Rina Aim
Ничья в крови

Глава 1 Эмили

17 мая. День ,после которого, вся моя жизнь полетит к чертям. День, когда я окончательно и бесповоротно рассыпалась на миллион осколков , и никто не в силах собрать их , я буду колоть и резать каждого кто дотронется до них , в конечном итоге это все что у меня есть.

****

Год назад. Утро. Солнце медленно покрывает землю своим теплом , в воздухе витает запах свежести и травы, наш пес Багс сопит в своей конуре, ветер осторожно подкидывает мои занавески в спальне. Сейчас, все выглядит умиротворенно и тихо, до моей оголенной ноги дотрагивается прохлада и я прячу ее обратно , делаю глубокий вдох, свежий воздух мгновенно заполняет мои легкие ,мой мозг начинает свое пробуждение .

Я слышу голос отца , кажется он говорит с кем-то , его голос низкий , он шепчет в трубку стационарного телефона , в перерывах между шепотом раздается счастливый смех. И я уже знаю что могло поднять настроение моему отцу в такую рань.

Думаю он снова сорвал куш , и по традиции когда это случается мы отправляемся в небольшое путешествие. Цель этого путешествия всегда одна, забрать огромную сумку с деньгами и ехать куда глаза глядят. Но так было не всегда .

Всего несколько лет назад мы были другими, мама готовила особенное блюдо по воскресеньям и это всегда был творожно-ягодный пирог который она преподносила нам с раннего утра. В такие дни меня будил запах выпечки и песня "Wicked Games" в исполнении Chris Issak

Это была ее любимая песня. Сейчас, остался только след от этих воспоминаний. Когда смерть забрала ее, изменилось многое .

Мы больше никогда не пекли творожно-ягодный пирог, мы больше никогда не были так счастливы как тогда. Айрин (ее настоящее имя) не была примерной матерью, но в те редкие моменты когда семья становилась для нее центром вселенной, мы могли восхищаться той женщиной которой она была, возможно в силу ряда обстоятельств она не находила себя в этой роли . Но, воспоминания о ней до сих саднили в моей груди.

Я приподнялась на локти , дисплей моего телефона сообщил, что сейчас всего-лишь 8 утра. Я плюхнулась на подушку и закрыла свое лицо руками , ненавижу такие дни , когда нам снова придется уезжать. Накрываюсь с головой одеялом в надежде проспать еще хотя-бы час.

Но, осторожный стук в дверь ,окончательно заставляет меня попрощаться со сном. Я понимаю что сегодня Мистер Джонсон (мой отец), позволит мне купить самую дорогую безделушку , хотя в основном я скупаю половину книжного магазина и для отвода глаз покупаю вещь именитых брендов. За годы наших скитаний, мой отец так и не научился понимать чего я хочу на самом деле или просто не хотел знать этого…

У меня был гардероб, ломившийся от вещей, о которых мечтают другие девушки: шелковые блузы с призрачной вышивкой, кожаные юбки, облегающие как вторая кожа, платья, стоившие как год аренды квартиры. Два огромных чемодана были отданы под косметику – кремы с жемчужной пылью, помады оттенка засохшей крови, тени, мерцающие как крылья тропических бабочек. Каждый новый переезд означал пополнение коллекции: брендовые сумочки, холодные на ощупь, словно чешуя рептилий; портмоне из кожи питона; клатчи, усыпанные кристаллами Сваровски, слепящие при свете люстр; шелковые халаты, скользящие по телу как опасная ласка; кружевные комплекты белья – черные, кроваво-красные, цвета увядшей розы – роскошь, которую видела только я, призрачная броня в мире, где я была товаром.

Но посреди этого золотого хаоса, среди чемоданов, набитых безделушками, которые кричали о цене, но молчали о душе, был один – особенный. Старый, потертый книжный чемодан из потрескавшейся кожи. В нем не было бриллиантов. Его сокровища пахли не кожей, а пылью, временем и чернилами. Там жили миры: потрепанные томики , сборники стихов с пометками на полях, романы с обложками, истертыми до мягкости пальцами. Это была моя крепость, моя тайная страна. Я до сих пор мечусь по миру, но мечта неизменна: домашняя библиотека. Настоящая. Как у отца в ту пору, когда мы еще не были кочевниками, а слово "дом" не было синонимом "временное убежище".

Тогда, в том другом мире, мама тоже иногда брала книгу. Но не стихи, не философию. Ее манили детективы. Кровь на страницах, хруст ломаемых судеб, леденящий страх и головокружительный экстрим вымышленных жизней будоражили ее кровь сильнее шампанского. Она жаждала опасных ощущений, как наркотика, вдыхала запах преступления со страниц, не понимая, что играет с тенью. Эта жажда адреналина, это презрение к тихой жизни, эта тяга к игре на краю… За эти опасные чувства, за эту игру с огнем в бумажном мире, она в итоге заплатила монетой, которую не вернуть – своей жизнью. И теперь ледяной страх сжимает мне горло при одной мысли: а не унаследовала ли я ее роковую тягу к пропасти? Не приведет ли меня моя собственная игра, к тому же обрыву, к той же кровавой развязке на холодном полу? Перспектива повторить ее путь, стать эхом ее трагедии, пугает.

Вследствие больших денег она связалась с криминалом, будто играла в русскую рулетку с людьми, у которых в пистолетах не было пустых патронов. Но даже страх не мог заставить ее сойти с этого пути – ведь власть была для нее слаще клубничного мороженого, которое она тайком ела по ночам, стоя у окна в одном шелковом халате.

В моей голове навсегда отпечатался образ матери. Она сидит с идеально ровной спиной на низком пуфике, словно королева на троне, а перед ней – алтарь ее красоты: хрустальные баночки с кремами, флаконы духов, кисточки для румян. Ее пальцы, украшенные перстнями с кровавыми рубинами, виртуозно крутят флакон в воздухе, ловя отблески света, будто проверяя, достойно ли солнце отражаться в ее сокровищах. Локоны ее светлых волос рассыпаны по пухлым плечам, как змеи Медузы – живые, опасные, осыпанные бриллиантовой пылью.

Она ненавидела свой лишний вес, но каждую ночь, когда особняк затихал, пробиралась на кухню и ела мороженое прямо из банки, зажмуриваясь от сладости, как грешница, крадущая рай. Ненавидела табачный дым, но обожала запах сигар на пальто отца – потому что это был запах его власти. А власть была ее наркотиком.

Но больше всего она любила моего отца. Безумно, болезненно, до дрожи в коленях. Любила так, что я, их дочь, становилась невидимкой. В ее идеальном мире не было места для девочки с книгой на лестнице, для ребенка, который плакал слишком громко и смеялся невпопад. Она мечтала о голубоглазой блондинке – хрупкой, как фарфоровая кукла, точной копии себя. Но судьба сыграла с ней злую шутку: вместо зеркального отражения она получила меня.

Свою власть она строила на контрастах: мягкие округлости тела и стальная воля, любовь к сладкому и ненависть к слабости, восхищение грубой силой мужчин и презрение ко всему, что не блистало. А я не блистала. Я была тенью в ее ослепительном мире, страницей, которую она торопливо перелистывала, чтобы скорее добраться до главного – до него. До Уильяма Джонсона.

Ее Олимп был выстроен из денег, страха и обожания. И я с детства знала: богиням не нужны дочери. Им нужны поклонники.

Но жизнь сыграла с ней злую шутку: и вместо фарфоровой куклы Барби, холодной и безупречной, ей досталась я.

У меня темно-каштановые волосы, карие глаза которые менялись в зависимости от освещения, если освещения было недостаточно они выглядели устрашающе , в такой тьме что была в них, невозможно было разглядеть зрачка , они были словно пуговицы, но, когда их озарял солнечный свет , они были многогранны словно камень , орехово-медовый , а если я была спокойна и сидела в отцовской библиотеке, то мои глаза напоминали ту самую библиотеку, книжные полки , умиротворение, глубокое познание, и запах сливы с бабушкиного сада, они выражали столько теплоты, что могли растопить самое ледяное сердце.

Но, к сожалению, этого было недостаточно.

Ребенок, внутри меня, разрывался от любви в те редкие моменты, когда мама погружала меня, в свои нежные объятия. Когда, ее персиковые губы касались моего лба или моих щек. Я бы отдала все что имею сейчас , чтобы хоть на миг оказаться там . Раньше, я крепко хваталась за такие моменты и растягивала их как можно дольше. А сейчас, единственное ,что я делаю это забочусь об отце и отправляю цветы, к холодному камню на котором высечено ее имя.

Мистер Джонсон, запихивает последний чемодан в багажник. За два года, я научилась не распаковывать вещи – зачем, если через месяц снова придется бежать? Мы могли бы летать на частных джетах, жить в пентхаусах Беверли-Хиллз, но нам нельзя светиться.

Ирония в том, что мой клатч стоит как год аренды в мотеле, а часы на моей руке – целая квартира. Но иногда приходится спать на жестких матрасах с запахом плесени и слушать, как по крыше стучат тараканы.

Если только…

Если только это не светские пирушки . Тогда отец надевает смокинг за десять тысяч, а я – платье, от которого у всех перехватывает дыхание. А после – его любимая игра. Пока его «друзья» пьянеют от шампанского, он трезвеет с каждой победой. Он уже обобрал половину элиты Лос-Анджелеса.

Сажусь за руль своего кроваво-красного «Вейрона» – подарка за прошлый выигрыш. Кожа сидений холодно прилипает к обнаженным плечам.

Отец уже на пассажирском месте, без остановки болтая по телефону о вложениях в недвижимость. На заднем сиденье – Багс, наш пес, давно привыкший к переездам.

– Дорогая, это идеальная сделка. Резиденция Лукаса – наш билет к тихой жизни. Уверяю, мы осядим там надолго.– Его рука тяжело ложится на мое плечо. Я не верю. Я знаю, чем это закончится. Он снова увлечен разговором. В динамиках – визгливый голос Эвэрли, его помощницы:

– Мистер Джонсон, отправляю документы факсом! Покупка гениальна, а знакомство с Грэнхолмом – золотая жила!

Но если бы она знала.

Грязный секрет

Эвэрли даже не догадывается, что ее обожаемая старшая сестра Лора спит с моим отцом. Я видела. Офис в Нью-Йорке. Полумрак. Его пальцы впиваются в ее бедро под юбкой-карандашом. Лора – женщина, которую невозможно не заметить : рыжая, сероглазая, с неестественно белыми винирами. Когда она улыбается, ее тонкие губы растягиваются, как у куклы.Жутко.Если бы Эвэрли узнала, что ее сестра трахается с боссом на ее рабочем столе, она бы сошла с ума.

Мы мчимся по шоссе. Отец строит планы. Я сжимаю руль.

Сегодня вечером:

Лукас Грэнхолм. Фальшивые улыбки. Игра, где ставка – наша жизнь. Я надену самое дорогое платье. Буду смеяться над плоскими шутками старых козлов. Как всегда.

Возвращаясь к дороге, она обещает быть длинной , растянутой в 300 минут, мне нравится переводить часы в минуты, отнимать каждый раз по 60 минут от исходного времени, дает голове немного остановить поток навязчивых мыслей.

По приезду, у меня не будет времени отдохнуть или спокойно поесть . Отец, запрещает мне обедать и ужинать в день светских пирушек , обед, он исключает чтобы мое платье село идеально по фигуре и не вываливался живот, а ужин, потому что ,мне могут подсыпать что-то в еду, напитки я пью строго с бутылки которую открыли при мне и никогда не пью шампанское с подноса официанта. Если мне понадобится уборная, я буду вынуждена допить все содержимое бокала , и только потом я смогу отлучится. А если к моему возвращению, мой бокал наполнится, то я ,больше никогда не прикоснусь к нему.

– Кто они ? И почему так любезно принимают нас ? – За все время, я поняла, что если влиятельные люди оказывают тебе помощь, ты либо нужен им для определенных целей, либо тебя хотят устранить. И любезность незнакомого мне человека ,вызывала тревогу .

– Лукас Грэнхолм – наследник империи, выстроенной его дедом, Генри Грэнхолмом. Тот самый великий человек, чья железная воля и безжалостная расчетливость превратили их имя в символ власти и богатства. Но за фасадом золотой жизни скрываются ледяные отношения в семье. Лукас и его брат Ллойд – будто два полюса: один здесь, в самом сердце их корпоративной крепости, другой – за три тысячи миль, в Сан-Франциско, будто намеренно отгородившись от всего, что связано с фамилией Грэнхолмов .– Это все что узнала Эвэрли.

Его пальцы резко поднимают мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Внезапно в его глазах – только холод. Безжизненный, как сталь. Что-то в его тоне заставляет меня содрогнуться.

– Эмили, сегодня ты должна покорить всех как только переступишь порог, я надеюсь на тебя.– Он задирает мой подбородок еще выше, а потом ,резко опускает его. Моя голова падает вниз, как у марионетки, у которой перерезали нити. Безвольно, бездушно. В этот момент я – всего лишь кукла-чревовещатель, брошенная кукловодом. Тело еще держится, но внутри – пустота…

" Я обязана притворятся , вливаться в общество этих ужасных людей, у которых руки, по локоть покрыты кровью. Деньги, заработанные на играх , проституции , запрещенных веществах, рабстве, продажи людей. По большому счету, на моем пути, встречались лишь несколько людей, которые смогли своим трудом пробраться туда . Но ,они, были изгоями ,потому что отрицали и не хотели жить по их принципам"

Массивные, кованые ворота, медленно распахиваются перед нами, пропуская наш автомобиль на территорию, напоминающую скорее декорации к фильму о недосягаемой роскоши. Светильники, встроенные вдоль идеально ровной дороги, отбрасывают мягкое золотистое сияние на подстриженный до миллиметра газон.

У парадной лестницы нас встречает дворецкий. "Нельсон" – гласит бейдж на его безупречно отутюженном фраке. Он кланяется с той почтительной теплотой, которая бывает только у слуг, мечтающих проработать в доме до седых волос. Жаль, он не знает, что мы, скорее всего, исчезнем отсюда раньше, чем успеет выцвести краска на его лакированных туфлях.

– Добро пожаловать, мисс Эмили, сэр.... – он протягивает руку моему отцу.

Его голос звучит как старинное вино – выдержанно, благородно. За его спиной высится вилла: первый этаж – панорамные окна, за которыми угадывается мрамор и хрусталь, второй – поскромнее, но не менее изящный. Каменная кладка стен, бассейн, сверкающий в лучах заката… Настоящий рай.

Особенно после того дома.

Три месяца в сером, ничем не примечательном особняке с протекающей крышей и ржавым барбекю во дворе. Не то чтобы он был ужасен – просто недостоин человека с именем моего отца. Но мы залегли на дно. Потому что, согласно информации одного из очень надежных источников, на нас объявлена охота.

Мы входим под руку – редкий жест, почти театральный. Отец мягко беседует со мной, его голос звучит ровно, с правильными интонациями заботливого родителя. Публике ведь нужен спектакль, не так ли?

– Тебе нравится твоя комната, дорогая?

– Она прекрасна, спасибо.

Мой ответ такой же отрепетированный, как и его вопрос.

Настоящую любовь он давно заменил деньгами. Если бы я попросила провести с ним вечер, он просто откупился бы – очередным бриллиантом, очередным платьем.

На втором этаже мы расходимся: он – в комнату в дальнем крыле, я – в комнату с балконом. Мне нравится, когда ночной ветер гуляет между шелковых занавесей. Хотя бы он дышит рядом, когда мне не хватает воздуха.

Служанка уже забирает мое вечернее платье – его нужно отпарить до идеального состояния.

Душ. Стайлер, закручивающий волосы в мягкие, блестящие волны. Легкий макияж – будто я не старалась, но выгляжу безупречно.

На мне: "Голое" черное платье – полупрозрачное, облегающее, с высокими шортами и топом. Туфли-лодочки – классика, но такие, от которых звенит в висках. Парфюм Kilian "Rolling in Love" – сладкий, с нотками миндаля и сливок. Передние пряди – за уши. Клатч от Dolce & Gabbana, усыпанный камнями, в нем – петличка. На всякий случай.

Каблуки отбивают четкий ритм по мрамору холла. Звук уверенности. Звук женщины, которая знает себе цену. Платье обтягивает каждую линию тела. Топ чуть маловат – грудь приподнята, будто готовая к бою. Я никогда не выглядела лучше. Тело дрожит от адреналина – так бывает перед важными играми. Сегодня я увижу их.

Грэнхолмов.

Отец уже ждет в лимузине. Дворецкий открывает дверь с почтительным поклоном.

– Приятного вечера, мисс. —Я улыбаюсь.

Спектакль начинается.

– Ты как всегда сногсшибательна! – Отец восхищенно окидывает меня взглядом, и в его глазах я вижу то самое сладострастное самолюбование – он гордится не мной, а собственным отражением во мне.

– Если Лукас не обратит внимание, то он глупец! – Его губы растягиваются в отвратительной ухмылке. Сегодня он облачен в серый костюм, от которого веет холодной расчетливостью, лакированные туфли блестят, как лезвие. Но мой взгляд цепляется за запонки – мамины.

Он носит их, будто тень вины. С виду – каменная маска, но я-то знаю: в его груди зияет дыра, и имя ей – Айрин.

– Я обязательно должна ему понравиться?– Мои брови сходятся на переносице. – Раньше таких условий не было.

– От этого зависит наше пребывание здесь, глупышка. Если хочешь жить в этом доме, а не в мотеле – сделаешь все, чтобы угодить ему. – Его голос звучит, как скрежет металла.

– И кстати… Для нашей безопасности я попросил Нельсона припарковать твою машину у Грэнхолмов.

– Отлично! – я прошипела сквозь зубы.

Я знаю этот взгляд, который он метнул в меня. Каждый раз, когда отец боится опозориться, его глаза наполняются ненавистью.

Иногда я думаю: смогу ли я когда-нибудь полюбить своих детей, если сама понятия не имею , что такое любовь?

Лимузин останавливается у ворот.

Меня начинает бить дрожь . С чего бы это ? Позже я пойму что мое тело посылало мне сигналы к бегству.

Дворецкий открывает дверь отцу, а тот галантно пропускает меня вперед. На пороге нас уже ждет Генри Грэнхолм.

Высокий, худощавый, с лицом, высеченным из гранита. Он протягивает руку отцу, а тот дружелюбно пожимает ее, они улыбаются глядя друг на друга , словно голодные львы, когда больше не остается ничего живого вокруг и они вынуждены съесть друг друга.

Готов ли этот влиятельный мужчина, проиграть половину своего состояния отцу ? Я сомневаюсь , и если победа окажется на нашей стороне, то нам снова придется прятаться .

В моей голове проносятся тысячу мыслей. Кто страшнее, ты или твой внук? Кого я буду бояться , следующие пол года ,пока вы не потеряете наш след, а мы не найдем более влиятельных союзников?

Сейчас этот мужчина принимает нас в своем доме и продает нам свою недвижимость в слепой вере в то, что, это сможет остановить моего отца, который и здесь успел провернуть свои темные делишки с недвижимостью. Его юристы хорошо работают и уже записали этот дом на подставное лицо , и в случае нашего стремительного отъезда , дом в поместье Грэнхолм, не станет для них гарантом того что мы останемся здесь. Этот дом улетит с аукциона в тот же день, а от нас и следа не останется.

Не каждый влиятельный человек, хочет расставаться со своими деньгами , но каждый влиятельный человек игрок . Они любят азарт , это будоражит их кровь , как запрещенные вещества, попробовав однажды сыграть на все что у тебя есть, или хотя бы половину того что имеешь, на меньшее уже не согласен, вдруг, сегодня удача окажется на твоей стороне и ты сможешь выйти победителем? Это слишком сладостная победа от которой никто не сможет отказаться , даже если это буквально ,будет стоить ему жизни.

Генри подхватывает мою руку и касается тыльной стороны моей руки своими губами. Это заставляет меня вырваться из бушующего потока мыслей и вспомнить где я.

****

Когда становишься пешкой , совершенно неважно кто съест тебя первым король или ферзь.

– Вы просто чудесны, Эмили. Очень рад нашей встрече. Я буду признателен, если вы примете предложение моего внука Лукаса. Он ждёт вас в холле.

Генри отпускает мою руку, и в ноздри ударяет резкий запах его парфюма – тяжёлый, с примесью табака и чего-то дорогого, но удушающего. Словно он нарочно вылил на себя полфлакона, чтобы перебить все остальные запахи вокруг. Или, может, чтобы поскорее отделаться от меня – его движения торопливы, взгляд скользит мимо, а губы растянуты в формальной, ледяной улыбке.

Я кладу свою руку поверх его, как положено воспитанной леди, хотя внутри всё сжимается от этого притворного дружелюбия.

– Благодарю за тёплый приём. – Мне хочется спросить, что за предложение у Лукаса, но Генри резко перебивает мою мысль, широким жестом указывая на дверь.

– Прошу.

Теперь я знаю, как выглядит его отвратительная ухмылка. Что ж, спасибо ему за честность – хотя бы сразу дал понять, чего стоят его любезности.

Дверь распахивается, и в холле передо мной возникает мужчина. Высокий, с плечами, которым, кажется, тесны даже дверные проёмы. Рубашка на нём действительно мала – ткань натянута так, что под ней проступает рельеф мышц, и я невольно вспоминаю свой собственный топ, который сейчас кажется ещё более обтягивающим.

Лукас.

Темно-русые волосы, нарочито растрепанные, будто он только что провел по ним рукой, создавая иллюзию небрежности. Густые, чуть сдвинутые брови обрамляли глаза – не просто зеленые, а ядовито-изумрудные, как разломленный флакон с эссенцией. Даже в полумраке холла они горели неестественным, хищным светом. Его взгляд был тяжелым, сканирующим, как луч радара, выискивающий слабые места в броне. Пухлые губы слегка приоткрылись – не для улыбки, а словно ловушка, готовая захлопнуться на первом же неверном слове. Он склонил голову набок, изучая меня с притворным, ледяным любопытством коллекционера, оценивающего новый экспонат. Он молод – лет двадцати семи, не больше. Атлетичное телосложение, резкие скулы, челюсть, очерченная как клинок, – все это было безупречной упаковкой для нечто опасного. Персонаж с глянца, да. Но глянец был обманчив. В его взгляде таилась бездонная глубина расчетливого ума, заставлявшая кожу покрываться мурашками предчувствия. Я замерла, инстинктивно ощутив себя под прицелом. Он наблюдает. Я пытаюсь не дрогнуть под этим взвешивающим, раскладывающим по полочкам взглядом. Мы молчим. Он ведет эту тишину, как дирижер, нагнетая напряжение.

И вдруг – его зрачки резко расширились, ловя момент, когда наши взгляды наконец скрестились, словно клинки. По спине пробежала острая, как лезвие, дрожь. В животе разлилось коварное, обжигающее тепло – не влечение, а тревожный сигнал организма, попавшего в силки.

– Мое имя Лукас, Лукас Грэнхолм – произнес он, и его низкий, хриплый голос обволок меня, как густой, одурманивающий дым. Будем знакомы. – Фраза прозвучала не как приветствие, а как заявление прав собственности. Волна мурашек накрыла кожу – не от восторга, а от первобытного страха перед этим гипнотическим тембром.

