей было горько оттого, что красотой, очаровавшей Кмена, ее соперницу одарила лилия фей.

Горничная, по обыкновению утром украшавшая волосы Амалии русалкиными слезками, сердито посмотрела на Доннерсмарка. Слишком рано. Ее госпожа еще не готова явить себя миру.

– Ваше величество…

Амалия, не оборачиваясь, поймала его взгляд в зеркале. Почти месяц назад она отметила двадцать первый день рождения, но Доннерсмарку, как всегда, казалось, что на него смотрит заблудившийся в лесу ребенок. Что толку от короны и расшитого золотом платья? Даже лицо купила ей мать, потому что то, с которым дочь появилась на свет, казалось ей недостаточно красивым.

– Ваше величество, ваш сын…

Царящая в мире тьма пробирается и во дворцы, и в хижины. Амалия по-прежнему не оборачивалась – только смотрела на него в зеркало. К обычной растерянности в ее взгляде примешивалось что-то еще, но Доннерсмарк не мог понять что.

– Кормилице давно следовало принести его сюда. Ни в коем случае не нужно было ее нанимать, эту бестолковку! – Амалия провела рукой по золотым волосам, словно погладила по голове незнакомку. – Права была мать, когда говорила, что крестьяне глупы, как скот. А у слуг мозгов не больше, чем у сковородок на кухне.

Доннерсмарк старался не смотреть в глаза горничным, даже если они и привыкли сносить оскорбления от госпожи. Ему очень захотелось спросить: «А как насчет солдат? Они так же глупы, как их мундиры? А фабричные рабочие – как уголь, который они вечно бросают в ненасытные утробы печей?»

Вероятно, Амалия даже не заметила бы этой иронии. Она только что подавила забастовку, послав солдат мужа против бастующих. Без согласия Кмена. Ребенок в лесу. Только с армией за спиной.

– Не думаю, что виновата кормилица, – возразил Доннерсмарк. – Сегодня утром вашего сына не оказалось в колыбели.

Фиалковые глаза расширились. Амалия оттолкнула замершую в ее волосах руку горничной, но по-прежнему смотрела в зеркало, словно силилась прочитать на своем лице, что чувствует.

– Что это значит? Где он?

Доннерсмарк опустил голову. Правду и ничего, кроме правды, какой бы горькой она ни была.

– Мои люди его ищут. Но на колыбели и подушке остались пятна крови, ваше величество.

Одна из горничных зарыдала. Остальные, разинув рот, уставились на Доннерсмарка. А Амалия так и продолжала смотреть на свое отражение в зеркале, пока тишина не сделалась пронзительней крика кормилицы.

– Значит, он мертв.

Она первая произнесла то, о чем думали все.

– Этого мы еще не знаем. Возможно…

– Он мертв! – прервала она Доннерсмарка. – И ты знаешь, кто его убил. Она ревновала меня к ребенку, потому что сама родить не может, но не решалась причинить ему зло, пока Кмен не уехал из города.

Амалия зажала ладонью идеальной красоты рот, и, когда обернулась, фиалковые глаза наполнились слезами.

– Приведи ее ко мне, – вставая, приказала она. – В тронный зал.

Горничные посмотрели на Доннерсмарка со смешанным выражением ужаса и сочувствия. На кухне поговаривали, что Темная Фея варит змей, чтобы придать своей коже мерцание их чешуи. Дворцовые слуги шептались, что человек падает замертво, стоит ей мимоходом задеть подолом платья его обувь. Кучера клялись, что умирают все, на кого падет ее тень, а садовники – что гибельно наступать на след Феи в дворцовом саду, где она гуляла каждую ночь. Однако никто до сих пор не умер.

С чего бы Фее причинять зло ребенку? Он и родился-то только благодаря ей.

– У вашего супруга много врагов. Может быть…

– Это она! Приведи ее! Она убила моего ребенка.

Амалия гневалась совсем не так, как ее мать. В ее гневе не было ни капли здравого смысла.

Доннерсмарк молча склонил голову и развернулся. «Приведи» – легко сказать. С тем же успехом Амалия могла приказать принести ей море. Несколько секунд он размышлял, не взять ли с собой всю дворцовую стражу, чтобы подкрепить приглашение. Но чем больше человек он приведет, тем грандиознее будет провокация – и тем сильнее искушение для Феи продемонстрировать им, как жалка угроза применения силы перед ее чарами. Оба солдата, которые привели к нему кормилицу, явно испугались, когда услышали, что с ним к Фее пойдут только они.

Скверная новость уже разнеслась по дворцу, хотя Доннерсмарк велел запереть кормилицу в ее комнатушке. На лицах у всех придворных, встречавшихся им в коридорах, читался не только страх, но и плохо скрываемое облегчение. У Принца Лунного Камня было ангельское личико, но многим он внушал ужас – как гоилам, так и людям.

Внушал, Лео? Ты уже говоришь о нем в прошедшем времени? Да. Он видел пустую колыбель.

* * *

С тех пор как Амалия официально объявила о своей беременности, Темная Фея жила в павильоне, который Кмен велел построить специально для нее в дворцовом саду. Считалось, что так пожелала она сама. Охранять павильон Кмен приставил своих личных гвардейцев. Никто не знал точно, от кого нужно было защищать его возлюбленную: от опьяненных ли страстью мужчин, подпадавших под чары Феи, стоило ей мельком взглянуть на них из окна кареты; от приверженцев ли свергнутой императрицы, каждый день пачкающих стены городских домов призывами вроде «Смерть гоилам!» или «Смерть Фее!»; или от анархистов, пишущих на тех же стенах: «Смерть всем господам!» «Чепуха! Каменный король защищает не Фею! Он защищает от нее своих подданных», – насмехались авторы текстов листовок, которые горожане находили по утрам на скамейках в парке и на железнодорожных платформах. Никто не сомневался, в конце концов, что с помощью магии Темная Фея без труда защитилась бы даже от объединившихся армий Лотарингии и Альбиона.

Приведи ее.

Когда за деревьями показался стеклянный фронтон павильона, Доннерсмарк на мгновение поймал себя на мысли, что не теряет надежды: а вдруг Фея отправилась в одну из тех поездок, откуда часто возвращалась лишь спустя несколько дней. Конюхи шептались, что лошади, везущие ее карету, – заколдованные жабы, а кучер – паук, которому она придала облик человека. Но нет, Темная Фея была дома. Если считала это место домом. Как и любое другое.

Гвардейцы Кмена молча пропустили Доннерсмарка. Два гоила: яшмовый и лунного камня – в отличие от Амалии Фея не требовала, чтобы у ее охранников кожа была такого же цвета, как у Кмена. Но сопровождающим солдатам войти не позволили. Доннерсмарк не протестовал: если Фея захочет его убить, ни один человек не сможет ей помешать. До сих пор он видел ее только издали, одну или рядом с Кменом, на балах, официальных приемах, в последний раз – на празднике в честь рождения принца. Фея пришла без подарка. Ее подарком была кожа, сохранявшая принцу жизнь.

А вот и она.

Ни одного слуги рядом. Ни одной горничной. Только она.

От ее красоты перехватывало дыхание, как от внезапной боли. В Темной Фее не было ничего ребяческого. Она никогда не была ребенком.

Кмен приказал сделать крышу павильона стеклянной. Так пожелала Фея, чтобы деревьям, которые она велела посадить между мраморными плитами пола, хватало света. Саженцам было всего несколько недель, но ветви уже задевали прозрачный потолок, а стены скрылись под цветущими побегами. И все вокруг нее росло и плодоносило, словно она была сама Жизнь. Даже ее платье, казалось, было сшито из листьев.

– Мрачный узор на вашей груди. Олень уже зашевелился? – Она увидела то, что он сумел скрыть от остальных. Доннерсмарку хотелось спрятаться от нее за деревьями. Там, где падала ее тень, мраморные плиты были черными, как лесная почва близ домика деткоежки.

– Императрица желает вас видеть.

Не смотри на нее. Но взгляд Феи приковывал, не давая опустить глаза.

– Зачем?

Доннерсмарк чувствовал ее гнев, как один из зверей, зашевелившихся под деревьями.

– Я знаю, что ребенок еще жив, передай ей. И скажи, что она умрет, если его не станет. Я буду насылать на нее мотыльков, пока гусеницы не поселятся в ее кукольной коже. Ты запомнил? Я хочу, чтобы ты передал ей все слово в слово, и говори медленно… Она тупа, как ее ненависть. Иди уже!

Тени под ее деревьями приняли облик волков, за шелковым канапе, на котором, как говорили, Фея никогда не сидела, – единорогов, облик змей – на коврах, сотканных для нее по заказу Кмена в Нагпуре. Ей не место в стенах, построенных руками смертных. За гневом Феи Доннерсмарк почувствовал скрытую глубоко внутри боль, и эта ее боль тронула его больше, чем ее явленная миру красота. Вот он и стоял столбом, уставившись на Фею, не понимая, что делал король в кукольной спальне Амалии, в то время как она ждала его здесь.

– Ну что еще? – поторопила Фея, но теперь ее голос звучал мягко. Плиты пола под ногами Доннерсмарка проросли цветами.

Адъютант императрицы развернулся.

– Приходи, когда олень зашевелится, – сказала она ему вслед. – Я могу показать тебе, как его укрощать.

Он почти не видел охранников, распахнувших перед ним двери. Прижимая руку к истерзанной груди, Доннерсмарк неловкой походкой вышел на широкий двор. Оба солдата взглянули на него вопросительно, и Доннерсмарк видел, какое облегчение они испытывают оттого, что он вернулся один.

8
Бессонница

Четыре утра. Лиса уже несколько часов прислушивалась к ударам церковного колокола, доносившихся с рыночной площади. Как и всегда в отсутствие Джекоба, она спала в его комнате. Постель хранила его запах, но, может, ей только так казалось. Джекоб не показывался в Шванштайне уже несколько месяцев. Под ее окном на рыночную площадь, спотыкаясь спьяну, вывалился какой-то засидевшийся завсегдатай харчевни. Судя по звону стекла, внизу в корчме Венцель убирал со столов грязные стаканы. А в соседней каморке кашель не давал уснуть Хануте. Венцель говорил ей как-то, что старику в последние недели нездоровится, но каждого, кто сообщит об этом Джекобу, Ханута грозился утопить в бочке с самым кислым своим вином. На его месте Джекоб сделал бы то же самое. Эти двое были так похожи – и всегда стремились не показывать, как много значат друг для друга.

Насколько Хануте плохо, Лиска поняла, только когда старик попросил позвать к нему Альму Шпитцвег. Старый охотник за сокровищами терпеть не мог ведьм, ни темных, ни светлых. Они внушали ему страх, хотя он скорее сам отрубил бы себе оставшуюся руку, чем признался в этом. Однако, после того как ему не смог помочь переселившийся сюда много лет назад доктор из Виенны (что лишь утвердило старика в презрении к горожанам), оставалось обращаться разве что к старой ведьме, которая не выносила Хануту, так же как и он ее, и до сих пор не простила ему, что он обучил Джекоба своему ремеслу.

Альма пришла и в эту ночь. Лиска чувствовала запах трав: тимьяна, медуницы и мяты – из настойки фей, а кашель Хануты звучал уже не так ужасно. Альма обычно подмешивала в зелья несколько шерстинок своей кошки, но об этом Альберту Хануте лучше было не рассказывать. На улице залаяла собака, и Лиске почудился визг дупляка. Она засунула руку под подушку, чтобы нащупать меховое платье. Вернувшись, Лиска надевала его всего два раза, но по-прежнему было велико искушение наплевать на годы, которые крало у нее платье. В библиотеках, где Джекоб собирал материалы для охоты за сокровищами, Лиска искала указаний на какое-нибудь заклинание, замедляющее старение оборотней, но пока ей удалось найти только сказания о тех, что умерли молодыми, или о тех, кто в какой-то момент сжег свою вторую кожу. Поэтому Лиска тренировалась жить в облике человека.

Она выходила погулять в компании Людовика Ренсмана и Грегора Фентона, уже дюжину раз просившего ее позировать для одной из тех фотографий в витрине его ателье, которыми восхищались жители Шванштайна. Оба они ничего не знали о ее меховом платье. Никто в Шванштайне о нем не знал, кроме Венцеля и Хануты. Когда Людовик попытался поцеловать Лиску, она оттолкнула его, поспешно пробормотав какие-то извинения. Людовик Ренсман даже к Черному лесу не решался приближаться, и как ему объяснить, что за воспоминания будят в ней его робкие поцелуи, – о поцелуях другого в темной карете, Красной комнате и молоке страха, ее собственного страха… Синяя Борода преподнес Лиске страшный подарок: после ночей в его доме любовь для нее оказалась неразрывно связанной со смертью и страхом.

