Алексей Власов
Затерянный мир Сокотры. Удивительные истории молодого арабиста

Вместо предисловия

Случилось так, что в юности я побывал на удивительном недоступном заповедном острове в Индийском океане. Остров называется Сокотра. Яркие воспоминания остались на всю жизнь. Я часто рассказывал и пересказывал происходившие со мной на острове истории и приключения своим школьным, институтским и прочим друзьям, знакомым, приятелям и коллегам по работе.

Друзья! Все те, кто уже слышал мои старые истории, уж вы не обессудьте, новых старых историй у меня для вас нет, есть только эти сотни раз рассказанные-пересказанные. Я просто попытался их снова вспомнить, записать и расположить в определенном порядке. Первым читателем был Андрей. Он не только взял на себя труд исправить мои грамматические и орфографические ошибки, но и настоятельно посоветовал написать краткое вступление, чтобы будущий редактор поменьше делал бы исключений из моего оригинального текста. Андрей даже взял, да и написал за меня предполагаемое вступление. Вот что у него получилось.

Главный персонаж рассказа – Сокотра с ее экзотикой, но есть и другие, это люди, кому в то советское время «повезло» выехать за границу. Они жили там в условиях ограничений, как добровольных (экономия средств), так и вынужденных (нежелательность внеслужебных контактов с жителями страны пребывания). Долгое общение только друг с другом в практически «закрытом сообществе» породило своеобразный фольклор, полный историй, иногда забавных и даже невероятных, которые много говорят о нравах «совзагранучреждений». Некоторые из них я использовал, чтобы избежать монотонного изложения событий моей жизни на Сокотре, и надеюсь, что мои заметки не покажутся сухим отчетом.

К написанному Андреем остается от себя лишь добавить, что все же главным героем, помимо Сокотры, является, пожалуй, еще и ностальгия по ушедшей юности, которую, когда она есть, не замечаешь, а с возрастом понимаешь, что она была, и начинаешь к ней испытывать сентиментальные чувства…

Как меня могли не пустить за границу

Накануне кончины Леонида Ильича Брежнева нас направили на овощную базу в Солнцево. Шел 1982 год. Я учился на 4-м курсе Института стран Азии и Африки (ИСАА), социально-экономический факультет, арабская группа. На овощной базе разгружали капусту из товарных вагонов. Была поздняя осень, на улице лежал снег, и кочаны капусты в вагонах промерзли. К тому же, видимо, еще до мороза, верхние листья капусты успели подгнить, и теперь кочаны были леденисто-твердые, грязно-вонючие и очень скользкие. Мы выстроились на платформе, двое парней забрались в вагон и стали метать капустные шары, их надо было ловить и бросать соседу по цепочке. Кочаны летали, как пушечные ядра, выскальзывали из рук, падали на перрон, трескались. На одежде оставались мокрые темные пятна с запахом гнили. Поработав таким образом часа два, сделали перерыв. Как говорится, с собой было. Выпили, закусили.

– Неплохо было бы нам мешок картошки с базы прихватить, а то в общежитии жрать нечего, – сказал один японист (ныне видный российский предприниматель).

После выпитой водки я проникся состраданием к голодающим товарищам из общежития, и мы с японистом пошли исследовать возможные маршруты проноса. Вскоре наши изыскания увенчались успехом: от базы в снегу вела проторенная дорожка прямо в бетонный забор. А это зачем, скажите, такая специальная тропка в глухой забор, где нет ни двери, ни даже дырки? Не мудрствуя лукаво мы в этом месте и перекинули полмешка картошки, доверившись опыту постоянных работников овощной базы, которые задолго до нас определили удобное место: и с улицы не видно, что упало, и от проходной недалеко.

После перерыва долго поработать не удалось. Темнело рано, а на платформе вдруг погас свет. В темноте кочаны не покидаешь. Посидели, покурили, допили оставшееся, пошли выяснять, будет ли и когда электричество. Долго искали хоть кого-то, наконец нашли одного местного мужика с базы, но тот сказал, что сам он про это электричество ничего не знает, что он не электрик. А где электрик? Кто ж его знает, электрика-то! После этого мнения разделились. Одни считали, что с базы надо валить, другие полагали, что стоит досидеть еще часа два до официального срока окончания мероприятия. Короче, одни ушли, другие остались. При выходе не забыли подобрать с улицы у забора полмешка картошки. Шли грязные, молодые, веселые, не то чтобы пьяные, но и не совсем трезвые, держа мешок за углы. В общем, база удалась. Хотели было продолжить, японист приглашал в общежитие, благо и закуска в мешке была, но достаточных средств не оказалось. Разошлись по домам.

В институте прознали, что часть студентов раньше времени ушла с мероприятия. Мое предположение, что это произошло случайно. Ответственного за овощную базу комсомольца спросили на комсомольском комитете: «Как прошло мероприятие?», а он вместо того чтобы просто ответить: «Да нормально», без всякой задней мысли, взял да и честно рассказал, что отключили свет, работать стало невозможно, и некоторые ушли раньше времени. А на комсомольском комитете перестраховались, решили не замалчивать факт недобросовестного отношения к добровольно общественному мероприятию и передали сигнал выше, в партком института. А тут как раз и Леонид Ильич скоропостижно скончался. Все, таким образом, удивительно совпало (должно быть, звезды так сошлись), что именно в этот день на парткоме института рассматривали наши кандидатуры, чтобы рекомендовать на языковую практику в арабские страны. Мне обещали 4-месячную практику в Университете Туниса.

Уехать за границу в советское время можно было только после получения многочисленных положительных рекомендаций комсомольских и партийных органов. По порядку: от первичной комсомольской организации до Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС, находящейся в здании на Старой площади. В нашем случае это была следующая цепочка рекомендаций: комсомольская организация семинарской группы, комсомольская организация курса, комсомольский комитет института, партком института, а поскольку наш Институт стран Азии и Африки является частью МГУ, то, соответственно, комсомольский комитет МГУ, партком МГУ и только потом Комиссия по выездам за границу при ЦК КПСС. В тот памятный день мы как раз добрались до парткома ИСАА.

В этот трагический для страны, мирового коммунистического движения и всего прогрессивного человечества день – 10 ноября 1982 г. наши кандидатуры как раз и должны были рассматривать на парткоме ИСАА. Такое горе, а студенты раньше времени сбежали с овощной базы! Председателем парткома был завкафедрой английского языка – заслуженный преподаватель, ветеран Великой Отечественной войны, партизан, орденоносец по прозвищу Череп, поскольку был лыс. Черепа не любили. Вообще на кафедре английского языка бытовало мнение, что студенты тратят все свои силы на основной восточный язык в ущерб английскому. Поэтому к студентам надо применять жесткие меры, мотивируя свою позицию доводом: еще неизвестно, какой язык вам больше потребуется в будущей жизни – восточный или английский. А ведь, возможно, они были и правы! Череп часто зверствовал на экзаменах. Экзамен принимали обычно две преподавательницы[1]: одна из своей группы, вторая – из параллельной. Была примерно следующая статистика оценок: 4, 4, 3, 5, 4…. и тут заходит в класс Череп: 2, 3, 2, 2, 3, 2. Череп уходит: 4, 4, 3, 4, 4, 5.

На партком вызывали по одному. Дошла и моя очередь. Череп долго выпытывал, как же так получилось, что мы ушли с важного мероприятия, кто это придумал, кто был зачинщиком. Я, потупив глаза, все твердил одно и то же, что электричество отключили, вот свет и погас, а без света работать невозможно, взяли да и ушли сами по себе, без всяких зачинщиков. А тот все свое гнет и гнет, что не может быть такого, должен быть тот, кто первым придумал и предложил уйти, скажи имя зачинщика. Я думал про себя: «Вот гад! Хочет, чтоб я кого-нибудь заложил». Под конец Череп сказал: «Вот другие-то не ушли, это получается, что ты как бы своих товарищей в бою бросил. Я бы с тобой в разведку не пошел». У меня так и вертелось на языке сказать заслуженному преподавателю, ветерану, орденоносцу, что и я бы с ним в разведку не пошел, если что, он меня первым бы и заложил. Но промолчал. Сбежавшим с базы положительную рекомендацию на поездку за границу партком не дал.

Как меня пустили за границу

Обидно, я-то себя уже в Тунисе представлял. Книжки про Тунис читать было начал. Учусь в вузе, который предполагает дальнейшую работу за рубежом в восточных странах, а сам вот уже и невыездной из-за какой-то ерунды. Но жизнь продолжалась, и как-то на уроке военного перевода наш преподаватель (майор, если не ошибаюсь) сообщил, что у нас будет зарубежная языковая практика от Министерства обороны. В арабских странах, где есть советские военные специалисты, очень не хватает переводчиков с арабским, вот туда мы и направимся практиковаться. Одним досталась Ливия, другим Алжир, а мне – Народная Демократическая Республика Йемен (НДРЙ). Когда мы сообщили, что нас партком ИСАА не пропустил из-за овощной базы, преподаватель военного перевода обещал решить этот вопрос. Действительно, уже ближе к Новому году он вбежал в класс и велел срочно ехать в главное здание МГУ, где заседал Комитет комсомола МГУ, который должен нам дать рекомендации для выезда за рубеж. В руках у майора были наши положительные рекомендации парткома ИСАА, датированные тем самым числом, когда нас с позором провалили.

Дальше все пошло как по маслу. Мы прошли Комсомольский комитет МГУ, а через некоторое время и партком МГУ. Все было достаточно формально. Мне показалось, что на этих рассмотрениях не знали, о чем нас спрашивать. Обычно в метро по дороге на очередное комсомольско-партийное заседание я просматривал газету «Правда» и, как правило, был вопрос:

– Вы газеты читаете?

– А как же, обязательно читаю.

– А что было, например, в последнем номере «Правды»?

И ты кратенько пересказываешь передовицу. В парткоме МГУ моего приятеля спросили:

– Вы по какой теме курсовую на 4-м курсе писали?

– Нефтедоллары стран Персидского залива.

– А в какую страну Вас направляют?

– В Ливию, на год.

– Вот и хорошо, соберете там за год дополнительную информацию по теме и на 5-м курсе расширите свою курсовую до дипломной работы: «Нефтедоллары стран Персидского залива на примере Ливии».

В парткоме МГУ заседали преподаватели технических наук: физики, химики, математики. Им не обязательно было знать, что Ливия не входит в страны Персидского залива.

Настал срок идти на Старую площадь в Комиссию по выездам за границу при ЦК КПСС. Преподаватель военного перевода велел особое внимание уделить внешнему виду: быть обязательно в костюмах с комсомольскими значками и при галстуках. Тут выяснилось, что галстуков до этого никто толком не носил и завязывать их не умеет (не считая зеленых «селедок» на резинках, которые заставляли носить на военной кафедре). Я пришел в уже завязанном отцом галстуке и совершил ошибку: стал показывать другим, как правильно вязать двойной узел. Развязать-то развязал, а завязать не могу. Долго мы потом в туалете перед зеркалом упражнялись.

В здании на Старой площади встретили двое в костюмах и в галстуках, спросили:

– В какую страну летите, в социалистическую или капиталистическую?