Он взял мои пальцы не как джентльмен, а как фехтовальщик, проверяющий хватку противника. Его губы коснулись кожи мимолетно, холодно, как поцелуй змеи. Вежливая улыбка тронула его рот, но она так и не добралась до его глаз – там по-прежнему бушевал расчетливый изумрудный лед. Мне потребовалось усилие воли, чтобы вырвать руку из плена собственного оцепенения и протянуть ему. Слишком медленно. Слишком уязвимо.

– Эмили, приятно познакомиться, – мои слова прозвучали чуть хрипло. Я машинально поправила волосы – бессознательный жест защиты, щита. И снова встретилась с его взглядом. Он ждал этого. Играл.

– Если ты не против, я бы хотел показать дом – произнес он, и его глаза медленно, оценивающе скользнули сверху вниз по моему телу. Это был не взгляд мужчины. Это был взгляд тактика, сканирующего поле боя, ищущего опорные точки, слабые звенья в обороне. Вес, форма, реакция – все фиксировалось, анализировалось, заносилось в досье. "Внимательно изучает", – пронеслось в голове. Слишком внимательно. Слишком… профессионально. Он наблюдателен не просто так. Он – мастер чтения людей, редкий тип, который видит не слова, а импульсы под кожей. Обмануть его? Безнадежно. Ввести в заблуждение? Невозможно. Он держит тебя постоянно на мушке своего пронзительного, всевидящего сознания. И это знание сжимало горло ледяным кольцом.

Особняк Грэнхолмов – это гигантское каменное чудовище, выросшее среди вековых сосен. Его фасад облицован темным гранитом, в котором при свете луны проступают кроваво-красные прожилки. Высокие стрельчатые окна, словно глаза хищника, следят за каждым, кто осмелится приблизиться. Массивные дубовые двери с коваными узорами – открываются с глухим стоном, будто дом неохотно впускает гостей. Мы удаляемся дальше от просторного холла с черно-белым мраморным полом, выложенным в виде шахматной доски. Над моей головой люстра из хрусталя и черненого серебра бросает холодные блики на стены, обитые темно-бордовым шелком. Мы проходим в длинный коридор, по каждому краю коридора расположены широкие двери. Лукас объясняет историю этого дома и год его постройки, из коридора мы перемещаемся на развилку. Лукас указывает рукой вправо.

– Там наш зимний сад, зимний он потому что цветы цветут там круглый год. Он отпирает стеклянную дверь большим ключом и кладет его себе в карман.

Зимний сад— единственное место, где царит жизнь. Под стеклянным куполом цветут орхидеи, алые розы и белые лилии, чей аромат густ и дурманящ. В центре-мраморный фонтан с фигурой ангела, из чьих глаз струятся воды. Массивная фигура Лукаса останавливается возле фонтана, свет падает на его лицо так словно его зеленые глаза горят в полумраке. Я машинально сжимаю кулаки но не отвожу взгляда.

Замечаю что плечи Лукаса расслабились, будто сейчас он находится в более безопасном для него месте. Лукас наклоняется ко мне , произнося низким голосом с хрипотцой :

– Ты все еще дрожишь. Я заметил это как только ты переступила порог, так скажи мне , какие эмоции сейчас кипят в тебе ? Страх? Или ярость?

Он пытается сманипулировать моими эмоциями. Стал настолько расслабленным что разговорился ?

– От отвращения.– Резко бросаю я.

Уголок его губ дрогнул. Он делает шаг ближе. Тень от орхидей скользит по его лицу.

– Ложь. Я видел, как ты смотрела на меня в холле. Ты любопытствовала.

Его пальцы касаются моего запястья – холодные, как сталь. Пульс под ними бешено колотится.

Я дрогнула скинув его пальцы.

– Я смотрела, как на картину в музее. Красиво, но трогать не стану.

Он смеется – звук глухой, будто из-под земли.

– А если картина захочет тронуть тебя?

Его рука скользнула по моей шее, и остановилась у ключицы. Его глаза вспыхнули как у волка в свете фар.

– Тогда я ее сожгу. – Шепнула я . Мое лицо приблизилось практически на расстоянии поцелуя.

Он наклонился к моей шее, его горячее дыхание вырвалось наружу. Его пальцы сжались чуть сильнее на моем запястье будто проверяя, как легко сломать мне хрупкие кости.

– Ты хрупкая, как те орхидеи, – прошептал он. В его взгляде отражалась скука , и он скучающе поднял прядь моих волос и отпустил.

– А знаешь, что я делаю с цветами, которые мне надоедают?

Немного отпрянув от Лукаса , я широко улыбнулась.

Оскалившись.

– Не путай хрупкость со слабостью. Орхидеи выживают там, где другие цветы гибнут.

Лукас пристально смотрит на меня, его пальцы всё ещё сжимают моё запястье, но теперь в его взгляде промелькнуло что-то новое – не просто вызов, а почти что интерес.

– Орхидеи… – он произносит медленно, будто пробуя слово на вкус. Но даже им нужен кто-то, кто будет поливать их ядом. Иначе они заскучают.

Его рука скользит вверх по моей руке, останавливаясь у локтя, и он резко тянет меня ближе. Наши губы теперь в сантиметре друг от друга.

Его взгляд становится хищным. Думаю девушки в его "мире" не имеют право так разговаривать с ним . Но мне плевать. Мы с разных миров.

– Ты правда думаешь, что можешь играть в эти игры и не обжечься? – его голос звучит почти ласково, но в нём слышится угроза.

Я не отвожу взгляд.

– Я думаю, что ты слишком уверен в себе. А это опасно.

Он усмехается, но в этот раз без прежней надменности – скорее с любопытством.

– Опасно для кого? Для меня? Или для тебя?

Я резко освобождаю руку и отступаю на шаг, но не от страха, а чтобы выиграть пространство.

– Для любого, кто недооценивает орхидею.

Лукас замер, его глаза сузились. Он будто впервые видит меня – не как жертву, а как равного противника. Думаю женщины привыкли покорятся ему и он ожидал того же от меня.

– Ты… не такая, как я ожидал, – наконец произносит он, и в его тоне впервые звучит что-то, отдалённо напоминающее уважение.

– Разочарован?

Он медленно проводит языком по зубам, словно обдумывая следующий ход.

– Нет. Заинтригован.

Тень от орхидей снова скользит по его лицу, но теперь в нем читается не угроза, а вызов.

– Будь осторожна… Иногда даже самые стойкие растения погибают – не потому что слабы, а потому что кто-то решил их сорвать.

Я удерживаю его взгляд.

– Тогда этому кому-то стоит помнить – некоторые цветы ядовиты.

Тишина повисает между нами, густая и звенящая. Лукас наконец отводит глаза первым, но это не поражение – это начало чего-то нового.

Он молча схватил мою руку и сжал .Теперь он ведет меня влево ,от зимнего сада. Как только мы заворачиваем перед нами появляется лестница, широкая, с резными перилами, украшенными ручной росписью: на стенах картины с сценами охоты.Ковер, словно река крови, струится вниз.

Лукас провел рукой по резным перилам.

– Эти перила в ручную расписывали 8 художников. Каждый рисунок индивидуален , нет ни одного повторяющегося.

Когда я ступаю на последнюю ступеньку , нас снова встречает развилка.

По левую сторону находятся комнаты персонала. Справа находится кинотеатр . Мы идем вправо , минуя кинотеатр, коридор упирается в живописный балкон. Оттуда открывается просто сказочный вид , деревья и бассейн с подсветкой отлично гармонируют .

Выходя с балкона Лукас снова ведет меня влево , мы ступаем на лестницу и спускаемся вниз, где полно людей , все сливки собрались тут. Они наблюдают за нами пока Лукас представляет меня всем. Я слышу достаточно много комплиментов, от мужчин средних лет находящиеся в компании юных дев. Они настоящие охотницы. Думаю каждый раз ложась с такими мужчинами в постель они мечтают чтобы их схватил инфаркт.

Рука Лукаса осторожно опускается на мою спину. Он подталкивает меня вперед. Мышцы в моем теле напряглись от этого незначительного прикосновения . Уголки его губ дрогнули в улыбке.

Мы продолжаем бродить по дому. Лукаса увлекла одна из амазонок и теперь я шагала в одиночестве. Полуночные тени плясали по стенам, когда я осторожно ступала по длинному коридору восточного крыла. Это место явно не предназначалось для гостей – ковер здесь был потерт, а воздух пахнул плесенью и чем-то металлическим. Я сняла узкие туфли и теперь мои босые ноги скользили по холодному паркету, неподалеку я заметила узкую дверь с причудливой замочной скважиной в форме черепа.

Сердце бешено колотилось, немного надавив на ручку. Дверь бесшумно поддалась , протолкнув ее еще немного , перед собой я увидела кабинет.. Здесь пахнет кожей и коньяком. Стены увешаны трофеями: чучела животных, старинное оружие, портреты женщин. Кабинет был заставлен черепами. Человеческими черепами.Некоторые из них с пулевыми отверстиями и сколами.

– Нравится моя коллекция? —голос Лукаса заставил меня вздрогнуть. Он стоял в дверях, освещенный лунным светом.

Я резко обернулась, прижимаясь спиной к стене с "экспонатами"

–Это… это чудовищно.

Лукас сделал медленный шаг вперед…

–Почему? Они уже ничего не чувствуют. В отличие от тебя. – Его голос звучал почти ласково. – Я вижу, как бьется жилка на твоей шее. Как расширяются зрачки. Ты живая. И это… прекрасно.

Он протянул руку, едва не касаясь моей щеки:

– Каждый владелец стал врагом для нашей семьи и теперь они навеки будут здесь, отдельно от своих тел. – Он аккуратно поднял один из черепов. Внимательно рассматривая его, будто видит впервые. Но в этом взгляде , промелькнуло и то что меня напугало. Наслаждение ?

Я сглотнула ком в горле:

– На моем пути было много странных людей . Но вы, сумасшедшие…—Последнее слово вышло протяжно, я не могу поверить что эти черепа раньше принадлежали кому-то.

Лукас внезапно ухмыльнулся, обнажая белые зубы.

– Нет, милая. Мы просто помним. В отличие от твоего отца. – Его пальцы сжали мой подбородок. —Он забыл, что значит быть обязанным Грэнхолмам. Но ты… ты запомнишь.

Что бы это могло значить? Мысленно благодарю его за очередную пищу для размышления.

Лукас резко развернулся, держа в руках черный пиджак. Он остановился в дверном проеме, не оборачиваясь:

– Тебе не следовало заходить сюда..

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони:

–И что, ты запрёшь меня здесь? Как всех своих "экспонатов"?

Тень улыбки скользнула по его лицу:

– О, нет. Ты заперта здесь куда надёжнее. – Он сделал паузу, поворачивая голову ровно настолько, чтобы я увидела горящий зелёный зрачок. Улыбнулся, но в этой улыбке , не было ничего хорошего. И вышел, не дав мне ответить. Дверь захлопнулась с мягким щелчком, но не заперлась.

***

Коридор, пять минут спустя

Я прижалась к стене, следуя за мелькающей вдалеке тенью Лукаса. Мои босые ступни бесшумно скользили по ковру, впитавшему запахи табака и старых денег.

"Он идёт туда, где играют", – пронеслось в голове.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось – его слышно через стены. Внезапно Лукас остановился у массивной двери с витражным стеклом. Прежде чем войти, он обернулся и… посмотрел прямо в мою сторону. Я замерла, но он лишь ухмыльнулся и исчез за дверью.

Обычно на играх, я вливаюсь в толпу, изучаю дом а если повезет то наблюдаю за отцом или копаюсь в ценных бумагах хозяина жилища. Такова была моя жизнь.Прислонившись ухом я услышала ругань, мой отец снова выиграл , но кого ? оставалось лишь гадать.

Я прижалась плотнее к двери и она скрипнула, на мгновение я представила ненавистный взгляд отца но к моему счастью никто ничего не услышал.

Я еще немного навалилась на дверь и теперь в мой обзор попадали комната , с темными стенами , залитая приглушенным желтым светом , по середине комнаты стоял большой круглый стол , я видела что во главе сидит Генри, мой отец расположился по правую сторону от него, Лукас стоял неподвижно наблюдая за игрой моего отца . Его грудь часто вздымалась, думаю он переживал что мой отец может одурачить их. Взгляд его был отстраненный точно он находился не здесь. Его стойка выражала закрытость и полное непринятие ситуации в которую он попал. Я знала что мистер Джонсон ведет нечестную игру, он всегда знал как обмануть игроков кто бы не сидел перед ним , они были уверенны что он ведет честную игру. Но только не Лукас , как я и сказала ранее он очень наблюдательный , он анализирует каждое изменение в поведении и эмоциях. В глубине души закралось удушающее переживание , что в этот раз нам не отделаться от проблем которые мы сами устроили. Если все вскроется не думаю что кто-то станет разбираться в мотивах наших поступков. Я пойду как соучастник, хотя все что происходило в моей жизни , всегда было против моей воли.

Мистер Грэнхолм кладет на стол документы с описанием всего состояния . Он решил сыграть по крупному, его глаза вспыхивают неутолимым азартом и мой отец делает свои ставки. Он выглядит уже не так уверенно как полтора часа назад , его брови опустились, губы скривились , меня снова сковал страх, неужели в этот раз он все проиграет и мы снова будем скитаться по мотелям ?

Мои нервы натянулись , мышцы окаменели когда я услышала голос мистера Грэнхолма.

– Что ты ставишь Джонсон ? В прошлом круге ты проиграл все свое состояние ! —Он откинулся на спинку стула испепеляя горящими глазами моего отца.

Отец достал платок из нагрудного кармана и протер выступившие капли пота на лбу. Он прочистил горло и сказать то что он задумал получилось не с первого раза.

—Я......я .– Он схватился за голову , в этот момент он был таким уязвимым но в его глазах не читалось никакой жалости , просто страх остаться ни с чем. Уйти отсюда побежденным. Он знал что если сейчас не сможет отыграться он потеряет все . Весь свой авто-парк , дорогие развлечения, дома, свою любовницу . А если он сорвет куш , он станет владельцем Резиденции Грэнхолмов с богатейшими виллами, все его имущество останется не тронутым. На кону стояло очень много и отец явно не хотел прощаться с той жизнью к которой он привык.

– Я ставлю свою дочь. Он прикрыл свои длинные ресницы обрамляющие его черные глаза. И рассмеялся. Запустил пальцы в каштановые волосы. "Папа мы ведь так похожи " пронеслось в моей голове . Мой самый родной, единственное что осталось в моей жизни, мой отец, просто поставил меня на игровой стол. Мой пульс подскочил ,в ушах звенело.

Воспоминания закружились в моей голове, и я осознала что никогда не была важна для него.

Я маленькая, мне семь. Я сижу на ступеньках в холле, теребя уголок книги – той самой, что отец обещал дочитать сегодня. Но вот уже третий час я жду, а он все не выходит из кабинета.

Дверь распахивается. Отец выходит, рядом с ним – незнакомец в черном. Я вскакиваю, книжка падает на пол.

– Папа!

Он даже не смотрит в мою сторону.

Незнакомец что-то шепчет ему на ухо, и отец… смеется. Тот самый смех, который я услышу годы спустя , когда он скажет: "Я ставлю свою дочь".

– Не сейчас, Эмили.

Его голос холодный, как стекло.

– Я занят.

Дверь захлопывается. Я остаюсь одна. Подбираю книжку – корешок треснул, страницы смялись.

Я всегда была чем-то неважным.

Не в игре. Не в ту ночь.

А тогда, когда впервые оставил меня одну в темном коридоре. Когда выбирал деньги вместо моего дня рождения. Я пыталась быть идеальной, заслужить любовь услужливостью, но все мои попытки не приносили никакого результата. Я часто наблюдала его горящие от любви глаза когда он смотрел на маму, как он кружил ее в своих объятиях и мечтала оказаться на ее месте. Но для него я была лишь разменной монетой. Я – понимаю что быть его дочерью – это быть вечно второй строкой в списке дел. Что моя «идеальность» —лишь жалкая попытка купить хоть каплю того света, что он так легко и без условий дарил маме. И это та правда которую я ношу до сих пор как ту книжку с треснувшим корешком.

Кто-то охнул среди гостей, в комнате воцарилась тишина. Мое сердце билось где-то в горле, в моей голове невольно закралась мысль , "Он всегда ставит меня ?" или сегодня исключительный вечер, когда его смогли поймать за хвост и он готов поставить. Я не смогла отвести взгляд от отца. "Как он мог предать меня ?

Пытаясь сдержать слезы , мое тело начало биться в истерике , мои руки трясло до такой степени что я оборвала все камни на своем клатче.

Что если он проиграет ?Что будет со мной ? Что они будут делать , как смогут удержать меня здесь ?

Я не отрывалась от игры. И вот остался ход за Мистером Генри , в мертвой тишине раздался его смех. На время я перестала дышать. Клатч вылетел из моих рук. Из непрерывно накрывающей паники вырвали хлопки Генри . Он хлопал в ладоши и заливался смехом пока мой отец представлял подобие призрака . Его лицо стало бледным ,губы замерли и высохли , его взгляд не двигался . В этот момент рухнула вся его жизнь, потому что последнее что его могло спасти он проиграл, я надеялась что его переживания были посвящены мне но как бы не так.Он стал нервно перебирать свои руки .

—Ты можешь забрать Эми, если вернешь авто-парк и виллу. – Сухо произнес мой отец.

– Сейчас ты не можешь ставить условия Джонсон ,у тебя ничего нет . Ты проиграл родную дочь, но единственное что тебя заботит это авто-парк и вилла? – Генри снова рассмеялся . Он был не менее жестоким , но никогда бы не продал свою семью. Это единственное что отличало их.

– Лукас, сынок , ты хочешь ее ? Взгляд Генри устремился на внука, пока тот поджигал сигарету. – Я дарю ее тебе. Не думаю что она хотела бы принадлежать мне. На его лице снова появилась отвратительная ухмылка.

Лукас выпрямился затянувшись сигаретой ,передал ее Генри и тихо ответил.

– Хочу.

Он был повернут лицом к Генри поэтому я не смогла разглядеть его эмоций. Я лишь уловила как его плечи дрогнули и расслабились.

Я замерла на месте, прокручивая в голове множество сценариев моего дальнейшего существования. На мгновение мне показалось что я услышала щебетание птицы которая жила в бабушкином саду, возможно я постепенно схожу с ума.

С моих щек скатывались крупные слезы, я не могла моргнуть и пошевелиться. Сейчас я смотрела на Уильяма Джонсона , моего отца.

Игра была окончена, но мой отец оставался сидеть неподвижно, пока другие игроки оживленно обсуждали игру. Когда на него окончательно перестали обращать внимания, он резко вскочил , одним движением достал свой револьвер из кобуры и сделал выстрел в Генри. Отец посмотрел на дверь и шепнул "Прости". От звука выстрела все снова затихли. И следом раздался еще один ,телохранитель Грэнхолма выстрелил в голову моему отцу. Попал точно в лоб, я видела как стена позади него окрасилась в красный цвет, я видела как дрогнули его веки в последний раз. Я видела как умер мой отец . Как однажды увидела смерть матери.Этот выстрел был не только в моего отца он был и в меня. В эту секунду все что было у меня до этого дня умерло. Мои глаза расширились , я плотно закрыла свой рот трясущейся рукой и из моей груди вырвались рыдания. Опасные игры на деньги убили мою мать и отца , и с этого момента я совершенно одинока.

От осознания того что произошло , меня сковал ужас и горечь, тошнота подступала к горлу, в моей груди образовалась огромная черная дыра , которая никогда не сможет затянутся . Мне всего 23 года и я остаток жизни проживу в руках незнакомого мне человека . От этих мыслей слезы снова хлынули ручьем из моих глаз. Я задыхалась , моральная боль стала физической , спазм сдавил мои ребра и мое сердце. Из-за толпы окружившей Генри я не смогла разглядеть насколько глубока его рана от пули.

Генри был бледный как смерть, с кровавым пятном на рубашке, но улыбающийся. Лукас в это время разливающий коньяк в бокалы с неестественной грацией.

Генри поднял стакан:

– Выпьем за новую игрушку моего внука. Пусть она живёт… – его глаза метнулись к двери, – пока веселит его.

Лукас замер с бокалом у губ:

– Она не игрушка. Она ставка. – Его голос прозвучал тише, но чётче.

Генри хлопнул в ладоши. Его пальцы обхватили горлышко бутылки.

Я отпрянула от двери. В ушах звенело. Я бежала вниз по расписной лестнице минуя гостей, мой макияж растекся , мои глаза поникли и погасли от горя. Твердо решив что Лукас не получит меня я бежала со всех ног. Выбежав на улицу ринулась к машине. Несколько раз промазала в попытках вставить ключ в зажигание . Но все же смогла завести ее до того момента пока охрана не выбежала чтобы схватить меня .Я с силой надавила на педаль газа и сорвалась с места, телохранитель Генри направил пистолет на машину и выстрелил пару раз, от чего заднее стекло разбилось, я вскрикнула в панике переключая передачи, как услышала выстрелы снова и снова.

– Черт!

Я вылетела на шоссе, машину бросало из стороны в сторону, резина рвалась в клочья. Через несколько сотен метров я резко свернула на обочину, выскочила из машины и, не раздумывая, рванула в лес.

Темнота. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я бежала, не оглядываясь, хотя в ушах стоял звон, а в груди горело.

Они найдут машину. Они поймут, куда я побежала.

Но я не могла остановиться. Острые камни впивались в кожу моих ступней но сейчас я не чувствовала ничего кроме животного страха быть пойманной.

Лес внезапно закончился, и я выбежала на пустынную дорогу. Где-то вдали мерцали огни – город? Другая трасса?

Я остановилась, тяжело дыша, и вдруг услышала шум двигателя.

Из-за поворота медленно выкатил старый Форд…

Фары ослепили меня, машина притормозила.

Окно опустилось. За рулем сидел мужчина лет сорока пяти, с грубоватым, но не злым лицом. Он прищурился.

– Эй, с тобой все в порядке?

– Мне… нужно в город, – выдохнула я.

Мужчина кивнул на пассажирское сиденье.

– Садись.

Сомневаясь всего секунду, я села, выбора не было. Когда дверь захлопнулась, машина тронулась. Мужчина бросил на меня осторожный взгляд.

– Ты вся в царапинах. Убегала от кого-то?

Я сжала ткань своего платья.

– Да.

Он хмыкнул, достал сигарету, прикурил.

– Ну, тогда едем быстрее.

Машина рванула вперед, оставляя лес, дорогу и всю мою прошлую жизнь позади.

Я не угожу в лапы зверя. Я сама спасу себя .

Глава 2 Лукас

Тьма которая жаждет света.

Кровь Уильяма Джонсона медленно впитывалась в дубовый пол, оставляя за собой темные, почти черные пятна. Я задержал взгляд на его глазах – стеклянных, пустых. В них не было страха, только разочарование. Как будто он до последнего надеялся, что всё обернется иначе.

– Где она? – мой голос был тише шепота, но охрана замерла.

– Уехала на «Бугатти». Догнать не успели.