С такими мыслями вряд ли уснешь.

Лиса откинула одеяло, под которым так часто спал Джекоб, и потянулась за одеждой. От вещей все еще пахло другим миром: Клара их постирала, несмотря на уговоры этого не делать. За дверью Хануты наконец-то все стихло, но рядом с ней два домовенка затеяли драку из-за хлебной корки. Лиса прогнала их, пока не разбудили больного, и тут из комнаты Хануты вышла Альма. Ночью лицо ее казалось еще более морщинистым, чем днем. Как и все ведьмы, Альма могла выглядеть на любой возраст по своему желанию, но обычно выбирала внешность, не отрицавшую долгой ведьминской жизни. «Мне нравится выглядеть на столько лет, сколько мне в душе», – повторяла она, когда кто-нибудь имел глупость спросить ее о причине.

Альма одарила Лиску усталой улыбкой, хотя ведьма привыкла работать ночами. Ее звали к больной скотине и заболевшим детям, звали, когда болели тело и душа или когда подозревали, что наложено проклятие. Особенно женщины. Они доверяли Альме больше, чем доктору из города, и почти на сотню миль вокруг она была единственной ведьмой, если не считать деткоежки из Черного леса, теперь доживавшей свои дни жабой в колодце.

– Как он?

– Чем мне тебя утешить? Он слишком поздно отказался от шнапса, чтобы умереть в своей постели, дожив до глубокой старости. Я могу только смягчить кашель, и все. Если хочет более сильного лекарства – пусть идет к деткоежке. Но он еще не при смерти, даже если ему так кажется. Ох уж эти мужчины! Несколько ночей покашляют – и уже чудится, что смерть пришла. А с тобой что? Почему не спишь?

– Ничего страшного.

– Поначалу после перехода сквозь зеркало Джекоб неделями не спал. А ты перешла впервые? – Альма закрепила наверху седые волосы, густые, как у молодой женщины. – Да, я знаю о зеркале, только не говори Джекобу. Он постоянно волнуется, что кто-нибудь узнает. Он у брата?

Лиса не понимала, чему удивляется: Альма жила на этом свете, когда руины еще были замком.

– Вообще-то, он собирался вернуться несколько дней назад…

– …но у Джекоба это мало что значит, – договорила за нее ведьма.

Они улыбнулись друг другу, и эти улыбки Джекобу совсем не понравились бы.

– Если он задержится, нам, видимо, придется сообщить ему о Хануте, – сказала Альма. – Старый выпивоха скормил бы меня своей кляче, узнай он, что я это говорю, но с Джекобом ему полегчало бы. Я не знаю никого другого, к кому бы он так привязался своим проспиртованным сердцем. Разве что к актрисе, чей портрет вытатуировал у Альберта на груди халтурщик в Браунштайне. Старый дурачина так этого стыдился, что отказывался расстегнуть рубашку.

Тут Ханута снова закашлялся, и Альма вздохнула.

– Ну почему мне всегда их так жалко?! Ведь я проклинала Хануту самыми страшными проклятиями всякий раз, когда он бил Джекоба, а теперь вот из-за него ночей не сплю… Деткоежки избавляются от жалости, поедая детские сердца. Вот бы был какой-то более аппетитный способ! Посидишь со мной, пока я готовлю чай, который Ханута выплюнет мне на платье, потому что по вкусу он совсем не похож на водку?

Лиска не сомневалась, что никакая компания Альме не нужна. Просто ведьма заметила, что Лиске нужно отвлечься от не дающих уснуть мыслей. Когда они спустились в корчму, там никого не было. Ушел спать и Венцель. Он редко ложился до рассвета: по распоряжению Хануты харчевня «У людоеда» закрывалась лишь с уходом последнего посетителя. В темной кухне пахло супом, который помощник Хануты сварил на завтра. Тобиас Венцель всегда говорил о себе, что он плохой солдат, зато отличный повар. Пока Альма заваривала Хануте чай, Лиска разогрела себе суп.

– Я давно знаю о зеркале. Гораздо дольше, чем Джекоб. Он был не первым, кого я видела выходящим из башни.

Это прозвучало так неожиданно, что Лиска забыла о супе. Она никогда не спрашивала Джекоба о зеркале. Он не любил говорить об этом, вероятно, потому, что зеркало слишком долго оставалось его тайной.

– Я говорю не об отце Джекоба, – продолжала Альма. – Он долго жил в Шванштайне, но я не любила его, поэтому никогда не рассказывала о нем Джекобу. Нет. Первый появился здесь почти за полвека до его отца. В Виенне правил тогда не то Людвиг, не то Максимилиан, тот самый, что скормил свою младшую дочь дракону. Руины были еще прекраснейшим охотничьим замком Аустрии, и пол-Шванштайна гонялось за великаном, который похитил одного пекаря. Должно быть, хотел подарить игрушку своим детям – вот для чего великаны обычно ловили людей.

В ситечке, через которое ведьма процеживала чай, застряли несколько черных кошачьих волосков.

– Эрих Земмельвайс[5] – я не забыла это имя, потому что оно напоминало мне о похищенном пекаре. Позже я узнала, что это девичья фамилия матери Джекоба. То есть тот Земмельвайс, которого я встретила, был, вероятно, одним из его предков. Он был бледным, как личинка майского жука, и пахло от него, как от алхимиков из квартала Небесных Врат, что пытаются превращать свои сердца в золото. Земмельвайс пользовался большим успехом в Виенне, какое-то время даже обучал кулинарному искусству императорского сына. – Альма повернулась к Лисе. – Ты, наверное, удивляешься, зачем я тебе рассказываю все это посреди ночи? Так вот, в один прекрасный день Эрих Земмельвайс возвратился из Виенны с невестой и всем говорил, что уплывет с ней в Новый Свет. И люди ему поверили, как верят сейчас истории Джекоба про Альбион. Но через год я видела их обоих выходящими из башни, а вскоре Земмельвайс позвал меня к себе, потому что его жена потеряла сон. Джекоб прекрасно скрывает, как трудно переходить из одного мира в другой, но поначалу даже он часто болел, так что будь осторожна.

– А что стало с женой Земмельвайса?

Ведьма перелила отвар в кубок, украденный Ханутой, как он уверял, у короля Альбиона.

– Кто-то похитил у нее первенца. Я всегда подозревала живущего в руинах острозуба. Она родила еще двоих детей и несколько раз навещала с ними своих родителей, но однажды Земмельвайс вышел из башни один.

Невеста из Виенны. Усталому мозгу Лиски понадобилось много времени, чтобы понять, что это значит.

– Ты должна рассказать все это Джекобу.

– Нет, – покачала головой Альма. – Можешь сказать ему, что мне известно о зеркале, но остальное пусть лучше выведывает сам. Для Джекоба все всегда крутилось вокруг отца. Хотя кто знает, может статься, его тяга к этому миру во многом и от матери.

9
Все кончено

Стражники Амалии и не пытались сдержать чернь, которая штурмовала стены, отделявшие дворцовый сад от улицы. А оттуда до павильона Феи долетали даже камни, брошенные детьми. Она могла восстановить разбитые стекла одним взмахом руки, и это еще больше бесило нападавших. Но Темной нравилось показывать им, как смехотворна их ненависть. Если бы так же легко можно было выключить их крики… И ни слова от Кмена.

Для подданных его молчание лишь подтверждало, что он поверил версии Амалии. Найти оправдания не составляло труда: он не получил ее писем, их перехватили повстанцы, ответ просто затерялся на долгом пути из Пруссии в Виенну. Но Фея уже перестала обманывать себя. Солдаты Кмена все еще охраняли ее, но несли караул у дверей не для ее защиты. Они не прогоняли метальщиков камней и ничего не предпринимали для того, чтобы подданные Амалии прекратили день и ночь выкрикивать из-за стены ругательства. Фея была их пленницей, даже если они ни за что не отважились бы встать у нее на пути.

«Водяная ведьма, чертова фея!» – все эти проклятия они выкрикивали давно. Но теперь добавилось еще одно: детоубийца.

Неужели Кмен и правда поверил, будто она убила его сына, после всего, что сделала для мальчика? Она поддерживала в нем жизнь ценой невероятных усилий и до сих пор чувствовала слабость. А теперь и боль из-за молчания его отца…

Когда Темная Фея покидала остров, сестры пророчили: уходящая превратится в собственную тень. Но за любовь Кмена она заплатила бы даже такую цену, хотя стыдилась это признавать, – впрочем, может, стыд всегда и есть начало конца.

Вокруг нее, как дым, роились мотыльки – крылатые тени былой любви, единственные оставшиеся у нее помощники. Или нет, есть еще один. Стекло хрустело под каблуками сапог Доннерсмарка, когда он шел к ней – хромой солдат, служивший когда-то матери Амалии. Он отверженный, навсегда уже не такой, как те, кто орет за стенами, даже если ему еще какое-то время удастся это скрывать.

– Восстания на севере захватывают всё новые районы. Трудно сказать, когда Кмен вернется в Виенну.

Фея вытащила из каштановых волос осколок стекла. Теперь она вновь носила их распущенными, как и ее сестры. Это ради Кмена она одевалась, как смертные женщины, укладывала волосы в высокую прическу, как они, спала в их домах и подарила ему тысячи сыновей, превращая людей в человекогоилов. Как же он мог так предать ее?! Кмен… даже в его имени теперь ощущается привкус яда.

Доннерсмарк прислушивался к доносившимся с улицы крикам. Сегодня они звучали громче, чем накануне. В крыше лопнуло еще одно стекло. Фея подняла руку. На мгновение она представила себе, как стекло превращается в воду, смывающую их всех – толпу за стеной, солдат Кмена и его куклу-жену… Ей все труднее было сдерживать гнев.

– Я уже не могу поручиться за вашу безопасность.

Доннерсмарк больше не опускал глаза, когда говорил с ней. Он не боялся смотреть на нее.

– Я сама в состоянии позаботиться о своей безопасности.

– Во всем городе волнения. Амалия приказала сжечь вашу карету. Она распускает слухи, что все, чего вы ни коснетесь, проклято.

Кукла демонстрирует удивительный талант интриганки. Какая прекрасная возможность завоевать сочувствие подданных, после того как она утратила их любовь, выйдя замуж за гоила. Чернь даже уже забыла, какое сильное отвращение испытывала к ее сыну – Принцу Лунного Камня. Теперь Амалия – только скорбящая мать.

– Что с ребенком?

Доннерсмарк покачал головой:

– Никаких следов. Его ищут трое моих солдат – последние, кому я еще доверяю.

Сама Темная Фея послала десятки мотыльков на поиски сына Кмена, но пока ни один не вернулся. Она разглядывала осколки под ногами. Ее разбитая клетка. А тот, кто ее в ней запер, очень-очень далеко. Или нет. Она сама заперла себя в клетке.

Доннерсмарк не уходил. Ее рыцарь после предательства короля.

– Что вы собираетесь делать?

И правда, что? Трудно освободиться от любви. Если скрутил однажды связующую нить, вряд ли разорвешь, а она сплела прочно.

Темная Фея шагнула под деревья, которые сама и велела здесь высадить. Обычно они росли только на берегу озера, породившего ее и сестер. Она сорвала два стручка с семенами, висевшие на ветвях среди густой листвы. Вскрыла первый, и на ладонь ей выпрыгнули две крошечные лошадки, такие же зеленые, как сам стручок. Они принялись расти, как только Фея поставила их на мраморную плиту. Из второго стручка выкатилась карета. Она росла, выпуская усеянные бледно-зелеными цветами и листьями побеги. Колеса и оси были черными, козлы, обтянутые кожей, и скамьи внутри – тоже черными, как ее боль, черными, как ее гнев.

Доннерсмарк стоял столбом, как все они стояли, оказываясь свидетелями колдовства: недоверие, тоска, зависть во взгляде… Им тоже очень хотелось бы так уметь.

Карета, лошади. Темная Фея взмахнула рукой. Теперь ей не хватало только кучера. Опустившийся ей на палец мотылек расправил черные бархатные, словно присыпанные золотой пыльцой, крылышки. Головка и тело его переливались изумрудной зеленью.

– Хитира, Хитира, – прошептала Фея мотыльку, – ты помог мне его найти, а теперь должен увезти меня от него.