– В развивающуюся.

– Развивающаяся приравнивается к капиталистической. Вот вам инструкция посещения капиталистических стран.

Дали книжку и посадили в отдельный кабинет изучать. Стал читать. Вспомнил песню Высоцкого «Инструкция перед поездкой за рубеж»:

Опасайся пуще глаза
Ты внебрачных связей там.
Там шпионки с крепким телом,
Ты их в дверь – они в окно!
Говори, что с этим делом мы покончили давно.
Но могут действовать они не прямиком:
Шасть в купе – и притвориться мужиком,
А сама наложит тола под корсет.
Проверяй, какого пола твой сосед.

Действительно, в инструкции было черным по белому написано, что если вам в капиталистической стране надо будет ехать на поезде или плыть на корабле и у вас в купе или каюте спальное место будет находиться рядом с пассажиром противоположного пола, то вы должны незамедлительно потребовать, чтобы вам поменяли билет и дали другое место или койку рядом с пассажиром одинакового с вами пола (в те времена тема ЛГБТ еще не была раскручена). Так вот где черпал свой талант Владимир Семенович! Быть может, в этом же самом кабинете, держа в руках тот же самый экземпляр инструкции, думал я с гордостью от своей догадки. Потом я расписался, что ознакомлен, и был свободен. После ЦК КПСС мы, как были в костюмах и галстуках, так и отправились в пивную, где за 20 коп. в стеклянную граненую кружку била из автомата желтая струя разливного пенного «Жигулевского» и за 1 коп. можно было купить сразу две сушки с крупными белыми кристалликами соли, вкрапленными в сушеную твердь хлебобулочного изделия[2].

До загранпоездки оставались еще сессия за 4-й курс и лето с военными сборами под городом Ковров (о чем особая история). Потом был конец лета. Пора собирать чемоданы. В Южный Йемен вместе со мной из нашего института летел еще один студент – Гоша с историко-филологического факультета. По своим каналам Гоша узнал и сообщил мне, что в Южный Йемен надо брать максимум полезных вещей, включая электрическую плитку для приготовления еды (плитка потом действительно пригодилась). Помню, как в Детском мире мы с Гошей покупали ласты и маски. Я купил себе ласты «Дельфин» и трубку с маской. Гоша купил еще и подводное ружье, а я себе не купил, о чем потом пожалел. Помимо одежды и консервов, взяли с собой в заграничный поход несколько бутылок только что появившейся новой водки с зеленой этикеткой, названной в народе «Андроповка» – 4 руб. 70 коп. В зарубежную поездку готовились основательно. Вылетали из Шереметьева, выход к самолету ТУ-134 был из здания, похожего на грибок. Подробности самого полета не помню.

Наставления вновь прибывающим в Йемен

Помню, когда самолет приземлился и из пассажирского салона я ступил на трап, сделал вдох и не понял, что вдохнул в свои легкие, настолько жарким и влажным был воздух. Недалеко от самолета стояло небольшое одноэтажное здание аэропорта, к которому пошли пешком. Жар бетонного покрытия чувствовался через подошвы башмаков. В самом здании аэропорта было ненамного прохладней, хотя двери были раскрыты для сквозняка, а на потолке вертелись большие вентиляторы-фены. Паспортный контроль прошли сравнительно быстро, а вот наших чемоданов все не вывозили. В аэропорту нас, прибывших по линии Министерства обороны, встречал плотный мужчина лет сорока пяти. Наконец появились первые чемоданы, которые быстро разобрали счастливцы. Подождали еще около получаса. Наших чемоданов так и не привезли.

– Ждать больше нет смысла, рабочий день в йеменском аэропорту уже закончился. Пошли в автобус, – уверенно сказал встречающий. Было около 4 часов дня, ярко светило солнце. Группа вновь прибывших разместилась в небольшом автобусе. Все были в штатском, но, судя по виду, среди нас была пара подполковников, 6–7 майоров с капитанами, трое переводчиков-таджиков и мы с Гошей – два студента-практиканта после 4-го курса ИСАА.

– Если повезет, завтра получите свой багаж. Утром еще раз машину в аэропорт пошлем. А впрочем, ваши чемоданы могли еще при погрузке в Шереметьево просто не вместиться в самолет, и тогда Аэрофлот довезет их следующим рейсом через неделю, – обнадежил нас встречающий.

– Но могут и вообще не доставить. Аэрофлот, понимаете ли. Вот тут как-то посол Болгарии скончался, так Аэрофлот его в цинковом гробу вместо Софии в Прагу отправил. Труп потом долго по аэропортам разных стран искали, с трудом нашли. То посол, а то какие-то чемоданы!

Под эти ободряющие рассуждения автобус завелся и поехал. Встречающий явно выглядел человеком опытным, бывалым, про таких говорят – «тертый калач». Он уверенно и с удовольствием травил байки о местном йеменском житье-бытье, втирая в развесившие уши вновь прибывших военных специалистов.

– С точки зрения геологии Йемен находится на краю огромной аравийской магматической плиты, которая пропускает через себя наружу радиацию. Не говоря уже о том, что сам Аден расположен непосредственно в жерле гигантского древнего вулкана. В Адене целый большой район так и называется Крайтер – по-нашему значит «кратер». А сверху мощное солнечное радиационное излучение! Представляете – радиация сверху, радиация снизу! Единственное спасение от этого, так это – это дело! – и встречающий характерным жестом ловко щелкнул себя указательным пальцем по горлу.

– Но в жарком климате сильно увлекаться не рекомендую. Исключительно для поддержания здоровья. Опять же тут можно и едой, и водой отравиться. Поэтому по чуть-чуть, перед каждым приемом пищи, для профилактики. И пейте, пожалуйста, побольше обычной чистой воды. Я вот, например, сам как делаю, беру пластмассовую флягу, – и он действительно показал продолговатую пластмассовую флягу, – с вечера наполняю ее водой, выжимаю пару лимонов – здесь требуется повышенный прием натуральных витаминов – и добавляю туда, ну, буквально не более – трех-четырех рюмок, этого будет вполне достаточно. Кладу флягу в морозильник. За ночь вода замерзает в лед, пластмассовая фляжка расширяется, но, в отличие от стеклянной бутылки, не бьется. Потом беру флягу с собой в машину, в течение дня лед постепенно тает, и я постоянно пью чистую свежую прохладную воду.

Двое наиболее солидных из группы, должно быть, подполковники, заинтересовались, где бы и им достать такие полезные в этом климате пластмассовые фляжки.

– Вот распределят вас по йеменским бригадам, там у арабов и попросите со складов что надо.

– А когда распределят?

– Когда к генералу в офис на представление попадете, тогда и распределят.

– Когда поедем на представление?

– Сегодня уже не поедете. Завтра пятница – выходной. Не раньше следующей недели.

Да, и если малярией заболеете, то нет лучшего лекарства от приступов, чем крепкий алкоголь. Надо всегда у себя, на всякий случай, иметь в запасе бутылочку, – встречающий продолжал твердо держаться первоначально взятой им темы.

– А вот при желтухе пить не советую.

– А что, тут и желтуха есть?

– И желтуха есть, и разные нехорошие лихорадки имеются, и паппатачи… и вообще, поосторожнее, берегите себя. Ночью спать будете, хоть и жарко, а простыней все равно укройтесь, а то сороконожка по голому телу пробежит – кровавый рубец недели на три останется.

– Какая еще сороконожка?!

– Большая такая, длинная, коричневая. По-научному сколопендра называется.

– А скорпионы?

– Полно. В пустыне камень отвали, там и сидят сразу по штуки три. Глазами смотрят и своими ядовитыми хвостами в тебя так и метят. Да что скорпионы! Вон в Хадрамауте пока наши специалисты в Аден за зарплатой поехали, обезьяны с гор спустились, залезли к ним в помещение, все вверх дном перевернули, у полковника форму сперли.

Пока мы ехали, печальный пустынный пейзаж с редкими сухими низкорослыми кустиками сменился на такую же печальную песчаную береговую линию, появились небольшие строения по бокам дороги.

– А это что – уже Аден? – поинтересовался я.

– Да, только что центр столицы проехали, – сказал встречающий.

Тут-то я про себя и подумал: «Эге… Ну и вляпался же ты, студентик!».

Краткий обзор местопребывания и как это все устроено

Нас разместили на первом этаже общежития в большой комнате, которая отдаленно напоминала палату в пионерском лагере. По стенам стояли кровати с продавленными металлическими сетками и тумбочками у изголовья. Кондиционера не было. Всех вновь прибывавших из Союза временно селили в этом помещении, которому старожилы дали меткое название «мясосборник». Обычно через несколько дней после представления у генерала и распределения обитателей «мясосборника» расселяли по комнатам общежития по два-три человека. Расположение, где жили советские военные специалисты, называлось Тарик. Тарик был построен еще англичанами для своих военных. Потом англичане ушли, а в их казармах поселились мы – советские военные специалисты. Для холостых было два двухэтажных общежития каменной и деревянной постройки. Их так и называли «имара хаджарийя» (каменное строение) и «имара хашабийа» (деревянное строение). На втором этаже вдоль одной из сторон здания шла открытая галерея с дверьми в комнаты общежития. В одном из помещений была общая кухня с несколькими газовыми плитами. Общий туалет с душем. Душ надо было принимать рано утром, самым первым, чтобы успеть слить на себя всю прохладную воду, которая была в трубах, находящихся внутри здания. Водопровод в Адене был на поверхности, трубы сильно нагревались на солнце, и можно было запросто ошпариться, либо мыться надо было уже совсем поздно ночью, когда вода в трубах поостынет. В одной из комнат каменного общежития на первом этаже был большой бильярдный стол с порванным в одном месте матерчатым покрытием, что, как выяснилось со временем, препятствовало правильной траектории движения бильярдных шаров. Рядом с бильярдной была небольшая дежурная комната. Там стоял стул, стол с телефоном и кресло, чтобы дежурный мог спать в нем по ночам. Чуть в стороне от общежитий было несколько, кажется, четырехэтажных домов, с квартирами для военных с семьями. Обычно вначале военный специалист приезжал один и ждал несколько месяцев, когда разрешат приехать семье. Был еще небольшой открытый кинотеатр, где по вечерам, когда стемнеет, крутили советские фильмы.

Офис генерала находился в другом, более престижном районе Адена. По сути, офисом была большая двухэтажная вилла с небольшим садиком. Помимо кабинета генерала и его замов, в офисе был зал для совещаний, референтура с главным референтом-переводчиком – нашим непосредственным начальником, и магазин, который называли кооперативным. Примерно раз в месяц из Союза приходил контейнер с продовольствием. Из продуктов на каждого формировали заказ: банки тушенки и рыбных консервов, бутылки две водки, несколько бутылок сухого вина (как-то был даже рижский бальзам в коричневых глиняных бутылках с сургучной пробкой). Бывало и пиво, и прочая гречка с макаронами. Оставшиеся сверх распределенных заказов продукты можно было купить дополнительно, но, чтобы купить лишние бутылки водки или пива, надо было иметь хорошие отношения с продавцом. А вообще дополнительная водка – только по личному распоряжению генерала!