Я медленно провел пальцем по ладони, где зияла глубокая рана. Кровь уже запеклась, но боль все еще пульсировала, напоминая о том, что произошло.

– Вы знаете, что будет, если не найдете ее до рассвета?

Охранники переглянулись. Они уже видели, что случается с теми, кто меня подводит.

– Мы… отследили направление. Она поехала на восток.

Я усмехнулся.

– Ошибка.

Эмили не побежала бы туда, где ее легко найти. Я поднял с пола ее клатч – тот самый, с выпавшими камнями. Внутри лежала петличка. Умная девочка. Но теперь она без связи, без денег, без защиты.

Мне не было ее жаль. Напротив, я был рад, что ее маленький мир, где нет боли и предательства, разбился вдребезги. Теперь она принадлежала мне. Если она не будет бороться, если не сможет превратить свою боль в силу – я отдам ее на растерзание охране.

Я поднял камни, один за другим, и сложил их в карман. Когда приподнял клатч, уловил ее запах – миндальная косточка и сливки. Аромат заполнил сознание, и перед глазами всплыл ее образ: каштановые локоны, рассыпанные по плечам, прядь, выбившаяся из-за уха, пухлые губы, сжатые в тонкую ниточку. И глаза… Глаза, в которых пряталась тьма.

– Проверить все мотели вдоль трассы. Искать не красотку в черном платье, а девушку в джинсах и толстовке. Она попытается замаскироваться.

Один из охранников кивнул и бросился исполнять приказ.

Я подошел к окну. За стеклом – тьма.

Беги, Эмили. Беги.

Это сделает охоту интереснее.

– Она ушла, – донесся из рации голос охранника.

– Черт возьми! – Генри взревел, сжимая рану на груди. Пуля пробила легкое – при каждом выдохе из раны сочилась алая пена. Его белая рубашка уже полностью пропиталась кровью, на спине виднелось выходное отверстие. Если он не поторопится, в доме будет два трупа.

Он закашлялся, губы окрасились в багровый цвет. Собрав кровь во рту, плюнул под ноги телохранителю.

Я в последний раз взглянул на Уильяма, перешагнул через его тело и направился к выходу. В комнате стало душно – смесь пота, дорогого парфюма и крови.

Я никогда не боялся крови, мне нравиться ее цвет, консистенция и вкус , но я не люблю посторонние запахи. Сначала лужа крови Уильяма вызвала интерес , я внимательно смотрел как алая полоска стекает с его лба, я видел как в его глазах медленно угасала жизнь, на несколько секунд его смерть сработала на меня как гипноз. Но это не вызывало во мне никаких эмоций. Обычно я получал удовольствие при виде истекающего кровью человека , человека который это заслужил своими поступками , который знал что рано или поздно игра которую он затеял обернется против него. Но сейчас во мне не было ничего.

Прислуга металась, Миссис Майлз неслась с ведром и тряпкой, чтобы отмыть пол. Через несколько часов от Уильяма останется лишь пепел. Если его не скормят собакам.

Генри никогда не был изобретателен в способах избавления от тел. Но он был искусным мучителем. Любой в его окружении знал – он психопат, манипулятор, и он всегда берет то, что считает своим.

Думаю, я унаследовал часть его черт. Я был молчаливым, наблюдательным, анализировал каждое действие в своей голове, думаю я тоже являлся психопатом в какой-то степени . Я убивал и мучил людей , у меня есть власть , ум и изощаренная фантазия. Но во мне было то, чего не было у него: холодный расчет. И если Эмили попадет в мои руки а (она попадет) , я уничтожу ее как личность, я буду причиной ее бесконечной боли, потому что только через боль она выживет, она вырастит внутри себя другого человека . Если она принадлежит мне значит она будет достойна быть моей .

Я скинул окровавленную рубашку, стянул брюки и зашел в душ. Ледяная вода смыла сегодняшний день, снизив уровень кортизола в крови.

После душа я натянул черные спортивные штаны, простую белую футболку и темную кофту.

Эмили дала мне цель. Теперь я буду одержим ее поиском.

Телефон вибрировал в кармане. Генри в порядке – пуля не задела жизненно важные органы. Конечно. Его топили, жгли, стреляли, душили, но он всегда выживал. Через месяц он устроит банкет в честь выборов. Сделает вид, что ничего не произошло. Как всегда.

На банкете соберутся все представители "элиты". Сексуальные, загорелые женщины в коктейльных платьях под ручку с такими же психопатами как Генри. Со временем я смог адаптироваться к такому окружению и они стали неотъемлемой частью моей жизни. Я всегда наблюдал как мой "дед" умело прячет свои чувства и эмоции за маской жестокости и безразличия. Даже с собственными детьми он был жесток, что стало причиной того что мой отец сбежал. Он внешне очень похож на Генри , но у него нет стержня, мне же достался характер старшего представителя нашей семьи. И это тоже стало причиной многого.

Набираю номер Кайла старшего охранника. Длинные гудки заставляют меня нервничать. Не дождавшись ответа мобильный оператор прерывает звонок противным голосом. На всех машинах стоят трекеры слежения и я легко нахожу их на карте. Судя по трекеру они остановились на обочине вдоль шоссе.

Хватаю ключи от BMW i8. По хорошему сейчас я должен быть в палате Генри и выражать заботу но у нас другие отношения в "семье".

В спешке спускаюсь с лестницы и поджигаю сигарету, оранжевый уголек превращается в пепел и летит на турецкий ковер. Я знаю что Миссис Майлз будет в бешенстве но мне плевать.

Я вжал педаль газа в пол, и BMW рванула вперед, разрывая ночную тьму фарами-кинжалами. Дождь хлестал по лобовому стеклу, но я не включал дворники – мне нравилось, как капли искажают мир, делая его таким же размытым, как мое сознание.

Рация на панели хрипло выдала: "Форд Бронко, темно-синяя, движется по трассе . Водитель – мужчина, с ним девушка, похожая на цель."

Мои пальцы сжали руль.

– Не стрелять. Не приближаться. Просто следить, – отдал я приказ.

Я резко свернул на обочину, заглушил двигатель. В тишине салона было слышно только мое дыхание и стук дождя по крыше. Мои пальцы сами собой потянулись к карману, где лежали драгоценные камни с ее клатча. Я высыпал их на ладонь. Они были холодными, как я. Но когда-то, в ее руках, они, наверное, теплели.

"Почему ты?" – спросил я у пустоты. "Почему именно тебя мне так хочется сломать ?"

Я закрыл глаза, и представил ее лицо в момент, когда отец поставил ее на игровой стол. Этот миг чистого, незащищенного ужаса. Камеры видеонаблюдения дали мне хорошую картинку, и я еще долгое время перематывал на тот самым момент, когда Эми потеряла все. Впервые за десять лет что-то во мне дрогнуло.

Но Генри научил меня: Слабость– это смерть. Любовь – проклятие.

Я завел двигатель с новой решимостью. Я найду ее.

"– Когда ты станешь моим отражением…Эмили

Я разрешу тебе стать моим проклятием."

Я дам ей шанс стать сильнее. Но если она разобьется… я не стану ранить себя ее осколками. Я резко рванул с места, шины взвыли на мокром асфальте.

Одна мысль закралась в мою голову и вонзилась в нее словно нож.

– Если я не возьму тебя первым…

Ллойд.

Мой младший брат, которого Генри всегда считал "слишком мягким". Но я знал правду. Ллойд не мягкий. Он терпеливый. И если он почует шанс доказать Генри, что он лучше, сильнее, достойнее…

– Он подключится к поискам.

И тогда…

Я резко выдохнул, представляя, как Ллойд ведет Эми в наш дом на поводке, с той же холодной улыбкой, что и всегда. Как Генри хлопает его по плечу: "Вот кто настоящий наследник."

– Нет.

Я ударил кулаком по приборной панели.

– Ты мой трофей .

Не потому, что Генри подарил. Не потому, что выиграл в игре. Потому что теперь она принадлежит мне. По праву.

И если Ллойд посмеет…

Я рванул ручку КПП, BMW взревела.

– Я поймаю тебя быстрее.

Не ради Генри.

Не ради власти.

Ради того, чтобы доказать самому себе, что во мне нет никакой жалости. Даже к таким малышкам вроде Эмили. Даже если это что-то – просто жажда обладать тем, что может сбежать.

Двигатель взвыл, и машина рванула в ночь.

***

– Сбавь скорость, – Я приказал по рации. – Не спугнуть.

Я видел ее вдалеке – машина притормозила у мотеля «Antler Inn ». Эмили вышла, оглядываясь, ее каштановые волосы сливались с ночью. Незнакомец- водитель что-то сказал ей, но она лишь кивнула и направилась к ресепшену.

Я припарковался в тени, наблюдая, как свет в одном из номеров на втором этаже загорается.

– Номер 315, – передал я по рации Кайлу.

Я мог бы войти прямо сейчас. Разбить дверь. Забрать ее.

Но…

Рация хрипло выдала голос:

– Лукас, Ллойд вернулся. Он в кабинете Генри.

Пальцы сжались на руле.

– Черт.

Я отдал приказ охране:

– Не спускать с нее глаз.

И рванул обратно в особняк. К сожалению мои мысли стали материальны , у Ллойда всегда были люди , тесно связанные с нашей семьей , он думает что его "звездный час" настал, но как бы не так. За несколько лет которые Ллойд провел вне семьи, многое стало другим , у меня появилось большое количество партнеров и я овладел половиной всей недвижимости нашел семьи, включая частный вертолет , который по праву должен был принадлежать Ллойду но Генри решил иначе. Я еду в надежде встретить брата но встречу врага.

Когда я вернулся, Миссис Майлз поймала меня за рукав и резко дернула.

– Вы снова испортили ковёр! – ее голос дрожал от возмущения.

Я медленно повернулся. Мой взгляд, должно быть, выдавал всё – учащенное дыхание, напряжение в челюсти, ту самую тьму, которая всегда пугала людей.

Она мгновенно отпустила мою руку и отступила.

– Простите, сэр… – прошептала она.

Я не хотел пугать ее. Просто сейчас было не время для разговоров о коврах и сигаретах.

Не сказав ни слова, я развернулся и направился дальше.

Двери кабинета Генри распахнулись с такой силой, что один из охранников у стены вздрогнул. Генри сидел в кресле, его рана уже была перевязана, но запах крови все еще витал в воздухе.

Ллойд стоял у окна, спиной к двери. Высокий, как и я, но с более мягкими чертами лица. Только глаза выдавали в нем Грэнхолма – холодные, как лезвие.

– Ну вот и вся семья в сборе, – прошипел Генри.

Я вошел, не снимая кофты. Хлопнувшая за мной дверь отдалась глухим эхом в пустых коридорах особняка. Дождь лил стеной – мокрые волосы прилипли ко лбу, ледяные капли стекали за воротник, но я даже не почувствовал холода.

Скулы ходили ходуном. Каждый мускул на лице был напряжен до предела – я буквально чувствовал, как ярость пульсирует в висках. Ллойд. Это имя жгло сознание, как раскаленная игла.

– Зачем ты здесь? – мой голос был тихим, но Ллойд услышал в нем угрозу.

Тот обернулся, улыбнувшись.

– Дедушка позвал. Говорит, ты потерял свою куклу.

Я шагнул вперед.

– Она не твоя забота.

Генри хлопнул ладонью по столу.

– Хватит!

Тишина. Генри раскинулся в своем кресле. Поджег сигарету и тяжело вздохнул.

– Ллойд подключится к поискам. Если ты не справляешься.

Я громко рассмеялся.

Ллойд склонил голову.

Мои глаза вспыхнули.

Голос был тише шепота, но от каждого слова Ллойд невольно отступал на шаг. – Убирайся. Пока можешь ходить.

Ллойд выпрямился, но улыбка не дрогнула:

– Генри сказал ты снова взял то что могло быть моим. Хочешь я привезу твою малышку в подарочной упаковке?

Я сделал шаг навстречу Ллойду и схватил его за горло. Подняв его вверх так что его ноги больше не касались пола.

Генри хлопнул ладонью по столу – от резкого звука зазвенело в ушах.

– Довольно! Он медленно поднялся, прокашлялся кровью.

– Вот условия: Ллойд ищет девчонку. Если найдет – игрушка его. Сможет делать что захочет. Глаза Генри хищно сверкнули – Потом он вернет игрушку владельцу . Если он ее сломает, значит ей не суждено играть – следовательно жить .

Я резко разжал пальцы. Ллойд рухнул на колени, хватая ртом воздух.

– Ты ведь понимаешь, сынок – Генри приблизился, дыша перегаром и лекарствами, – это испытание. Для вас обоих. Его кровавленная рука щелчком приподняла мой подбородок . – Докажи, что ты… достоин. Докажи, что ты ,мой сын ,а не того ублюдка и потаскухи которые тебя зачали.

В моих глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное.

– Или хочешь посмотреть, как он будет рвать ее на части? – прошептал он. – Отлично. Он повернулся к двери, его тень растянулась по стене, как крылья. – Но когда Ллойд вернется с пустыми руками… я отрежу ему язык за каждое сегодняшнее слово.

Дверь захлопнулась. Генри рассмеялся – хрипло, с надрывом.

Он поднял Ллойда держа за плечи – беги. Игра началась.

За окном прогремел гром. Где-то в этой ночи была она.

И два хищника, готовые разорвать друг друга ради обладания ею.

***

Тень отца.

Дождь стучал по крыше особняка, словно пытался вымыть кровь из трещин в камне . Кайл сообщил мне о том что Эмили сбежала. Моя голова снова начала болеть и интенсивная пульсация в висках, добавляла еще больше напряжения. Я стоял перед зеркалом в своей комнате, вглядываясь в собственное отражение. Черты лица – острые, холодные, слишком похожие на него. На Дэмиена.

Мой отец. Человек, которого больше нет. Или всё же есть?

Генри сказал, что он сбежал. Бросил меня. Как и мать. Но я помню её глаза в тот день – широко раскрытые, полные ужаса, когда Генри вошёл в дом. Помню, как она схватила меня за руку и прошептала: «Лукас, беги».

Но я не побежал.

Я остался.

Потому что даже тогда, в пять лет, я уже знал: слабые умирают.

В моей голове всплыла картина которая долгое время стояла перед моими глазами а потом и вовсе стала моим ночным кошмаром.

– Ты выбираешь их или меня? – голос Генри гремел, как гром.

Отец стоял на коленях, кровь стекала по его лицу из рассеченной брови. Мать рыдала в углу, прижимая к груди маленького Ллойда – он был ещё ребёнком, слишком мал, чтобы понимать, что происходит.

– Отец, пожалуйста… – Дэмиен хрипел.

Генри рассмеялся.

– Ты больше не мой сын. Ты – её тряпка.

Потом был выстрел.

Не в отца.

В мать.

Я видел, как она упала. Я видел её смерть. Видел ее последний взгляд. На удивление в нем не было страха. Отец толкнул меня к матери и я упал на колени. Мама ласково притянула меня к себе. Я уткнулся в ее грудь , почувствовал запах крови. Когда я поднял глаза то увидел что ее платье быстро окрашивалось в алый цвет. Она ласково посмотрела на меня и поцеловала. Ллойд не помнит ее а я никогда не забуду. Ее запах, голос, ее силу с которой она противостояла Генри. Если бы она была жива Ллойд был бы другим человеком потому что никогда бы не попал под влияние Генри. Ведь именно он уничтожил все хорошее что было в нем. Но не смог вырастить меня таким, потому что я помнил ее и Генри понимал это.

Сейчас ее слова остро врезались в меня.

– Лукас, береги его, это все что у тебя есть.

Сказала она передавая мне спящего младенца.

Когда мама умерла . Дэмиен взорвался.

Он бросился на Генри с рёвом, словно зверь. Они сцепились, бились, ломая мебель. А я…

Я просто стоял.

И смотрел.

В ходе борьбы они слетели с лестницы на первый этаж.

Я заметил тень мелькающую неподалеку, это была миссис Майлз. Она громко зарыдала, забрала у меня Ллойда и скрылась в этом холодном, каменном монтре , который со временем стал моим домом.

Потом Генри поднялся. Один.

– Где отец? – спросил я.

Генри улыбнулся.

– Он сбежал. Бросил тебя. Как и она.– Он брезгливо указал на мать.

Я не поверил.

Но и не усомнился.

Я закрыл лицо своими влажными ладонями. Генри врал. Я знал, что врал. Но если Дэмиен жив… где он? Почему не вернулся? Или он просто не смог?

Мои мысли прервал стук в дверь.

– Войди.

Кайл, мой старший охранник, вошёл с мрачным выражением лица.

– Мы нашли её.

Сердце резко дёрнулось.

– Где?

– В старом доме на окраине Вотертауна. Принадлежит какой-то старухе.

Я замер.

Вотертаун.

Это название я слышал только однажды – от матери.

«Там, где растут сливы», – говорила она.

– Кто ещё знает? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ллойд.

Чёрт.

Я резко развернулся к окну. Заметив вдалеке мигающий свет фонарей.

– Готовьте машину.

– Но Ллойд уже..

Я медленно повернулся.

– И?

Кайл нахмурился.

– Но Генри приказал…

– Я решаю, что с ней делать. Не Генри. Не Ллойд.

Он хотел возразить, но увидел мои глаза – и замолчал.

Внедорожник Кайла мчался по шоссе. Я смотрел на дорогу, но видел только её лицо. Эмили. Она была похожа на мою мать. Не внешне. А тем, как смотрела на отца в игре – с ужасом, но без покорности. Она сражалась. И это…Это переворачивало что-то внутри меня. Потому что если она сильная – значит, мать была слабой. А если мать была слабой… Значит, её смерть ничего не значила.

Кайл резко нажал на газ.

– Лукас, – он повернул телефон экраном ко мне. – Ллойд взял ее.

Мои пальцы захрустели.

Старый дом стоял в глубине сада, окутанный туманом. Я вышел из машины, не дожидаясь охраны.

– Останьтесь здесь.

– Но…

– Здесь.

Я вошел внутрь. Тишина. Запах дерева, старых книг и ......тот самый запах миндальной косточки и сливок. Как в тот самый день когда я впервые почувствовал его.

Услышав шаги на втором этаже. Я медленно поднялся по лестнице. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнул её. И увидел его. Ллойд. Он стоял над ней. Она была прижата к стене, ее каштановые волосы растрепаны, губы сжаты. Но в глазах – не страх.

Ярость.

Ллойд обернулся. И оскалился.

– Опоздал.– прыснул он в мою сторону.

Я шагнул вперёд.

– Отойди.

Ллойд вытащил нож.

– Нет.

Я вздохнул.

И двинулся.

Боль. Лезвие вошло в бок, но я даже не замедлился. Мой кулак врезался Ллойду в челюсть. Он рухнул на пол.

Я наклонился, вырвал нож из его руки.

– Ты никогда не будешь мной, – прошипел я.

Эмили рванула с места. Я слышал звук ее отдаляющихся шагов. Поднялся. Вытер лезвие ножа о воротник Ллойда.

Я знал что если сейчас схвачу Эмили Ллойд попытается навредить ей.

Я видел её ещё до того, как она рванула через Кайла – тонкий силуэт, мелькающий между деревьями. Эмили.

Но он был ближе. Сукин сын. Я видел, как он приготовился, как его массивная тень отделилась от стены дома. Он ждал этого.Я мог остановить его. Но не стал.

Потому что хотел посмотреть, как далеко она зайдёт. Она бежала, спотыкаясь о корни, дыша прерывисто, как загнанный зверь. Кайл вышел перед ней, будто из самой тьмы.

– Ну что, куколка – его голос был спокоен, почти ласков. – Куда так спешишь?

Я видел, как она вздрогнула. Как пальцы сжались в кулаки.

Она развернулась – и тут же Кайл схватил её за волосы, дёрнул назад.

Я услышал её стон.

И что-то во мне дрогнуло.

Я выкрикнув в окно.

– Положи её.

Кайл обернулся. Его лицо не изменилось – он знал, что я здесь.

– Приказ Генри, – сказал он, как будто это объясняло всё.

Я быстро спустился, пытаясь не вдыхать глубоко чтобы уменьшить боль.

– Я сказал – положи.

Кайл усмехнулся.

– Я слушаюсь только одного Грэнхолма. И это не ты.

Прости Лукас. Но пока мой босс Генри.

Я почувствовал, как холод разливается по жилам.

– Последний раз.

Кайл замер. Он знал, что я не блефую. И всё же – он швырнул её на землю. Я не стал смотреть, как она падает. Просто прошел мимо. Кайл схватил меня под руку и посадил в машину где уже сидел Ллойд развалившись на сиденье, с той же глупой ухмылкой.

– Ну что, братец, – он протянул мне флягу. – Поздравляю с возвращением добычи.

Я проигнорировал его. Эмили. Она смотрела на меня. Не с ненавистью.С разочарованием.Я захлопнул дверь.

Особняк ждал.Генри ждал.Игра подходила к концу.А я всё ещё не знал – кто в ней станет жертвой.

Машина резко тормозит у парадного входа, шины скребут по брусчатке. Кайл выходит первым – его каменное лицо не выдает ни единой эмоции, только привычная холодная покорность. Он распахивает дверь, и первым выходит Ллойд – его разбитое лицо контрастирует с дорогими вещами. Он ухмыляется, поправляя воротник и бросает мне взгляд, полный триумфа.

Эмили идёт сама. Голова высоко. Но я вижу – её руки дрожат.

Генри выходит на ступени, опираясь на трость. Его рана ещё не успела затянутся но он уже в своем привычном облике – дорогой смокинг, ледяные глаза.

– Лукас, – он качает головой, подходит ко мне так близко, что я чувствую запах его дорогого виски . – Ты разочаровал меня.

Его шёпот лезет под кожу, как нож.

– Ллойд оказался быстрее. Умнее. Он действовал, пока ты топтался на месте.

Я не отвечаю. Просто смотрю ему в глаза.

– Но не переживай. У меня для тебя… сюрприз.– Он улыбается. Разворачиваясь на пятках громко выкрикнул.

– Ллойд, сынок. Игрушка на время твоя. Развлекайся.

Я сжал челюсть.

Ллойд выкрикнул победный клич.

Ублюдок.

– Я устрою пир в честь победы. – Сегодня мы празднуем, – громко объявляет Генри, поворачиваясь к охране.

– Победу над Уильямом. И победу моего внука.

– Подготовься, – бросает мне Генри. – Ты будешь присутствовать. В приличном виде.

Он делает знак – и ко мне подходит доктор, чтобы зашить рваную рану на боку.

По приказу Генри доктор шьет мне рану без обезболивающего, он хочет наказать меня. Внушить мне что я виноват ,что я слабее . Но мы оба знаем что Ллойд не стоит даже моего волоска. Я разочаровал Генри и теперь он будет мстить, как всегда это делал.