Мотылек расправлял крылышки, пока легко не коснулся ими ее пальцев, словно поцеловал, и, слетев на землю к ее ногам, превратился в молодого человека. Черные одежды на нем казались присыпанными золотой пыльцой, как крылышки мотылька, а его тюрбан и жилет переливались изумрудной зеленью. Бледное лицо юноши выдавало, что он давно уже покинул этот мир. Хитира… одно из немногих имен, которые она помнила. Принц Хитира влюбился в Темную Фею больше ста лет назад и остался верен ей даже после смерти, как и множество тех, кто подпадал под их с сестрами чары. Они привыкли считать, что любовь смертных вечна. Откуда же ей было знать, что любовь Кмена окажется такой мимолетной?

Хитира молча сел на козлы. Доннерсмарк все еще разглядывал карету и лошадей, не веря своим глазам, будто все это ему снится. Но сном была любовь Кмена, и пришла пора пробуждаться.

Подобрав подол платья, Фея в последний раз огляделась вокруг. Осколки. Только они и остались – мертвые, как застывшая вода. Что же еще, кроме смерти, получишь, связавшись со смертным?

Доннерсмарк распахнул дверцу. Темная Фея давно, гораздо раньше, чем он сам, поняла, что он последует за ней. Он пришел защитить ее, но надеялся, что и она защитит его – от того, кто шевелится в его груди.

Стражи Кмена преградили дорогу зеленым лошадям, но Хитира однажды уже провел их даже мимо единорогов ее сестер. При виде мертвенно-бледного лица Хитиры дворцовая гвардия бросилась врассыпную. Пока Доннерсмарк открывал ворота, Фея взглянула на балкон, с которого Тереза Аустрийская объявляла о бракосочетании дочери. Амалия не показывалась.

Быть может, Фея и оставила бы ее в живых.

Быть может.

10
Слишком много псов

Три нападения за последние несколько дней: два – на пограничные пункты, а третье – на Кмена. Телохранители действовали так тупо, что Хентцау пришлось убить злоумышленника самому. Он приказал казнить телохранителей и пригрозил собственноручно вырезать язык каждому, кто воспримет эти события как лишний повод пожалеть об исчезновении нефритового гоила. Тем не менее шепот не прекращался: «Сначала короля покинул нефритовый гоил, а теперь Фея… Кмен обречен на смерть, как и его сын».

Покушавшийся на короля преступник, сумевший пробраться в королевскую палатку, был не из мятежников человеческого рода, которые поднялись на борьбу с захватчиками (их-то мотивы Хентцау понимал хорошо). Нет. Это был ониксовый гоил. Всего несколько недель назад они короновали одного из своих и объявили его законным королем гоилов. Король без реальной власти, союзник Альбиона и Лотарингии и предатель собственного народа. Ничего удивительного. Ониксы всегда были паразитами. Они всегда жили за счет тяжкого труда подданных, при их власти процветали только гоилы, родившиеся с ониксовой кожей. Хентцау приказал набить голову злоумышленника каменными личинками и отослать Ниясену, самому могущественному их лорду. Резиденция Ниясена располагалась в Лотарингии, но его шпионы рыскали повсюду.

Слишком много псов… Хентцау положил под язык пилюлю из тех, что прописал ему от боли в груди лейб-медик Кмена. Эти пилюли почти не помогали, как и прописанные доктором Амалии в Виенне, поэтому Хентцау послал одного из своих солдат в подземный лес к северу от королевской крепости, в котором обитают рудные ведьмы. Их зелья обжигают даже гоильские языки, но только благодаря им Хентцау не умер от ран, полученных в день Кровавой Свадьбы.

Ему бы вернуться под землю! Там не понадобятся ни пилюли, ни рудные ведьмы. Но идиот-квартирмейстер выделил ему под кабинет комнату в башне, с окном, пропускающим так много света, что Хентцау скоро ослепнет на оба глаза. Он попросил заложить окно, но солдаты, понимавшие толк в кладке, похоже, как один пали в перестрелке с мятежниками.

Кмен любил располагаться на постой в человеческих замках, несмотря на все их окна и башни. Из этого они выгнали одного голштинского дворянина, который, перед тем как бежать, отомстил, напустив в подвалы зараженных крыс. Тридцать человек из личного состава Хентцау попали в лазарет: дневной свет до того измучил их, что они все равно ночевали в подвале. Чем дольше они оставались на поверхности земли, тем более восприимчивы становились к человеческим болезням – ониксы любили приводить этот факт, утверждая, что гоилам нечего делать на поверхности. Но ни Хентцау, ни король не забыли, что происходило, когда они довольствовались жизнью под землей. Там было слишком много богатств, которых так алчут люди: не только золото, серебро и драгоценные камни. Железная руда и уголь, газ, нефть – все, что добывается из-под земли, стало за последнее время гораздо дороже того, что растет на полях.

– Лейтенант Хентцау? – Нессер просунула голову в дверь.

– Что такое?

Он быстро убрал пилюли в ящик письменного стола. Нессер не заслужила такого грубого тона, но уж слишком многие в последнее время шептались о том, что Хентцау, гончий пес короля, постарел и ослаб. Пусть даже одна Темная Фея и осмеливалась говорить об этом Кмену. Слава всем богам в лоне земли – как же Хентцау рад, что она пропала.

– Прибыли последние депеши. – Нессер, встав у него за спиной, взмахом руки велела войти курьеру.

Кмен назначил ее личным телохранителем Хентцау после одного покушения, во время которого тот получил легкое ранение. Разумеется, против его воли. Гончего пса короля стережет девушка-солдат, которая ему в дочери годится. Хуже и быть не может. Но, честно говоря, она куда лучше тех бездарей, что охраняют короля.

Посланник был человекогоилом, одним из тех, что остались на королевской службе, хотя их кожа во многих местах вновь стала мягкой, какой была при рождении. Хентцау велел бы их всех расстрелять, но они оказались очень полезными шпионами и лазутчиками, хотя вряд ли еще помнили свою человеческую жизнь. Этот был рубиновым гоилом. Камень еще виднелся на лбу и щеках, а карие глаза сохраняли золотой блеск. Уже целые армии таких кочевали бандами наемников и жили грабежами да мародерством на земле и под ней.

Наследство Феи. Да, Хентцау радовался, что она исчезла, хотя и представить не смел, сколько вреда она может причинить, будучи их врагом. Его шпионы уверяли, что Фея движется на восток. Неужели в Сулейманский султанат? Маловероятно. По мнению султана, магией должно быть позволено заниматься только мужчинам. Но есть и другие правители, которым Фея может предложить свое колдовство: казаки Украинии, цари Варягии, волчьи князья на Камчатке и в Юкагирии. Гоилы столетиями активно торговали с большинством восточных властителей (некоторые из древнейших гоильских городов располагались на востоке). Но Хентцау не сомневался: многие давние союзники обернутся против них, если Фея пообещает им за это свою магию. Особенно беспокоил его волчий князь, женатый на Изольде Аустрийской, но младшая сестра свергнутой императрицы несколько недель назад умерла. Отравленная супругом, как шептались в Виенне.

Депеши, доставленные человекогоилом, не улучшили настроения Хентцау: пожар на одном из их авиастроительных заводов, убийство посла гоильского короля в Баварии, нападение террориста-смертника на один из наземных пещерных городов. Четыре сотни трупов. Последнее донесение было от Тьерри Оже, одного из их человеческих шпионов в Лотарингии. Он сообщал, что Горбуна посетил интересный гость: Изамбард Брюнель – инженер, проектирующий самолеты и корабли и известный своей нелюбовью к путешествиям. Брюнель впервые покинул Альбион, и больше всего тревожило то, что он сделал это, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю Лотарингии.

Нессер жестом попросила курьера выйти из кабинета. Он отдал честь, прижав кулак к груди, как один из них. И все равно Хентцау никогда к ним не привыкнет. Нессер в ожидании стояла у двери. Детей у Хентцау не было, но то, что он испытывал по отношению к ней, пожалуй, более всего напоминало отцовские чувства. Он ценил даже ее слабости: несдержанность, юношеское нетерпение и потребность видеть мир черно-белым: все хорошее – у своих, а все плохое – на стороне врагов. Можно ей только позавидовать. Когда молод, жизнь представляется очень простой, несмотря ни на что.

Брюнель у Горбуна… Но возможно, плохую новость можно превратить в хорошую. Нет, еще лучше. В подарок.

– Доложи атташе Кмена, что мне надо переговорить с королем. Немедленно.

Хентцау схватился за грудь, лишь только Нессер закрыла дверь. Боль была ужасной, но он солдат и привык терпеть боль.

* * *

Кмен давно уже не закладывал окна в своих покоях. Одна ведьма заговорила королю глаза, и теперь тот потешался над тем, что Хентцау любого колдовства страшится больше, чем молочно-белой пелены, туманящей ему зрение. Когда Хентцау вошел, король стоял у окна и – да, вероятно, думал о Фее.

Хентцау не сомневался, что Кмен еще любит ее. Верит ли он, что она убила его сына? Есть вещи, которых не знал о нем даже Хентцау. Когда король обернулся, по его лицу ничего нельзя было угадать. Карнеол. Огненная кожа, как ее называли гоилы.

– Брюнель в Лютеции. Предполагаю, мы с тобой думаем об одном и том же? – сказал Кмен, пробежав глазами депешу Тьерри Оже. – А Морж не так глуп, как я думал. Прикажи усилить войска на лотарингской границе и позаботься о том, чтобы у кронпринца не заканчивалась эльфова пыльца.

– Этого будет недостаточно. – Хентцау почесал лоб. Свет, проникавший через высокие окна, был серым, как гранит, и не причинял боль. – Нужно посеять смуту в лотарингских колониях, чтобы они не могли объединить свои войска, нужны анархисты в городах… И нужно убедиться, что Восток на нашей стороне. Предлагаю сделать царю подарок. Который придаст ему достаточно уверенности в мощи своей армии, чтобы бросить вызов Альбиону и Лотарингии.

– И что за подарок способен оказать такое чудесное действие?

«…и быть более заманчивым, чем то, что может предложить царю моя возлюбленная», – добавил король про себя.

Оба они не упоминали Фею с тех пор, как она исчезла, хотя о ней говорили все вокруг.

– Ваше величество, этот подарок только что сам упал нам в руки.

Оба они любили эту игру: читать мысли друг друга. Столько войн вместе пройдено. Столько вместе пережито: поражения и победы, гнев, страх, отчаяние, облегчение, триумф и опьянение близостью смерти.

– Интересно… – Кмен посмотрел в окно. Оно выходило на восток. – Сколько людей тебе нужно?

– Десять. Иначе будут слишком привлекать внимание. Охотно прихвачу и несколько человекогоилов.

– В самом деле? Не ты ли хотел, чтобы я их всех расстрелял?

– Хороший солдат меняет стратегию, когда противник этого не ждет.

Кмен улыбнулся.

Столько пережито вместе… Этот яшмовый пес будет защищать своего короля до тех пор, пока свора не разорвет его вместо него. Но сначала он привлечет на его сторону еще и медведя.

11
Однажды давным-давно

Уилл еще не спал, когда зазвонил телефон. Два часа ночи. Клара поставила ему на письменный стол старый будильник его матери. Она сохранила в квартире многие ее вещи и часто расспрашивала Уилла о ней – вероятно, потому, что своей матери никогда не знала.

Уилл снял трубку, не тревожась, что кто-то звонит так поздно. Клара уже несколько недель работала в ночную смену, да и Джекоб нередко до рассвета был на ногах. Оба знали, что и сам Уилл редко ложится раньше. Он с детства боялся кошмаров, но после возвращения из зазеркального мира «уснуть» означало для него «ступить на вражескую территорию».

– Уилл? Это доктор Клингер, Клара работает у меня в отделении. Сейчас она находится тут.

Голос на том конце провода напомнил Уиллу о другом звонке – похожее сочетание деловитости и участия в голосе: «Вашей матери хуже. Возможно, вам стоит заехать». Тогда эти слова не застали его врасплох, но на этот раз сказанное никак не укладывалось в голове. Она ведь просто ушла на работу!

– Простите, большего я вам пока сказать не могу.

Уилл выехал тут же. В такси он безуспешно пытался дозвониться до брата.

* * *

Мать умерла в другой больнице, но лифт воскресил в памяти Уилла недели, когда он ее навещал. Лифт и запахи в коридорах…

Доктор уже его ждал. Уилл вспомнил, что видел его лицо на вечеринке, которую однажды устроили для Клары ее коллеги.