Прибывшие из Союза ехали в офис к генералу, где и происходило таинство распределения: кто и куда будет направлен нести свою дальнейшую службу в Йемене. Распределяли по йеменским бригадам, находившимся в различных провинциях (мухафизах) страны. Группа советских специалистов в бригадах состояла из нескольких человек: специалист по пехоте, специалист по артиллерии, специалист ПВО, танкист, связист, мог быть и замполит. Назначался старший группы, а чтобы переводить специалистов и общаться с арабами, нужен был переводчик. В зависимости от значимости бригады число советских специалистов могло варьироваться: 3–4 или больше. Кого-то могли распределить и на объекты в Адене, но многие попадали именно в бригады. Режим работы бригадных хабиров (хабир – по-арабски значит специалист) был следующий: дней 7 в Адене – получить зарплату, закупить провизию, кто с семьями – пообщаться с семьями, кто без семьи – пообщаться друг с другом, доложиться и получить напутствия у генерала и прочего начальства. После этого разъезжались по йеменским бригадам недели на три, где надо было жить и давать советы йеменским военачальникам.

Эге, да что-то тут не так!

Через несколько дней и наша группа прибыла в офис к генералу. Вновь прибывшие из Союза и уже давно обосновавшиеся в Йемене офицеры расселись в небольшом кондиционированном зальчике. Вошел генерал.

– Товарищи офицеры, – все встали.

– Товарищи офицеры, – все сели.

– К нам прибыла новая группа офицеров и переводчиков, – начал свою речь генерал. – Я сейчас буду представлять всех по очереди, просьба вставать, и я буду сразу говорить, в какую бригаду или на какой объект вы будете направлены. Просьба старших групп из этих названных мной бригад или объектов тоже вставать, чтобы вы увидели друг друга в лицо, а в перерыве подойдете и познакомитесь.

Генерал пошел по списку от старших по званию подполковников на понижение. Прошел майоров и капитанов. Дошел до трех лейтенантов-переводчиков из Таджикистана. Ловко и быстро распределил их по дальним йеменским бригадам. Чем ближе к концу шло распределение, тем сильнее чувствовалось, как росло напряжение у слушающих. Казалось, что присутствующие в зале офицеры-старожилы знали что-то такое таинственное и мистическое, чего не знали мы – вновь прибывшие из Союза, и ждали, как в удачно поставленной в театре сцене, разрешения какой-то важной кульминации.

– Среди прибывших есть еще два студента-практиканта, – и генерал назвал фамилию Гоши и мою, – первый распределяется на остров Перим, а второй – на остров Сокотра. – И когда генерал произнес слово «Сокотра», по залу пронесся чуть слышный тревожный гул и шепот, закончившийся коллективным выдохом. Тут-то со свойственной мне смекалкой я сразу про себя и сообразил:

– Эге, да что-то тут не так!

– В настоящий момент на острове Сокотра есть только один военный специалист – подполковник, артиллерист, – добавил генерал, указав на поднявшегося невысокого загорелого человека лет сорока.

В перерыве я подошел к артиллеристу. Мы познакомились. Артиллерист немного меня порасспрашивал, как там в Союзе, где учусь, на какой срок приехал в Йемен. Я со своей стороны поинтересовался, сколько он уже в Йемене. Оказалось, полтора года.

– Я дам тебе телефонный номер, через недельку надо будет позвонить, спросить, когда будет самолет на Сокотру. Телефон есть в дежурной комнате в общежитии. Но раньше чем через 10 дней самолета точно не будет, так что пока отдыхаем в Адене.

– А что, попасть на остров можно только на самолете? На корабле или катере нельзя добраться?

– Только на самолете, корабли на Сокотру не ходят, а катеру не дойти: далеко. На катерах на остров Перим добираются.

– Долго лететь?

– Часа два. По прямой было бы быстрей, но по прямой не летают, поскольку тогда пришлось бы над территориальными водами Сомали пролетать. Летают по береговой линии до Мукаллы около часа, а потом самолет поворачивает и уже по прямой через Аденский залив на Сокотру, еще около часа лету.

– Так на Сокотре аэродром есть?

– Да какой там аэродром, – артиллерист махнул рукой, – одна грунтовая взлетно-посадочная дорожка, на которую АН-12 только и может садиться. Да и то не всегда, когда на острове сильные ветра или дожди, самолет не летает. Правда, сейчас там рядом вторую грунтовую дорожку стали строить, обещают, что побольше и понадежней первой будет.

– А наша воинская часть на берегу острова находится? Мы-то где там живем?

– Я бы не сказал, что на берегу, от гарнизона до берега несколько километров будет. Да приедешь и сам все увидишь.

– Я в Москве книжку про Сокотру читал, что там растет удивительное дерево, по-английски «драконова кровь» называется, а по-арабски – «кровь двух братьев». Из этого дерева добывают красную смолу – киноварь, которую местные сокотрийцы используют в медицине, парфюмерии или как краситель.

– Ну это выше в горах, на плато, там и алоэ растет и разные бутылочные деревья.

– Точно, и в книжке написано было, что остров Сокотра раньше затопляло, и древняя флора сохранилась на высоких незатопленных участках гор, потом вода ушла, а древняя флора, в том числе и драконова кровь, растет теперь только на определенной высоте, а ниже не растет. Книжку, кстати, написал Виталий Наумкин – преподаватель из нашего института. Да, и еще пишут, что на Сокотре водится маленький зверек – мускусный кот, у него из железы под хвостом собирают мускус и используют в парфюмерии. Вы мускусного кота видали?

– Ну, по ночам иногда бывает и пробегают какие-то маленькие хвостатые зверюшки.

– Правда, что в горах можно встретить очень красивых сокотриек, с прямыми волосами и светлой кожей? В книжке пишут, что на Сокотре можно выделить три этнические группы: одни похожи на йеменцев с Аравийского полуострова, другие больше похожи на негроидную расу из Африки, а вот высоко в горах на плато еще встречается и третья этническая группа, представители которой больше похожи на рослых европейцев со светлой кожей, чем на мелких семитов или черных негроидной расы. Действительно ли там такие красивые сокотрийки?

– Красивые рослые сокотрийки со светлой кожей и прямыми волосами? Высоко в горах? Не замечал. Должно быть, я так высоко еще не забирался.

– Там финиковые пальмы растут? На леса похожи?

– Леса? Я бы так не сказал… Вот приедешь и сам все увидишь.

– Ну а вообще, как там на Сокотре?

– Как там вообще на Сокотре?.. Парень, а тебе сколько лет?

– 22 года.

– Как бы это тебе сказать, – задумчиво произнес артиллерист, – ты вот в тюрьме, например, когда-нибудь сидел?.. Хотя нет, неправильно я выразился. Ты вот, в ссылке хоть раз бывал?

– Нет, а что?

– Ну, ничего, ничего. – И артиллерист ободряюще похлопал меня рукой по плечу.

Сиреневый бульвар, лиловый негр и пионер

В офисе, помимо распределения, выдали еще и зарплату в йеменских динарах. Еще до посещения офиса хотелось выйти в город и попытаться завязать разговор с каким-нибудь местным жителем и проверить, насколько полученные в институте знания арабского литературного языка будут соответствовать живому йеменскому диалекту. Теперь появился и повод, можно было пойти в магазин и что-нибудь купить. Зашел в комнату для дежурных и спросил, где ближайший магазин с продуктами. По дороге в магазин прокручивал фразы для первого контакта с местным носителем арабского языка. Навстречу шел мальчик лет 10. А вот спрошу-ка я у него, где можно купить хлеб. Мальчик поравнялся со мной, и я, глядя ему в глаза и старательно выговаривая, задал заранее подготовленный вопрос. Реакция мальчика была неожиданной. Глаза его округлились от удивления, он прокричал что-то вроде: «Аник арак!» и убежал. Полное фиаско! Что же не так я сказал? Вечером, разговаривая с переводчиком, который уже давно работал в Йемене, я рассказал ему о происшедшем. Он посмеялся, а потом объяснил.

– Представь себе, что где-нибудь в Москве, ну, например, в Измайлово на Сиреневом бульваре из цветущих кустов сирени выходит лиловый негр в набедренной повязке и спрашивает идущего из школы пионера-пятиклассника на чистом литературном русском языке что-то вроде: «О, юноша, а не знаешь ли ты, где бы я мог приобрести себе кусочек хлеба?» Как ты думаешь, что бы ему ответил русский школьник перед тем, как убежать? Старайся говорить проще.

Прекрасно, мой литературный язык йеменцы адекватно не воспринимают, а на Сокотре вообще живут сокотрийцы со своим собственным сокотрийским языком, у которого даже нет письменности. Интересно, как же я при помощи литературного арабского буду переводить с сокотрийского на русский, а затем в обратную сторону, с русского на сокотрийский? Что вообще я буду делать на Сокотре вдвоем с артиллеристом?

Немного географии

Снимок из космоса

Сокотра – остров в Индийском океане на расстоянии около 250 км от Африканского Рога (полуострова Сомали) и в 350 км от Аравийского полуострова. Остров большой – с запада на восток километров 130, а с севера на юг в самой широкой части километров 45. Пишут, что когда-то этот была часть древнего континента Гондваны, а потом кусок оторвался, сохранив на себе древнюю реликтовую флору. В центральной части острова большое плато, по береговой линии прибрежные равнины, есть еще живописные скалистые горы Хаджир, поднимающиеся за столицей Хадибо и цепляющие на себя в дождливую погоду белые облака и черные грозовые тучи. Особенно хороши горы Хаджир, когда над ними встает радуга! Сейчас в Интернете пишут, что население острова по переписи 2004 года составляло около 42 тыс. человек, а в 1980-х годах население не считали, наугад говорили 20–30 тыс. Климат жаркий, тропический пустынный и полупустынный. Наиболее комфортная погода зимой и в начале весны (декабрь-март), с апреля по май усиливается жара, и с лета по сентябрь – сильные ветры и жара. В это время лучше на острове вообще не показываться. В октябре и частично в ноябре идут сильные дожди. Недалеко от Сокотры есть еще несколько островков архипелага, самый большой Абд-эль-Кури, затем Самха и Дарса.

Первое впечатление

Недели через две после моего прилета в Аден мы с артиллеристом направились на таинственный остров. По совету артиллериста часть вещей я оставил в чемодане в выделенной мне в общежитии комнате (в том числе электрическую плитку), а часть одежды, запас консервов из приобретенного в кооперативном магазине заказа, свежие овощи из йеменского магазинчика (дуккана) и, конечно же, ласты и маску, с которыми связывал особые надежды, взял с собой в двух больших плотных картонных коробках (из того же кооперативного магазина), обмотав их для прочности широкой клейкой лентой. Утром выехали в аденский аэропорт и потом еще часа три слонялись вокруг небольшого грузового АН-12, ожидая, когда же он наконец взлетит. Заливали топливо, грузили какие-то ящики, потом ждали каких-то пассажиров, за полчаса до отлета пришли два советских летчика-инструктора, которые сопровождали йеменских пилотов. Немного поговорили с ними. Из разговора я понял, что артиллерист и летчики-инструкторы знакомы не первый день. Сообщили, что в этот раз посадки в Мукалле не будет, над Мукаллой мы повернем напрямую на Сокотру.