Я всегда был его палачом и псом, он растил меня преданным и жестоким . Он знал что я не сломаюсь там где сломается Ллойд. Но однажды я уже разочаровал его. Когда Генри "растил" во мне сильного человека, я не смог навредить девушке , которую он терзал а потом отдал мне, чтобы я повеселился. Но унижение и терзание женщин никогда не было для меня "весельем". Не раз я представлял, как выполняю приказ Генри, доказывая, что достоин быть его настоящим наследником. Но каждый раз, когда передо мной становились женщины, умоляющие о смерти как о милосердии, в моей памяти всплывало ее лицо. Лицо моей матери. Ее глаза в тот последний миг, когда Генри выстрелил в нее, не дрогнув, хотя на руках она держала моего младшего брата.

С тех пор я дал себе клятву – никогда не причинять вред ни одной женщине. Я хотел сломить ее характер , сделать своей. Но я никогда не хотел делать это через ее тело. Только через ее душу.

***

К вечеру. Бальный зал особняка сверкал. Хрусталь, золото, черные смокинги и коктейльные платья.

Ллойд в центре – он смеется, пьет шампанское, его разбитое лицо не портит ему настроение.

Я стою у окна. Напряженный. Где она?

Ночь она провела где-то в глубине особняка. Там где Генри пытал своих жертв. В северном крыле. В самом темном месте нашего особняка. Кайл стоит у двери – он больше не смотрит мне в глаза. Предатель.

Генри поднимает бокал.

– Начинаем игру.

И я понимаю – сегодня всё решится. Либо я верну себе контроль. Либо окончательно проиграю Ллойду.

Большой зал особняка утопал в золоте и крови. Хрустальные люстры бросали холодный свет на стены, украшенные трофеями – оружием, картинами, чучелами животных. Но сегодня главными экспонатом была она. Эмили.

Подвешенная на цепях, как мясо в лавке мясника. Ее прозрачное платье было порвано, кожа покрыта синяками и порезами. Эмили держалась стойко – сжатые губы, горящие глаза. Полу-прозрачная сеточка платья плотно прилипла в тех местах где виднелась ее кровь. Я до сих пор помнил аромат ее тела и мне хотелось вдохнуть его вновь. Перебирая камни с ее клатча у себя в кармане я укололся. Кровь выступила алой бусиной , я слизнул кровь.Но все равно продолжал наблюдать за ней. Мне было интересно знать ее предел физической боли. Но пока я видел только истерзанное тело и не сломленный дух Эмили.

Генри сидел в кресле во главе зала, попивая виски и наблюдая, как его гости развлекаются.

– Против воли Грэнхолмов – значит, против воли Бога, – провозгласил он, поднимая бокал. – А наказание за грех должно быть… зрелищным.

Смех. Аплодисменты.

Ллойд щелкнул хлыстом, оставляя новую алую полосу на спине Эмили. Она не закричала. Только резко вдохнула.

– Хорошая девочка, – прошипел он, приближаясь.

И тогда она плюнула ему в лицо. Кровью.

Ллойд замер. Потом медленно провел пальцем по щеке, стер ее кровь и… улыбнулся.

– О, мне это нравится.

Гости начинают игру. Один за другим они подходили. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях – все хотели поучаствовать.

Кто-то из гостей – толстый, с красным лицом – схватил ее за волосы и рванул. Она не издала звука.Только ее глаза запылали с новой силой.

– Дорогая, это только начало, – прошептал он, доставая нож. Лезвие блеснуло, и через секунду её рукава не стало – только кровь, стекающая по руке. Ткань бесшумно упала на мраморный пол. Вокруг Эми скапливалось все больше людей а это значит что и капель крови на полу становилось больше. Женщина в черном платье и воткнула в ее бедро шпильку..

– Сильная – фыркнула та, вытирая пальцы о платок.

Я наблюдал. Пока Эмили сжигала меня своим взглядом. Я чувствовал, как ее ненависть жжет мне кожу. Каждый удар, каждый крик – всё это должно было случиться. Она осмелилась бросить вызов Грэнхолмам.

Я смотрел на нее. На ее сжатые челюсти. На ее ненависть.

И понял:

Я должен сломать ее сам. Не Ллойд. Не эти ублюдки.

Она – мой трофей. И если кто-то и добьется, того чтобы она сломалась это буду я..

– Ну что, брат? – Ллойд повернулся ко мне. – Не хочешь присоединиться?

Я не ответил.

Мои руки сжимались в кулаки, но тело оставалось неподвижным. Как будто я снова был тем мальчиком, который смотрел, как умирает мать. Слабые умирают. Но почему тогда я ненавидел каждого, кто подходил к ней?

Генри поднял руку – зал замолчал.

– Лукас.

Все взгляды устремились на меня.

– Ты мой наследник. Но сегодня… ты ведешь себя как чужой.

Ллойд засмеялся.

Генри встал, медленно подошел. Его пальцы впились в мой подбородок, заставляя смотреть на Эмили.

– Докажи, что ты мой.

Тишина.

Даже дыхание замерло. Я шагнул вперед. Эмили не шелохнулась, когда я подошел. Ее глаза встретились с моими – и в них не было страха.

Только вызов.

"Сделай это", – словно говорили они. "Стань тем, кем ты притворяешься."

Я протянул руку… И.... коснулся ее. Ощутил бархатистость кожи. Провел горячими пальцами по ее ступне с которой сочилась тонкая багровая струя. Теперь на моих руках была ее кровь и мне это не понравилось.

– Что ты делаешь?! – зарычал Генри.

Я повернулся, мой взгляд остановился на Генри.

Слабые умирают. Но Эмили не была слабой.И поэтому…Я ушел прочь с этого торжества. Я больше не хотел смотреть на это.

Она притихла и тихо опустила голову. Внутри меня взрывался вулкан но не одна мышца на моем лице не дрогнула..

Я хотел ощутить боль. В комнате я сорвал рубашку, вонзил ногти в шрам на животе. Боль – единственное, что напоминало: я еще жив. Кровь текла по прессу, как ее кровь по мрамору.

Я чувствовал боль. Также как сейчас ее ощущала Эмили. И это единственное что сейчас нас связывало.

– Переродись —шепнул я в пустоту, проведя кровавыми пальцами по лицу – Или умри.

Глава 3 Эмили

Орхидеи выживают даже там где другие цветы гибнут?

Я висела еще долгое время пока ко мне окончательно не потеряли интерес. Мое тело горело, не думаю что была такая часть которая осталась не тронутой. Я угодила в капкан… Сейчас я здесь, покрытая ссадинами и ранами но это ничто по сравнению с тем что происходит в моей душе.. Каждый раз закрывая глаза хотя бы на секунду я видела лицо своего отца. Это чувство рвало меня, я пылала яростью. Я хотела смерти Генри.

Но я не могла забыть взгляд Лукаса. Когда он осторожно коснулся моей ноги. Он не сделал мне больно. Просто ушел. Просто смотрел. Наслаждался?

Мне остается тешить себя надеждами и верой в то что Лукас не больной психопат как остальные члены семьи Грэнхолмов.

Кайл единственное имя которая я запомнила в штате охраны Генри. Он снял цепи с моих рук и ног. И я рухнула на холодный скользкий пол. Я даже не пыталась подняться, просто сидела на коленях несколько секунд, пока Кайл резким движением не поднял меня. Если бы мы оказались в других обстоятельствах он казался бы мне симпатичным. Светлые волосы аккуратно уложенные лаком, широкие почти прозрачные брови за которыми скрываются голубые глаза, точенное острое лицо. Шея и руки плотно покрыты татуировками. Ллойд приказал ему отвезти меня в его комнату. Видимо на сегодня мучений было недостаточно. Кайл крепко держал мою руку, таща за собой по длинному коридору. Его пальцы впивались в кожу, но я даже не вздрогнула – после цепей это казалось пустяком.

– Приведи себя в порядок, – бросил он, открывая дверь в ванную. – И надень это.

Он швырнул мне белый шелковый халат, который мягко упал на кафель. Дверь захлопнулась, и я осталась одна. Горячая вода обжигала раны, но я не могла остановиться. Каждая капля, стекавшая по коже, смешивалась с кровью, розовела и исчезала в сливе. Я сжала зубы, стараясь не кричать. Боль была живой. Она напоминала мне, что я еще не сломлена. Когда я вышла, шелк халата прилип к мокрой коже. Он был легким, почти невесомым, но каждое движение отзывалось жжением. Я не успела даже оправить складки, как дверь распахнулась.

Ллойд.

Он вошел медленно, оценивающе оглядывая меня с ног до головы. Его взгляд скользил по кровавым пятнам, проступающим сквозь тонкую ткань.

– Прекрасно, – прошептал он, и в его глазах вспыхнуло что-то голодное. Он не тронул меня. Не ударил. Просто стоял и наблюдал, как алая краска жизни растекается по белоснежному шелку.

– Ты будешь спать там же, – наконец сказал он. – Можешь ходить по дому. Но помни… Он шагнул ближе, и его дыхание коснулось моего уха:

– Когда я захочу, я приду. И снова сделаю тебе больно.

Я не отвела взгляда.

Ллойд продолжил свой монолог. Было видно как он лезет из кожи, чтобы доказать Генри, что он достоин носить его фамилию. Сделав круг по комнате , он продолжил бубнить.

– Генри думает, что Лукас сильнее?– Ллойд усмехнулся. – Но для Лукаса ты – табу. А для меня…Шанс доказать что Генри ошибался все эти годы выбрав не того "сына".

Его пальцы схватили мои волосы, резко запрокинув голову.

– Для меня ты просто способ доказать, что я могу сломать то, что он сбережет. Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил.

– И когда он увидит, во что ты превратишься… – Ллойд улыбнулся. – Он пожалеет, что вообще осмелился смотреть на тебя.

Он крикнул Кайлу чтобы тот отвел меня в мою "новую" комнату. Не смотря на все ужасы, которые Грэнхолмы делали в этой комнате. Она выглядела хорошо. Не считая, засохших следов чужой крови повсюду. Просторная односпальная кровать, стол и тумба. Ничего лишнего, кроме массивных железных крючков вбитых в стену и металлические цепи. Кайл кинул меня словно куклу. Я упала на холодный пол. Мои ступни до сих пор горели от побега через лес. Я прижалась щекой к паркету и горько зарыдала. Оставшись в одиночестве дала волю эмоциям. Я кричала и молотила руками, разбивая их еще сильнее. Когда в моем теле больше не осталось сил терпеть боль. В моих глазах начало темнеть. Кайл не запер дверь а это значило что Ллойд говорил правду и я смогу передвигаться по территории Грэнхолмов совершенно спокойно. Конечно до того момента пока ко мне не заглянет Ллойд.

Я не знала, сколько времени пролежала на полу, пока мое сознание не прорезал слабый запах еды. Подняв голову, я увидела тарелку с теплым супом и куском хлеба, а рядом – аккуратную записку:

«Тебя ждут на кухне. Миссис Майлз»

Мои ноги дрожали, когда я встала, но голод оказался сильнее. Взяв тарелку я медленно побрела по коридору, прижимая шелковый халат к телу, чтобы скрыть кровь. Расписная лестница выглядела как 9 круг ада.Было больно наступать и каждый раз заставить себя подняться на ступень выше.Пройдя половину этого гигантского дома-монстра я наконец.Она встретила меня теплом и ароматом специй. Миссис Майлз, пожилая женщина с мягкими морщинками у глаз, сразу же подошла ко мне.

– О, дитя… – ее голос дрогнул, и в нем не было ни капли той жестокости, к которой я привыкла.

Она не стала спрашивать. Не заставила говорить. Просто дала чистую одежду – просторное платье из мягкой ткани – и отвернулась, пока я переодевалась. Потом накормила, как будто я была не пленницей, а гостьей. Ее пальцы, покрытые старческими пятнами, осторожно обрабатывали мои раны, и впервые за долгое время боль не была насилием.

– Пойдем, я покажу тебе кое-что, – сказала она тихо и повела меня через черный ход в сад. Она взяла меня под руку и я заметила как ее глаза наполнились слезами.

Мы вышли на задний двор Грэнхолмов он оказался неожиданно живым. Цветы, аккуратные кусты, даже маленький фонтан. Миссис Майлз провела меня по узкой дорожке, рассказывая о каждом растении, как о старом друге.

– А это… – она остановилась у стеклянной двери зимнего сада, – здесь росло то, что сажал Лукас.

Орхидеи.

Темные , почти прозрачные, с едва уловимым розовым оттенком у сердцевины. Те самые.

Мое дыхание перехватило. Внезапно перед глазами всплыл его взгляд – тот, что был в тот вечер, когда он держал мои запястья, изучал меня. Не боль, не наслаждение… что-то другое. Что-то, что я не могла понять.

– Они выживают даже в экстремальных условиях, представляешь ? – прошептала миссис Майлз. – Лукас всегда говорил, что они… особенные.

Я не ответила. Просто стояла, чувствуя, как что-то острое вонзается мне в грудь.

Позже я нашла библиотеку. Тихий, пыльный уголок, где, казалось, время застыло. Я взяла несколько книг наугад и вернулась в сад, устроившись под старым дубом.Книги отличный способ уйти от реальности которая тебя ранит но сейчас это было нелегко. Листы шелестели под пальцами, но мысли были далеко.

И вдруг – ощущение.

Кто-то смотрит. Я резко подняла голову, но вокруг никого не было. Только высокие окна главного дома, отражающие солнечные лучи.

Он был там.

Я не видела его, но знала. Лукас стоял за стеклом, наблюдая. Не спускаясь. Не приближаясь. Как тогда. Когда меня рвали на части.

Когда закат залил кроваво-красным цветом особняк Грэнхолмов, я вернулась в свою комнату и уснула.

О том, что наступило утро, было понятно только по быстрым шагам в коридоре. Их ритм – чёткий, безжалостный – выдавал прислужников этого дома. Они уже шли проверять, все ли на своих местах.

Я прошлась по комнате, внимательно изучая каждую деталь, каждую трещинку на стене. Воздух был густым, пропитанным запахом сырости и чего-то старого – может, дерева, а может, воспоминаний, которые этот дом не отпускал.

Стена возле кровати казалась гладкой, если не считать участков с отлетевшей краской, обнажающих грубую штукатурку. Я водила пальцами по поверхности, пока они не зацепились за едва заметный выступ – дверной косяк. Сердце учащенно забилось.

Освещения в комнате не хватало, чтобы разглядеть что-то ясно, но руки видели то, что скрывали глаза. Шероховатость дерева, тонкую щель между стеной и дверью, едва уловимый сквозняк, пробивающийся оттуда. Ещё один секрет этого дома-монстра.

Что там?

Я отодвинула кровать – её ножки скрипнули по полу, звук показался мне оглушительным. Прислушалась. Шаги в коридоре не изменили ритма – пока.

Дверь была небольшой, словно предназначенной не для людей, а для чего-то другого. Я нащупала ручку, но её не было – только углубление, будто кто-то когда-то вырвал её с корнем. Пальцы скользнули ниже, и вдруг…двери моей комнаты распахнулись с жалобным писком.

Миссис Майлз принесла завтрак – теплую овсянку с медом и чай с мятой. Ее морщинистые руки аккуратно расставили посуду на тумбочке, будто это был обычный день в обычном доме.

– Ты должна поесть – прошептала она, завязывая повязку на моем запястье. – Силы тебе еще понадобятся.

Я покорно взяла ложку, ощущая, как дрожат мои пальцы.

– Сколько лет вы здесь работаете? – спросила я между глотками.

Старушка замерла, ее глаза стали мутными.

– Слишком долго, – ответила она, протирая уже чистый поднос. – Еще со времен первой миссис Грэнхолм.

Я подняла глаза:

– Матери Лукаса?

Ее пальцы сжали край фартука.

– Давай я покажу тебе дом, – быстро сменила она тему. – Тебе ведь интересно?

Я быстро доела и она взяла меня под руку. Начали знакомство с домом с кухни – огромного помещения с медными кастрюлями, висящими над массивной плитой. Миссис Майлз провела рукой по потертой столешнице:

– Здесь я учила Лу… молодых господ печь печенье. Когда они были маленькими.

Я заметила, как она поймала себя на слове, но сделала вид, что не придала этому значения. Вместо этого я указала на странную дверь в углу:

– А это куда?

– В кладовые. И… вниз.

Ее голос дрогнул. Я сразу поняла – туда, где пытали. Мы молча прошли мимо.

Вторая библиотека оказалась просторной и заброшенной. Чуть меньше основной. Пыль клубилась в лучах света, падающих сквозь разбитое окно. Я провела пальцем по корешкам книг.

– Они читают? – удивилась я.

Миссис Майлз покачала головой:

– Это были её книги. Первой миссис Грэнхолм.

Я взяла книгу – на титульном листе аккуратная надпись: "Моему цветку". Книга пахла лавандой и чем-то еще – чем-то давно забытым.

На втором этаже коридор раздваивался. Миссис Майлз указала налево:

– Комнаты господ. А направо…

Она не договорила, но я поняла – туда мне хода нет.

– Покажите, – попросила я.

Старуха испуганно замотала головой:

– Там его кабинет. И… комната для гостей.

Я поняла, что имеется в виду. Но в ее глазах читался и другой смысл – там что-то, что мне видеть не положено.

Мы спустились в бальный зал. Теперь, при дневном свете, он выглядел еще более зловеще. Кровавые пятна на паркете, царапины на стенах…

– Здесь проходят… мероприятия? – осторожно спросила я.

Миссис Майлз сжала мою руку:

Я кивнула и подошла к окну. Отсюда был виден весь сад – ухоженный, яркий, такой несовместимый с тем, что творилось внутри дома.

– Почему? – прошептала я. – Почему среди всей этой… тьмы есть такой сад?

Старуха подошла ко мне, ее голос стал тихим-тихим:

– Потому что даже в аду должны быть цветы. Иначе как выдержать?

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там, среди роз и орхидей, пряталась правда об этом доме. И я найду ее. Не сегодня, не завтра… но найду обязательно.

Миссис Майлз вдруг резко дернула меня за руку:

– Скорее. Кто-то идет.

Мы едва успели скрыться за потайной дверью, когда в зал вошел Кайл. Он остановился ровно на том месте, где я только что стояла, и долго смотрел в окно. Потом достал телефон:

– Она в доме. Осматривается. – Пауза. – Нет, одна. Со старухой.

Я затаила дыхание. Миссис Майлз дрожала, как осиновый лист.

– Нам нужно в кухню, – прошептала она. – Сейчас.

Мы крались по служебным лестницам, минуя гостевые комнаты. В одной из них я заметила странное – стену, с царапинами. На уровне глаз. Как будто кто-то годами скреб по ней ногтями.

Миссис Майлз потянула меня дальше, но я успела разглядеть кое-что еще – на подоконнике стояла маленькая фигурка лошадки. Деревянная, самодельная. Совсем не то, что можно было ожидать в этом доме ужасов.

На кухне старуха налила мне крепкого чаю. Ее руки тряслись так, что ложка звенела о блюдце.

– Кто там жил? – спросила я прямо. – В той комнате?

Она закрыла глаза:

– Не могу сказать, прости.

– Я уже всё равно в аду, – горько усмехнулась я. – Какая разница?

Миссис Майлз вздохнула и неожиданно провела рукой по моим спутанным волосам, как делают бабушки:

– Когда-то этот дом был полон жизни. До него. До Генри.

Я ждала, затаив дыхание.

– Там жила маленькая девочка, – прошептала старуха. – Его дочь.. Но … – Она резко встала. – Нет, я не могу. Прости.

Дверь кухни распахнулась. На пороге стоял Кайл. Его голубые глаза холодно скользнули по мне, потом по старухе.

– Ллойд спрашивает тебя, – бросил он мне.

Миссис Майлз сделала шаг вперед, но я остановила ее жестом.

– Я приду, – сказала я, поднимаясь. – Но сначала покажи мне остаток дома.

Кайл удивленно поднял бровь.

– Ты серьезно?

– Мертвецы должны знать кладбище, на котором им лежать, – ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он замер на мгновение, потом неожиданно кивнул:

– Пять минут.

Мы прошли по длинному коридору к массивным дубовым дверям.

– Его кабинет, – коротко сказал Кайл. – Туда – только по приглашению.

Следующая дверь была металлической, с глазком.

– Комната для особых гостей.

Я поняла. Мое место, если решат, что я заслуживаю "особого" внимания.

Последняя дверь в конце коридора выглядела неожиданно обычной – белая, с потертой ручкой.

– А это? – спросила я.

Кайл вдруг напрягся:

– Ничего. Кладовая.

Но я видела – это была ложь. В его глазах промелькнуло что-то… почти человеческое. Страх?

Я сделала шаг вперед, но он резко схватил меня за руку:

– Хватит. Ллойд ждет.

Когда мы шли обратно, я бросила последний взгляд на ту дверь. За ней была тайна – я чувствовала это кожей. И я обязательно узнаю, какая.

Как и то, почему Кайл, этот холодный страж ада, побледнел, когда я к ней приблизилась.

Когда Кайл открыл дверь в мою комнату, я увидела Ллойда.

– Ну что, прогулялась?– его голос был сладким, как яд.

Я не стала отвечать. Он быстрыми шагами приблизился ко мне и нанес удар.Первый пришелся по ребрам. Потом по лицу. Я не понимала почему он наносит мнеудары, без объяснений и разговоров, просто потому что так захотел Ллойд. Я кричала – не от страха, а от ярости, потому что боль была единственным, что еще напоминало – я жива.

Дверь распахнулась. Когда он снова ударил меня по лицу. Вошел Генри, а следом за ним… Лукас.

Генри был рад судя по его выражению лица. В его глазах был тот же самый огонь как в день игры.

Ллойд поднял мою голову и Генри схватил меня за волосы, резко запрокинув голову.

– Посмотри на нее, Лукас, – прошипел он. – Это то, что ты хотел сберечь?

Кровь заливала мне рот, капала на пол. Но я видела.

Лукас смотрел. Не моргая. Без тени эмоций.

– Она уже не человек – сказал Генри, и его пальцы впились в мою кожу. – И скоро поймет, что ты… ничем не отличаешься от меня.

Лукас не ответил. Но в его взгляде, холодном и неотрывном, было что-то, от чего мне стало еще больнее.

Потому что я видела. Он не отрицал.

Спустя пару ударов по голове Ллойд заскучал и бросил меня на пол. Они ушли и стало так тихо что только мое прерывистое дыхание нарушало тяжелую тишь комнаты. Боль пульсировала в каждом сантиметре тела, но я не плакала. Я ждала.Моя кровь вновь заливала пол.Я не пыталась встать и даже двигаться, я просто отдалась этому чувству.Я ждала когда он придет. Я верила что в нем осталось что-то живое, я не могла ошибаться. Прошло около 20 минут но я продолжала ждать. И он пришел.

Дверь открылась беззвучно, и в щели лунного света, падающего из окна, возник его силуэт.

Лукас не сказал ни слова. Просто подошел, осторожно подхватил меня на руки – так, будто я была хрупкой, почти невесомой – и положил на кровать. Его пальцы едва коснулись моей кожи, но даже этот легкий контакт заставил меня вздрогнуть.

Я попыталась поднять голову, чтобы поблагодарить, чтобы сказать… что угодно. Но он уже отстранился, резко, будто обжегся.

– Лукас… – мой голос звучал хрипло, разбито.

Он не обернулся. Его плечи напряглись, руки сжались в кулаки – они дрожали.

– Не надо.

Его слова были резкими, почти злыми. Но не на меня. И прежде чем я успела что-то сказать, он вышел.