«Внезапная кома», «без сознания», «ее нашла одна из сестер» – обрывки слов, лишь выдававшие беспомощность Уилла. Он последовал за врачом в какую-то палату, а там лежала она. И спала.

Он уже видел подобный сон. Но как рассказать хоть кому-то в этом мире о принцессе, которую обнаружил среди увядаюших роз? На медицинском халате Клары, лежащем на стуле рядом с кроватью, была приколота брошь – Уилл никогда ее раньше не видел: мотылек с черными крыльями и серебряными усиками.

Неправильный мир.

Доктор продолжал недоумевать: «редкая инфекция», «ранка на пальце», «анализ крови»…

Уилл не отвечал. А что тут скажешь? Что Клару навестила фея?

Он попросил доктора Клингера оставить его одного и подошел к кровати. Ни живой изгороди с шипами, ни башни замка. Все очень просто, Уилл. Поцелуй же ее. Но она казалась совсем чужой – как тогда мать. Уилл старался забыть, где он, и вспомнить, где встретился с Кларой впервые, но в голове всплывали другие картинки: пряничный домик деткоежки, пещера, отвращение, с которым Клара гладит его нефритовую кожу.

Всего один поцелуй.

Но он так и стоял как вкопанный. А может, у него по-прежнему каменное сердце? Иначе как объяснить, что любовь так легко ушла и он предает ее даже в такой момент? Нужно просто поцеловать Клару, как тогда, вспомнить, как это случилось впервые в больничном коридоре у палаты матери. Почему любовь так часто соседствует со смертью?

Губы Клары были теплыми и очень родными, но она не просыпалась, и Уилл видел только мертвую принцессу в увитой розами башне, с пергаментной кожей и выцветшими, как солома, волосами.

Просыпайся же, Клара! Пожалуйста! Я люблю тебя.

Он поцеловал ее еще раз, не чувствуя ничего, кроме собственного отчаяния. Я люблю тебя. Она любила его больше. Всегда.

Врач вернулся и рассказал, какие еще анализы они сделают. Уилл подписал бумаги и снова попытался позвонить Джекобу. Звонил и звонил. Джекоб не отвечал.

Доктор пообещал сообщить, если что-то изменится, и отправил его домой.

Уилл не помнил, как спустился вниз, на лифте или по лестнице. Просто вдруг вновь оказался на улице, ожидая слез, которые не приходили, и вглядываясь в огни проезжающих автомобилей, будто они могли объяснить ему, что случилось. Джекоб. Нужно поговорить с Джекобом. Уж брат-то знает какой-нибудь способ, какое-нибудь заклинание. Которое что? Заменит настоящую любовь? Что бы это слово ни значило…

Уилл оглянулся на больничный корпус. Нельзя ее там оставлять, нужно забрать ее домой. Джекоб что-нибудь придумает, она проснется, и он, Уилл, будет любить ее так, как она того заслуживает.

– Уилл, с какой готовностью ты во всем винишь себя. Может, потому, что твой брат слишком легко относится к своим долгам?

Уилл обернулся. Сидевший на скамейке человек произнес его имя так, будто они давно знакомы, между тем Уилл не помнил, чтобы когда-нибудь видел его. Клара называла эти скамейки «скамьями слез», потому что они часто служили первой остановкой для всех, кто выходил из больницы с плохими известиями.

– Простите, мы знакомы?

Такие вопросы задают до беззащитности вежливые люди вроде Уилла, когда хотят, чтобы их оставили в покое.

Мужчина улыбнулся:

– Да, но, подозреваю, ты был слишком мал, чтобы сейчас меня вспомнить. Я близко дружил с твоей матерью.

Мимо проехала «скорая помощь». Кто-то бесцеремонно толкнул Уилла мимоходом. На улице столько народу даже в такое позднее время! Но в сидящем перед ним незнакомце, казалось, было что-то, не принадлежащее к этому миру. Или это незнакомец не вписывался в здешнюю обстановку? Уилл даже засомневался, не снится ли ему этот человек. После возвращения из Зазеркалья Уиллу часто что-то мерещилось. И как только Джекобу удается постоянно переходить из одного мира в другой? От этого же с ума можно сойти!

И почему Клара не очнулась от поцелуя? Если бы только Уилл лучше о ней заботился, если бы только не разлюбил ее.

Незнакомец наблюдал за ним с таким видом, будто его забавляло читать мысли Уилла. Он так и не представился. А Уилл внезапно услышал у себя в голове слова: «Ах, если бы сделал, если бы стал, если бы смог… Всегда хороший сын, брат, друг, любовник… Уилл Бесшабашный, холст, на котором рисуют другие». А сам-то ты что? Кем хочешь быть ты сам, Уилл?

– Присядь на минутку, – подвинулся незнакомец.

Уилл медлил. Ему нужно назад. К Кларе.

– Уилл, садись. – Голос мужчины прозвучал мягко, словно подул теплый ветер, но это приглашение присесть не было похоже на просьбу. – Я хочу тебе кое-что предложить.

Мимо, шатаясь, прошел пьяный. На автобусной остановке целовались влюбленные. Настоящая любовь…

– Простите, – сказал Уилл. – Мне нужно вернуться. – Он указал в сторону больницы. – Моя девушка…

– Вот-вот. С ней-то мое предложение и связано. – Незнакомец вновь указал на скамью, и в этом жесте чувствовалось некоторое нетерпение.

Грязный тротуар, усталые лица, кофешоп на углу… Из-за незнакомца все это казалось Уиллу совершенно нереальным. Он нерешительно опустился на скамейку. В ухе незнакомец носил крошечный красный камешек. Где же Уилл мог его видеть?

– Полагаю, целовать ее ты уже пытался? К сожалению, это срабатывает редко. – Незнакомец вытащил из кармана старинный серебряный портсигар. – Погружающий в сон укол о веретено – один из древнейших колдовских трюков фей. Простой и исключительно надежный. Я думал, твой брат предупредил вас с подругой. Ты отказался от подарка Феи – кожи из священного камня. Бессмертные очень обижаются на такое, и поскольку тебе она навредить не может… – Сигарета, которую вынул из портсигара незнакомец, была такой же белой и тонкой, как его пальцы, по шесть на каждой руке. Неправильный мир. Вся эта ночь – из неправильного зазеркального мира. – Феи слишком любят играть роль судьбы, Уилл. И это не ограничивается пресловутыми приворотными зельями. Мы оба понимаем, о чем я: другая кожа, смертный сон, тюрьма в стволе дерева… – Он достал из кармана пиджака зажигалку, тоже серебряную. – Но на этот раз брат не сможет позаботиться о том, чтобы все стало как прежде. На этот раз тебе все придется сделать самому. Это ведь и есть твое самое заветное желание, да? Чтобы все стало как тогда. До того, как ты совершил ошибку, последовав за братом. – Он выпустил в ночной воздух дым, игнорируя осуждающие взгляды прохожих. – «Однажды давным-давно…» Сказки, Уилл, не случайно начинаются с этих слов. Только вот «они жили долго и счастливо» в конце надо еще заслужить.

В дымке над городскими огнями Уиллу померещилась фигура женщины, окруженной черными мотыльками.

– Невероятно, правда? – Его собеседник достал из кармана какой-то мешочек. – Она сама сделала тебя невосприимчивым к ее собственным чарам, только чтобы защитить своего возлюбленного. Любовь делает глупцами даже бессмертных. – Он положил мешочек Уиллу на колени. Очень похожий был у Джекоба. – Все это началось с нее, Уилл, и закончиться может только с ней.

Мешочек казался пустым, однако, сунув в него руку, Уилл нащупал деревянный приклад.

Незнакомец поднялся:

– Отправляйся на ее поиски. Воспользуйся моим подарком, и даю слово: все вновь будет так, как должно быть. – Он наклонился к Уиллу. – Я покажу тебе, кто ты есть, Уилл Бесшабашный. Твой истинный облик… Ведь именно себя вы, смертные, все время ищете, не так ли?

Не дожидаясь ответа, незнакомец развернулся и направился к припаркованной у тротуара машине. Вышел шофер и распахнул перед ним заднюю дверцу. А Уилл так и стоял, сжимая в руке мешочек, пока автомобиль не исчез в уличном потоке.

На телефонные звонки Джекоб по-прежнему не отвечал, а когда Уилл вернулся в больницу, лицо Клары было бледным, как у покойницы. У него не хватило мужества поцеловать ее еще раз, и ночная сиделка на его вопрос, можно ли забрать Клару домой, лишь с профессиональной безучастностью покачала головой.

В квартире было так же тихо, и так же пусто было в комнатах, как в тот раз, когда Уилл вернулся из больницы от матери. Однажды давным-давно. Он сел за кухонный стол и достал из кармана мешочек, который дал ему незнакомец. Нерешительно запустил руку внутрь – и в замешательстве уставился на выскользнувшее оттуда оружие, необыкновенно прекрасное и в то же время страшное. Металлические накладки были горячими, словно серебро плавилось под его пальцами, а выгравированный на них узор, казалось, что-то нашептывал. Уилл сомкнул пальцы на прикладе, натянул стеклянную тетиву, поправил серебряную стрелу и сам испугался того, что почувствовал: желание послать стрелу в самое сердце тьмы – туда, откуда родом все это колдовство. Но у нее нет сердца.

12
Не на своем месте

Прежде Лиска так часто дожидалась Джекоба месяцами, что казалось нелепым беспокоиться через три дня его отсутствия. Но когда Ханута своим кашлем и на четвертую ночь не дал ей уснуть, у нее легко получилось убедить себя в том, что ради старика Джекоба нужно найти без промедления. Ее отнюдь не прельщала перспектива пройти через зеркало в одиночку, но страх перед зеркалом еще больше подталкивал Лиску действовать. Потому что страх – зверь, который вырастает, если ему поддаваться.

Лошадь она взяла у Хануты. Кусачий, как бездомная собака, коняга не раз доставлял Джекоба к руинам, а потом сам находил дорогу домой. Ханута утверждал, что его мерину даже волчья стая нипочем, но тот все же поспешно припустил прочь подобру-поздорову, стоило Лиске отпустить его возле башни. Руины не любила ни одна лошадь. Альма говорила, что виной тому призрак конюха, при жизни служившего в замке и мучившего господских коней. Он в это промозглое утро не показывался, но у башни на влажной от росы земле Лиска обнаружила следы сапог. Следы она нашла и когда вернулась из другого мира – на ведущей к конюшням полуразрушенной лестнице. Венцель когда-то рассказывал, что шванштайнский бургомистр пытается продать руины, чтобы положить конец слухам о том, что они прокляты. Быть может, пришло время подумать о другом тайнике для зеркала, хотя покрытые копотью стены пока что отпугивали всех покупателей.

Напоенное сыростью безмолвие напомнило Лиске, сколько часов провела она под этими дверями в ожидании Джекоба. Каждый раз боясь, что он не вернется.

Зеркало этим утром блестело так, словно его только что протерли. Лиска несколько раз уже стояла перед ним одна, но в конце концов все-таки разворачивалась и ждала Джекоба в своем мире. Она не следовала за ним: у него свой путь, у нее свой – таково правило. Но кто его установил? По правде говоря, скорее она, чем он. Джекоб всегда хотел, чтобы она пошла с ним.

Лиска вытянула руку и прижала ладонь к стеклу.

Было темно, и это странно. Башню освещало утреннее солнце, а время суток в обоих мирах до сих пор совпадало. Затем глаза привыкли к темноте, лисий мех обострял человеческие органы чувств, даже когда она его не носила. Она пыталась различить очертания письменного стола и окна, из которого открывался вид на город Джекоба, но ни того ни другого не было. В помещении, где очутилась Лиска, пахло каменными сараями, в которых она пряталась в детстве, чтобы часами не латать сети. Она увидела замурованные окна, ряды ящиков вдоль стен – некоторые в человеческий рост, а другие она и сама могла бы поднять.

Почему зеркало оказалось здесь?

Лиса заметила среди ящиков и другие зеркала, в большинстве своем меньшие, чем то, через которое она прошла, но всевозможных форм и размеров. Объединяло их только то, что все они были в серебряных рамах. Ей вдруг показалось, что она забрела в зал со множеством зеркальных дверей и теперь должна угадать, за какой из них исчез Джекоб.

Она прижалась ухом к воротам – единственному выходу из помещения. Мужские голоса, шум моторов – доказательства того, что она попала в мир Джекоба.