– Вот и хорошо, – сказал артиллерист, – быстрее долетим.

Наконец взлетели. В иллюминаторе тянулась бесконечная с небольшими изгибами береговая песчаная линия, на которую однообразно и уныло набегали длинные голубые волны, образуя на гребнях полосы белой пены. Сверху было видно, как в зависимости от глубины моря меняется интенсивность цвета воды от различных оттенков голубого к темно-синему. Больше глазу уцепиться было не за что. Я задремал.

– Мукаллу пролетаем, – сказал артиллерист.

Я глянул в иллюминатор и успел заметить белый город. Самолет сделал поворот. Дальше летели над морем. Цвет воды из-за глубины сменился с голубого на синий. Прошел час, и самолет пошел на посадку, внизу были белые песчаные пляжи, каменистая равнина, горы. Самолет приземлился на грунтовую полосу. Сзади фюзеляжа открылся большой грузовой люк. Воздух Сокотры был какой-то особенный, не такой, как в Адене. Должно быть, это был запах Африки. Прямо к самолету подъехало несколько автомобилей «Тойота» с открытыми грузовыми кузовами (именно такие автомобили были популярны на острове, да и вообще в Йемене). Артиллерист подошел к одному из автомобилей и поприветствовал водителя. Мы погрузили свои коробки и поехали. От аэродрома, если так можно назвать грунтовую взлетно-посадочную полосу, территория вокруг которой была огорожена лежащими на земле мотками колючей проволоки высотой по пояс, вела тоже грунтовая дорога, которая в скором времени привела к каменным воротам. На воротах было написано – Второй морской гарнизон. Ворота были сами по себе, т. е. без всякого примыкающего к ним забора, который по логике должен был бы быть вокруг воинской части. Въехали в ворота. Внутри гарнизона находилось несколько унылых одноэтажных каменных построек. Мы проехали мимо и остановились у последней из них.

– Приехали, – сказал артиллерист, вылезая из кабины, – здесь мы и живем, располагайся.

Я огляделся. К длинному прямоугольному каменному строению угол в угол примыкало второе, совсем маленькое квадратное. В маленьком была спаленка с двумя кроватями и двумя тумбочками. Второе строение по сути было казармой, которую внутри разделили стеной на две половины. Одну половину предоставили в пользование советским хабирам, а другая половина, вход в которую был с противоположной стороны, оставалась казармой для солдат. Хабирская часть казармы была достаточно просторным помещением с каменным полом, высоким потолком и стенами, когда-то давно покрытыми белой известкой. Окна были совсем маленькими почти под самым потолком и только с одной стороны (как позже я сообразил, окна были с подветренной стороны). В середине была небольшая квадратная каменная колонна, которая служила дополнительным упором для деревянной балки, держащей металлическую крышу. На колонне висела дощечка с приклеенным бумажным портретом Андропова. За колонной был большой прямоугольный стол с деревянными стульями. Слева по стене стояла плита с газовым баллоном и рядом с ней еще один небольшой столик для приготовления пищи. Внимание привлек маленький итальянский холодильник, который работал от газового баллона. Я до этого и не знал, что холодильник может работать не от электричества, а от маленького горевшего сзади огонька, который артиллерист поджег, прежде чем переложить в холодильник небольшой запас скоропортящихся продуктов, привезенных из Адена. По противоположной стороне стояла кровать и большой деревянный шкаф. В глубине были маленький низенький столик, два старых деревянных кресла, по углам валялся какой-то хлам: чем-то наполненные большие картонные коробки, спущенная резиновая лодка с самодельными веслами, кастрюли, одинокий черный ласт «Турист», свернутые рулоны бумаги с изображением военных символов и разноцветных красных и синих стрелок наступающих и обороняющихся подразделений. Вот, пожалуй, и все хозяйство. В довершение описания стоит добавить, что на улице стена с входом в большую казарму и стена с входом в спальню образовывали как бы маленький квадратный дворик, огороженный с двух других сторон толстыми деревянными балками на деревянных столбиках по пояс высотой. В месте, где балки образовывали угол, прямо на углу забора стояла здоровенная алюминиевая кастрюля с крышкой, в которой хранился запас питьевой воды. Рядом на земле стояла еще и металлическая бочка с полупресной солоноватой водой для хозяйственных нужд, таких как мытье пола, посуды, стирка белья. Воду примерно раз в неделю из пресного и полусоленых источников привозили в гарнизон машины-водовозки (по-местному – буза), которые разливали воду по таким же бочкам и кастрюлям, стоящим у других строений. Между бочкой и кастрюлей росло чахлое растеньице метра полтора с редкими листьями, если лист или веточку обломить, то тек белый млечный сок, должно быть, ядовитый или горький, поскольку бродившие по гарнизону козы на зелень этого деревца не покушались. Других растений не наблюдалось, а это, вероятно, выживало за счет воды, проливаемой из кастрюли и бочки. Через дворик была протянута бельевая веревка, на прищепках болтались какие-то серые тряпки размером с маленькие полотенца для лица.

– Это я небольшую акулку засолил и перед самым отъездом сушить на солнце повесил, – ответил артиллерист, перехватив мой взгляд. – Давай попробуем.

Снятые с бельевой веревки тряпочки оказались кусками акульей шкуры. С внутренней стороны шкуры шли длинные разрезы белого сушеного мяса. Не без труда удалось оторвать от шкуры продолговатый кусочек мяса. Мясо акулы была твердым, в меру соленым. Вот бы друзьям в Москву привезти под пиво такую экзотическую закуску. Вот буду уезжать из Йемена обратно через год, обязательно возьму с собой сушеную акулу, желательно высушенную целиком с зубастой челюстью. Пойдем мы с друзьями в обычную пивную, размечтался я. Там достану из сумки свою закуску и начну чистить. То-то народ вокруг дивиться будет!

– Когда мы пойдем к начальству гарнизона? – поинтересовался я у артиллериста.

– А нет начальства. Недавно назначили нового командира гарнизона Ахмеда. Он сейчас завершает свои дела в Адене. Его заместитель, прежний командир гарнизона Мухаммед, после понижения ушел в отпуск, еще не вернулся. Хороший мужик Мухаммед, но за годы пребывания на Сокотре пристрастился к спиртному, за это его и понизили до первого зама. Так что пока работы нет, обживайся.

Около получаса я бродил по практически безлюдному гарнизону. У входа в одну из казарм в теньке прямо на земле сидели и пили чай несколько человек с платками на головах и традиционных юбках. Платок называется «кашида», а юбка – «фута». Поздоровались. Я представился, что новый переводчик. Мне предложили маленький стеклянный стаканчик сладкого чая с какими-то пряными добавками. Посидели поговорили. Йеменцы понимали все, что я говорил, а я вот их понимал не всегда. Но в принципе на простые, заранее заданные темы мы нормально общались. Они уже где-то год служили на острове, все были земляками из одной и той же провинции. Рассказали о прошлом переводчике. Удивились, что я его не знал. Поговорили о погоде. Сообщили, что, слава Аллаху, пережили жаркое лето с сильными ветрами. Исчерпав общие темы разговора, я вернулся в казарму к месту жительства и обнаружил, что артиллерист организовал себе сиесту и дремлет, посапывая.

Я решил прогуляться, залезть на ближайшую гору, чтобы сверху обозреть окрестности своего нового местообитания. В этом направлении вела чуть приметная в камнях тропка, которая минут через 20 хода начинала уводить налево, огибая гору. Оставив тропку, пошел в гору. Приходилось обходить большие глыбы и крупные камни. Через полчаса стали попадаться кустики алоэ, небольшое бутылочное деревце, ствол цветом и фактурой напоминал плотную тыкву, еще какие-то растения. Чем выше я поднимался, тем круче становилось, а до вершины было еще далеко. Я уже карабкался, помогая себе руками, хватаясь за каменные выступы. Большой камень вдруг сорвался под ногой и покатился вниз, увлекая за собой другие камни. Не хватало бы мне в первый же день свалиться вниз с горы вместе с этими камнями и свернуть себе шею. Я взмок и устал. Достаточно. По такой круче мне до верха до захода солнца не долезть. Вид на той высоте, которую я сумел достичь, был красив и давал возможность осмотреть окрестности: постройки гарнизона, взлетную полосу, окруженную колючей проволокой, небольшую деревеньку на берегу, грунтовую дорогу, параллельную береговой линии. Далеко направо виднелась еще одна деревенька, окруженная финиковыми пальмами. Бесконечный пляж и океан, блестевший на солнце. Солнце садилось. Пора было домой. Спуск оказался значительно трудней, чем подъем. Я стал спускаться наискось по левому склону и в результате завернул за гору. За горой были другие горы, между ними вилась широкая ложбина сухого русла (по-арабски – вади). Внизу у входа в ложбину стояла крохотная хижина, построенная из наложенных друг на друга неотесанных камней и покрытая сверху сухими стеблями пальмовых веток. В дверном проеме двери не было. Отверстие частично прикрывала потрепанная циновка. Из хижины вышла молодая сокотрийка. На ее руках были чем-то оранжевым нарисованы замысловатые узоры (позже я узнал, что рисуют хной). Я подошел, поздоровался и попытался завязать разговор. Она отвечала на арабском. Девушку звали Фадхан. Она улыбалась. Я спросил, где ее родители, семья.

– Они живут там, дальше, – она неопределенно махнула рукой в сторону ложбины – вади[3], уходящей между гор в глубь острова.

Ближайшая от гарнизона гора Джабаль-Мауна

В казарму вернулся уже в сумерках, и хорошо, что успел до темноты. Чуть позже я бы запросто мог сбиться с каменистой тропки и неизвестно сколько блуждал бы в потемках, ведь электричества в гарнизоне не было, а без освещения я не знал бы, в каком направлении идти. Артиллериста тоже, как и электричества, не было. Где взять лампу или фонарь, я не знал. Единственное, что оставалось – это сесть на старое деревянное креслице во дворике у входа и смотреть на звезды. Было очень тихо, время от времени небосвод прочерчивали падающие метеоры. Я и не спал, и не бодрствовал, и просидел так час или больше. Бог его знает, о чем я думал (или, может, то знает Аллах). Из оцепенения меня вывел шум мотора и яркий свет фар. Водитель сказал, что машину за мной прислал артиллерист.

Ехали недолго. Свет фар выхватил в темноте несколько каменных одноэтажных строений. Остановились. Из открытых дверей одной из хижин лился свет. Я вошел в помещение. На маленьком столике находилась большая керосиновая лампа, которая горела ярким белым светом, так что смотреть на саму лампу было больно. Свет в радиусе метра два от лампы образовывал живой осязаемый шар, а вот за этим шаром быстро начинали сгущаться сумерки, переходящие по углам помещения в темень. Электрический свет так не горит, и керосиновая лампа с фитилем у родителей на даче тоже горит по-другому. Позже я узнал, что это была китайская керосиновая лампа с асбестовой сеточкой. Раньше я таких не видел. Вместо фитиля на горелку надевают мягкую сеточку. Сеточку надо поджечь спичкой или зажигалкой. Сетка начинает гореть, выделяя черный вонючий дым, расправляется, принимает округлую форму и твердеет. Это называется обжечь асбестовую сетку. После этого маленькой ручкой надо накачать давление в резервуар с керосином и поджечь горелку. Установить и закрепить стеклянную колбу, и тогда под стеклом начинает сиять маленькое белое солнце (белый карлик), которое излучает не только свет, но и жар, так что можно обжечься, если дотронуться до лампы. За маленьким столиком сидели артиллерист и два йеменца, позже в темном углу обнаружился еще и третий.