Не ушел. Вырвался.

Будто боялся, что если останется хоть на секунду дольше – сломается.

Я осталась одна.

Но впервые за все это время я не чувствовала себя одиноко. Потому что он вернулся. Потому что он дрожал.

И это значило только одно – он все еще мог чувствовать.

Глава 4 Лукас

Тьма которая жаждет света.

Я вылетел из дома в сад. Мои руки била дрожь. За свою жизнь я убил больше 20 человек и не просто убил, издевался, наслаждался, упивался их страхом . Но сейчас когда я смотрю в глаза Эмили…Что-то меняется.

Я зажег сигарету, сделал глубокую затяжку. Дым заполнил легкие, но не смог заглушить этот глухой, назойливый стук где-то в груди.

Я долго бродил по саду, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь выдавить из себя эту слабость. Но она не уходила. Я сел у фонтана, вода стекала отражая лунный свет. Закурив сигарету я откинулся назад и моя спина упиралась в холодный бетон . Я боролся с желанием вернуться. Мне нравился страх в глазах Эми , он возбуждал меня. Но я не хотел вызывать в ней животный страх опасности, я хотел проверить из чего она сделана. Если бы я успел найти ее первым. Она бы страдала но ее боль не была бы физической. Я бы посадил в ней семя ненависти которое однажды проросло в нечто пугающее. Я сидел в саду уже битый час и совсем потерял счет времени. Генри запланировал сделку и я должен улететь через несколько часов. Я надеюсь когда я вернусь Эмили будет еще жива.

Я улетел поздно ночью, так и не сомкнув глаз. И все последующие ночи в отъезде провел в напряжении – переговоры выматывали, но не так, как мысль о том, что происходит дома.

В первый же вечер, едва заселившись в отель, я раскрыл ноутбук, собираясь работать. Но Генри, верный своей тактике, прислал в номер «гостью» – девушку с черным каре и алыми губами. Как банально.

Я бросил на нее беглый взгляд, схватил ноутбук и ушел в соседнюю комнату, хлопнув дверью.

Через час она заскучала.

Дверь распахнулась резко, без стука. Она вошла, шаги легкие, но намерение читалось в каждом движении. Я откинулся в кресле, уперся лопатками в спинку и наблюдал.

Ее лицо оказалось в сантиметрах от моего. Дыхание – мятно-лимонное, с легким оттенком алкоголя. Волосы скользнули по щеке, вызывая раздражение.

Когда ее губы потянулись к моим, я резко схватил ее за челюсть, отклонив в сторону.

В ее глазах не было страха. А значит было неинтересно. Я дернул ее за волосы – она тихо ахнула, но не от боли, а скорее от предвкушения. Потом ее губы коснулись тыльной стороны моей ладони – той самой, что могла бы сдавить ее горло. Я вдохнул запах ее кожи – грубый, прелый, пропитанный сигаретами и удушливой ванилью парфюма. Мерзко.

Но ее пальцы уже скользили по моему поясу, расстегивая ширинку. Я почувствовал, как тело предательски откликается, но это было лишь физиологией. Никакого желания.

Она опустилась ниже, приняла меня в рот. Я не сопротивлялся, но и не получал удовольствия – лишь механически двигал бедрами, пытаясь заглушить пустоту внутри. Я делал это грубо, ее горло напрягалось и это бесило меня. Когда я закончил она недовольно уставилась на меня, схватила свои вещи и ушла. Я хотел смыть ее с себя , долго тер кожу под душем, скребя её до красноты, ощущение и запах этой гостьи до сих пор витал в воздухе. Я раскрыл все окна и снова сел работать.

Следующие два дня я почти не ел . Генри оставил столько работы, что даже спать приходилось урывками. Я хотел быстрее вернуться домой.

Когда наконец мой самолет приземлился, я сел в свою машину и смог расслабится. Через четверть часа я увижу Эмили. Мне было приятно от это мысли. Весь полет я проспал и поэтому мой желудок сводило от голода так, что подкатывала тошнота.

Через время дом встретил меня тишиной. Я шагнул на кухню – и увидел её.

Эмили.

Она сидела с миссис Майлз, держа чашку изящными пальцами. Ни новых синяков, ни следов страха – только спокойствие. Всё как прежде.

И тогда меня осенило.

Ллойд, бил ее только в те моменты, когда, я мог видеть следы от побоев. Это был спектакль. Демонстрация власти. Он хотел доказать, что для него нет границ. Что он может сломать даже то, что я……не решаюсь тронуть.

Кровь ударила в виски. Я резко развернулся, схватил первую попавшуюся еду – даже не глядя, что взял, – и уже шагал к выходу, когда легкое прикосновение остановило меня.

Ее пальцы едва коснулись запястья.

– Спасибо, – прошептала она.

И улыбнулась. Без наигранности – искренно.

Я ничего не ответил. Просто ушел. Но этот взгляд, это прикосновение… Они горели на моей коже, как ожог.

К вечеру люди Генри привезли Эверли, помощницу Уильяма, и Лору. Они тоже были замешаны в его делах, и теперь их ждала расплата. Их избивали но Кайл быстро выдохся и оставил их на других парней, которые по видимому надругались над ними. Их поселили отдельно – под замок, без права выхода.

Все время я был в стороне, в широком коридоре, где казалось что крики и боль не прекращались. Я видел, как Эмили тихонько подошла к их двери, прошептала что-то Эверли. Видел, как та сжала ее пальцы в ответ.

Но Ллойд тоже это увидел.

– Ты совсем забыла, где твое место? – его голос прозвучал ледяной сталью.

Он схватил ее за волосы, дернул так сильно, что она вскрикнула, и потащил в комнату.

Я остался неподвижен.. Но внутри меня зарождалась такая ярость, что она буквально выжигала мои внутренности.

Когда дверь захлопнулась я подошел к комнате , где теперь слышал Эмили.

Он приковал ее к стене цепями, оставил висеть на всю ночь.

– Надеюсь, теперь ты понимаешь, – прошипел он, – никаких разговоров. Никаких друзей. Ты здесь никто.

– Ты надеешься на спасение, но среди нас нет героев, Эмили. – он звонко хлопает ее по щеке – А Лукас, он точно не твой спаситель, он просто ждет, когда я закончу. Чтобы собрать осколки и убрать их, в ту же шкатулку, где, он хранит камни с твоей сумочки.

"Что черт возьми? Он следит за мной" невольно пронеслось в моей голове.

Он уходит, оставив ее одну в темноте. Она остается висеть. Но почти не движется.

Я тенью скользнул в комнату. Плотно прикрыв за собой дверь. Я медленно подхожу. Она не поднимает головы, но я знаю – она чувствует мое присутствие. Ее дыхание становится чуть чаще, руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

Мои пальцы скользят по ее шее, ощущая под кожей учащенный пульс. Она содрогается.

– Боишься? – мой голос тихий, но в нем слышится обещание. Обещание чего? Даже я не знаю. Может, боли. Может, чего-то еще.

Она не отвечает. Только сжимает губы, но ее тело предательски реагирует на мое прикосновение. Как смешно. Она ненавидит меня, но ее кожа помнит каждый мой жест.

Я провожу пальцем по ее губам – они мягкие, чуть потрескавшиеся от укусов.

– Ты могла бы кричать. Но не хочешь. – наклоняюсь ближе, вдыхая ее запах – миндаль, кровь, страх. – Потому что знаешь – никто не придет. Кроме меня.

Она дрожит, но не отстраняется.

– Ты такой же, как Ллойд. Как Генри. – ее голос хриплый, но в нем нет сломленности.

Я рассмеялся. Резко, беззвучно, так что только мои зубы сверкнули в полумраке.

– Нет, маленький воин . Я хуже. – моя рука скользит к ее запястьям, расстегивает цепи. Металл падает на пол с глухим звоном. – Потому что ты хочешь, чтобы я был рядом.

Я сжимаю ее запястья, ощущая под пальцами тонкие кости. Она хрупкая. Но не слабая. Никогда не слабая.

Запоминаю каждый синяк, каждый след от ударов. Ллойд заплатит за это. Не сейчас. Но он заплатит.

****

На следующий день. Я проснулся раньше рассвета. В голове – тягучий туман бессонницы, во рту – привкус пепла и вчерашнего виски. Через раздвинутые шторы пробивался бледный свет, окрашивая комнату в свинцовые тона. Приказание насчет собаки я отдал еще ночью, когда миссис Майлз принесла мне кофе. Старуха кивнула молча – она давно научилась не задавать лишних вопросов.

Сейчас я стоял у окна кабинета, наблюдая, как первые лучи солнца золотят верхушки деревьев в саду.

Я не должен был этого делать. Эта мысль сверлила мне виски, пока я наблюдал со второго этажа, как миссис Майлз ведет Эмили к псу. Глупость. Слабость. Ошибка.

Я хотел сломать ее. Хотел, чтобы она боялась, ненавидела, чтобы в ее глазах горело отчаяние, а не эта… чертова надежда.

А теперь?

Теперь я стоял у окна, сжав подоконник так, что пальцы побелели. Внизу Эмили шла медленно, словно не веря, что ей разрешили это. Ее шаги были осторожными, будто земля могла в любой момент разверзнуться под ногами. Ее босые ноги оставляли следы на росистой траве. Когда она увидела будку, дыхание ее участилось – я видел, как вздымается грудная клетка под тонкой тканью рубашки.

Почему я это сделал? Не из жалости. Не из-за ее слез или мольб. Она никогда не просила. Может, потому что видел, как ее глаза скользили по двору, искали черную шерсть пса.

Я стиснул зубы. Внизу она упала на колени перед конурой, и ее пальцы впились в шерсть пса так, будто проверяли – не мираж ли это.

– Ты жив…

Ее голос сломался.

Багс заскулил, лизал ее лицо, ладони, тыкался мордой в плечо, как будто говорил: "Я здесь, я здесь, не плачь."

И тогда она рассмеялась. Настояще. Глупо. По-детски. Звук был таким чистым. Я отвернулся, чувствуя, как что-то горячее и неприятное шевелится под ребрами.

– Слабость, – прошептал я себе, закуривая.

Но когда я снова посмотрел в их сторону, Эмили уже обнимала пса, прижимаясь лицом к его шее, а ее плечи слегка вздрагивали. Багс вилял хвостом, тыкался мордой в ее щеку – будто пытался стереть слезы, которых я не видел.Миссис Майлз отошла в сторону, давая им момент.Я затянулся, выпуская дым в прохладный утренний воздух.

Почему этот смех режет глубже, чем ее крики?

Пес начал прыгать вокруг нее, приносить палку, тыкать носом в ладони – вести себя как обычная, счастливая собака. И Эмили… Она выглядела почти живой. Я раздавил сигарету в пепельнице и резко развернулся. Но образ – ее улыбка, ее смех – остался перед глазами.

Я наблюдал за Эми еще долгое время. Пока Кайл не увел меня к Эвэрли и Лоре. Генри, хотел выбить из них доказательства причастности, Уильяма к мошенничеству против ,наших союзников. Конечно же, Генри отправил меня "выбивать эти показания" но я, не тронул ни одну из них. Я стоял перед массивной дверью с решетчатым окном, через которое Эмили протягивала пальцы Эверли. Кайл щелкнул ключами, бросив на меня быстрый взгляд – в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Нервозность? Сомнение?

Дверь открылась с глухим скрипом.

Внутри, на холодном бетонном полу, сидели Эверли и Лора. Девушки сидели неподвижно, на их лице виднелись ссадины и гематомы. Они были очень похожи не смотря на разницу в возрасте ,можно было сразу сказать, что они родные сестры. Их родство, бросалось в глаза – те же тонкие губы , тот же разрез серых глаз. Также как и Гренхолмов можно было узнать по ярким зеленым глазам. Только, их глаза, были похожи на застывшие куски льда, серые, холодные, напуганные. Их зрачки были уменьшены , в них читался страх. Мне нравилось выражение этой эмоции. Я любил его. Но не в таком виде.

Их лица были избиты до состояния кровавого месива. Губы распухли, под глазами чернели гематомы. Светлые волосы Эвэрли, рыжие волосы Лоры чуть вьющиеся, прилипли к вискам от пота и крови. Они сидели, прижавшись друг к другу, будто пытаясь стать меньше.

Больные ублюдки. Я почувствовал, как по спине пробежало раздражение. Кто-то явно перестарался. Кайл замер на пороге. Его взгляд скользнул по Эверли – и в его глазах я увидел слабость.

Жалость.

Кайл присел перед Эверли, его колени почти касались бетонного пола. В темноте камеры его лицо казалось резче, глаза – глубже. Он не торопился, давая ей время осознать его присутствие.

– Эверли, – Его пальцы коснулись ее подбородка, приподняли лицо. Не грубо. Аккуратно.

– Ты знаешь, зачем мы здесь, – его голос звучал тише обычного. Манипулятивно мягко. – Уильям предал наших партнеров. И ты в курсе всего.

Она не ответила. Только сжала губы, но ее зрачки дрогнули.

– Ты знаешь, что я могу быть хуже, – начал он тихо, – но сегодня я не для этого здесь.

Эверли не отвечала. Ее пальцы вцепились в руку Лоры, сидевшей рядом.

Кайл наклонился ближе, но не угрожающе – скорее, как бы пытаясь поймать ее взгляд.

– Ты была его правой рукой. Ты знаешь, где доказательства.

– Я ничего не знаю, – ее голос был хриплым, но твердым.

Кайл вздохнул, провел рукой по лицу. Вдруг его пальцы остановились на свежем синяке у ее виска – том самом, который он оставил.

– Это… – он замолчал, сжал кулак, опустил руку. – Я не хочу, снова причинять тебе боль.

Эверли фыркнула.– ее губы искривились в усмешке.

– Сначала измываешься, а теперь играешь в доброго самаритянина?

Кайл не отводил взгляда.

– Я не прошу тебя верить мне. Но если ты не скажешь, что знаешь, Генри пришлет сюда не меня. А их. – Он кивнул в сторону двери, за которой слышались грубые голоса охранников. – И Лоре будет в десять раз хуже.

Эверли дрогнула. Ее сестра прижалась к ней, глаза широкие, испуганные.

– Ты… – Эверли сглотнула. – Ты гарантируешь, что ее не тронут?

Кайл не моргнул.

– Если ты скажешь правду – да.

Тишина.

Потом Эверли медленно заговорила.

– Уильям хранит копии документов в банковской ячейке. Там все что я смогла найти на его игровых партнеров. Она запнулась произнося последнее слово.

Кайл кивнул, но не сразу встал. Его глаза все еще были прикованы к ее лицу – к темным кругам под глазами, к запекшейся крови в уголке рта.

Эверли отвернулась.

– Уходите, прошу вас. Она прижила голову Лоры ближе. Я слышал как ее голос дрогнул.

Кайл замер на секунду, потом резко поднялся.

Но перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на Лору.

– Никто к вам не войдет. Пока я не вернусь.

Кайл выпрямился

– Достаточно?

Я молча кивнул.

Мы вышли, оставив их в темной холодной комнате. Эта комната была идентична комнате Эмили. На прикроватной тумбе, стоял маленький керосиновый фонарь. Который разливался теплым светом. Наши тени удалились. Девушки продолжали сидеть, прижавшись друг к другу.

Кайл пригласил меня в свой кабинет, когда-то давно, Генри выделил ему, особое место в нашем доме. Налил виски в два бокала, протянул один мне. Мы закурили молча. Дым вился в воздухе, смешиваясь с тяжелым запахом кожи и дерева.

– Лукас, – Кайл сделал глоток, потом резко поставил бокал. – Дай им возможность выходить. Хотя бы во двор.

Я медленно повернулся к нему.

– Они не выдержат в заперти.

– Они что? – мои пальцы сжали бокал так, что стекло затрещало.

Кайл замолчал.

Я знал, о чем он думал. О том, как год назад он стоял перед Генри и клялся в верности. А через неделю его нашли с девушкой которую он должен был убить. Если эта история повторится с Эвэрли, Генри застрелит ее.

– Спроси у Генри, – я допил виски, ощущая, как алкоголь жжет горло. – Если он разрешит – пусть выходят. Ты ведь подчиняешься одному Грэнхолму.

Кайл сузил свои голубые глаза в презрении и кивнул. Я не забыл его предательства. Я встал, раздавил сигарету. И направился к Эмили.

Золотистые лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву, окрашивая каменные плиты фонтана в теплые медовые оттенки. Воздух был наполнен ароматом нагретой за день земли и свежескошенной травы.

Эмили сидела на краю бассейна, ее босые ноги слегка касались воды. Багс лежал рядом, положив морду ей на колени, его темные глаза блестели в последних лучах солнца. Она рассеянно гладила его шерсть, пальцы медленно двигались между ушей пса.

Я остановился в нескольких шагах, наблюдая. Ее профиль казался почти нереальным в этом свете – слишком хрупким для того ада, в котором она оказалась.

– Тебе не надоело мокнуть? – мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Она не вздрогнула. Значит, чувствовала мое приближение.

– Вода теплая, – ответила она , не поворачиваясь.

Я подошел ближе, остановился рядом. Багс поднял голову, но не зарычал – уже привык.

– Должно быть, у тебя сегодня выдался тяжелый день, раз ты так мечтательно смотришь в никуда.

Эмили наконец подняла глаза. В них не было страха – только усталость.

– А у тебя – легкий? – спросила она, и в ее голосе прозвучал едва уловимый вызов.

Я усмехнулся.

– Ты становишься смелее.

– Смелее, чем уже есть?

Багс заворчал, почувствовав напряжение. Эмили тут же успокоила его, проведя рукой по загривку.

Я наклонился, поднял с земли камешек, бросил его в воду. Круги разошлись, искажая наше с ней отражение.

– Ты должна понимать, что Ллойд не остановится.

Она замерла.

– У меня нет сил бояться каждую секунду, – прошептала она.

Я посмотрел на нее —действительно посмотрел. На синяки под глазами, на то, как кости плеч выпирают под тонкой тканью.

– Иди в дом, – сказал я резко. – Уже темнеет.

Она медленно встала, отряхнула одежду. Багс тут же вскочил, прижался к ее ноге.

Я проводил их взглядом, потом резко развернулся и пошел к дому.

После ужина я направился в зимний сад. Мне нужно было отвлечься – убедиться, что все в порядке.

Лунный свет пробивается сквозь стеклянный купол зимнего сада, окрашивая орхидеи в синеву. Я замечаю Эмили. Она шатается между цветов, её тело – сплошная боль. Синяки, царапины, следы веревок на запястьях и шее. Ллойд сегодня особенно постарался. Смею предположить, это из-за того, что прошлой ночью, я снял цепи и она больше не была прикована. И он все понял. Я просчитался, я должен был вернуться утром чтобы приковать ее снова. А я думал лишь о собаке. Ярость стала разливаться по моим венам. Я наблюдал за ней из тени, как всегда. Она держит левый бок, и прерывисто дышит. Странное чувство сжало мне горло. Я ненавижу, когда трогают мое. Она подошла к фонтану, опустила в воду окровавленные пальцы. Вода окрасилась в красный . Я не выдержал.

– Ты ищешь способ смыть его с себя?– мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Она не обернулась. Умная девочка. Она уже знала, что я стою в сантиметре за ее спиной. Мое дыхание обжигало ее шею, а ее – мое лицо. Я медленно обошел ее, заставив отступить к краю фонтана. В лунном свете ее глаза казались огромными – полными боли, но не сломленности. Как же я ненавидел Ллойда в этот момент.

– Я мог бы убить его за это, —прошипел я. И это была чистая правда.

Ее смех прозвучал хрипло

– Не надо притворяться, будто тебе есть дело до чужой игрушки.

Я сжал ее подбородок, ощущая под пальцами учащенный пульс. Мои пальцы дрожали – черт возьми, они действительно дрожали. Когда она попыталась вырваться, я прижал ее к мраморной чаше. Ее тело напряглось от боли, но она не застонала. Никогда не стонала. Это… восхищало меня.

– Боишься? – мои губы коснулись ее виска. Она пахла кровью и тем самым дурацким парфюмом с нотками миндаля. Который догонял меня даже когда ее не было рядом.

– Только твоей лицемерной заботы – прошептала она.

Ложь. Мы оба знали правду.

Моя рука скользнула под ее рубашку, исследуя ребра. Синяки. Много синяков. Я ощутил странный привкус железа во рту – оказывается, я до крови закусил губу. Мои пальцы обвили ее шею, точно поверх следов от Ллойда.

– Он перешел все границы.

Но я не мог показать, насколько это меня задело. Не перед ней. Не перед собой. Когда она бросила мне в лицо:

– А у тебя они есть?– , я схватил ее запястье, ощущая хрупкость костей под кожей.

– Я не ломаю то, что намерен сохранить, – прошипел я. И это была самая честная фраза за весь вечер.

Ее губы дрожали, когда я наклонился.

– Ты ненавидишь меня? – спросил я, уже зная ответ.

– Больше всего на свете – выдохнула она.

– Маленькая лгунья. – и я захватил ее губы, чувствуя, как ее тело отвечает мне прежде, чем успевает запротестовать разум.

Я разорвал поцелуй, оставив ее губы слегка приоткрытыми от неожиданности. Наклонился к ее уху, чувствуя, как дрожит ее тело под моими руками.

– Когда Генри наиграется… – мои губы скользнули по ее мочке, – когда он наконец отдаст тебя мне… я перережу Ллойду глотку. Медленно. Чтобы он видел, как его кровь заполняет узоры на полу.

Я откинулся назад, давая ей увидеть мои глаза – горящие, как раскаленные угли в темноте.

– Интересно, будешь ли ты смотреть? Или зажмешься, как делаешь это, когда я касаюсь тебя?

Моя рука скользнула по ее груди, почувствовала, как под тонкой тканью затвердели ее соски. Она дрогнула, но не отстранилась.

– Ты хочешь, чтобы я благодарила тебя? – ее голос был хриплым, но твердым. – Ты – не защитник. Ты просто… более терпеливый хищник.

Я оскалился, обнажив зубы, и накрыл ее своим телом, прижав к стене.

– О, нет. Я не терпелив. – мои пальцы впились в ее бедра. – Я просто знаю, что сломанные игрушки – неинтересны.

Моя ладонь обхватила ее шею – не душила, а лишь ощущала бешеный пульс под тонкой кожей.

– Ты должна была сломаться. Но вместо этого…

Я наклонился, коснулся губами ее шеи, почувствовал, как вздрогнула она от моего дыхания.

– Ты научилась получать удовольствие от боли. Моей. Его. Даже своей собственной.

Эми закрыла глаза, ее грудь тяжело вздымалась.

– Ненавижу тебя.

И самое ужасное? Мне было плевать. Плевать на ее слова, на ее ненависть, на то, что эта девчонка делает со мной. В этот момент она была моей – полностью, безоговорочно.

Я собирался снова прижать свои губы к ее, но…

Почувствовал, как ее тело прильнуло ко мне. Ее холодные, дрожащие пальцы коснулись моего торса, скользнули по мышцам живота. Каждый нерв в моем теле взорвался от этого прикосновения.

Я не стал ждать. Подхватил ее на руки, ощутив, как ее ноги инстинктивно обвились вокруг моих бедер.