С Джекобом все хорошо.

Мех научил Лиску игнорировать страх, но все осложнялось, когда она боялась за Джекоба. Лиска приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу.

Она будто видела два места одновременно.

Первое казалось заброшенным: широкий двор, поросший крапивой и чертополохом, окруженные густым лесом пустующие здания. Но на все это накладывалось другое изображение, до того размытое, словно реальность, которую оно показывало, пыталась сделаться невидимой. Лиска уже встречалась с такими чарами в своем мире: некоторые места прятались, чтобы сохранить какую-нибудь тайну. Мосты, замки, пещеры, полные сокровищ… Порой они оставались невидимыми, пока до них не дотронешься или не произнесешь волшебное слово. Но провести девушку-оборотня им удавалось редко. Она удивилась лишь тому, что встретила эту магию в мире Джекоба.

Прячущиеся среди пустующих домов здания башнями и островерхими крышами напомнили Лисе замки ее родины, но такие высокие стеклянные фасады с металлическими опорами она видела только в мире Джекоба. За ними, среди деревьев, она разглядела огромные котлы и посеребренные трубы. Над двумя бассейнами, примыкающими справа от нее к заброшенному двору, висели облака мерцающего дыма.

Где она и кто, пользуясь колдовскими чарами, скрывается в этом мире?

Лиса, сейчас не время это выяснять.

Но где же Джекоб?

Во двор въехал фургон. Люди, которые вышли из кабины и принялись за разгрузку, столь явно происходили из этого мира, что стеклянные здания казались на их фоне еще менее реальными. С одним из грузчиков была собака, большая, как теленок, и Лиса обрадовалась, что не успела поменять облик. Когда она выскользнула из ворот, никто из мужчин в ее сторону не смотрел, но ее заметила собака. «Это лисица!» – лаем предупредила она. Человек, державший собаку на поводке, резким окриком заставил ее замолчать, однако стал озираться по сторонам, и Лиска вовремя успела спрятаться за бочками, пока он ее не обнаружил. Она чуяла воду, вероятно какую-то реку.

Лиска превратилась, как только собака и ее хозяин зашли в одно из заброшенных зданий. В лисьем облике она видела скрытый чарами мир еще отчетливее: растения, бывшие для ее человеческих глаз лишь серебристыми тенями, рои травяных эльфов в кустах, из цветочной пыльцы которых добывают эльфову пыльцу. Все это не отсюда. Кто это сюда принес? Лиска покаталась по траве в подлеске, чтобы замаскировать свой запах: лисица чувствовала, что собака здесь не одна.

Ящики из гнилых досок и ржавые бочки, груды стекла между покрытыми растительностью кирпичными стенами. От запаха, окружавшего спрятанные здания, ее шерсть встала дыбом. Лиска не встречала его ни в одном из миров, поэтому старалась держаться подальше как от этих зданий, так и от бассейнов, над которыми клубился мерцающий дым.

С ним все хорошо.

За деревьями показалось еще одно строение. Оно принадлежало к этому миру и на первый взгляд выглядело заброшенным, однако в оконных проемах, подобно серебряным побегам, из кирпичей вырастали решетки. Джекоб был где-то за ними. Лисица это просто знала. Такого рода знанию редко находилось объяснение, но Лиска еще ни разу не пожалела, что доверяла ему.

С ним все хорошо. Нет. Лисица говорила другое, хотя окружавший заброшенное здание запах болезни и смерти был до того затхлым, что наверняка сообщал о давно забытых несчастьях. Его перекрывал запах жизни, слабый, какой исходит от раненого зверя или человека.

Лисица до окна не дотягивалась, и Лиске снова пришлось принять человеческий облик, а с ним вернулся и человеческий страх, и все эти бесполезные вопросы: что произошло? как зеркало оказалось в этом заколдованном месте? Искать ответы у нее времени не было, иначе скоро вопрос останется только один: почему ты, Лиска, его не спасла?

Она пробиралась сквозь заросли жгучей крапивы и сухостоя к одному из окон, и тут за спиной послышались шаги. Лиска попыталась перевоплотиться, призвать на помощь мех, но было слишком поздно, и она шмыгнула за дерево, проклиная размеры человеческого тела. К счастью, человек, идущий к зданию с тарелкой еды, оказался менее бдительным, чем собаки – те все еще заливались лаем. Проходя мимо Лиски, он чуть не наступил ей на руку. У него было странное лицо – словно кто-то вылепил его из глины, не прикладывая особого старания. Сердце ее подскочило к самому горлу, но не от страха, а от облегчения: еду носят только живым. Теперь оставалось лишь надеяться, что этот живой – Джекоб.

Человек с тарелкой завернул за угол, и Лиска услышала, как он отпирает дверь. Трудно было удержаться от соблазна тут же броситься следом. Она бы наверняка легко с ним справилась. Однако много лет назад она так же думала о слуге одного каталонского вампира, но, прежде чем успела его схватить, тот превратился в летучую мышь и пронзительным писком оповестил своего кровожадного господина. Казалось, несколько дней прошло, прежде чем глинолицый появился снова. Он с кем-то разговаривал, а когда показался из-за угла, Лиска увидела в его руке телефон – напоминание о том, в каком она мире.

Замок на двери был Лиске незнаком, как и весь этот мир, но ее руки уже вскрывали склепы королей и Живую шкатулку тролля. Боком протискиваясь внутрь, она задавалась вопросом, для кого предназначаются чары невидимости. Не для тех ли, кто разгружает фургоны? Глинолицый, должно быть, знает об этих чарах, иначе при первом его шаге за дверь раздался бы сигнал тревоги. Между грязными половицами скрывались серебряные нити, которые наверняка оповещают о любом непрошеном госте, если тот неосмотрительно на них наступил.

Не доверяла Лиска и цветам, росшим повсюду из-под растрескавшейся штукатурки. Уж больно они напоминали те, что обрамляют зеркало, которое ее сюда привело, и аромат их в спертом воздухе убаюкивал, подобно колыбельной. Цветы так же плохо вписывались в этот мир, как зеркала, травяные эльфы и здания, что умели делаться невидимыми.

Красота всего, что окружало Лиску, казалась угрожающей, словно венерина мухоловка, которая в ожидании жертвы расставила капканы среди крысиного помета и пятен стенного грибка. С каждым шагом Лиска все сильнее боялась, что Джекоб угодил в ее капкан. Но первые комнаты, куда она заглянула, оказались пусты. По следам на пыльных половицах Лиска вышла к лестнице, ведущей в подвал. Она прислушалась, и ей почудилось внизу шарканье ног, потом сдавленное ругательство. Голос принадлежал не Джекобу, однако он был здесь – она ощущала это, словно ее касалась рука родного человека. Вдали она слышала шум мотора, удары воды о дерево или камень, пугающе громкие голоса и шаги. Но они не приближались.

Цветы попадались и на лестнице, Лиска старательно избегала до них дотрагиваться. Лестница заканчивалась в просторном подвальном помещении, откуда тянулся коридор с комнатами без окон по обе стороны. Решетки в дверных проемах едва различала даже Лиса. Серебряные решетки. Камеры за ними были пусты. Все, кроме последней.

Лиска узнала неподвижное тело за решеткой, хотя Джекоб лежал к ней спиной. Она взялась за прутья. Ощущалось это так, будто она схватила воздух. Чары были настолько мощными, что не обнаруживали себя даже при прикосновении. И все же Лиска отдернула руки. Кожу на ладонях стянуло, словно она превращалась в серебро.

– О, bonjour… или уже bon soir?[6] – На полу рядом с Джекобом сидел человек в одежде этого мира. Он привалился к стене, будто сидел здесь уже давно. Его темные волосы курчавились, как шерсть у барашка. – А тебя я здесь еще не видел. У кого ты украла лицо? Simonac![7] – Мужчина вскочил и сжал кулаки, как боксер на ринге, который готовится к следующему раунду. – Пришла, чтобы снова позвать меня глянуть в ваше зеркало, да? Похоже, мое лицо вам действительно нравится. Но Сильвен Фаулер по своей воле с тобой не пойдет, ma puce[8].

Он замахал кулаками в воздухе, как бы доказывая, как трудно ей с ним придется. Лиска чуть не расхохоталась. Если бы только Джекоб шевельнулся!

– Не из-за чего устраивать потасовку, – ответила она. – Я не из местной команды. Я пришла за ним. – Она показала на Джекоба. – Что с ним сделали?

Перчатки, которые Лиска вытащила из кармана, не раз помогали ей избегать магических ловушек, но она не была уверена, что они выручат и на этот раз.

– Ostie de moron. – Мужчина опустил кулаки. – Ты что, Сильвен, не узнаешь себе подобных? Она же человек! – Он склонился над Джекобом. – Думаю, он в порядке. Пожалуй, просто их пыльцы перебрал. Как ты его нашла? Любовь и все такое? – Мужчина вздохнул одновременно с завистью и сочувствием. – Не входи! С этой дверью что-то не так. – Он закатал рукав. Рядом с татуировкой в виде пламенеющего кленового листа мерцала металлическая полоса. – Вот что получится, если попробуешь.

– Это решетка. Невидимая из-за маскировочной магии.

Лиска на пробу обхватила рукой в перчатке один прут. Ощущение по-прежнему было не из приятных.

– Из-за… чего? – Сильвен смотрел на нее так, словно она не в своем уме.

Замок, если его видеть, взламывался легко. Лиска стянула с рук посверкивающие серебром перчатки. Кожа Джекоба была теплой, и дышал он ровно, словно спал. Лиска не находила никаких ран, но наконец нащупала на его левом виске под темными волосами крохотную булавочную головку. В Лотарингии есть одна сказка – ее нередко рассказывала Лиске мать, – в которой черт сто лет держал принца в плену, воткнув ему в голову серебряную булавку. Принц пришел в себя, как только его сестра вытащила булавку. В Лискином мире зачастую разумно следовать таким примерам, но здесь мир Джекоба.

– Если он не встанет, я могу его понести, – шепнул Сильвен. – Надо перебраться через реку, весь остров у них под контролем! Это будет непросто, но, может, удастся раздобыть лодку…

Лиска дала бы ему лет сорок пять, однако живые глаза и большой рот делали Сильвена похожим на хорошенького мальчугана, который просто слегка возмужал. Этого впечатления не нарушал даже явно не единожды сломанный нос.

– Лодка не нужна, мы поступим по-другому.

Мы? Лиса! Она не может провести через зеркало незнакомого человека. Тем не менее Сильвен был прав: его помощь ей, вероятно, понадобится. И все же следовало, пожалуй, разузнать о нем побольше.

– Как ты здесь оказался?

Лиска постаралась, чтобы в вопросе слышалось только участливое любопытство.

– Я работал на них.

– На них?

Лиска дотронулась до булавочной головки, и Джекоб вздрогнул.

– Компания «Иммортал»[9], стекло и серебро. Я поставлял заказчикам их зеркала.

Зеркала. Тяни уже, Лиса. Джекоб снова вздохнул, но булавка вышла из виска легко.

– Tabarnak![10] У моей дочери точно такие же рыжие волосы, как у тебя, – пробормотал Сильвен. – Я постоянно думаю о ней, с тех пор как впервые заглянул в это чертово зеркало. Maudite marde![11] Проклятое стекло не только похищает твое лицо, оно выносит на поверхность воспоминания, словно… кто-то в них порылся. Всю гадость, о которой ты давно забыл… Но с приятными воспоминаниями еще хуже!

Похоже, он говорил не о том зеркале, которое привело ее сюда. В родном для Лисы мире были зеркала, исполняющие желания, дарующие помощь, открывающие правду… они могли быть как обещанием чего-то хорошего, так и идеальной ловушкой. Ведьмы, прежде чем заглянуть в зеркало, плевали на стекло, чтобы убедиться, что оно не заколдовано.

Джекоб зашевелился. Лиске пришлось несколько раз прошептать его имя, пока он наконец не открыл глаза. Словно залепленные серебром.

– Лиса? – Он вслепую ощупал ее лицо. – Я ничего не вижу.

Она была ужасно рада слышать его голос, но для радости оставалось так же мало времени, как и для страха. Пытаясь сесть, Джекоб оперся на правую руку и тут же застонал.

– Что у тебя с рукой?

– Долгая история…

Лиса помогла ему подняться. Джекоб так ослабел, что ему пришлось прислониться к стене.

– Надо дождаться темноты, – послышался голос Сильвена.

– Кто это? – Джекоб сощурился. К счастью, различать очертания предметов он, кажется, все-таки мог.