– А вот и мой новый переводчик приехал. Знакомься, это мой друг – командир танковой роты. В честь моего приезда на Сокотру пригласил меня к себе в гости. Рядом его заместитель и еще сержант-земляк. Они все из одной и той же провинции или правильней сказать – из одного племени.

Я представился, немножко рассказал о себе и ответил на простые вопросы: откуда, сколько мне лет, где учил арабский. Мне дали небольшой стаканчик, на треть наполненный бренди. Выпили за знакомство. Обратил внимание, что йеменцы, всякий раз наливая себе новую порцию бренди, разбавляли его водой, мы же с артиллеристом пили неразбавленный. Позже, достаточно прожив на острове, я обнаружил, что йеменцы в любой крепкий алкоголь добавляют воду. Даже водку водой разбавляют! Домой вернулись совсем поздно, в четвертом часу ночи.

На следующий день я стал приставать к артиллеристу, что мне следует более детально ознакомиться с новым местом службы – съездить, например, на океан, искупаться и порыбачить.

– На океан ехать рановато, еще не сезон купаться, сильный ветер. Да и на неделе просить у арабов машину на пикник не стоит, а то еще потом расскажут в Адене, а доброхоты передадут и дойдет до нашего начальства, что мы в рабочие дни отдыхаем на море. Машину на море будем брать в выходной день – в пятницу. А завтра, раз тебе так неймется, давай съездим проверим артиллерийскую часть, я же артиллерист.

Артиллерийская часть, как и танковая рота, находилась не очень далеко от гарнизона. Когда мы подъехали и вышли из машины, то стоящий у ворот щупленький йеменский солдатик в юбке и с автоматом Калашникова очень смешно отдал нам честь, высоко подняв и топнув правой ногой в резиновой шлепке. Наследие проклятого британского колониализма – в йеменской армии была введена английская школа строевой подготовки. Артиллерийская часть была расположена на небольшой возвышенности, откуда открывался неплохой вид на берег океана. Это чтобы ловчей из пушек по высаживающемуся врагу стрелять – догадался я. Тут же стояли образцы пушек и гаубиц разных видов и калибров, некоторые из которых были покрыты маскировочными чехлами из плотной зеленой ткани. Между пушек и гаубиц свободно бродили козы. Козы были разных пегих мастей из комбинации преимущественно черных, белых, коричневых, рыжих и серых цветов. Я заметил, что на маскировочных чехлах, покрывающих орудия, были большие неровные дыры, как будто моль побила долго хранящееся в шкафу шерстяное пальто. Но только что же это за такая гигантская моль водится на острове, что прилетает по ночам и бьет маскировочные чехлы такими дырищами? Возникшая было загадка тут же быстро разрешилась. У одного из орудий коза, встав передними ногами на лафет, сосредоточенно жевала грубую маскировочную ткань. Я обратил внимание артиллериста на эту сценку.

– Да они жрут все что ни попадя. Очень любят картонные коробки. Вот, смотри, – и артиллерист достал из кармана пачку сигарет, сунул последнюю остававшуюся сигарету себе в рот, а пустую пачку бросил на землю. Пачку подхватил порыв ветра, а в вдогонку наперегонки бросились сразу две козы. Одна, побойчей, ловко боднула рогами в бок свою жалобно заблеявшую конкурентку, и первая ухватила желанную добычу.

Пятничная поездка на берег океана была неудачной. Дул довольно сильный ветер. Волна была не очень большой, но вполне достаточной, чтобы поднять песок. Было мутно. Пробовали ловить рыбу, закидывая леску с грузилом со скалы часа полтора, но ничего не поймали.

Второе впечатление – малярия

Как-то днем, спустя дней 10 после нашего приезда на остров, артиллерист сказал:

– Что-то я чувствую себя не очень. Похоже, у меня скоро начнется приступ малярии. Хоть есть и не хочется, но пойду заранее поем, поскольку потом вообще несколько дней есть не смогу. У меня уже было такое. Не волнуйся, мне надо будет отлежаться недели две.

– Должна же где-то быть санчасть или больница на острове. Я схожу узнаю.

– Никуда ходить не надо. В гарнизоне есть один сержант фельдшер. Он мне прошлый раз какой-то укол сделал. Толку никакого, а место укола раздулось и долго болело. Не обращайся к нему, колоть не умеет, неизвестно что вколет, инфекцию может занести.

– Так что же делать?

– Ничего не делать. Отлежаться.

Артиллерист пошел и съел тарелку супа. После этого лег на кровать, укрылся пледом. Часа через три его стал бить озноб. Несмотря на жару, артиллеристу было холодно. Я укрыл его всеми имеющимися у нас тремя пледами, которые нашел, но он не согревался. Артиллериста трясло. Я сидел у кровати и не знал, что делать, а потом поднялась высокая температура. На мои обращения он не реагировал. Лишь когда температура спала, артиллерист очнулся и попросил пить. Пил долго. Весь покрылся потом и уснул. Я несколько раз подходил ночью, он спал. Спал он и утром и вообще всю первую половину дня. Очнулся ближе к вечеру. Позвал меня, попросил воды. Сам, отказываясь от моей помощи, шатаясь сходил в туалет. Потом начался новый цикл. Артиллерист опять мерз, тепло укрывался в жару. Затем резко поднималась температура, он потел, а когда приходил в себя после температуры, пил воду и был слаб, как ребенок. Я потерял счет этим приступам. На какой-то день болезни я пошел искать помощи у арабов. Нашел сержанта фельдшера, который своим видом действительно не внушал доверия. Фельдшер пришел, осмотрел бесчувственное тело и хотел сделать какой-то укол. Но я не дал колоть, памятуя наказ артиллериста. Фельдшер ушел. Дня через два пришли какие-то два йеменца в юбках. Сказали, что офицеры гарнизона справились о здоровье артиллериста, посмотрели на тело и ушли. Когда очередной раз артиллерист пришел в себя, я сказал:

– Нужен врач. Раз его нет на острове, надо сообщить нашим в Аден. Ведь должна же быть какая-то связь с материком.

– В этом нет никакого смысла. Во-первых, в гарнизоне сейчас нет начальства. Даже если ты найдешь связиста, то без приказа командира гарнизона он вряд ли с твоих слов будет передавать сообщение в Аден. А во-вторых, даже если ты его сумеешь убедить, то он передаст информацию в Йеменские военно-морские силы, и пока из Йеменских ВМС информация дойдет до нашего генерала, пока генерал со своим штабом будет думать и обращаться к йеменцам, чтобы за мной послали самолет, пока самолет будут готовить и направлять на остров – я к тому времени либо помру, либо выздоровею. Если помру, то самолет мне уже не поможет. А если выздоровею, то будет еще хуже, чем помру: наши скажут, что я и не болел вовсе, а все придумал и нарочно поднял всех на уши.

Лишь недели через две приступы прекратились, и артиллерист окончательно пришел в себя. Он сильно похудел, был какого-то желто-зеленого цвета, с трудом передвигался. Его навестили командир танковой роты и два йеменских офицера, которые заходили раньше. Они принесли бутылку виски Джонни Уоккер. По вечерам артиллерист выходил во дворик, садился на деревянное кресло, кутался в накинутый на плечи плед и изредка маленькими глотками посасывал виски из горлышка, приговаривал:

– Это единственное эффективное средство в условиях Сокотры.

Прилетел самолет. Нам пора было возвращаться в цивилизацию – в Аден. Прежде чем подняться на борт, артиллерист меня спросил:

– Ну, ты теперь понял, какая наша главная задача на острове Сокотра?

– Неужто арабов военному делу учить?

– Нет, наша главная здесь задача – выжить.

Жизнь, развлечения и достопримечательности в Адене

В Аден мы вернулись самыми последними. Остальные специалисты и переводчики приехали из армейских бригад за неделю до нас, а некоторые и того ранее и уже успели предаться столичному отдыху. Им было проще, кто-то добирался до бригад и обратно на машинах, у Гоши на острове Перим несколько раз в неделю на материк и обратно ходил катер. В дальние провинции хоть и приходилось летать на самолетах, но полеты там были более-менее регулярными, а если уж очень неймется, то можно было и на машине доехать до столицы. Вернувшись в Аден, артиллерист ушел в свою семью – он жил в квартире с женой и сыном. Я же поспешил наверстать упущенное в получении столичных развлечений. Приятным времяпровождением было просто посидеть с такими же, как ты, переводчиками, рассказывая друг другу разные йеменские истории. Тихо гудит кондиционер, охлаждая комнату в общежитии. Гоша хвастается, что на своем острове Перим он практически каждый день занимается подводной охотой. Набил своим подводным ружьем немереное количество рыб разных пород.

– Двух огромных морских окуней взял и рыбу-иглу. А еще несколько рыб-попугаев подстрелил. Они разного цвета бывают: и зеленого, и желтого, и розового, и голубого, и со всякими разводами. Вместо рта у них клюв, как у птицы. Почистишь чешую у такого попугая, выпотрошишь, а ночью в темноте потроха потом фосфоресцируют ярким светом – хоть садись у помойного ведра и книжку читай. Фосфора в них много. Но мясо их мне не очень нравится, оно сладковатое. Зато моим хабирам очень нравится – им все, что бесплатно, по душе. Да и лишний фосфор для мозгов не помешает. Йеменцы же рыб-попугаев не едят. Называют их на арабском «йахудий», что переводится как «иудей», поэтому-то, наверно, из-за названия и не едят еврейского мяса. Ты-то на своем острове Сокотра, небось, тоже каждый день плаваешь? Много рыбы наловил?

Рыба-попугай

– Пока не очень. Мы далеко от берега находимся, надо машину просить, да и не сезон, ветры еще не улеглись, в воде мутно, ничего не видно, и об скалы волна побить может. Скоро должны начаться сильные дожди. Сезон плавать – позже: зимой и в начале весны.

– А у нас на границе с Оманом в горах в сезон дождей все пышно зеленеет, как будто и не в Йемене. Настоящие зеленые поля и леса. Местные мне рассказывали, что грибы растут, – вступает в диалог переводчик из Махры.

– Кстати, в Махру на раскопки прилетают археологи из Союза, – подхватывает Гоша.

– Нам преподаватель Виталий Наумкин об этом в институте рассказывал. В этом году зимой, когда попрохладней, должны опять прилететь в Йемен. Надо будет с Наумкиным в Адене пересечься. Он еще собирался организовать научную поездку на Сокотру.

Иногда ребята таджики затевали готовить вкусный таджикский плов и приглашали в гости.