– Ты не вернешься в ту комнату, – прошипел я, уже неся ее по коридору.

Она не ответила. Только прижалась лицом к моей шее, ее дыхание обжигало кожу.

***

Кабинет Генри был затянут сигарным дымом, когда я вошел. Ллойд сидел напротив, развалившись в кресле, с тем же самодовольным оскалом.

– Ты слишком увлекся, – мои пальцы сжали спинку его кресла, ногти впились в кожаную обивку. – Она не выдержит еще одного такого 'урока'.

Ллойд лишь рассмеялся, откинув голову:

– Переживаешь за свою игрушку? Генри прав – ты становишься сентиментальным.

Я наклонился ниже, пока мои губы почти не коснулись его уха:

– Если она умрет, я начну с твоих пальцев. По одному. Потом перейду к глазам , а после отрежу твою голову и она станет первым трофеем в моей коллекции.

Его зрачки расширились – он почувствовал это. Угроза, висящая в воздухе.

– Ты не посмеешь. Генри…

– Генри получит тело, если захочет.

Я отошел, поправляя манжеты. Ллойд больше не улыбался.

Пока Генри допрашивал Лору и Эвэрли в соседней комнате, я обыскивал его стол. Старые документы, фотографии… Ничего. Ни единого следа отца.

До меня донеслись голоса за стеной :

– Ты спала с Уильямом. Знаешь, где он прятал деньги, в банковской ячейке ничего нет ! – рычал Генри.

– Я была одной из многих! – Лора визжала.

Раздался звук пощечины.

Я нашел спрятанный ящик. Внутри – ключ и.. детский рисунок. Мой. Генри сохранил это.

Вернувшись в свою комнату я надежно спрятал ключ и рисунок. Спустился к миссис Майлз, потому что, побои Эмили , заставляли меня тревожиться.

– Вызовите врача, – я бросил ей ключ от восточного крыла. – Только не того идиота, что работает на Генри.

Старуха кивнула, не задавая вопросов.

Через час доктор доложил:

– Переломов нет, но ушибы серьезные. Если продолжится в том же духе…

– Это не повторится, – перебил я.

Миссис Майлз уже меняла Эмили повязки, когда я вошел. Девушка лежала без сил, но ее глаза… Они все еще горели.

Я стоял у окна, сжимая в руке ключ от ящика, Генри что-то скрывал…

Глава 5 Эмили

Я проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы.

Сначала подумала – бред. Галлюцинации от боли. Но приоткрыла глаза и увидела его. Лукас сидел рядом, его пальцы медленно скользили по моим волосам, словно боялись сделать больно. В его глазах было что-то странное – не привычная холодность, а… усталость?

Он сразу отдернул руку, когда понял, что я смотрю. Встал, отошел к окну, сделал вид, что просто проверяет замки.

Но я не стала дразнить его. Мне было больно даже дышать.

Думаю ему было неловко но он умел прятать свои истинные эмоции, он всегда хорошо это делал. Лукас начал приносить мне свои футболки. Черные, просторные, пахнущие его одеколоном и чем-то еще – опасностью, может быть. На мне они выглядели как платья, учитывая разницу в росте (его 198 см против моих 165).

После он принес мои чемоданы и поселил меня в смежную комнату, наши комнаты разделяла только ванная , где по утрам мы встречались. Ллойд больше не трогал меня и я чувствовала себя хорошо. Мы дружили с миссис Майлз и иногда я помогала ей готовить, мне нельзя было попадаться на глаза Генри, Лукас мне строго запретил, потому что я не должна была из заложницы превратится в гостью. Иногда я специально кричала и крушила мебель, чтобы Генри думал что Лукас причиняет мне боль. Но Лукас не трогал меня. Иногда я замечала что дверь разделяющие наши комнаты открыта, хотя четко помнила что запирала ее. Я не могла доверять кому-то в этом доме, но меня тянуло к Лукасу. Я начинала влюбляться в монстра. И я прекрасно понимаю что однажды это может закончится моей смертью, он психопат а значит умело притворяется эмпатом. Он может в любой момент раздавить меня, даже если просто ляжет сверху. Я ничего не смогу сделать он слишком большой и тяжелый и представляет опасность. Но я грею себя мыслью что я не безразлична ему. Ведь у меня больше никого нет и единственная нить которая связывала меня с прошлой жизнью, был Багс.

Иногда я громко читала и знала что Лукас слушает, ему нравилось наблюдать за мной. Он был настоящим сталкером, мне нельзя было говорить с мужчинами, выходить из комнаты когда Генри устраивал банкеты, чтобы никто не смог увидеть девушку которая принадлежала Лукасу. Если бы мы когда-то стали парой, думаю он бы колотил всех кто просто дышал со мной в одной комнате.

Через несколько дней, когда я смогла сидеть, он рассказал про ключ.

– В моей комнате есть дверь, – выдохнула я.

Он замер.

– За кроватью . Я нашла ее, когда пыталась… – голос дрогнул.

Лукас не спросил, как я пыталась. Просто кивнул.

Мы спускались по лестнице, Лукас шел позади меня, я надела обтягивающие джинсы скини серого цвета которые подчеркнули мои ягодицы и белый топ с длинными рукавами , у топа было декольте , он едва доходил до пупка. Я слышала как Лукас задышал, а когда мы вошли в комнату он схватил меня за горло и прижал к стене. Мои волнистые локоны которые я накрутила с утра, касались моего живота и щикатили его.

Он зарычал :

– У тебя нет другой одежды?

– Есть – с трудом выдавила я ,как он с новой силой ,сжал мое горло.

– Тогда какого черта, ты одеваешься так?– Эмили, в штате охраны Генри одни мужчины, которые насиловали Эвэрли и Лору, хочешь пополнить этот список??

Я ухмыльнулась.

– Я отрежу им головы , если они посмотрят в твою сторону, так, что мне не понравится, и в этом будет только твоя вина!

Он ударил кулаком по стене так, что он пролетел в метре от моего лица.

Потом ,он отстранился от меня и дернул за руку.

– Показывай замок

Я показала. Лукас агрессивно вставил ключ и замок щелкнул.

Когда мы вошли в потайную комнату, от пыли першило в горле. Первое, что я увидела – ее.

Мама.

На фотографиях она была такой молодой, красивой.

– "Сегодня я встретил ангела…"

Генри.

Мои пальцы дрожали, когда я брала письма. Мамины письма.

"Оставь меня."

"У меня будет ребенок."

"Если ты подойдешь к моей дочери, я убью тебя."

Каждое слово било по голове, как молотком.

– Он… – я сжала бумагу так, что она порвалась. – Он преследовал ее.

Лукас молча поднял последнюю фотографию. Мама. А на обороте – его почерк:

"Ты сможешь убежать. Никогда."

И тогда я поняла.

Генри ненавидел меня не потому, что я была дочерью Уильяма. А потому, что я была ее дочерью. Женщины которая предпочла другого. Которая испугалась его.

Лукас смотрел на меня, его глаза были темными, нечитаемыми.

– Теперь знаешь, – сказал он.

Я кивнула.

И впервые за долгое время почувствовала не ярость. А страх. Перед тем как уйти, я взяла одно письмо. Самое первое. Где мама писала, что ждет меня.

Лукас не остановил.

– Он не должен знать, что мы были здесь, – только сказал он.

Я спрятала письмо под одежду, прямо у сердца.

Когда мы с Лукасом покинули комнату, он стремительно бросил меня, думаю ему есть что обдумать, ну а я пошла в библиотеку.

Я шла мимо длинный пыльных полок библиотеки, до сих пор, обдумывая надпись над фотографией матери. "Сегодня я встретил Ангела" Мне была понятна его ненависть, человек которого он так любил, бросил его, он стал одержимым и слетел с катушек, теперь мы видим того Генри которым он стал вследствие этого "предательства" возможно он причастен к ее смерти?

Может именно его люди застрелили ее? Но я отчетливо помнила что это была женщина. Я медленно, опустилась в кресло у окна, пальцы нервно перебирали края украденного письма. Пыльные лучи света, пробивающиеся сквозь тяжелые шторы, освещали строки, написанные рукой Генри много лет назад.

"Сегодня я встретил ангела…"

Эти слова , написанные с такой… почти детской наивностью, не вязались с тем чудовищем, которым он стал. Я закрыла глаза, представляя его молодым – не тем холодным тираном, а человеком, способным влюбиться.

Но что пошло не так?

Мать выбрала Уильяма. Не его.

Я сжала кулаки. Это был не просто отказ – это было предательство в глазах Генри. Он, привыкший брать все, что хотел, впервые столкнулся с тем, что не может обладать. И тогда любовь превратилась в одержимость, а потом – в ненависть.

"Если ты подойдешь к моей дочери, я убью тебя" – мама знала, на что способен Генри. Значит, боялась его.

А потом ее убили.

Я резко вдохнула. Женщина… Да, я хорошо помнила – это была женщина. Но разве Генри не мог нанять кого угодно? Или…

Может, это была месть?

Он потерял ее дважды. Сначала – когда она ушла к Уильяму. Потом – когда ее не стало. И тогда что-то в нем сломалось.

"Любовь – это проклятие. Слабость – смерть."

Теперь его слова обретали новый смысл. Он не просто ненавидел слабость – он боялся ее. Боялся, что Лукас или Ллойд повторят его ошибку. Что они полюбят – и сломаются, как сломался он.

Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок.

Значит, я для него – не просто дочь врага. Я – напоминание о том, что он проиграл. Дважды.

И если он узнает, что Лукас… Я резко оборвала эту мысль. Нет, Лукас не любит меня. Он одержим, как и Генри когда-то. Но разница в том, что он борется с этим.

А Генри – сдался.

И теперь его мир строился на одном правиле: никто не должен любить.

Я засиделась в библиотеке до глубокой ночи, пока скрип двери не вывел меня из раздумий. В проеме стояла миссис Майлз с масляной лампой в руке, ее морщинистое лицо освещалось теплым желтым светом.

– Опять не спишь, guerriero? – ее голос звучал устало, но с оттенком теплой укоризны.

Я моргнула, не сразу понимая:

– Что это значит ? Guerriero?

Старуха улыбнулась, и в этот момент она выглядела на двадцать лет моложе.

– На моем родном языке – воин. С той ночи, когда тебя подвесили перед гостями… Я видела, как ты сжимала зубы. Не кричала. Не просила пощады. Ее голос дрогнул, и она быстро провела рукавом по глазам. – Эти стены… Они пропитаны болью. Но ты – другая.

Она неожиданно хлопнула меня по плечу, как старый товарищ:

– Пойдем, выпьем чаю с мятой и мелиссой. От нервов.

На кухне пахло сушеными травами и медом. Миссис Майлз двигалась у печи с удивительной грацией, ее пальцы, покрытые старческими пятнами, ловко обращались с фарфоровым чайником.

– Ты нравишься ему, – неожиданно бросила она, подмигивая так, будто мы две школьницы, обсуждающие мальчиков.

Чайная ложка звякнула о блюдце, когда я резко опустила руку.

– Вы ошибаетесь. Лукас видит во мне только… собственность.

Старуха фыркнула, наливая чай:

– Я знаю этого мальчика с тех пор, как он сделал первые шаги. Он сажал со мной розы в саду, а потом плакал, когда Генри приказал вырвать их. Ее глаза стали мокрыми. – Ллойд всегда был… другим. Бесился, психовал, он был избалованным ребенком, для него люди вроде меня были прислугой, в отличие от Лукаса, это был самый добрый ребенок , но Генри сломал его, он заставлял его делать ужасные вещи, но я знаю ,что где-то внутри , еще есть тот малыш который любил вишневое молоко . Он просто забыл, каково это – чувствовать.

Она сделала глоток, изучая меня через клубящийся пар:

– Я вижу, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Как сжимает кулаки, когда Ллойд рядом.

Дверь на кухню с грохотом распахнулась. В проеме стоял Лукас, его черты были резки в свете лампы.

– Миссис Майлз, вы забыли…– Его голос оборвался, когда он заметил меня.

Три сердца застучали в унисон. Лампа отбрасывала дрожащие тени на стены, когда он медленно вошел, его глаза не отрывались от моих перепачканных чернилами пальцев.

– Я… мы просто…– начала я.

– Чай – резко закончила за меня миссис Майлз, поднимаясь. – От бессонницы. Я оставлю вас.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Лукас стоял, вцепившись в спинку стула, его суставы побелели от напряжения.

– Ты должна спать,– его голос звучал хрипло.

– Я не могла,– призналась я, сжимая чашку, чтобы скрыть дрожь. —После того, что мы нашли…

Он резко шагнул вперед, его тень поглотила меня.

– Ни слова. Ни здесь. Нигде.– Его пальцы схватили мое запястье, но не больно – скорее, с какой-то отчаянной необходимостью убедиться, что я реальна.

Я подняла глаза. В его взгляде не было привычного холода – только тревога, почти паника. И вдруг я поняла: он боялся. Не за себя. За меня.

– Я понимаю,– прошептала я.

Его пальцы разжались. На мгновение в воздухе повисло что-то невысказанное. Потом он резко развернулся и вышел, оставив после себя лишь дрожащую тень от лампы и запах дождя, прилипший к его одежде.

Миссис Майлз вернулась ровно через минуту, ее глаза блестели пониманием.

– Видишь?– сказала она, доливая мне чаю.

Снаружи завыл ветер, ударяясь о ставни. Где-то в особняке скрипнула дверь. А я сидела и думала о том, что, возможно, миссис Майлз права.

Возможно, где-то под слоями льда все еще жил тот мальчик, который любил вишневое молоко.

Когда наши кружки опустели , Миссис Майлз проводила меня до самой двери спальни, ее ладонь – теплая и шершавая – ненадолго задержалась на моем плече.

– Спи, guerriero. Ты в безопасности.

Но когда дверь закрылась, а его привычной тени в смежной комнате не оказалось, по спине пробежал холодок. А если Ллойд… Я резко дернула за ручку – замок щелкнул.

Душ смыл с кожи пыль библиотеки, но не тревогу. Тонкая сорочка прилипла к мокрым плечам, мое тело было тяжелым, потому что теплые потоки воды расслабили мои мышцы. Добравшись до постели , я уткнулась лицом в подушку, прислушиваясь к каждому шороху.

Тишина.

Через какое-то время, когда сон уже подобрался ко мне достаточно близко я услышала – хлопок двери. Шаги. Вода снова зашумела в трубах.

Я замерла, уловив сквозь щель под дверью его запах – дождь, дорогой кожаный ремень, что-то металлически-острое, возможно кровь.

Он вернулся.

Еще через время пружины кровати жалобно скрипнули под его весом. Когда в наших комнатах повисла тишина я услышала. Тихий стон. Не боли. Другой.

Я приподнялась на локтях, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться.

Щель под дверью пульсировала слабым светом. Я подкралась на цыпочках, прижав ладонь к холодному дереву.

Он сидел на краю кровати, спина напряжена, мышцы играли под кожей с каждым движением. Его рука – Боже, как грубо – сжимала себя с такой силой, что сухожилия выступили белыми полосами.

"Черт…"

Его шепот обжег меня. Он запрокинул голову, и в свете одинокой лампы я увидела, как его горло содрогнулось.

Я отпрянула, ударившись плечом о шкаф. Пока я украдкой добиралась до кровати, услышала агрессивные шаги. Мое тело горело, от стыда и от возбуждения? Я кинулась в кровать, натянув одеяло до подбородка, когда его тень заполнила дверной проем. Он стоял, дыша через зубы, рука все еще сжата в кулак.

Тьма скрыла мое лицо. Через мгновение он ушел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окнах.

Я лежала, прижимая к груди украденное письмо матери, и думала о том, что миссис Майлз была не права.

Это не было любовью.

Это было голодом.

Когда я снова погрузилась в сон, Лукас залетел в мою комнату и схватил меня за волосы. Он тяжело дышал. потом прорычал мне в лицо.

– Прячься Эмили. Я хочу сделать тебе больно.

Мой глаза округлились, я не понимала что происходит. Он отпустил меня и плюхнулся на мою постель взял подушку на которой я спала и глубоко вдохнул. От него пахло алкоголем, думаю я разозлила его. Я замерла в дверном проеме не понимая где мне нужно было спрятаться.

Как голос Лукаса быстро отрезвил меня :

– Спрячься в этом гребаном доме Эмили. – Его торс напрягся, он крикнул , но подушка заглушила звук.

Я сорвалась с места и побежала к библиотеке. Черт возьми, что происходит ?

Когда я распахнула тяжелые двери, то услышала позади тяжелые, быстрые шаги. Мое сердце заколотилось где-то в висках.

В нос ударил запах старой бумаги и воска. Я прижалась к высоким дубовым полкам, мое дыхание прерывистое, пальцы плотной закрывали мой рот чтобы не издать и звука.

Тени шевелятся. Тьма библиотеки обволакивает меня, но не скрывает. Я знаю – он чувствует меня здесь. Каждый мой вздох, каждый стук сердца, который рвется из груди, будто хочет вырваться первым.

Его шаги не слышны, но я знаю, что он приближается. Воздух становится гуще, пропитанный запахом алкоголя, железа и чего-то… дикого. Мои пальцы впиваются в корешок книги – глупо, будто бумага сможет защитить.

Я прижалась к книжным полкам, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Шаги приближались – тяжелые, неспешные. Лукас знал, где я. Он всегда знал.

Сквозь щель между томами я видела, как он вошел. Его черная рубашка была расстегнута, волосы растрепаны, а в глазах – тот самый опасный блеск, который заставил меня бежать. Он остановился посреди библиотеки, его грудь тяжело вздымалась.

Я затаила дыхание.

Лукас повернул голову – прямо в мою сторону. Наши взгляды встретились сквозь пыльные книги. Но он… сделал вид, что не заметил меня. Прошел мимо, к массивному дубовому столу, швырнул на него случайную книгу.

"Фауст" Гете.

Его голос, низкий и хриплый, разорвал тишину:

"Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо."

Он ударил кулаком по странице, но продолжал читать, все громче, почти крича:

"Пусть чередуются весь век Счастливый рок и рок несчастный. В неутомимости всечасной Себя находит человек."

Я медленно вышла из укрытия. Лукас не поднял глаз, но его пальцы сжали страницы так, что бумага порвалась. Я осторожно села напротив.

Он читал еще час. Сначала яростно, потом тише, пока его голос не стал почти нормальным. Когда он замолчал, в библиотеке повисло напряжение. Лукас резко встал, книга с грохотом упала на пол. Он вышел, не взглянув на меня.

Я осталась одна с "Фаустом" и своими мыслями.

Рассвет застал меня все в той же библиотеке. Я читала вслух – сначала для себя, потом… для него. Я знала, он где-то рядом. За дверью. В тени. Его сигаретный дым иногда просачивался в комнату.

Я заснула, обняв книгу.

Проснулась в своей постели. Одеяло аккуратно подоткнуто, на тумбочке – стакан воды. Лукаса нигде не было.

Утро прошло в странной тишине. Миссис Майлз принесла завтрак, но избегала моих глаз.

– Где он? – спросила я.

– Уехал по делам Генри, – пробормотала она. – Вернется к вечеру.

Я ковыряла вилкой омлет, думая об отце. … Если бы кто-то предупредил его людей…

– Миссис Майлз, – я резко подняла глаза. – Мне нужен телефон.

Старуха замерла.

– Хоть на минуту. Пожалуйста.

Ее пальцы дрожали, когда она достала из кармана старый кнопочный аппарат.

– Только быстро. И… сотри историю вызовов.

Я набрала номер, который помнила со времен детства. Тот самый, что отец заставил выучить наизусть: "На случай, если я понадоблюсь, малышка."

Два гудка. Три.

– Алло? – хриплый мужской голос.

У меня перехватило дыхание.

– Это… это Эмили . Отец мертв…

Линия оборвалась. Миссис Майлз выхватила телефон, ее глаза были полны ужаса.

– Они отслеживают все звонки, – прошептала она. – Генри… он…

Дверь распахнулась.

Ллойд.

– Ну-ну, что это у нас тут? – его губы растянулись в улыбке. Он медленно вошел, за ним – два охранника. – Наш птенчик пытался вылететь из гнезда?

Миссис Майлз заслонила меня, но Ллойд грубо оттолкнул ее.

– Генри будет очень… заинтересован, – он схватил меня за волосы. – Особенно тем, КОМУ ты звонила.

Я не сопротивлялась. Но в голове уже строились планы.

Если они отследили звонок… значит, теперь знают, что я жива.

И, возможно, придут за мной.

Ллойд тащил меня по коридору, его смех звенел в ушах:

– Как думаешь, что скажет Лукас, когда вернется и узнает, какая ты… неблагодарная?

Я стиснула зубы.

Пусть приходит. Пусть видит.

В кабинете Генри

Генри сжал мои щеки так, что я почувствовала вкус крови на языке. Его пальцы впились в синяки, оставленные Ллойдом.

– Кому ты звонила? – его дыхание пахло коньяком и мятными леденцами, которые он жевал, чтобы скрыть запах.

– Старому другу Уильяма? Бывшему любовнику матери? – Он резко повернул мое лицо к свету, и его зрачки сузились при виде разбитой губы.

– Ллойд. – Одно слово, произнесенное тише шепота, заставило его внука отпрянуть к стене.– Ты знаешь правила. Она принадлежит Лукасу.

Ллойд засмеялся, но его пальцы нервно барабанили по кобуре:

– Он не следит за ней. Она пыталась сбежать! Я просто…

– Ты просто испортил его игрушку, – Генри отпустил меня и медленно подошел к Ллойду. – Когда Лукас вернется и увидит это… – он провел пальцем по его горлу, оставляя воображаемую кровавую полосу. – Ты готов к его ярости?

Кайл, стоявший у двери, невольно коснулся шрама на шее – старого "подарка" от Лукаса. Я запомнила этот жест.

Телефон Генри разрывал гнетущую обстановку , он поднял трубку а когда договорил , внезапно развернулся ко мне:

– А знаешь, кого он убивает прямо сейчас? – его губы растянулись в улыбке, когда я невольно подняла глаза. – Твоего спасителя. Того, кому ты звонила. Он отследил номер. Старый приятель Уильяма, да? – Он наклонился, чтобы прочесть в моих глазах подтверждение. – Лукас разберется с ним… мучительно. После того, как убьет другого засранца. Потому что ты не могла сидеть тихо.

Мое сердце упало. Дядя Мейсон , крестный отец. Единственный, кто после смерти матери звонил мне каждое Рождество.

Генри удовлетворенно хмыкнул, увидев дрожь в моих руках:

– Надеюсь, он успеет помолиться, прежде чем Лукас… – он сделал выразительную паузу, – отправит его к твоему отцу.

Ллойд фыркнул, но Генри резко обернулся:

– В подвал. Оба. Пока Лукас не вернулся.

Кайл схватил меня под локоть, но его пальцы не сжимались – почти бережно. Ллойд шел сзади, его дыхание обжигало мою шею:

– Он тебя не защитит. Никогда. Он такой же монстр, как и мы. Просто любит играть в спасителя. – Он ведь настоящий психопат, да Кайл? – Он метнул взгляд на охранника. Кайл недовольно кивнул.