– Сильвен Калеб Фаулер, – с поклоном представился Сильвен. – Похоже, у нас с вами общие враги. Это только начало, да?

Он был прав, лучше было дождаться темноты, но Лиске хотелось уйти отсюда. Это место вызывало у нее отвращение.

– Ты можешь попробовать с лодкой, – бросила она Сильвену, протаскивая Джекоба в открытую дверь. – Удачи.

Сильвен выругался – и пошел за ними. Лиска едва успела удержать его, не позволив наступить на цветок у подножия лестницы.

– Это место заколдовано, Сильвен, – прошептала она. – Твои глаза здесь не помогут, как не помогут Джекобу его глаза. Стой, где стоишь, и ступай только след в след за мной.

Лиска велела им обоим подождать, пока она с осторожностью не сорвет растущие вдоль ступеней цветы. Ей оставалось только надеяться, что сигнализация не сработает ни на прикосновение ее пальцев, ни на тяжесть ее тела, но все было тихо. Она то и дело замирала, прислушиваясь к звукам наверху, а в голове крутился вопрос, как незаметно провести Джекоба через двор к зеркалу. Даже если бы он мог видеть – все равно едва стоял на ногах. Ей приходила на ум лишь одна идея, и для этого был нужен Сильвен.

Чтобы преодолеть расстояние, отделяющее их от двери, требовалось немалое терпение. Опасаясь, что Сильвен с Джекобом могут наступить на серебряные нити, она накрыла половицы своим плащом.

– Ты хорошо знаешь территорию? – спросила она Сильвена, когда они наконец добрались до двери. Снаружи все стихло, и голоса теперь доносились издалека, что успокаивало.

– Конечно. Говорю же, я несколько месяцев развозил их ящики. – Сильвен ткнул пальцем в ту сторону, откуда пришла Лиса. – Там они хранят зеркала, а там, – Сильвен указал на север, где Лиска видела серебряные трубы, – делают стекло. Câlisse! Проклятые острова на Ист-Ривер. Говорят, даже птицы здесь не остаются. Жена меня предупреждала. Бывшая жена. «Сильвен, – говорила она, – как ты думаешь, почему они так хорошо платят? На этих островах нечисто. Найди себе приличную работу». Но на приличной разве что-то заработаешь?

Лиска зажала ему рот рукой.

– Больше ни слова! – шепнула она. – Или можешь пытаться уйти по реке.

Угроза подействовала. Сильвен крался за ними следом тихо, как мышь. Фургон уже уехал, но, очевидно, появились гости. Джекоб и Сильвен, вероятно, не видели ни трех карет, ни здания, перед которым те остановились. А может, кареты представлялись Сильвену обычными автомобилями. Маскировочная магия не только делает предметы невидимыми, но иногда и меняет их облик. Лиска вспомнила скорлупу лесного ореха, которую как-то нашла в одной пещере. Джекоб видел просто скорлупу, но Лиска держала в руке крошечную серебряную колыбельку.

Возле карет ожидали охранники с такими же, словно из глины вылепленными лицами, как у того, кто принес еду, однако оружие у них было, судя по всему, из этого мира. Слепой и слабый, Джекоб ни за что не прошел бы мимо них незамеченным, и, как будто этого мало, из-за одной кареты вынырнули собака и ее хозяин. Он был единственным человеком, которого Лиска здесь встретила. Если действительно был человеком. Для охранника он выглядел слишком юным.

– Вам нужно добраться вон до того здания, которое перед стеклянным котлом. Подкрадитесь к нему с другой стороны, – шепнула Лиска Сильвену.

Тот уставился на нее с недоумением. Лиса, он не видит котла, так же как и карет. Оставалось надеяться, что кусты с цветами растут среди деревьев только как источник пищи для травяных эльфов и не поднимут тревогу.

– Здание рядом со ржавым бензобаком, – поправилась она.

Сильвен с облегчением кивнул, но Джекоб еще крепче сжал ее руку:

– Что ты задумала?

Как будто сам не знает. Просто ему это не нравится. Вместе они уже выпутывались и из более безнадежных ситуаций. Теперь предстояло выяснить, будет ли им так же везти и в его мире.

Собака подняла голову – они за несколько миль чуют запах человеческого пота. Но Лиска собиралась отправить ее по куда более соблазнительному следу. Подождав, пока Сильвен с Джекобом не скроются за деревьями, она вышла во двор. Один из охранников что-то крикнул другому, и оба схватились за оружие, когда Лиса у них на глазах поменяла облик.

И лисица помчалась. Прочь от того здания, где хранилось зеркало.

13
Долг брата

Шванштайн. В детстве Уилл часто засыпал, бормоча это название. Тогда город был для него сказочным местом. И остался таким по сей день, несмотря на всю тьму, с которой Уилл уже столкнулся в Зазеркалье. Башни церкви были видны от самых руин замка. Они оказались надежным ориентиром, и когда Уилл, несмотря на недоумение, с которым все разглядывали его одежду, спрашивал дорогу к корчме «У людоеда», название каждой улицы напоминало ему какую-нибудь историю, рассказанную братом.

Джекоб ужасно рассердился на то, что Уилл без спросу прошел за ним сквозь зеркало, и поэтому, уезжая верхом в Шванштайн, никогда не брал его с собой. А потом это стало невозможным из-за нефритовой кожи. Джекоб всегда был мастер секретничать, молчал даже о том, что у него есть младший брат. А вот Уилл и плохие оценки от матери не умел скрыть. За всю жизнь ему удалось утаить от брата только одно: кое-что из случившегося с ним за зеркалом он прекрасно помнит. Пусть даже эти воспоминания и кажутся ему чужими.

Застоявшийся запах трубочного табака и пролитого вина, заслонка от печи деткоежки на стене и рука людоеда над барной стойкой. Джекоб так часто описывал заведение Альберта Хануты, что складывалось ощущение, будто Уилл уже сто раз переступал порог темной корчмы. В детстве он всегда мечтал увидеть эти трофеи и посидеть с братом за одним из столов, обсуждая план предстоящей охоты за сокровищами.

– Закрыто!

Светлые и мягкие, как лен, волосы, очки с круглыми стеклами… Тобиас Венцель! О нем Джекоб рассказал Уиллу лишь в один из последних приездов домой. Повар Хануты потерял ногу на войне с гоилами, и Уилл был рад, что его кожа уже не выдавала в нем телохранителя их короля.

– Лиска здесь? – Он никак не мог запомнить ее человеческое имя. – Я брат Джекоба Бесшабашного, Уилл.

Костыль, опираясь на который Венцель хромал к прилавку, украшали полудрагоценные камни. Гоильские офицеры носили такие на лацканах мундиров для обозначения ранга. Лунный камень, яшма, рубин. Воспоминания…

– Ее здесь нет. – Венцель плеснул себе в стакан шнапса. Судя по грязи на столах, ночь у него выдалась долгая. – Я и не знал, что у Джекоба есть брат.

Он смотрел на Уилла недоверчиво и в то же время с любопытством.

Лиски нет. Что дальше? Уилл хотел рассказать ей, что уже несколько дней не получал вестей от Джекоба, а еще надеялся, что Лиска знает, как найти Фею. На секунду Уилл испытал искушение позвать Хануту, но если хоть немногое из того, что рассказывал о нем Джекоб, правда, то в такой ранний час тот пребывал еще в худшем настроении, чем его повар.

– Могу я оставить для нее записку?

Венцель залпом выпил шнапс.

– Разумеется.

В карманах Уилла нашелся только листок с рекламой спектакля, который они с Кларой смотрели несколько недель назад. Все вновь будет так, как должно быть.

Уилл уселся за стол. Что написать? Он всегда робел перед Лиской, несмотря на все то, что они вместе пережили. Венцель взглянул на него, и Уилл как мог прикрыл рукой шариковую ручку. Может, в комнате Джекоба удастся найти какую-нибудь одежду, в которой он будет меньше бросаться в глаза, чем сейчас?

Из двери рядом с барной стойкой вышла щуплая, как птичка, девочка лет девяти, не старше, но было видно, что она уже привыкла к тяжелой работе. Заметив Уилла, она в нерешительности остановилась, но в конце концов поднесла к одному из грязных столов ведро с водой и выпустила из кармана передника трех домовых. О домовых Уилл впервые услышал, когда Джекоб на шестилетие подарил ему крохотную курточку одного из них. Брат никогда не забывал поздравить его с днем рождения, и каждый раз, когда Уилл разворачивал подарок, пальцы его дрожали от нетерпения. Он никогда и никому не показывал подарки Джекоба – только Кларе. «Полагаю, целовать ее ты уже пытался?»

Домовые принялись мыть грязные стаканы, и Уилл снова занес ручку над бумагой. Пиши. О чем? О том, что Клара уснула, как будто умерла, а какой-то незнакомец пообещал ему, что он, Уилл, сможет все исправить? Он сложил листок и сунул его обратно в карман.

Ростом не выше стаканов, домовые, на удивление, устроили настоящий тарарам: расплескивали воду, громко вопили и звенели посудой. Из-за этого даже Венцель заметил гоила, только когда тот уже стоял посреди корчмы. Домовые лишь бегло глянули на него, зато девочка от страха споткнулась о ведро, а лицо Венцеля окаменело от ненависти.

– Я знаю, что вы закрыты, – опередил его гоил. – Мне нужно просто кое-что узнать.

Уилл уже и забыл, какие хриплые у них голоса. По нему скользнул взгляд золотых глаз. Яшмовое лицо и король с матово-красной кожей… утраченные видения… Ими полна его голова.

Кожа у этого гоила была из оникса, самая благородная из всех, какие только у них бывают, но в матово-черном камне виднелись зеленые прожилки. Непрошеный гость был не в военной форме, как те гоилы, что попадались Уиллу на улицах Шванштайна, а в одежде из кожи ящериц, которых Уилл собственными глазами видел на берегу одного подземного озера.

– Я обязан обслуживать таких, как ты, но кто сказал, что я должен с вами беседовать? – Венцель с такой силой ударил костылем по стойке, что домовые попрятались за бутылки.

Гоил одарил его улыбкой, напоминавшей волчий оскал. Он был не таким рослым, как большинство его собратьев.

– Ты что, забыл, кто теперь правит в этом захолустье? Такое отношение может стоить тебе второй ноги.

В широко раскрытых глазах девочки застыло отвращение, смешанное с восхищением, но, поймав взгляд Венцеля, она поспешно наклонилась подтирать расплескавшуюся воду.

Гоил поднял взгляд на руку людоеда над стойкой.

– Я ищу человека, который обычно останавливается здесь, хотя, – он окинул корчму презрительным взглядом, – на мой взгляд, может позволить себе жилье и получше. Джекоб Бесшабашный!

Венцель, будто бы забыв об Уилле, заставил домовых вернуться к работе.

– Его здесь уже несколько месяцев не видно. Но если б я и знал, где он, с чего бы мне сообщать об этом какому-то каменнолицему?

– Действительно, с чего бы? – Гоил разглядывал свои когти. – Но даже если ты и впрямь такой дурак, каким кажешься, несколько причин тебе наверняка в голову да придут. Передай ему, что приходил Бастард и что я его найду. Я всегда нахожу то, что ищу, и Бесшабашный знает это лучше всех.

– Я передам Джекобу только одно, – отрезал Венцель. – Что его спрашивал какой-то чертов гоил и что пусть лучше побережется.

Уилл поднялся из-за стола и, подойдя к стойке, облокотился на нее рядом с гоилом. Тот оглядел его с равнодушным видом. Уилл вспомнил, какое отвращение он сам когда-то испытывал при виде человеческой кожи.

– Что вам нужно от Джекоба Бесшабашного?

– Не думаю, что тебя это касается, мягкокожий. – Гоил запустил руку в карман и выложил на стойку лунный камень. – Бесшабашный кое-что украл у меня. Вот это будет твоим, если знаешь, где он. А тот, – гоил кивнул на Венцеля, – вознаграждения не заслужил.

Уилл не мог оторвать глаз от камня. Красный лунный камень. Такие носят на воротниках телохранители короля.

– Я только слышал о нем, – сказал он. – Это ведь знаменитый охотник за сокровищами? Но для меня новость, что он еще и вор.

Уилл говорил, опустив голову. Он помнил, как легко читают гоилы по человеческим лицам.

– Я передумал насчет записки, – сказал Уилл Венцелю. – Мне нужно кое-что передать Темной Фее. Не подскажете, где она сейчас?