– У нас обычай такой, кто самый последний рукой в общий поднос с пловом полезет, тому одному все остатки плова и доедать до последней рисинки. Ты, Анвар, последний полез – тебе и доедать! – подначивали они одного из своих товарищей.

– А если сам есть отказывается, то насильно за руки надо хватать и головой его в плов опускать, пока ртом все остатки не выберет.

Из официальных развлечений в Адене можно было раз в неделю в выходной день поехать купаться на море. В пятницу утром от общежития отходил автобус. На нем все желающие из Тарика могли поехать на пляж, который называли «Русалочка». Мы жили в районе Хур-Максар, пляж находился в другом, более престижном районе. Это была небольшая бухта с мелким желтым песком. На берегу – навес от солнца. На пляже можно было заказать прохладительные напитки, пиво и даже покататься верхом на водном мотоцикле. Но хабиры и их жены экономили и на эти излишества, как правило, не тратились. Йеменцы обычно сами не купались, но любили иногда прийти на пляж, сесть тихонько где-нибудь в сторонке по одному или по двое и, куря сигаретку или потягивая из заранее принесенной бутылочки пивко, с живым интересом наблюдать за плескавшимися в волнах белотелыми хабирскими женами. Как будто пришли они в театр или кино, время от времени поминали Аллаха, когда эмоции их переполняли, и комментировали друг другу наиболее удачные моменты из увиденного.

– Да пусть смотрит и делает с собой, что он там хочет, – говорила одна бойкая пышная блондиночка – жена майора, своей подруге жгучей брюнетке – жене подполковника. – Мне что, жалко, что ли?

И действительно, тихие йеменцы внимательно смотрели и временами делали, что там хотели…

Поездка на пляж да вечерний фильм в Тарике, пожалуй, и были всеми теми официальными развлечениями, организованными командованием для советских военных специалистов. Остальные развлечения надо было осуществлять самостоятельно. Интересно было просто побродить по Адену, особенно в районе Крайтер или в районе Маалла. Покопаться в лавках торговцев и поторговаться. Выпить свежего сока из папайи или манго. Расспросить у торговца специй о продаваемых таинственных снадобьях: каких-то незнакомых орешках, семенах, корешках, разноцветных порошках, сушеных травах. Район Крайтер называется так, поскольку находится в кратере гигантского древнего вулкана, если из центра Крайтера пойти в сторону гор, то на склонах есть система древних водосборников, построенных еще чуть ли не во времена библейской царицы Савской. Однажды, гуляя в районе водосборников, видел съемки йеменского телевидения. Снимали то ли фильм, то ли какую-то учебно-историческую передачу. На фоне древних резервуаров из пещеры выбегали одетые в набедренные повязки йеменские артисты, они трясли палками с каменными наконечниками, видимо, изображая пещерных жителей каменного века.

Из достопримечательностей в районе Крайтера нужно упомянуть храм огнепоклонников. Старые переводчики рассказывали, что в Адене была небольшая колония парсов – зороастрийцев, выходцев из Индии, которые своих умерших не хоронят, а отдают на склевывание стервятникам. Во времена Британской колонии в Адене обосновалась и успешно вела торговые дела семья парсов Ковасджи Диншоу, которая и построила в горах на окраине Крайтера храм зороастрийцев, где вечно горел священный огонь, а умерших оставляли на прокорм стервятникам. Нам – мне и еще двоим переводчикам – удалось найти это место в горах. После подъема в гору вышли на площадку, где была круглая стена, наподобие кольца. Внутри кольца – небольшая башенка. Священного огня и священников, поддерживающих огонь, к нашему приходу уже не было. Позже я читал, что после ухода англичан из Йемена торговые дела у парсов стали сворачиваться. Члены общины разъехались. Решили вывезти и священный огонь. Морем по канонам религии вывозить священный огонь запрещалось, а единственный сухопутный путь – по Саудовской Аравии через Мекку и Медину, а в эти города можно только правоверным мусульманам. Долго велись переговоры, в том числе на высшем уровне, в которых участвовала даже Индира Ганди – у нее муж был парсом. В результате был организован специальный транспортный самолет в Индию. Все перевозившие, включая пилотов и членов экипажа, были парсами. Накануне вылета главный йеменский таможенник вдруг заявил, что должен осмотреть контейнер со священным огнем, нет ли внутри чего недозволенного. Дать не зороастрийцу лицезреть священный огонь – это святотатство! Всю ночь молились огнепоклонники, а утром – о чудо! Йеменский главный таможенный чиновник ночью скоропостижно скончался – вот она сила молитвы! Груз без досмотра успешно перевезли в Индию. Вокруг сооружения, помимо каменной стены, была еще и старая металлическая сетка, видимо, от бродячих собак. В одном месте внутри сетки нами были обнаружены небольшие фрагменты костей, должно быть, человеческих. Недалеко от костей валялись пустые бутылки пива местного производства «Сира Бира». Один из моих товарищей расстроился, что среди костей не удалось найти черепа огнепоклонника, который он намеривался взять себе на память в Москву. За неимением черепа, я предложил ему взять на память пустую пивную бутылку, но он отказался[4].

Из прочих развлечений можно было пойти в йеменский кинотеатр, который находился недалеко. От общежития надо было незаметно, не афишируя, выйти наискось по тропке, пробираясь через небольшие деревца и кустарники. Этот путь у нас назывался «тайная тропа переводчика». В кинотеатре во время просмотра фильма можно было зайти в небольшой бар, находящийся прямо в зрительном зале, и купить прохладительные напитки или пиво. Удобно. Недалеко от кинотеатра достраивалась гостиница «Аден». Однажды с несколькими переводчиками пошли гулять. Я хотел купить себе новые джинсы, какую-то одежду, продукты для Сокотры. Взял с собой для этих целей побольше денег. Гостиницу «Аден» только-только открыли. Проходя мимо, мы решили зайти поглазеть. В гостинице был пивной бар с разливным пивом, доставленным самолетом из самой Германии. У других переводчиков денег не было, и они стали подначивать меня, чтобы раскрутить на немецкое пиво. Ах, раскрутить меня не трудно, я сам раскручиваться рад, и мы пропили мои новые джинсы, одежду и месячные продукты на Сокотру. В гостинице «Аден» было дорого. Более бюджетным вариантом можно было воспользоваться в другой небольшой гостинице совсем рядом с общежитием, правда, с местным бутылочным, а не разливным немецким пивом. Нас хорошо знали в той маленькой гостинице, ведь часто ночью, когда не хватало, мы посылали туда гонца. Там давали даже в долг под честное слово до зарплаты. Я любил временами посидеть в этой маленькой гостинице на берегу, заказать себе яичницу с бутылочкой пива или просто чай или кофе.

Новые знакомые на Сокотре

Второй заезд на остров Сокотра был не столь удручающим и драматичным, как первый. Артиллерист малярией больше не болел. Погода на острове налаживалась, ветры стихали, открывалась возможность повидать чудеса подводного мира.

В этот раз удалось наконец познакомиться с йеменским командованием – начальником гарнизона Ахмедом и его первым заместителем Мухаммедом, которые встретили нас у трапа самолета. Кроме того, оказалось, что на острове, помимо нас с артиллеристом, было еще трое русских строителей, которые по линии ГИУ ГКЭС строили на Сокотре вторую грунтовую взлетно-посадочную полосу. Они пришли к самолету посмотреть, кто прилетел и что привезли. Мы познакомились. Старшим у них был инженер в звании капитана и два гражданских рабочих – Коля-большой и Коля-маленький. Они жили недалеко, в километрах двух-трех от нас по другую сторону аэродрома ближе к берегу. Как я выяснил позже, строители и артиллерист были первоначально дружны, но потом между ними пробежала какая-та черная кошка, что-то они не поделили и дулись друг на друга. Лишь благодаря моим стараниям они со временем возобновили отношения, но не надолго, поскольку через четыре–пять месяцев контракт строителей в Йемене закончился.

Вечером того же дня для командира гарнизона и его первого заместителя мы устроили званый ужин, на котором проставили водку «Андроповка», привезенную мной из Москвы. Командир гарнизона пришел в военной форме, а его заместитель (бывший командир гарнизона) – в традиционной гражданской йеменской одежде: в юбке-фута вместо штанов и платке-кашида, щегольски повязанной вокруг головы.

– Посмотри, как он себе глаза сурьмой подвел, – обратил мое внимание артиллерист, – должно быть, вечером после нашего званого ужина на сторону собирается. Он еще какой ходок! Опытный!

Действительно, глаза первого заместителя гарнизона сверху и снизу были обильно подкрашены мельчайшим черным порошком (кухаль), увеличивающим объем ресниц и придающим необходимый романтический образ для предстоящих вечерних похождений. Мы усадили гостей за стол. Стали их потчевать водкой и нехитрой закуской. Новый командир гарнизона похвастался, что он впервые за всю историю Йемена сумел организовать призыв местного населения на военную службу. Потом арабы поинтересовались о моих впечатлениях об острове. Я сказал, что в прошлый свой приезд толком еще ничего не успел повидать, разве что сходил несколько раз прогуляться до ближайшей горы, у подножия которой обнаружил маленький домик. В домике живет сокотрийская девушка по имени Фадхан, с которой я познакомился.

– Это гора Джабаль Мауна, – оживился Мухаммед, – и я прекрасно знаю эту девушку по имени Фадхан, которая живет в маленьком домике. У нее до тебя уже успело побывать полгарнизона…

* * *

Я завел близкое знакомство со строителями взлетно-посадочной полосы, до которых можно было минут за 20 дойти пешком по дороге вокруг аэродрома. У них были более комфортные условия проживания, чем у нас. Во-первых, была такая роскошь, как кондиционер и постоянное электричество, поскольку генератор сутками не выключали. Во-вторых, они сделали себе электрический самогонный аппарат, а в-третьих, у них был грузовик МАЗ, который наши строители использовали не только для работы, но и как личное транспортное средство. Они относились к своему грузовику, как к любимому маленькому домашнему питомцу, ласково называя его – наша МАЗа (почему-то в женском роде). В отличие от нас, им не надо было выпрашивать у арабов раз в неделю машину с водителем для поездки к морю. Они в любой момент могли сами сесть за руль и поехать куда хотели: на берег ловить рыбу или купаться, в столицу Ходейбо за покупками или просто на экскурсию по острову. Нашим единственным преимуществом был армейский склад, на котором мы могли брать продукты: рыбные и овощные консервы, муку, сухое молоко и пальмовое масло. Строители, как и большинство советских специалистов за границей, стремились экономить и попросили меня принести бесплатные продукты с армейского склада. Я временами снабжал их банками консервов, сухим молоком, однажды притащил большую жестяную банку пальмового масла.