Подвал оказался ледяным. Я свернулась на бетонном полу, прижимая колени к груди. Сидя там уже битый час. Ллойд шагал по кругу, как зверь в клетке, время от времени пиная стул.

– Он всегда был таким! – внезапно взорвался он. – С самого детства. Притворялся хорошим, пока Генри не заставлял его… – Ллойд резко замолчал, осознав, что говорит слишком много.

Кайл, прислонившийся к стене, поднял глаза:

– Вам лучше заткнуться. Если Лукас услышит…

– Что он сделает? Убьет меня? – Ллойд фальшиво рассмеялся, но в его глазах мелькнул страх. Подлинный, животный страх перед братом.

Дверь скрипнула. Миссис Майлз вошла с кружкой чая – только одной.

– Для девочки, – пробормотала она, избегая взгляда Ллойда. – Генри разрешил.

Ллойд выхватил кружку и выплеснул содержимое мне в лицо. Горячая жидкость обожгла кожу.

– Она не заслужила.

Миссис Майлз не дрогнула. Она медленно вытерла мои щеки подолом фартука, ее пальцы на мгновение сжали мои – в них было что-то твердое. Ключ.

– Извините, – прошептала она, отступая. – Я… я принесу еще.

Ллойд уже потерял ко мне интерес. Он развалился на единственном стуле, достал телефон. Кайл вздохнул и продолжил молча наблюдать.

Когда я притворилась спящей, Кайл унес меня в комнату .. Дверь захлопнулась за Кайлом и через время я услышала шаги . Шаги Лукаса были узнаваемы – тяжелые, мерные. Но он прошел мимо.

Ключ впивался в ладонь.

Моя комната показалась раем после подвала. Я бросилась в душ, скребя кожу. Потом – зеркало. Разбитая губа, синяк на скуле. Я тронула его кончиками пальцев – больно.

Шум в смежной комнате заставил меня замереть. Лукас вернулся. Я быстро погасила свет и нырнула под одеяло, повернувшись к стене.

Дверь скрипнула. Он стоял на пороге – я чувствовала его взгляд на своей спине. Минута. Две. Потом – шаги назад, щелчок замка.

Я ждала, пока его шаги не затихли в ванной, прежде чем подкрасться к его комнате. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь – и обомлела.

Его кофта была брошена на кровать. Вся в крови. Не пятнами – она была пропитана ею, тяжелая, липкая. Рядом – перчатки с засохшими красными разводами. И нож. Длинный, с зазубренным лезвием.

Мое дыхание участилось. Дядя … Неужели он…

Из ванной донесся звук воды. Я отпрянула, но не успела – дверь распахнулась.

Лукас стоял на пороге, обнаженный по пояс, капли воды стекали по его торсу. На животе – свежий шрам. На руках – ссадины. На лице… На лице не было ничего. Ни раскаяния, ни злости. Пустота.

Мы смотрели друг на друга. Он не пытался прикрыться, спрятать доказательства. Просто ждал.

– Убирайся, – наконец сказал он, не обращая внимания на мои гематомы. Без эмоций. Как констатацию факта.

Я повернулась и ушла. В моей груди клокотала ярость. Неважно, кем был этот человек. Неважно, что приказал Генри. Он убил. Снова. И я… я почти поверила, что в нем есть что-то человеческое.

В своей комнате я зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Ключ миссис Майлз лежал в кармане .

Я достала его и сжала в кулаке.

Хватит. Хватит надеяться.

Пришло время бежать. Даже если это будет последним, что я сделаю.

Глава 6 Эмили

Ночь была холодной и безлунной, когда я решилась на побег. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно даже сквозь толстые стены особняка. Я стояла босиком в темноте своей комнаты, прислушиваясь к звукам дома – где-то скрипели половицы, завывал ветер в дымоходе, но шагов не было слышно. Лукас уехал по делам Грэнхолмов, и я знала, что у меня есть несколько часов.

Я надела черные джинсы, грубые на ощупь, и свитер . Не знаю почему он оставил его в моей комнате – забыл. Знаю только, что выбросить не смогла. Ни тогда, ни теперь.

Ткань свитера, все еще хранила его запах. Не призрак аромата, а вполне осязаемое облако: дорогой кожаный ремень, холодная сталь оружия, что всегда было частью его ауры, и что-то неуловимо, глубоко мужское – смесь древесины, никотина, кожи, чего-то дикого и закрытого одновременно. Иногда, особенно в тишине, как сейчас, я ловила себя на том, что зарываюсь лицом в воротник, вдыхая полной грудью, пока легкие не начинали гореть. И сразу после – волна острого, режущего стыда. Ненавидела себя за эту слабость, за этот немой ритуал. Но ненависть была тупой и далекой, а запах – острым и настоящим. Он был здесь, в этой ткани, пока я его вдыхала. И этого хотелось больше, чем избавиться от стыда.

Этот свитер был свидетелем. Того дня. Я читала вслух – просто чтобы заполнить тягучее молчание этой комнаты. Он вошел без стука, как всегда, и опустился на пол, прислонившись спиной к стене напротив меня. Не на кровать, не на стул. На пол. Его спина, широкая и негнущаяся, уперлась в стену, голова откинулась назад, глаза закрылись. Он просто слушал. Мой голос был единственным звуком, вибрирующим в пространстве между нами.

Потом, в какой-то момент паузы или напряжения в тексте, он беззвучно пошевелился. Руки, большие, сильные, с выпуклыми венами, проступавшими под кожей как рельефы на карте незнакомой земли, поднялись. Он схватил край своего темного свитера и стянул его через голову одним резким движением. Под ним оказалась плотно облегающая тело серая футболка, подчеркнувшая мощь плеч, груди. Движение было таким… обыденным и таким интимным одновременно. Воздух сдвинулся, пропуская этот жест. Мои слова споткнулись. Я замолчала, ощущая, как жар разливается по шее.

Тогда он открыл глаза. Не сразу. Сначала были просто веки, темные полоски ресниц на скулах. Потом взгляд. Ясный, серый, как лед на рассвете, и абсолютно сфокусированный на мне. В них не было дремоты или рассеянности. Был только вопрос. Немой, но оглушительный в тишине: «Почему остановилась?» Ни укора, ни нетерпения – просто вопрошание. Он не двигался, не торопил. Просто сидел на полу, обнажив торс под тонкой тканью, упершись затылком в стену, и ждал. Его руки, те самые с рельефными венами, лежали на коленях или свисали между ними – мощные и на удивление спокойные.

Он сидел так долго. Казалось, вечность. Время растягивалось, наполненное гулким молчанием, тяжестью его взгляда и моим собственным смущением, которое пульсировало под кожей. Я снова начинала читать, голос сначала дрожал, потом выравнивался. Он слушал, не двигаясь, лишь иногда его взгляд, казалось, прослеживал строки по движению моих губ. А потом, без предупреждения, когда глава заканчивалась или просто наступала пауза, он поднимался. Могучим, плавным движением, как встает крупный зверь. Брал свой свитер (который теперь был на мне, пропитанный его запахом и памятью этого дня), иногда – книгу, если принес ее. И уходил. Без слов. Без объяснений. Без прикосновений.

Сначала это казалось мне диким. Нелепым. Зачем ему приходить? Зачем сидеть на полу? Зачем раздеваться? Зачем молчать? Но со временем… со временем я привыкла к этой странной ритуальности. Его молчание перестало быть неловкостью, стало просто… его частью. Как его сила, как его вены на руках. Он редко заговаривал первым. Диалог был обрывками. Но он всегда, спрашивал потом – может, через день, может, через неделю – о прочитанном. «О чем была глава?» или «Прочти ту часть снова». Иногда он приходил с новой книгой в руках, молча протягивая ее. Это был его язык. Его способ быть рядом. Без прикосновений. Без лишних слов. Но присутствуя всей тяжестью своего молчаливого внимания, запахом кожи и стали, отпечатавшимся на свитере, который я сейчас носила, пытаясь удержать призрак его близости хоть так.

Телефон Лукаса лежал на тумбочке в его комнате. Черный, матовый, без пароля. Я взяла его дрожащими пальцами, зная, что если он войдет сейчас – мне конец. Но он не вошел.

Ключ, который дала мне миссис Майлз, лежал в кармане. Я прижала его к ладони, ощущая холод металла. Дверь в коридор открылась беззвучно. Я знала расписание охраны, знала, где будут стоять камеры. Я двигалась как тень, прижимаясь к стенам, замирая при каждом шорохе.

Тайная дверь, та самая, которой испугался Кайл, открылась с третьей попытки. За ней оказалась узкая лестница, ведущая вниз, в подземные туннели. Я бежала, не оглядываясь, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Воздух здесь был спертым, пахнул сыростью и плесенью.

Эвэрли и Лора уже ждали у выхода. Их лица были бледными, глаза – пустыми. Они не спрашивали, куда мы идем. И я не спрашивала, как они оказались здесь. Они просто хотели сбежать.

Мы бежали через лес, ветки хлестали по лицу, земля была мокрой от недавнего дождя. Я не оглядывалась. Телефон Лукаса был холодным в моей руке. Я набрала номер, который знала наизусть.

– Мейсон, это я. Эмили.

Тишина. Потом резкий вдох.

– Где ты?

– В лесу. Но я не одна. – Я тревожно вглянула на Эвэрли и Лору.

– Жди.

Я выбросила телефон в реку. Пусть Лукас ищет.

Мейсон не светил фарами и тихо подъехал. Мы быстро сели в машину и, стремительно набирая скорость, исчезли в ночной, холодной тьме. Только звезды пробивались своим светом. Машина Мейсона— старый внедорожник с потертыми сиденьями – увозил нас все дальше от особняка. Я смотрела в окно, на темные силуэты деревьев, и думала о Лукасе. Он уже знает. Он уже ищет.

Мы ехали около четырех часов. Эвэрли и Лора тихо сопели. Мейсон то и дело поглядывал на меня с тревогой.

– Как умер Уильям? – Наконец он задал вопрос, который терзал его.

– Его застрелил телохранитель Генри. Отец проиграл, и когда ничего не осталось, он поставил на игровой стол меня… и проиграл. В итоге я стала собственностью Лукаса Грэнхолма.

– Эми, я даже не знаю, как реагировать на это. – Его лицо застыло в гримасе ужаса и разочарования. Не этого он ожидал от отца. Мейсон больше не задавал вопросов. Возможно, правда и весь ужас, который происходил в логове Ллойда, разочаровали бы его окончательно, поэтому я не смогла рассказать ему все.

Тем временем дом Мейсона появился внезапно, как мираж в ночи. Огромный, старый особняк в готическом стиле, спрятанный в глубине леса. Высокие окна с витражами, деревянные стены . Он выглядел заброшенным, но внутри пахло деревом, дымом и кофе.

– Здесь вас не найдут, – сказал Мейсон. – Есть две свободные комнаты. Выбирайте. Вещи вы можете найти в шкафу возле часов. Не уверен что там есть что – то модное, но базовые вещи точно найдете.

Он показал нам комнаты, Эвэрли и Лора ушли в ту что была побольше а я прошла в другую и почти сразу уснула, не снимая кофты Лукаса. Я запрещала себе влюбляться в этого монстра, но всем нутром жаждала спасти его. Свитер Лукаса обтягивал плечи, сохраняя остатки его тепла и запаха чего-то неуловимо личного, что заставляло мое сердце биться чаще. Я зарылась лицом в ткань, вдыхая этот аромат, одновременно ненавидя себя за эту слабость.

На утро Мейсон приготовил нам оладьи с малиной. За завтраком он запретил нам ходить в лес, потому что там водятся дикие животные. Мы позавтракали, и начался самый длинный месяц в моей жизни.

Тридцать дней относительного покоя. Тридцать дней, когда я просыпалась от каждого шороха, ожидая увидеть его в дверном проеме.

Лора… Лора действительно вела себя странно. Я заставала ее не раз в кабинете Мейсона – она сидела за его массивным дубовым столом, неловко, как ребенок, занявший место взрослого, лихорадочно перебирала бумаги, ее пальцы нервно скользили по строкам. Ее глаза, когда она поднимала голову и замечала меня в дверях, были широкими, почти испуганными, но тут же в них вспыхивала привычная, ледяная настороженность. Я слышала шепот за закрытыми дверями – ее голос, сдавленный, торопливый, и более низкий, мужской по телефону? О чем они говорили? О тех секретах, каждый из нас был набит под завязку? Мне было все равно. Пусть шепчутся. Пусть роются в чужих бумагах.

Иногда я видела их вместе – Лору и Эвэрли. Они стояли на самом краю запретной зоны, у той невидимой черты, где ухоженные газоны поместья резко обрывались, уступая место дикому, сгущающемуся лесу. Лора что-то показывала Эвэрли рукой, говорила, склонившись к ней, но выражение лица Эвэрли оставалось отстраненным, ее взгляд скользил по темным стволам, словно ища в их глубине что-то знакомое, или, наоборот, пугающее. Лора обнимала ее за плечи, но жест этот казался скорее ритуальным, обязательным, чем идущим от сердца. Между ними висела незримая стена.

С Лорой мы установили нечто вроде шаткого нейтралитета, вынужденного сосуществования на развалинах общей трагедии. Мы не воевали открыто. Мы пили чай в утренние часы на кухне, молча сидя за столом, избегая прямого взгляда. Иногда она делилась каким-нибудь нейтральным наблюдением о погоде или состоянии сада, голос ее был вежливым, но плоским, лишенным тепла. Я отвечала односложно. Между нами всегда стоял призрак моего отца – ее бывшего любовника. Я видела это в ее глазах, когда ее взгляд случайно задерживался на мне: смесь вины, старой неприязни и, возможно, смутной жалости. Мы были двумя кораблями, застрявшими на одном рифе, но в разных каютах.

Эвэрли. С ней было проще и сложнее одновременно. Проще – потому что в ее молчании, в ее больших, глазах не было осуждения или расчетливости Лоры. Сложнее – потому что ее хрупкость, ее отстраненность были как открытая рана, к которой боязно прикоснуться. Онабыла слишком нежной и хрупкой для такого ада. Мы гуляли по территории поместья, когда дождь ненадолго отпускал. Не заходя в лес, держась на виду у дома. Я шла медленно, подстраиваясь под ее неспешный шаг. Она шла рядом, иногда ее тонкая, рука неожиданно находила мою, цеплялась за палец – не надолго, а так, на несколько шагов, словно проверяя связь с реальностью. Мы молчали. Она смотрела на облетающие листья, на лужи, отражающие серое небо, на ворон, каркающих на верхушках елей. Иногда она останавливалась, поднимала голову и просто смотрела вдаль, за ограду, в сторону невидимого города, и в ее позе была такая тоска, что у меня сжималось горло. Я не спрашивала. Я просто стояла рядом, дыша тем же сырым воздухом, деля с ней это безмолвное бдение. Это была наша связь – в молчании, в шагах по мокрой траве, в созерцании умирающего сада.

Кухня. Она стала нашим общим ритуалом, островком почти нормальности в море абсурда. Готовка. Лора обычно отсутствовала в эти часы, погруженная в свои дела. Я и Эвэрли. Я находила простые рецепты в старых кулинарных книгах, пылившихся на полке. Мы пекли печенье – я замешивала тесто, раскатывала его, а Эвэрли с сосредоточенным видом вырезала формочками печенье. Потом мы наблюдали, как печенье румянится в духовке, наполняя кухню сладким, уютным ароматом ванили и масла – запах, который казался чужеродным в этом холодном доме. Иногда это был простой суп. Я чистила овощи, резала их на доске ровными ломтиками, а Эвэрли сидела на высоком табурете у стола, качала ногами и смотрела. Она не помогала активно, но ее присутствие было не пассивным. Она передавала мне соль, ложку, миску – молча, протягивая предмет и ловя мой взгляд. В ее глазах в эти моменты был проблеск интереса, что-то живое. Мы ели за кухонным столом. Просто, без церемоний. Тепло плиты, пар от кастрюли, хруст свежего хлеба – это были маленькие островки тепла в огромном холодном доме. В эти минуты, глядя на Эвэрли, осторожно обмакивающую кусочек хлеба в суп, я почти могла забыть о шагах в коридорах, о взгляде, впивающемся в меня из темноты дверного проема, о свитере, который все еще хранил его запах и лежал у меня на кровати. Почти.

Когда они наконец улетели – Лора, собравшаяся с видом человека, бегущего от пожара, и Эвэрли, тихая и бледная как луна, – дом погрузился в новую, иную тишину. Не просто отсутствие людей, а вакуум, оставленный их тревожной, но все же живой энергией. Теперь это была исключительно моя тюрьма, моя обитель призраков.

Моим убежищем стала библиотека Мейсона. Огромный зал, где высокие стены, обшитые темными дубовыми панелями, уходили в полумрак под потолком, а вдоль них тянулась узкая галерея, опоясывающая помещение. Здесь пахло вековой пылью, переплетенной кожей и сухим теплом. Я проводила долгие часы, сидя в глубоком кожаном кресле у высокого окна. Держала на коленях раскрытую книгу, но чаще просто смотрела сквозь стекло, запотевшее от разницы температур. За окном мир тонул в серой пелене бесконечного осеннего дождя. Капли стекали по стеклу, искажая вид на лес, превращая деревья в расплывчатые темные силуэты.

Именно здесь, в этой царственной тишине библиотеки, под вой ветра, который забирался в дымоходы и выл в трубах особенно жалобно, почти по-человечески, меня настигали самые навязчивые видения. Скрип половицы за спиной заставлял оборачиваться. Мне чудилось, что я слышу его шаги – тяжелые, мерные, неумолимые. Они эхом отдавались в пустых коридорах, приближаясь к дубовым дверям библиотеки. Сердце замирало, а потом начинало бешено колотиться. Я задерживала дыхание, впиваясь взглядом в ручку двери, ожидая, что вот-вот она плавно повернется, дверь откроется беззвучно, и он появится на пороге. Высокий, как угроза, опасный своей сдержанной мощью, невыносимо притягательный в той холодной, сконцентрированной ярости, что всегда висела вокруг него как грозовое облако. Он просто стоял бы, смотрел, и весь воздух в комнате вытягивался бы, как из проколотого баллона.

Я ненавидела эти моменты слабости. Ненавидела себя лютой ненавистью за то, что мое тело, мой разум предательски цеплялись за его образ. За то, что до сих пор, с болезненной четкостью, помнила, как его большие, сильные пальцы переворачивали страницы «Фауста» – небрежно, почти разрушительно. Как его низкий, глуховатый голос, когда он изредка просил прочесть что-то еще раз или спрашивал о смысле , заполнял эту самую библиотеку в особняке Грэнхолмов, наполняя ее не звуком, а напряжением, словно вибрацией стали.

В глубине души я не была уверена, хочу ли я убежать, когда это произойдет.

Я всегда была такой. Слишком странной. Слишком ищущей то, что другие называли опасным или холодным.

В детстве у бабушки жила кошка – серая, с желтыми глазами и репутацией злобного создания. Все боялись ее, говорили, что она никого не любит, что царапается и шипит на каждого, кто осмелится приблизиться. Но я… я видела в ней что-то другое.

Я подходила медленно, не навязываясь, протягивала руку и ждала. И та самая «злая» кошка вдруг прижималась к моим ладоням, мурлыкала, терлась мордой о мои пальцы, будто признавая: «Ты – особенная. Только тебе я позволю это».

Взрослые удивлялись, а я… я чувствовала себя избранной.

И теперь, спустя годы, я ловлю себя на том, что снова ищу то же самое.

Лукас.

Он – та же злая кошка. Тот, кто рычит на весь мир, но… иногда смотрит на меня так, будто я единственная, кто может подойти близко.

И это сводит меня с ума.

Потому что я знаю – это неправильно. Потому что он жестокий убийца. Потому что он принадлежит Грэнхолмам.

Но когда он входил в комнату, и все замирали, а его взгляд скользил только по мне…

Когда он читал вслух, и его голос, обычно такой ледяной, вдруг становился глубже. Когда он осторожно касался меня.

Когда он стоял в дверях, не приближаясь, но и не уходя…

Я чувствовала то же самое, что и тогда, с той кошкой.

«Ты – особенная. Только тебе я позволю это».

И я ненавидела себя за то, что мне это нравилось.

Ненавидела, что мне хотелось снова увидеть, как он сжимает кулаки, когда рядом Ллойд.

Ненавидела, что я запомнила, как пахнет его кожа – дымом, железом и чем-то неуловимо горячим, несмотря на весь его холод. Но больше всего я ненавидела то, что… Если бы он сейчас вошел в эту комнату… Я не уверена, что хотела бы убежать. Потому что часть меня все еще хочет верить, что я – та единственная, кому он позволит прикоснуться. Даже если это неправда. Даже если это убьет меня. Я боюсь его. Боюсь его рук, которые могут сломать мне шею одним движением. Боюсь его голоса, когда он шепчет цитаты из «Фауста» в темноте. Боюсь того, как он смотрит на меня. Но больше всего я боюсь дня, когда он перестанет смотреть вообще. Потому что тогда я пойму – я никогда не была особенной. Я была просто еще одной игрушкой в доме Грэнхолмов.

А он…

Он просто еще один монстр, которого я безумно хотела приручить.

В один из дней , Мейсон быстрыми шагами залетел в комнату.

– Тебе тоже пора уезжать, – сказал он.

– А как же ты? Что они сделают с тобой? – Я схватила его теплые руки своими холодными.

– Со мной все будет хорошо, я умею заметать следы. Эми, у нас есть часа два до того, как они будут здесь. – Он крепко прижал меня к себе. – Не теряйся, звони мне, хорошо? На тот телефон, который я тебе дал.

Я кивнула.

Он дал мне деньги и ключи от машины.

– Куда поедешь?

– Далеко.

Я не знала, куда еду. Просто села за руль и поехала.

Дорога была пустой. Лес сменился полями, потом горами. Я открыла окно, и ветер рвал мои волосы.

Я остановилась на заправке где-то посреди ничего. Купила кофе и сигареты.Стояла у машины, курила и смотрела на звезды. Он где-то там.

Злой.

Холодный.

Мой монстр.

И я…

Скучала по нему.

Три дня я ехала без остановок. Три дня, пока лес не сменился равнинами, а равнины – соленым ветром с моря.

Машина Мейсона сдала на последнем подъеме, двигатель захлебывался, будто умолял об отдыхе. Я оставила ее на краю обрыва, ключи в замке зажигания, двери незапертыми. Пусть кто-нибудь украдет.

Прибрежный городок встретил меня туманом и запахом рыбы. Я шла по пустынной набережной, волосы слиплись от морской соли, свитер Лукаса – теперь мой единственный багаж – пах дождем и бензином.

«Он уже ищет», – шептал мне разум.

Но здесь, где волны бились о камни с такой яростью, будто хотели стереть берег в порошок, это казалось невозможным.

Я заселилась в мотель и начала активно искать жилье. Я хотела начать жизнь с чистого листа. Ту жизнь, о которой я всегда мечтала, но, к сожалению, такая важная часть, как семья, утрачена навсегда.