Венцель бросил злорадный взгляд на гоила:

– Никто не знает, где она. Фея покинула Кмена. Теперь посмотрим, смогут ли каменнолицые побеждать в своих войнах и без ее колдовства.

– Темная Фея… – Уилл почти физически почувствовал на себе взгляд гоила. – Разве мать не рассказывала тебе, что феи делают с влюбленными дураками вроде тебя? Она превратит тебя в одного из ее мотыльков прежде, чем ты успеешь взглянуть на нее своим щенячьим взглядом. – Он сунул лунный камень в карман, пока его не стащил кто-нибудь из домовых.

– Ты знаешь, где она?

Тут домовые стали препираться, и по звуку это напоминало сердитый стрекот сверчков.

– А если бы и знал, с чего мне рассказывать об этом какому-то мягкокожему? Читай ваши газеты. Они ни о чем другом не пишут, с тех пор как Темная покинула Виенну.

– Вместе со своими проклятиями! – Венцель символически чокнулся с гоилом пустым стаканом из-под шнапса. – Человекогоилы снова превращаются в людей. У твоего короля скоро не останется солдат.

Бастард провел когтем по краю стакана на барной стойке.

– Останется достаточно. Да и кто сказал, что человекогоилы будут сражаться за вас только потому, что у них вновь мягкая кожа? Может, они предпочтут умереть за короля, который не позволяет угонять своих солдат в плен, как скот, и не продает их в какую-нибудь дальнюю колонию за драгоценности для любовницы.

Умереть за короля… Уилл не мог оторвать глаз от черных когтей. Острых, как осколки стекла, таких острых, когда пропарывали ему шею у затылка. Время разверзлось перед ним, как бездонный колодец. Он снова стоял в соборе, защищая Кмена собственным телом.

Гоил наблюдал за ним.

– Что ж, удачи. – Он перегнулся через стойку, и, прежде чем Венцель успел ему помешать, в руке у него оказалась бутылка шнапса. – У тебя будет множество конкурентов. В качестве награды за поимку Феи Амалия назначила рубины, которые надевала в день свадьбы. – Положив бутылку в рюкзак, Бастард бросил на стойку несколько монет. – Эти камни стоят больше, чем вся Аустрия. Ее мать украла их у одного из лордов Ониксов.

В корчму вошли двое мужчин.

Когда гоил протискивался мимо них, они взглянули на него с обычным отвращением, смешанным со страхом. Бастард состроил им рожу. В дверях он еще раз обернулся и, глядя на Уилла, прижал к сердцу кулак.

Почувствовав, как пальцы сами сжимаются в ответ, Уилл поспешно сунул руку в карман. За его спиной Венцель злословил с новыми посетителями о каменнолицых. Они не скупились на описания славного будущего, когда всех гоилов загонят обратно под землю и там передушат, как крыс. Один из посетителей, до того бледный, что напоминал улитку, разглагольствовал о том, как практично, что после смерти гоилы окаменевают: их трупы можно перерабатывать в драгоценные камни.

Я всегда нахожу то, что ищу.

Уилл вышел из корчмы. Был базарный день, и крестьяне расставляли прилавки и раскладывали товар: фрукты, овощи, обычные куры и гуси, но продавались здесь и домовые, и якобы говорящие ослы. Уилл в поисках огляделся по сторонам. Ему понадобится лошадь и еда в дорогу.

Гоил стоял на противоположной стороне площади, прислонясь к стене в арке, с которой на жителей Шванштайна взирала голова единорога. Люди обходили гоила стороной, что ему, похоже, очень нравилось.

– Что еще? Я по-прежнему не могу открыть тебе, где Фея, – сказал он, когда Уилл остановился рядом с ним.

Малахит. Да, именно этот камень исчертил прожилками темную ониксовую кожу. Уилл и сам не помнил, откуда это знает.

– Я брат Джекоба Бесшабашного.

– Мне нужно изобразить удивление? – подмигнул ему Бастард. – Он таскает с собой твою фотографию. Трогательно. Признаюсь, я очень благодарен матери за то, что избавила меня от соперничества с каким-нибудь братом.

– Мой брат не вор. Зачем ты рассказываешь, что он тебя обокрал?

Гоил разглядывал его с такой насмешкой, что Уиллу казалось, будто этот взгляд проникает под кожу. Что он там хочет найти? Нефрит?

– Не хочу лишать тебя иллюзий. Уверен, что у тебя их целый мешок. Но Джекоб Бесшабашный вор и лжец, даже если младшему братишке об этом наверняка не рассказывает.

Уилл молча повернулся к гоилу спиной: предпочел скрыть гнев. Он испугался собственного гнева, как скорпиона, выползшего из самого темного уголка его сердца. Больше всего камень страшил Уилла ощущением, что он уже не в состоянии сдерживать гнев и ненависть. Гоилов оба эти чувства вводят в исступление.

– Клянусь своим каменным сердцем, – услышал Уилл за спиной смех Бастарда, – ты намного чувствительнее брата. Тебе помочь отыскать Темную Фею?

Уилл снова обернулся к нему:

– У меня нет денег.

– Не нужны мне твои деньги. Услуги Бастарда могут оплачивать только короли. – Гоил оттолкнулся от стены. – Я хочу вернуть то, что украл у меня твой брат. Как по-твоему, сможешь это достать?

– Что – это?

Бастард посмотрел на проходящую мимо девушку. Та, почувствовав на себе взгляд его золотых глаз, поспешно отвернулась.

– Бездонный кисет. Выглядит пустым, но содержимое принадлежит мне.

Уиллу пришлось взять себя в руки, чтобы не ощупать мешочек у себя под рубашкой.

– А что в нем?

Две женщины, проходя мимо, смерили Уилла таким неодобрительным взглядом, словно он разговаривает с самим чертом, и поспешили дальше, когда гоил прищелкнул языком.

– Арбалет. Ничего особенного, семейная реликвия. – Лгать он особо не умел, а может, и не пытался. – Кажется, я знаю, что тебе нужно от Темной Феи, – шепнул гоил на ухо Уиллу. – О брате Джекоба Бесшабашного рассказывают несколько интересных историй. Якобы у него наросла самая священная кожа, какая только бывает у гоилов, но Джекоб вновь избавил его от нее.

Сердце Уилла забилось до смешного быстро.

Гоил вытащил из-под ящеричной рубашки амулет – кусочек нефрита.

– На твоем месте я бы тоже хотел ее вернуть. Какой дурак променяет священный камень на мягкую кожу?

– Да-да, так и есть, – сказал Уилл. – Ты угадал. И вернуть ее мне может только Фея.

Ложь… Уилл машинально поднял глаза на голову единорога. Джекоб наплел ему много небылиц о шрамах на спине, пока наконец Уилл не узнал, что их оставили единороги. Поверил бы ему Джекоб, что он хочет вернуть себе нефритовую кожу?

– Думаю, мы договорились. – Гоил вновь спрятал амулет под рубашку. – А в придачу покажешь мне зеркало, через которое ты сюда пришел. – Он улыбнулся. – Дай угадаю. Оно ведь совсем рядом, да? Ты только взгляни на свою одежду. В Шванштайне так не одеваются.

Уилл заставил себя не смотреть в сторону холма с руинами. Гоил в том, другом мире… И кто следующий – ведьма-деткоежка? Острозуб, который набросился на него, когда он впервые прошел через зеркало? Он чуть было не поддался искушению спросить Бастарда о незнакомце, передавшем ему бездонный кисет с арбалетом, но побоялся ответа.

– Что за зеркало? – спросил он. – Не понимаю, о чем ты. Значит, договорились?

Гоил оглянулся на корчму.

– Конечно! – сказал он. – Почему бы и нет?

14
На его дорогах

Люди. Они были повсюду. Как комариные личинки в пруду. Неминуемость смерти вынуждала плодиться и быть деятельными. Поля, города, дороги… Мир, заново сотворенный по их, смертных, вкусу, прилизанный, выпрямленный, подстриженный и прирученный. Испытывала ли она к ним такую же неприязнь до того, как Кмен предпочел ей женщину из людей? Темная Фея не хотела воспоминать. Она хотела дать волю гневу, ненависти, отвращению. Если бы только это вымыло из ее сердца и любовь.

Фея не старалась избегать людских поселений. Пусть знают, что она их не боится, даже если они бросают ей вслед камни и сжигают изображающие ее соломенные чучела. Она видела, как они стоят за шторами, когда Хитира гнал лошадей мимо их домов. Она слышала, как они шушукаются: «Вон она, чертова фея… Она убила ребенка своего неверного любовника. У нее нет сердца».

Как много деревень. Как много городов. Они как грибы и бактерии, что поддерживают круговорот жизни смертных. И у каждого из этих смертных лицо Амалии.

Иногда она велела мотылькам сплести сеть, под которой спала в дневное время где придется – у какой-нибудь из их церквей, рядом с каким-нибудь памятником или перед ратушей. Но после того как в Доннерсмарка стреляли, потому что он стерег ее сон, она стала останавливаться на отдых в лесах. Еще не все бессмысленно загубили они в своих печах и на фабриках.

Иногда Доннерсмарк верхом добирался до ближайшего поселения разузнать, что происходит в Виенне. Он рассказал, что рубины, обещанные Амалией за поимку Темной, уже стоили жизни шести женщинам, которых по ошибке приняли за нее. Горбун и Морж публично объявили о том, что Альбион и Лотарингия предоставляют ей убежище… Какой же дурой они ее считают? Неужели они думают, что она продаст свою колдовскую силу тому, кто больше предложит, или ищет очередного коронованного любовника?! Кто из них сравнится с королем гоилов? Она любила лучшего из них, и он ее предал.

Доннерсмарк сообщал ей и о Кмене. Он старался произносить это имя так небрежно, словно оно было лишь одним из многих. Темную трогало его желание защитить ее – от боли, вызванной предательством возлюбленного, от продолжающихся оскорблений, которые означали, что Кмен до сих пор ни словом за нее не заступился. Он заключил мир с повстанцами на севере и вел переговоры с мятежными человекогоилами. Кмен настолько превосходил противников, вероятно, потому, что те воевали только ради обогащения. Солдаты неохотно умирают за золото в офицерских карманах, зато из мести сражаются со всей страстью. Кмен вел войну только из мести. Он был лисом, который напал на тех, кто на него охотился.

Да. Она все еще была на его стороне.

Хитира правил лошадьми по ночным дорогам, проложенным когда-то солдатами Кмена, а в ее бессердечной груди печаль и гнев сменяли друг друга, как приливы и отливы. Как бы ни гнал лошадей ее мертвый кучер, воспоминания следовали за ней, яркие, словно они и есть настоящее, куда более реальное, чем все, что проплывало за окнами.

Станет ли она когда-нибудь вновь такой, какой была до Кмена? Хочет ли стать?

Она ехала только ночами, и все же время от времени ее карете преграждали дорогу группы мужчин, набравшихся в каком-нибудь кабаке достаточно смелости, чтобы заработать назначенное Амалией вознаграждение. Обычно Доннерсмарк прогонял их в одиночку, даже если они поджидали с серпами и топорами в руках или прятались за горящими бочками. Иногда хватало того, что Хитира у них на глазах менял облик. Но когда однажды ночью среди застрельщиков оказалась женщина, Фея выпустила своих мотыльков, представляя, что на дороге с криками корчится Амалия.

Разумеется, она уже задавалась вопросом, не ищет ли ее и Кмен. На четвертый день после побега из Виенны в одном лесу дорогу карете заступили шестеро гоильских солдат. Они промолчали, когда Доннерсмарк спросил, не король ли их послал, и поспешно потупили взгляд, когда из кареты вышла Темная. «Не смотрите на нее, на эту чертову ведьму». Так наставлял их Хентцау. Но Фея заставила их взглянуть на нее и отравиться ее красотой.

Они еще долго, спотыкаясь, брели за каретой. Хитира не обращал на них внимания, но Доннерсмарк то и дело оглядывался, а когда солдаты наконец исчезли в ночи, Фея впервые увидела в его глазах опасение – и дерзкое предупреждение не проверять свои чары на нем.

15
Слепота

Лаяли собаки. Едва ли какой-нибудь другой звук страшил Джекоба больше, с тех пор как жизнь лисицы стала ему дороже собственной. Он хотел остановиться, повернуть назад, но Сильвен тянул его дальше. Ослепшие от серебра глаза Джекоба видели только его широкоплечий силуэт. Мир теперь состоял лишь из теней и серебра, которое нащупывали его пальцы, и из собачьего лая.