Погода улучшалась, жара спадала, ветры успокаивались. Я решил заняться спортом и начал по утрам бегать на берег океана и плавать. А потом приобщил к купанию и строителей. Я просыпался рано, еще до восхода солнца, и в потемках при свете угасающих звезд бежал до строителей по грунтовой дороге вдоль мотков колючей проволоки, огораживающих взлетно-посадочную полосу. Будил их, если они еще не встали, и мы около километра бежали дальше до берега. Там на песчаном берегу смотрели, как поднималось солнце, окунались в освежающие волны океана, блестевшие в лучах восходящего солнца, и возвращались обратно. Строители обычно угощали меня растворимым кофе и подвозили до гарнизона на МАЗе. Однажды, прибежав на море, мы обнаружили на берегу труп дельфина. Дельфин был не менее трех метров длины. Мы стали его осматривать, пораженные размерами. Коля-маленький первым обошел дельфина со спины и вдруг встал как вкопанный, уставившись на дельфиний живот, а потом с чувством произнес:

– Ох и ни фига ж себе у него прибор!

* * *

На Сокотре арабы дали мне арабское имя – Али. Дело в том, что имя Алексей на свое арабское ухо они слышали как: «Али Хусейн». Так я и стал Али Хусейном, или просто Али. Такое часто бывает, когда иностранное ухо по-другому слышит слово, произносимое носителем языка. Можно привести много таких примеров. При штабе Второго морского гарнизона служил молодой улыбчивый паренек-писарек. Он выучил несколько русских выражений и всякий раз при встрече спрашивал нас по-русски: «Как дела?». Ему отвечали: «Хорошо», и на это писарек заливался радостным смехом. Это было постоянно, в этом была какая-то тайна. Я в конце концов решил выяснить, в чем же причина его смеха. Оказалось, что слово «хорошо» он на свой арабский слух воспринимает как: «хара науб», а это переводится с арабского как: «пчелиное говно» – вот он и хохочет. Я подружился с веселым писарьком. Он помогал мне понять и написать на бумаге, что я слышал от других арабов на их йеменском диалекте. Я обычно вначале описывал ему тему и ситуацию, с кем и о чем говорил, а потом пытался воспроизвести на слух диалектальные слова и выражения, которые я не понял и которые не мог найти в словаре. После этого мы с ним вместе гадали, что же такое я услышал. Иногда даже доходил до сути. Но часто я не мог запомнить и правильно произнести, что же я услышал. На слух бывает трудно правильно повторить незнакомое слово или выражение на иностранном языке, особенно если после того, как ты услышал, прошло некоторое время. Писарек считался образованным – писал грамотно и красивым почерком. Со временем он признался, что пишет стихи. Он читал мне свои стихи, а я, как правило, ничего не понимал. Помню, одно из его стихотворений было про жопу. Жопа была большой, она улыбалась и подмигивала при свете полной луны, но там было еще много чего, чего я не понял. Одно было ясно: что наша армия, что йеменская, что какая другая – везде в армии любят про жопу! Писарек красивым почерком написал свое произведение на листке бумаги и подарил мне. Я долго потом лазил по большому арабско-русскому словарю, но так и не нашел половину незнакомых слов, чтобы суметь полностью расшифровать его творение на йеменском диалекте.

Сокотрийская свадьба

Моим преимуществом переводчика было то, что я мог в общем-то запросто общаться со всеми и меня неплохо везде принимали. Командир гарнизона и особенно его заместитель, другие йеменские офицеры охотно со мной болтали на разные темы, временами приглашая меня на свои посиделки. Йеменские офицеры и солдаты не могли себе позволить панибратски общаться между собой (если, конечно, были не земляками из одной провинции). Я же свободно общался в кругу йеменских солдат и сержантов, которые считали меня стоявшим на уровень ниже, чем хабиры (советские военные специалисты) и, соответственно, примерно равным им. Йеменцы не очень общались с сокотрийцами, а сокотрийцы с удовольствием были готовы общаться со мной. Попробую припомнить несколько примеров.

Однажды один из сокотрийских новобранцев пригласил меня на свою свадьбу. Командование гарнизона выделило для этой цели несколько машин, и во второй половине дня приглашенные отправились в деревню на торжество. Двое знакомых сокотрийцев из гарнизона взялись меня опекать. В небольшой деревеньке на улице начались танцы. Желающие, в основном молодежь, встали в круг. В середину круга выскакивали молодые сокотрийки и начинали прыгать на одном месте под мелодию сокотрийской песни и ритм ударных инструментов – пустых пластиковых канистр и консервных банок разных размеров. Навстречу сокотрийке в круг выскакивал какой-нибудь молодой сокотриец, и они прыгали вместе друг перед другом некоторое время, а потом отходили в сторонку круга, чтобы дать попрыгать другим желающим парам. Опекающие меня сокотрийцы всячески пытались и меня уговорить поучаствовать в танцах. В конце концов один из них просто вытолкнул меня в круг перед одной из местных девушек. Только я начал было перед ней подпрыгивать, как она вдруг сообразила, что перед ней иностранец, взвизгнула и в смущении убежала. Все были страшно довольны конфузом девицы. Улыбались и одобрительно показывали мне большими пальцами вверх. Особенно смеялись двое моих опекунов. Они пытались уговорить меня вновь и вновь выпрыгивать в круг и выбирать себе понравившихся сокотрийек. Но я больше не выпрыгивал. Когда совсем стемнело, все присутствующие разошлись под крыши деревенских домиков, где расселись перед угощением – большими круглыми алюминиевыми противнями с грудами риса и кусками вареной козлятины, лежащими поверх риса. Двое опекающих время от времени пытались переводить мне с сокотрийского на арабский разговор и шутки. Но получалось не очень понятно. Обратно в гарнизон возвращались уже совсем за полночь. Сокотрийцы радостно галдели в машинах, обсуждали свадьбу, в том числе и мой танцевальный выход. Долго потом вспоминали, как сокотрийка шарахнулась от меня на танцах.

Военный разведчик

Из общения с йеменскими солдатами и сержантами запомнился рассказ одного уже немолодого йеменца. Вечером в маленькой солдатской лавке я купил себе стаканчик чая. Черный чай, крепко заваренный на молоке, сладкий и с добавлением разных специй: имбирь, кардамон и еще какой-то непонятный орешек. Его так и называли «джуз» – орех. Орешек был небольшой, размером с мускатный орех, но достаточно хрупкий, если разломить, то из него сыпался коричневатый порошок, который и добавляли в чай. Я так и не разобрался, что это за орешек такой. Арабы утверждали, что он повышает потенцию. Но надо вообще признать, что у йеменцев вся еда, да и питье (да и кат, который жуют) делится на две основные категории: еда, которая повышает потенцию, и которая понижает потенцию (либо, в зависимости от количества съеденного, повышает или понижает). Заметив меня с чаем, несколько йеменских солдат, небольшой группкой – человек 5–6 стоящих невдалеке, позвали присоединиться к ним. Я подошел. Один из них – пожилой йеменец – что-то живо рассказывал другим. Вдруг он согнулся, весь как-то затрясся и закатил глаза. Я испугался, не случилось ли с человеком какое несчастье, какой-нибудь удар или припадок. Нет, оказывается, еще до того, как я подошел, старик начал рассказывать, как он раньше служил на границе двух Йеменов. Командование дало ему ответственное задание перейти границу и разведать, какие боевые части и техника находятся на вражеской территории Северного Йемена. Йеменец рассказывал, что в течение трех недель он обошел близлежащие с границей территории, выдавая себя за убогого нищего. Просил милостыню и питался подаянием. При встрече с северойеменскими военными он, чтобы не вызывать у них подозрение, закатывал глаза, трясся и пускал слюну, выдавая себя за юродивого. Он продемонстрировал свои артистические способности слушателям. Было действительно очень похоже на припадок невменяемого. Обратно разведчик вернулся с ценной военной информацией.

Посиделки с катом

Заместитель командира гарнизона отнесся ко мне весьма дружелюбно, можно даже сказать, по-отечески. Это именно он первый придумал называть меня вместо Алексея Али Хусейном. Добавив:

– По-нашему, тех, кого зовут Али, можно еще называть Аляввий, я тебя теперь буду называть Аляввий, если ты не против. Он часто звал меня на посиделки с офицерами, с которыми был в дружеских отношениях. Несколько раз приглашал на хафлятуль-кат. Кат – это растение, вечнозеленый кустарник. Довольно высокий. Пишут, что в Южный Йемен кат был завезен из Африки давно, чуть ли не в начале 500-х годов н. э. У самих же йеменцев бытует легенда, что у одного пастуха пропала коза из стада. Он пошел искать и нашел козу в горах у высокого зеленого куста объедающей листья. После этого коза еще много раз сбегала из стада, и всякий раз пастух находил ее у того же самого куста. Пастух попробовал пожевать эти листья. Они были горьковаты на вкус, но пастух вдруг почувствовал радость, прилив сил, а усталость отлетела прочь. Так йеменцы узнали кат и пристрастились жевать его листья. Жевание ката крепко вошло в быт и традицию йеменского народа. Как у русских есть традиция выпивать, и это больше, чем просто выпивать, так и у йеменцев есть традиция жевать кат, и это больше, чем просто жевать. Жуют и мужчины, и женщины, и даже дети. Используют только молодые свежие побеги. На йеменских рынках продают связки веточек ката. В зависимости от места, где был выращен кат, и его качества цена разная. Во времена Народно-Демократической Республики Йемен руководство страны без особого успеха (да и не очень стараясь) пыталось ограничить потребление ката. Кат официально разрешали продавать только в выходной. В прессе время от времени появлялись статьи о вреде употребления ката в больших количествах. Как в нашей стране были карикатуры, клеймившие пьяниц и алкоголиков, так и в йеменских газетах тех времен были карикатуры с изображением чрезмерно нажевавшихся катом, с оттопыренными в одну из сторон щеками. Йеменцы рассказывали, что на Сокотре тоже растет кат, но он такой грубый и горький, что жевать его невозможно. Кат на остров по заказу офицеров привозили на самолете из материкового Йемена. Кат надо жевать в первые часы после того, как с дерева были сорваны молодые листочки и нежные побеги. Он не может долго храниться и быстро теряет свои свойства. Поэтому на Сокотре катожевание организовывали сразу по прилету самолета. Практика совместного жевания называется «хафлятуль-кат». В гости обычно каждый приходит со своим зеленым пучком молоденьких веточек с листиками. Участники удобно располагаются на низких сиденьях или прямо на коврах. Потихоньку отрывают листики и нежные побеги, пожуют немного и закладывают жевки за одну из щек (за правую или левую, кому как нравится, без разницы). Одновременно общаются между собой, обсуждают новости. По мере того как постепенно начинает действовать стимулирующее вещество, йеменцы немножко возбуждаются, в глазах появляется блеск. Они начинают шутить, веселиться, угощать и давать на пробу принесенный кат, бросая друг в друга зеленые веточки. Постепенно пожевывая и пожевывая новые листики и откладывая их за одну из щек, внешняя сторона щеки начинает все больше и больше раздуваться наподобие флюса. Кат всасывается медленно, и праздник длится часа 3–4. Под действием алкалоида в головах рождаются мысли, йеменцы строят планы на будущее, обсуждают и договариваются. Запивают чаем, а еще лучше газированными напитками, которые, есть мнения, ускоряют воздействие, курят. Изредка заместитель командира гарнизона наливал всем по чуть-чуть бренди, который разбавляли водой. На меня кат не произвел впечатления. Возможно потому, что я еще не втянулся, а когда жевал, старался жевать поменьше. Было долго и скучно. Я много курил. От табака заболела голова. Во рту было сухо. В дальнейшем я пытался увиливать от приглашений заместителя командира гарнизона на хафлятуль-кат.