Как долго он еще собирался позволять ей спасать его… Ни за что нельзя было приводить ее в этот мир… Бесполезные мысли. Лиса всегда лучше умела гнать их от себя.

Он снова остановился.

Выстрелы. Единственный звук, который еще хуже лая.

Сильвен тащил его дальше, ругаясь по-французски, нет, на квебекском. За зеркалом эта часть Канады все еще принадлежала Лотарингии, но Джекоб там пока не бывал.

Дальше.

Не знай Джекоб, что находится в своем мире, густой подлесок навел бы его на мысль, что он заплутал в Черном лесу. Даже кирпичные стены, мимо которых они крались, на ощупь казались такими же обветшалыми, как стены ведьминого дома. Эльф чересчур сблизил оба его мира. Все было намного проще, пока общим у них было только зеркало.

Сильвен открыл ворота и быстро втолкнул его внутрь. За воротами оказалось так темно, что случайный помощник Джекоба двигался так же неловко и наугад, как и он сам. Джекоб нащупал ящики. И стекло – и невольно отдернул руку.

– Где мы? – спросил он.

– Там, куда я должен был тебя привести. На одном из их складов. Bout de ciarge! Твоя прелестная подружка сумасшедшая. Нужно было пытаться уйти через реку.

– И для чего этот склад?

– Для их зеркал, для чего же еще? Maudit Tabarnak’Ostie d’Câlisse! Ciboire! – Запас бранных слов у Сильвена был неисчерпаем, как запасы соленой воды в природе. Сильвен Калеб Фаулер мог бы одержать победу в пресловутых соревнованиях по сквернословию, какие устраивают карлики.

Джекоб прислонился к ящикам. Когда он закрывал глаза, голова болела немного меньше. Если слепота не пройдет, с охотой за сокровищами покончено. Зато рука была как новенькая. Возможно, булавка воздействовала и благотворно. Человек, воткнувший ее Джекобу в висок, выглядел так, будто эльф вылепил его из глины. Возможно, дешевый вариант Шестнадцатой и Семнадцатого. Они по-прежнему стояли у Джекоба перед глазами: с его собственным лицом, с лицом Клары и его отца. «Твоя мать так ничего и не заметила». Мужчина, гулявший с ним и с Уиллом в парке, мужчина, целовавший мать на кухне… Какие из его воспоминаний об отце – на самом деле об Игроке? «В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин». Джекоб часто желал себе другого отца, но уж точно не такого. Прекрати, Джекоб. Он не твой отец, не твой и не Уилла. Но как же можно быть в этом уверенным?

Собаки все еще лаяли, но по крайней мере больше никто не стрелял. Возможно, потому, что последний выстрел попал в цель.

– Как они тебя поймали? – спросил Джекоб Сильвена. Нужно было подумать о чем-то другом. Иначе с ума сойдешь, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Из-за моего любопытства. А еще я не смог отказаться от их порошка.

– Порошка?

– Да. Они раздают его хорошим клиентам. Пакетик туда, пакетик сюда… Это в сто раз лучше, чем все, что я пробовал. Возвращает желание ко всему: жить, любить. Так продолжается несколько дней, а потом становится совсем дерьмово. Как будто кто-то украл у тебя сердце.

Похоже на эльфову пыльцу. Но как они производят ее без травяных эльфов?

А может, у него есть травяные эльфы, Джекоб. Может, Игрок посылает глинолицых отлавливать их за зеркалом. Или Шестнадцатую с Семнадцатым и пятнадцать остальных. Но почему тогда он там, по другую сторону, никогда о них не слышал? Потому что они на вид как люди, Джекоб. Возможно…

– Мне нравилось на них работать. Неплохая была работенка, – бормотал Сильвен. – Пусть даже редко кого-то видишь. И очень хорошо оплачивалась. Может, мне даже простили бы историю с порошком, не наткнись я случайно на зеркального человека. Джун, моя жена, бывшая, тысячу раз говорила: «Сильвен, не суй свой расплющенный нос куда не следует». Но такой уж я любопытный, Simonac. У меня и в детстве из-за этого много неприятностей было.

– И кому они поставляют зеркала?

– В гостиницы, рестораны, магазины, офисы… Зеркала пользуются большим спросом. Ни у кого и сомнений не возникает, да и с чего бы? А однажды мне захотелось посмотреть на них вблизи. В конце концов, я месяцами таскал эти ящики, а запирают склады редко. Заглянул в зеркало, и такое нехорошее ощущение появилось. Сперва подумал было, это оттого, что лицо у меня глупое. Так ведь нет… Они не только крадут его у тебя, они все возвращают, нравится тебе это или нет… все, о чем забыл, и все, что хочешь забыть.

Да. Вполне возможно. Джекоб и сам удивлялся, почему ни с того ни с сего постоянно думает о давно забытых школьных учителях, соседях и друзьях. И о матери. «Джекоб, иди сюда!» Видения были настолько явственными, что он буквально чувствовал ее поцелуи на лице. И это притом, что воспоминания о ней он держал взаперти почти так же глубоко, как воспоминания об отце. Надежным засовом служило то, что она всегда предпочитала ему Уилла.

Одна из собак завыла.

– Куда ты? – схватил его за руку Сильвен.

– Я тут рассиживаю, а она там. Нужно посмотреть, что с ней.

– Cocombre, ты же ничего не видишь! – Сильвен утащил его за ящики.

Снаружи все опять стихло. Жуткая тишина. Куда же она запропастилась так надолго?

– А ты тоже видел зеркальных людей?

Судя по голосу Сильвена, та встреча ему не понравилась.

– Да, – ответил Джекоб. «Но меня они пугают куда меньше, чем их создатель», – мысленно добавил он.

– Стоя среди всех этих ящиков, я вдруг подумал: «Сильвен, прихвати-ка одно для нее». Маленькие Джун понравятся. Зеркал было так много, и я не сомневался, что они ничего не заметят. Ведь под завязку наугощался этим порошком. Решил, что я хозяин мира. И тут вижу: лежит он. Человек, только серебряный. Меня вдруг в жар бросило, а он уже за моей спиной, будто все время там и стоял. В его коже все отражается, как в зеркале, а потом у него внезапно появляется лицо, затем другое. «Simonac, Сильвен, – думаю, – а ты был прав! Пришельцы уже здесь!» И я его ударил. Как-никак, я когда-то был неплохим боксером, кубок чемпионата Канады в тяжелом весе – единственный из моих подарков, который Джун захотела сохранить… Но бить… это была не очень-то хорошая идея, когда…

Джекоб зажал ему рот.

Кто-то толчком распахнул ворота. С грохотом, похоронившим всякую надежду на то, что это Лиса. Судя по голосам, вошедшие мужчины были такими же людьми, как и Сильвен, и, к счастью, забрали не те ящики, за которыми прятались беглецы. Ворота открывались еще дважды, и оба раза беглецов не обнаружили. Но Лиска все не появлялась, и Джекобу было плевать, что именно он должен эльфу и что это значит для нее и для него самого. Плевать, будет ли он до конца жизни смотреть сквозь серебро и что Игрок разгуливает с лицом его отца. Плевать. На все плевать.

Только бы она вернулась…

Час проходил за часом. Час за часом. Час за часом. Сильвен рассказывал о канадских кузенах и девушке, ради которой перебрался в Нью-Йорк, а Джекоб впервые за много лет вспомнил единственного школьного учителя, не считавшего его круглым дураком. И ту ночь, когда Ханута в пьяном угаре едва не пристрелил его.

И вот наконец едва слышный шорох.

Щелкнул замок. Шаги, очень тихие – так ходит только один знакомый ему человек.

– Джекоб? – Голос был для него роднее, чем собственный.

Ее силуэт он бы не спутал ни с чьим другим – несмотря на туман в глазах. И на этот раз он бы это сказал, да? «Я люблю тебя. Очень люблю. Слишком». Но это запрещено. Навсегда. Его сердце получит Игрок – в оплату долга.

– И что дальше? – шепнул Сильвен. – Зачем ты хотела, чтобы я его сюда притащил? Maudite Marde, мы в ловушке.

Лиса не обращала на него никакого внимания.

– Зеркало из комнаты твоего отца, – прошептала она Джекобу, – оно здесь.

Здесь? Мысли путались в его больной голове. Что с Уиллом? А с Кларой?

Лиска покачала головой.

– Вы здесь единственные пленники. – Она взяла его за руку. – Мы вернемся. Когда ты снова сможешь видеть.

Сильвен заупрямился, как ребенок, когда Лиска сказала ему, что нужно еще раз подойти к зеркалу. В конце концов она схватила его ладонь и прижала к стеклу. Сильвен Калеб Фаулер исчез – и зеркало перестало быть только их тайной.

Да никогда и не было. Вероятно, Игрок всегда знал, где оно.

16
Как в открытую дверь

– Ayoye! Ta-bar-nak!

Пронзительный крик, какая-то возня. Джекобу показалось, что он узнал очертания окон башни, а перед ними – силуэт его бывшего сокамерника, который с кем-то боролся. Кто бы это ни был, Сильвен в схватке победил.

– St-Ciboire! – Кряхтя, он наклонился над чем-то, неподвижно лежащим у его ног. – Он на меня набросился, клянусь! Ah ben Tabarnak! – В голосе его слышались одновременно отвращение и восторг.

– Это острозуб, Сильвен, – пояснила Лиса.

– Кто? Maudite Marde, кажется, я сломал ему шею.

Эта мысль ему была, похоже, не по душе. Теперь хотя бы понятно, что они протащили с собой сквозь зеркало не заядлого убийцу, и это утешало. И убил он острозуба! Джекоб уже много лет пытался поймать старого кровопийцу: тот страсть как любил воровать младенцев из колыбелей. И когда-то встретил Джекоба в этом мире укусом.

– Ну, что теперь? – К Джекобу подошла Лиса.

Его залепленные серебром глаза видели вместо зеркала лишь какое-то мерцающее пятно. Трудно было представить, что по другую сторону уже не комната отца.

– Может, мне вернуться и посмотреть, как там Уилл? – Лиса взяла Джекоба за руку.

– Нет. Пойду я. Как только снова смогу видеть.

Джекоб оттащил ее подальше от зеркала. На мгновение ему стало страшно: вдруг эльф наблюдает за ними сквозь стекло. «У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть». Джекоб отпустил ее руку, как будто можно продать ее эльфу даже прикосновением. Между тем она стала для него еще желаннее. Ну разумеется. Ведь в этом и состоит игра, да? Запретные желания, исполненные желания… и всегда изволь заплатить.

Ему хотелось разбить это зеркало, но что потом? По всей видимости, их много, и пока он не нашел остальные, вернуться назад мог только сквозь это.

– Где мы? – Сильвен стоял у одного из окон. – Simonac! Старина какая-то… Просто древность!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Изамбард Кингдом Брюнель (1806–1859) – выдающийся британский инженер, один из величайших деятелей промышленной революции. По его проектам было построено несколько мостов и туннелей (в том числе знаменитый туннель под Темзой), железных дорог, вокзал Паддингтон в Лондоне и ряд кораблей, в том числе пароход «Грейт Истерн», крупнейшее судно своего времени, стяжавшее себе дурную славу из-за трудностей спуска на воду и большого количества связанных с ним несчастных случаев.

Вернуться

2

Отсылка к сказке братьев Гримм «Госпожа Метелица».

Вернуться

3

Болотные мумии – полностью или частично сохранившиеся человеческие останки, обнаруженные в торфяных болотах на севере Европы. В отличие от других древних останков у болотных мумий иногда сохраняются кожные покровы и внутренние органы, что делает их уникальным объектом для исследования.

Вернуться

4

Мягкорисующий объектив. – Мягкорисующий, или софт-фокусный, объектив используется преимущественно при художественной фотосъемке. Он позволяет получить эффект размытости при сохранении резкости в деталях. Например, при съемке портретов помогает скрыть дефекты кожи и сделать изображение более привлекательным для зрителя.

Вернуться

5

Земмель (нем. die Semmel) – булочка.

Вернуться

6

Добрый день… добрый вечер? (фр.)

Вернуться

7

Simonac – бранное слово, его можно улышать в Квебеке, в канадском диалекте французского языка. Далее персонаж использует еще несколько подобных выражений, точный перевод невозможен.

Вернуться

8

Крошка (фр.).

Вернуться

9

Immortal (англ.) – бессмертный.

Вернуться

10

Черт возьми! (квебек.)

Вернуться

11

Проклятое дерьмо! (квебек.)

Вернуться