Чудеса подводного мира

По пятницам стали ездить купаться на океан. Мы с артиллеристом брали машину в гарнизоне или договаривались со строителями и несколько раз вместе с ними ездили на берег на их МАЗе. По прошествии многих лет не забыть того ощущения, когда с ластами, в маске и трубкой во рту я первый раз погрузился в воды Индийского океана. Мы выбрали место не на песчаном пляже, а в живописной скалистой бухте, припарковав машину на небольшом плоском пятачке у дороги. Вверх тянулись склоны гор, поросшие кое-где бутылочными деревьями. К океану нужно было аккуратно спускаться метра 2–3 по каменистым уступам. Ветра не было, волна была тиха, вода удивительно прозрачна и приятно прохладна. Казалось, ты парил в свободном пространстве над удивительным не виданным прежде тобой миром. В береговых скалах из подводных трещин и небольших гротов выглядывали мурены разных размеров, окрасок и орнаментов: черные и темно-коричневатые в мелкую желтую крапинку, желтые в мелкую серую крапинку, какие-то голубоватые, беловато-красноватые. На желтом песчаном дне лежали морские звезды, темные кривые колбасы морских огурцов голотурий. Перед самым носом, где я спускался в океан, на подводной части скалы, приоткрыв хищные зигзагообразные створки, намертво прилепились к каменной стене гигантские ракушки. Мы их называли «смерть ныряльщика» – случайно попадет рука или нога в приоткрытую щель, моллюск закроет своей мощной мышцей створки раковин, ломая кости, и больше уже не вырваться из этих тисков ныряльщику, беспомощно встречая смерь под водой. Я как-то однажды попробовал, взял да и воткнул в одну из таких ракушек стальную пику, которую использовал для подводной охоты. Пика мягко и глубоко вошла в видневшуюся между створками нежную серо-голубоватую мантию моллюска, а потом створки намертво сомкнулись с такой силой, что погнули стальной стержень в мизинец толщиной. Пика застряла намертво в тисках между створок ракушки, вытащить ее было невозможно. Любопытно выпучив на меня глаза, прямо к самой маске подплыла рыба-утюг – ярко-желтая в светло-коричневый горошек, смешно переваливаясь с боку на бок и виляя своими двумя плавничками, расположенными, казалось, у самых ушей. Чуть дальше от берега песчаное дно начинало покрываться кораллами различных форм и расцветок, среди них мелькали разноцветные рыбки. Вот справа стремительно проплыла стая длинных блестящих барракуд. Я проследил их взглядом и вдруг замер от неожиданности. Совсем рядом сбоку почти на поверхности, чуть покачиваясь в хрустальной толще воды, разумными круглыми глазами меня внимательно изучала небольшая стайка явно неземных, инопланетных существ. Лишь через некоторое время я сообразил, что это стая каракатиц. Штук девять – разного размера: и больших, и средних, и совсем маленьких. Все они развернулись в мою сторону, чтобы было удобней наблюдать. Щупальца они сомкнули вместе перед глазами, и казалось, что это у них такие мощные продолговатые носы. Сзади за глазами по всему каракатьему бочкообразному телу между спиной и животом, как будто оборочка на платье, шел лентой полупрозрачный плавник, который быстро змеевидно вибрировал, удерживая каракатицу на одном месте. Я попытался к ним приблизиться, протянул руку. Они все, как по команде, одновременно попятились от меня и, переливаясь, начали быстро и постоянно менять свой цвет, как будто сменой цвета общались и переговаривались между собой, осуждая мое вторжение в их мирную жизнь. Позже я научился подцеплять их пикой. Надо было очень медленно и осторожно подплыть на расстояние вытянутой руки, что было непросто, а затем как можно быстрей и резче проткнуть каракатицу стальной пикой. Рассматривая каракатицу на берегу, я обнаружил, что у нее в середине между щупальцами находится твердый черный роговой клюв, которым она, должно быть, как орехи, щелкает панцири крабов. Артиллерист опытной рукой распотрошил каракатицу, отрезав голову с клювом и щупальцами, оставив лишь филе, вырезав предварительно из спины небольшую ромбовидную, похожую на пенопластовую дощечку. Позже, когда вернулись домой, артиллерист на кухне порезал филе каракатицы, как режут соломкой картошку фри, и зажарил на сковородке на пальмовом масле, дав кулинарную рекомендацию:

– Главное не пережарить, а то будет как резина.

Лангуст королевский

Каракатица на вкус была недурна, но все же главным морским деликатесом были лангусты. Лангусты были двух видов: те, которые жили в кораллах, и те, которые жили в скалах. Тех, что жили в скалах, мы называли королевскими. Они были более темными, чем их зеленоватые коралловые собратья, и у них сбоку на нижней части головы была небольшая яркая благородная бело-голубая полоска. У коралловых таких лазоревых полосок не было. Лангусты были большие, в локоть длиной, и это не считая усов, а усы были такого же размера, как сам лангуст. Похоже, что в некоторых местах скалистые берега Сокотры образовались во времена, когда раскаленная вулканическая лава достигла океана и застыла, охлажденная морской водой. Образовался крутой вертикальный скалистый край берега, метра два-три глубиной, весь испещренный трещинами, подводными гротами и пещерами. Там в этих гротах и трещинах живут королевские лангусты. Нужно выбрать подходящий грот или пещерку, как следует провентилировать легкие, набрать побольше воздуха и не спеша заплыть внутрь. Нужно быть очень осторожным, дело даже не в муренах, мурена на меня ни разу не бросалась. Волна обычно небольшая, но если потеряешь бдительность, то и ее достаточно, чтобы приложить тебя к скале, а у остывшей лавы острые выступы, можно сильно порезаться. Под водой волна не так сильно колышется, но там другая опасность. Когда заплываешь в грот или пещерку, видишь то, что впереди тебя, а на затылке глаз нет. Ты не видишь, что верхний свод неровным острым концом вот-вот пропорет тебе спину или ударит в макушку головы. Но больше всего, заплывая в подводные гроты, я боялся морских петухов. Небольшая красивая рыбка, иногда достигает размера с ладонь. Она бывает разной окраски: с бело-коричневыми полосами, оранжевыми полосами, красноватыми. В разные стороны вдоль по хребту и по бокам из плавников торчат длинные иголки. Говорят, что иголки очень ядовиты. Рыбка обычно сидит тихонечко в складке подводной пещеры, а ты плывешь и не видишь, что сверху над тобой небольшая красивая рыбка уже распустила свои иголочки. Сейчас она тебя уколет, тебя скрутит и парализует от яда, и ты останешься навсегда в безымянной подводной пещере экзотического острова. Заплывая внутрь, я обычно держал свою пику рукой за середину, поднимая верхний конец над затылком, используя пику как щуп, определяющий край верхнего свода. Заплывать опасно, но оно того стоит! Там в глубине пещерки, о чудо! На песчаном дне, выпучив глаза и вытянув в разные стороны длинные усы, сидят штук семь лангустов. Впереди прямо перед тобой, как капрал, командующий взводом своих солдат, выступает самый главный и толстый. Ты вполне можешь ухватить его за длинный ус. Но не делай этого, ус обязательно обломается, и лангуст сбежит. Надо бить пикой между глаз. У лангуста прочный хитиновый покров, а когда под водой бьешь пикой, то сильно не ударишь, вода затормозит импульс удара руки. Даже если и попадешь в лангуста, то конец пики скорее всего срикошетит наискось по панцирю и не пробьет его. Лангуст резко загребет лопастью своего мощного хвоста, и задом со скоростью торпеды улетит в глубь пещеры, только ты его и видел. Слабое место у лангуста между глаз, там, как у старинного кованого рыцарского шлема, смотровая щель. Из этой щели на столбиках растут два глаза, туда и бей! Лангуст начинает пятиться на своих лапах. Воздуха уже не хватает. Шанс только один: надо бить. Вверх со дна взметнулся песок, лангуст забил хвостом, пытаясь спастись от вонзившегося в голову стального стержня с наконечником. Но и у меня уже нет воздуха. В горле начинаются спазмы. Я бросаю пику с нанизанным лангустом, надо еще успеть развернуться в подводном каменном мешке, не забыть по пути на поверхность про торчащие иголки рыбы-петуха. Наконец-то я выбираюсь из грота, еще пара взмахов ласт, и я на поверхности. Восстанавливая дыхание, чувствую слабость в ногах. Отдышался. Пора возвращаться за добычей. Пика на веревке привязана к надутой камере от автомобиля. Под камерой натянута сетка для пойманной добычи. Второй раз заплываю в грот. Лангуст с пикой в дальнем углу, но, к счастью, не забился в глубокую узкую щель, и веревка не запуталась. Осторожно подтягиваю веревку. Ага, есть голубчик! Попался!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На кафедре английского языка Череп был единственным мужчиной. Все остальные преподаватели – женщины.

Вернуться

2

В своих повествованиях я стараюсь следовать исторической правде и в этой связи просто обязан сделать эту сноску. Я не мог полностью довериться своей памяти по поводу стоимости соленых сушек в пивных того времени и стал наводить справки у своих друзей-сверстников. Мнения были разные. В конце концов я вышел с этим вопросом на наш чат «Одноклассники». Завязалась небольшая, но бойкая дискуссия, временами переходившая на личности. Одни утверждали, что стоимость соленой сушки была 1 коп. за 1 шт., другие же (и я в том числе) придерживались иного мнения – 1 коп. за 2 шт. Причем среди сторонников первой версии был один бывший ответственный работник советской торговли – его мнением было трудно пренебречь. Однако ж и среди сторонников второй версии был один бывший работник ОБХСС, мнение которого не менее, а пожалуй, и более веско, чем работника советской торговли. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что, возможно, противоречия-то и нет: просто у работника торговли была задача продавать по одной цене (1 коп. за 1 шт.), а у работника ОБХСС была задача доказать, что цена должна быть иной (1 коп. за 2 шт.). Также возможно, что к моменту кончины Л.И. Брежнева цена на пиво успела вырасти, и в автомат надо было бросать уже не одну монетку в 20 коп., а две монетки 15 + 15 = 30 коп. Соответственно, и цена на сушку к тому времени тоже могла вырасти в два раза.

Разрешите воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить учеников средней школы № 342 г. Москвы (1978 года выпуска), принявших активное участие в обсуждении этой важной исторической темы. Высказанные ими мнения я попытался отразить в этой сноске.

Вернуться

3

Вади – по-арабски сухие русла рек, речные долины, заполняемые потоками воды в период дождей.

Вернуться

4

А может быть, и зря отказался. Южный Йемен был единственной страной с единственной легальной пивоварней на всем Аравийском полуострове, где варили пиво на острове Сира. После объединения Северного и Южного Йемена завод был в 1994 г. разрушен правоверными войсками из Северного Йемена. Сейчас пустая бутылочка с этикеткой «Сира Бира» стала бы историческим артефактом.

Вернуться