Тех денег, которые отдал мне Мейсон, должно хватить, чтобы снять домик возле леса, подальше от людей и глаз, которые могут меня узнать. Я обвела в кружок номер телефона хозяйки этого домика и отправилась на ресепшен, чтобы позвонить.

Трубку взял молодой мужчина, риелтор. Мы договорились о встрече. Сегодня в полдень я, возможно, обзаведусь жильем самостоятельно. Ну а потом я буду в поисках работы и спокойной жизни.

Палящее солнце обволакивало городок, когда я вышла на крыльцо мотеля. Воздух пах солью и гниющими водорослями. Таксист – пожилой мужчина с потрескавшимися от морского ветра губами – молча кивнул, когда я назвала адрес. Машина пахла сигаретами и рыбьим жиром.

– Вы новенькая в наших краях? – спросил он, бросая на меня оценивающий взгляд через зеркало.

Я лишь пожала плечами, прижимая к груди единственную сумку.

Дорога петляла между холмов, дорога была не близкой , я смотрела в окно пока не задремала, а когда таксист разбудил меня я увидела аккуратно выложенную асфальтную дорогу , с красивым газоном , ряд одинаковых домиков с потемневшими от влаги фасадами. Риелтор – молодой человек в слишком дорогом для этого места костюме – уже ждал у калитки.

– Мисс Уильямс? – Его голос звучал неестественно громко в этой тишине.

Я кивнула, доставая телефон. Фальшивый паспорт на экране выглядел достаточно убедительно. Риелтор лишь мельком взглянул, его пальцы нервно постукивали по планшету.

– Отличный выбор! Полная приватность, соседи не беспокоят… – Он говорил слишком быстро, открывая дверь ключом с ржавым брелоком.

Дом встретил меня запахом старой древесины и затхлости. Солнечные лучи, пробивавшиеся через пыльные шторы, освещали парящие в воздухе частицы пыли. Я медленно прошлась по первому этажу: кухня с потертым линолеумом и старомодной плитой, гостиная с камином, где паутина свисала с дубовой балки. Панорамное окно, заросшее плющом, сквозь которое виднелся неухоженный задний двор.

– Вода горячая, электричество исправно, – риелтор щелкнул выключателем, и люстра с тремя уцелевшими лампочками осветила лестницу на второй этаж.

Спальни были маленькими, с потрескавшимися обоями. Я выбрала ту, где кровать с железным изголовьем стояла прямо под слуховым окном. Матрас прогнулся под моим весом с жалобным скрипом.

– Беру, – сказала я, доставая пачку банкнот.

Мужчина довольно улыбнулся, схватил документы и, крикнув «До свидания», скрылся за дверью.

Я отодвинула пыльную занавеску на втором этаже, когда машина риелтора заехала за поворот, и опустилась на кровать. Тишина давила на уши. Где-то за стеной капал кран. Ветви старого дуба постукивали по крыше.

Я провела ладонью по свитеру, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Этот дом должен был стать новым началом, но в его стенах я слышала эхо шагов Лукаса по коридорам особняка Грэнхолмов.

На заднем дворе ветер шевелил высокую траву. Старое барбекю, покрытое ржавчиной, которое я никогда не буду использовать, стояло на террасе. План мести зрел в моей голове, как ядовитый плод. Я знала – однажды они заплатят за все. За отца. За мать. За каждую слезу, которую я пролила в их проклятом особняке.

Но сначала мне нужно было научиться выживать в этом новом мире. Без охраны. Без слуг. Без отца. Без… него.

Чуть позже я стала ощущать осеннюю прохладу. Я даже и не заметила, как заканчивается лето. Я принесла дрова из постройки на заднем дворе и разожгла камин, наблюдая, как пламя лижет сырые дрова. Дым щипал глаза, но я не отводила взгляда. Дом находился в 80 км от мотеля. Там было влажно и душно, шумели волны, но здесь – острые горы и уже по-осеннему прохладно. Мне нужны вещи, я не смогу ходить в свитере Лукаса вечно. Но у меня нет денег даже на еду. И нет машины. С утра у меня будет много дел.

Ночь опустилась на дом, когда я наконец легла в холодную постель. Я свернулась в позу эмбриона, обхватила свои холодные ноги и, прорыдав какое-то время, даже не заметила, как провалилась в сон.

Глава 7 Лукас

Я искал Эмили слишком долго. Слишком долго.

Каждый день, каждый час, каждая проклятая секунда – я чувствовал, как эта охота разъедает меня изнутри. Я не знал, кто ей помог сбежать. Не знал, кто был её сообщником. Но с того момента я перестал доверять вообще всем в этом доме.

Генри, в своём бесконечном стремлении доказать мне, что я ничто без его контроля, сделал Кайла моим старшим охранником. В знак верности. В знак наказания.

Я отрезал ему палец.

Генри наблюдал, его глаза блестели, как у старого хищника, который наконец-то загнал молодого волка в угол. А Ллойд… Ллойд схватил отрубленный палец и положил себе в рот. Больной. Ублюдок.

Кайлу обработали рану. Он не кричал. Не дрогнул. Просто смотрел на меня пустым взглядом, будто уже давно понял, что в этом доме нет места для боли, если она не приносит удовольствия другим.

И теперь я смотрел на него иначе. За эти недели поисков мы стали… ближе. Но он знал. Знает. Что я задушу его той же рукой, которой кормлю, если хоть на секунду усомнюсь в его верности.

Ллойд… Он продолжал провоцировать. Подначивал Генри, шептал ему на ухо: «Найди Эмили. Убей её на его глазах. Чтобы он не превратился в её пса».

Я всё слышал. Я всегда слышал.

Но я ещё нужен этой семье. В конце концов, кто, если не я, будет так жестоко убивать наших врагов? Даже Кайлу это было слишком. Он уходил. Я видел животный страх в его глазах.

Обычно после убийств охрана избавлялась от тел, а я оставался пустым. Резкий выброс адреналина давал эйфорию – но лишь на первые минуты. А потом…Мерзость. От себя. От них. От всего этого.

Но за это время я успевал убить и изувечить. Моё нутро ещё долго восстанавливалось после убийств. Раньше я получал удовольствие от этого, но после того, как в моей жизни появилась Эми, во время убийств я чувствовал вину. А после – волна агрессии накатывала с такой силой, что я не мог управлять ею. Вина. Стыд. Отрицание. Агрессия. Всё смешивалось. Мне было стыдно, что я такой. Мне было противно.

И я ненавидел всех, потому что ненавидел сам себя.

Я старался держаться подальше от неё, чтобы она не видела во мне своего спасителя. Чтобы она не питала ложных надежд, что я вытащу её отсюда, – потому что сам с трудом смогу выбраться.

В последние дни, когда она была ещё здесь, я не мог слышать её голос. Потому что каждый раз, когда она начинала читать вслух, я хотел приблизиться. Хотел коснуться её бархатной кожи. Хотел снова почувствовать вкус её губ.

Ведь только эта полутораметровая девчонка видела во мне человека – хоть и называла меня монстром.

Я замечал её дрожь, когда я был рядом. Слышал их разговор с миссис Майлз, когда та сказала, что Эми что-то меняет во мне. Эми лишь мило краснела.

Я запрещал себе любить – ведь это бы означало, что я проклят. А если я проклят – значит, слаб. А если я слаб – значит, я уже покойник.

Готов был сделать пересадку сердца, если бы дело было только в этом. Я знал: будь у меня новое сердце, оно бы так же предательски прыгало и ломало мне ребра при виде неё.

За это я ещё больше ненавидел Генри – этого старого паука, плетущего паутину из наших жизней. За то, что он превратил нас в монстров.

Ненавидел Ллойда – своего кровного брата, который давно перестал быть человеком. За то, что он рад этому.

Он – моя кровь. Та же наследственность, тот же яд в жилах. И этот яд в нас обоих Генри отравил еще в детстве. Только по-разному. Дедушка всегда смотрел на меня, Лукаса. Я был его любимцем, его проектом, его главной мишенью для "ломки". А Ллойд? Ллойд был нелюбимым внуком. Тенью. Генри едва удостаивал его вниманием, разве что чтобы указать на его место где-то ниже моего.

И это… это его сожрало изнутри. С детства. Там, где я видел силу и независимость (пусть и выкованную под ударами Генри), он видел лишь поводок… который ему так и не дали в руки! Он не просто служит Генри теперь – он наслаждается своим рабством, как извращенец. Весь его гной, вся детская агрессия и ненависть, копившиеся годами в тени моего "привилегированного" положения, нашли выход вот в этом. Он десятилетиями ждал момента, чтобы воткнуть нож в мою спину. Чтобы доказать Генри, что я, его золотой внук, Лукас, – ничего не стою. Что он, Ллойд-невидимка, достоин большего!

Для него похвала хозяина – слаще любой свободы, любой победы. Это его трофей, его долгожданная подачка после лет забвения. И самое мерзкое – он возненавидел меня именно за то, что я отказался надеть этот позорный ошейник. За то, что я, даже будучи сломанным дедом, не стал вылизывать сапоги в надежде на крохи внимания, а вырвал свою долю власти сам! Он ненавидит меня за то, что я получил то, чего он так жаждал (внимание Генри), но получил не так, как он – не через пресмыкательство, а через силу и бунт, пусть и искаженный. Его путь – это месть мне и доказательство деду, что он ошибался.

Эмили… Она стала его навязчивой идеей не только потому, что это моя слабость. А потому, что в ее глазах – тех самых, где когда-то был страх, а теперь зажглась своя собственная сила – он видит мое презрение. Видит живое доказательство того, что можно не сломаться. Можно не стать подонком. И особенно невыносимо для него то, что Эмили видит меня – того, кого Генри ломал больше всех, кого он выделял! – и все еще находит во мне что-то, что не сломалось до конца. И это невыносимо для того, кто добровольно встал на четвереньки, лишь бы получить свою порцию "внимания". Разрушить ее – значит доказать себе, что мой путь, моя гордость, моя непохожесть на него – иллюзия. Что все в этом мире в конце концов пресмыкаются. Что даже я, любимчик, в итоге паду, как пал он, нелюбимый внук. И он будет лизать руку Генри, ударившую его, лишь бы получить шанс втоптать в грязь и Эмили, и вместе с ней – последнее напоминание о том, что он когда-то был мне братом, и о том, что его детская зависть и мечта доказать деду свою "ценность" привели его лишь в грязь у ног тирана.

Я стал тем, кем должен был стать.

Но Эмили… Она посмела сбежать.

И теперь я не знаю, что ненавижу больше – их… Или себя за то, что до сих пор не нашёл её.

Всё это время, пока я искал Эмили, Генри начал отправлять Ллойда на те задания, с которыми я не справлялся. Потому что я не убивал женщин. А Ллойд – мог. И делал это с наслаждением.

Теперь в нашем доме появилась новая традиция. И началась она с Эмили. На каждом празднике. На каждом банкете. Ллойд и Генри приказывали подвешивать девушек. Мучить.

Я не ходил на эти мерзкие представления. Для меня это было табу. Я не мог долго смотреть на это.

Думаю, когда Генри совсем поседеет от времени, он будет требовать наследников. Но я не думаю, что кто-то будет рад родить Ллойду. Влиятельные девушки давно знают, кто он такой и на что способен. Разве что найдётся такая же больная, как он.

И тогда, думаю, я отойду на второй план. Я просто исчезну. Не смогу смотреть, как Ллойд будет ломать собственного сына.

Теперь каждый раз, когда в нашем доме появлялись гостьи, я находил миссис Майлз в слезах в саду. Она тосковала по Эмили.

Я обещал ей вернуть её.

Но миссис Майлз повела себя очень странно. Она резко взглянула на меня с таким страхом и отчаянием в глазах, а потом быстро протараторила:

– Сынок, не возвращай её туда, где ей смогут навредить.

Она положила свою руку поверх моей и заплакала. Я переборол желание обнять её и просто по-дружески провёл по плечу.

Эта женщина вырастила меня. Тайком делала мне вишнёвое молоко. Сажала со мной цветы. Старалась сберечь во мне всё то, что осталось от матери и отца.

Но девушкам, которых приводили в наш дом, повезло меньше Эмили. Ллойд убивал их при всех. Разрывал. Рвал на части.

А Генри смеялся. Смеялся так, будто наконец-то нашёл того, кто заменит его.

Особняк дышал злобой. Стены, пропитанные кровью, шептали проклятия. Воздух был густым от запаха страха и смерти.

Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел, как тьма затягивает этот проклятый дом. Скоро. Скоро всё изменится. Или я сгорю в этом аду. Один.

Я часто стал задумываться о том, что больше не могу находиться здесь. Хотел уехать так далеко, чтобы даже окружающие меня люди говорили на другом языке.

Но пока Генри лишь дал зелёный свет на то, чтобы я выбрал любой дом в поместье и жил там.

Цитирую Генри:

– Ты можешь жить в любом доме, сынок. Если тебе надоело быть моей правой рукой.

Он язвил. Бросался ядом, как всегда.

Я знал, что он не оставит это просто так. И не ошибся.

Когда я принёс ему документы, после того как он подписал их, он потушил свою огромную сигару об мою руку.

Я не издал ни звука.

Я понимал, что ещё легко отделался.

Потому что знал его гнев.

В семнадцать лет, когда я стал перечить ему и показывать зубы, он бил меня до тех пор, пока я не потерял сознание. А после кинул меня в колодец, в котором я провёл сутки. Я думал, что умру. Но Генри не дал мне умереть – если бы я умер, урок прошёл бы зря.

Поэтому следующие два месяца мне кололи антибиотики, чтобы я не скончался от воспаления лёгких.

Но это было не самое страшное.

Он выдирал мне ногти. Заставлял снимать скальп. Препарировать тело до костей. Однажды я провёл с трупом сутки в одной комнате. Это всё было наказанием. Он ломал мне ноги и руки. Ломал челюсть. Выбивал зубы.

Поэтому Ллойд и сбежал тогда. Потому что знал: когда Генри закончит со мной, будет его очередь.

Темнота в особняке сгущалась, как старая кровь.

Я стоял у окна, наблюдая, как дождь стекает по стеклу, словно слезы этого проклятого места.

В отражении мелькало моё лицо – бледное, с тенью безумия в глазах. Я больше не узнавал себя.

Каждый день без Эмили был пыткой. Каждый вдох напоминал, что она где-то там, вне досягаемости, а я заперт в этом аду по собственной воле. Потому что если я уйду – кто защитит её, если они найдут её первыми?Ллойд, этот подлый шакал, всё чаще задерживал на мне взгляд. Он чувствовал мою слабость. Улавливал трещины в моей броне.

А Генри…Генри наслаждался этим.

– Ты стал другим, – его голос прозвучал за моей спиной, как лезвие, проведённое по коже.

Я не обернулся.

– Или, может, просто устал? – Он приблизился, его дыхание пахло дорогим виски и ядом. – Ты больше не тот, кем был.

– А ты? – я наконец посмотрел на него. – Ты всё тот же. Старый. Гнилой изнутри.

Его губы растянулись в улыбке, но глаза остались мёртвыми.

– Ты прав. Я не меняюсь. Потому что мне не на что меняться. А ты… – он провёл пальцем по моему плечу, – ты разрываешься. Между тем, кем ты был, и тем, кем хочешь быть.

Я сжал кулаки.

– Я не хочу быть ни тем, ни другим.

– Но ты будешь. – Генри отступил, его тень слилась с мраком коридора. – Потому что иначе ты умрёшь.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с тишиной.

Я опустился в кресло, схватившись за голову. Мысли путались, как змеи, душащие друг друга.

Эмили. Ллойд. Генри. Миссис Майлз.

Миссис Майлз…

Её страх. Её слова: «Не возвращай её туда, где ей смогут навредить».

Я вскочил, выбежав из комнаты. Мне нужно было найти её. Сейчас.

Сады особняка были пустынны. Лишь ветер шептал в листве что-то непонятное. Я шёл по тропинке. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. И тогда я увидел её. Она сидела на скамье, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Её плечи тряслись.

– Миссис Майлз.

Она вздрогнула, обернулась. Её глаза были красными от слёз.

– О, это ты… – голос дрожал.

– Что вы скрываете? – я подошёл ближе. – Про Эмили.

Она замерла, потом медленно покачала головой.

– Ты не должен…

– Я ДОЛЖЕН! – мой крик разорвал тишину.

Она вскрикнула, отпрянув. Я тут же пожалел о своей вспышке, но было поздно.

– Они убьют её, – прошептала она. – Если ты найдёшь её… если приведешь обратно… они убьют её.

Ледяная волна прокатилась по моей спине.

Она схватила мои руки.

– Генри. Ллойд. Они не простят ей побега.

Я знал это. Но не был готов услышать это вслух…

Миссис Майлз снова заплакала. – Но если ей удалось сбежать… оставь её. Пожалуйста.

Я отстранился.

Нет.

Я не мог оставить её. Потому что если не я – её найдут они. Я закрыл глаза, представляя её лицо. Её смех. Её страх, когда она смотрела на меня.

«Монстр».

Да.

Я повернулся, оставив миссис Майлз одну в саду.

Я направился в свой новый дом. Он мало чем отличался от центрального, но в нём не было Генри и Ллойда – и это было большим плюсом. В моём убежище было тихо. Прислуга приходила только во время моего отсутствия. Я не хотел лишний раз сталкиваться с кем-либо. Часто заходил в зимний сад. Садился возле фонтана, проводил рукой по воде. Она отвечала на прикосновение ровными кругами. В нём до сих пор была кровь Эми. Я запретил менять воду. Иногда читал вслух в библиотеке. Но на меня не смотрели глаза, наполненные страхом… или надеждой. Лишь холодная, мёртвая тишина вокруг. Автомобиль я сменил на мотоцикл. Разгонялся до бешеной скорости – этого мне хватало ненадолго. Ездил в соседние города по ночам, пытаясь уловить её аромат. Но ветер лишь доносил до меня осеннюю прохладу и рвал мои волосы.

Я начал снова искать.

Не только Эмили.

Я искал правду.

О своём отце.

Генри всегда говорил, что он сбежал. Что он предал нас. Что он мёртв. Но я больше не верил ни единому его слову.

В старом кабинете, который мы нашли с Эмили, запертом на ключ, я нашёл ещё письма. Пожелтевшие от времени, с надорванными краями. Они были адресованы Айрин – матери Эмили.

«Ты ошиблась, выбрав его. Он слаб. Он не сможет защитить тебя»…

«Ты думаешь, он любит тебя? Он даже не знает, что такое любовь»…

«Я сделаю так, что ты вернёшься ко мне. Даже если мне придётся сжечь весь этот мир»…

Генри любил её .А она его боялась. Она выбрала Уильяма – отца Эмили. И тогда её убили. Двойной удар для Генри. И потеря. Предательство. Я перебирал бумаги, пока не нашёл ещё одно письмо. Не отправленное. Написанное дрожащей рукой.

«Если ты читаешь это… значит, я не смог вернуться. Генри знает. Он убьёт меня, если я попытаюсь забрать вас. Но я не могу оставить вас с ним. Я не могу…»

Подпись: Дэмиен.

Мой отец.

Он не сбежал. Он пытался вернуться.

Мне не составило труда найти его по коротким письмам, что он оставил. Но он шифровался – это старый трюк, который показывала мне мама. На листе ничего не было, пока ты не опустишь его в воду. Генри думал, что это просто пустые листы. Но она научила меня отличать их. И отец тоже знал об этом трюке. И я отправился на его поиски. Один. Я должен был сам поговорить с ним. Не Ллойд. Не Генри. А я. Им не было дела до слабака и труса. Но я всегда хотел посмотреть ему в глаза. Почему он оставил нас? Почему оставил нас на растерзание Генри?

***

Старый маяк стоял на скалистом острове, в двух часах езды от поместья. Я приехал на мотоцикле, оставил его у пристани и сел на паром. Ветер был холодным. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кровавые оттенки. Я знал, что он здесь. Смотритель маяка. Затворник. Мой отец. Когда паром причалил, я медленно поднялся по узкой тропинке к маяку. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

Дверь была не заперта.

Я вошёл.

И увидел его.

Он сидел у окна – высокий, с седыми прядями в тёмных волосах. В его руках дрожали пожелтевшие страницы. Когда он поднял глаза – и застыл.

Бумаги выскользнули из пальцев, медленно падая на пол, как осенние листья.

– Лукас…

Его губы дрогнули, произнося моё имя впервые за двадцать два года.

Глаза – мои глаза – широко раскрылись, наполняясь чем-то между ужасом и надеждой.

Он встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад.

– Боже… ты… как она…

Я видел, как его горло сжалось. Как дрожь пробежала по его рукам, прежде чем он судорожно сжал их в кулаки.

В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая только настойчивым стуком маятниковых часов и далёким криком чаек.

– Ты знал, – моё дыхание перехватило, слова вырывались хрипло, – ты знал, где я все эти годы.

Он сделал шаг назад, будто я ударил его.

– Я… не мог…

– Не мог или не хотел? – Я двинулся вперёд, и он отпрянул к стене, как загнанный зверь. – Каждый день. Каждый чёртов день я просыпался в том аду! А ты что? Сидел здесь и смотрел в окно?!

Его лицо исказилось.

– Ты не понимаешь, что он сделал бы с вами, если бы я…

– Попытался?! – Я в ярости ударил кулаком по столу. Стакан с темной жидкостью подпрыгнул и разбился о каменный пол. – Ты даже не дал нам шанса!

Он вдруг резко выпрямился, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое.

– Ты думаешь, я не пытался?! – Его голос сорвался на крик. – В тот же день, когда он забрал вас… Я пришёл. С оружием. С людьми.

Он схватил меня за рукав, показывая глубокий шрам на запястье.

– Видишь это? А знаешь, что он сказал, когда стрелял в меня? «Если вернёшься – убью их на твоих глазах».

Мои ноги вдруг стали ватными.

Я опустился на стул, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Каждую ночь, – он прошептал, опускаясь передо мной на колени, его пальцы судорожно сжали мои руки, – каждую ночь я видел во сне, как выхватываю вас у него. И каждый раз просыпался в холодном поту, потому что знал – он сделает именно то, что обещал.

Я смотрел на его морщины. На седину. На дрожь в веках – и вдруг увидел не труса, а человека, сломленного невозможным выбором.

– Ллойд… – начал он.

– Не спрашивай о Ллойде, – я резко оборвал, вставая. – Он теперь его любимый монстр.

Отец закрыл лицо руками. Его плечи тряслись.

– Я… я посылал деньги. Находил людей, чтобы они следили… Когда узнал, что ты ищешь Эмили…

Я замер.

– Откуда ты…

– Потому что я тоже искал её, – он поднял на меня мокрые глаза. – Чтобы защитить от него. Как не смог защитить вас.

Ветер завыл в печной трубе, и вдруг маяк озарился – вращающийся луч света пронёсся по стенам, осветив сотни фотографий.

Мои. Ллойда в детстве. Мамы. Вырезки из газет о поместье.

Я шагнул назад, натыкаясь на полку.

– Ты… всё это время…

– Сходил с ума, – он закончил за меня горькой усмешкой. – Да.

Внезапно сирена парома оглушительно завыла снаружи – последний рейс перед штормом.

Мы оба вздрогнули.

– Тебе нужно идти, – он прошептал, но его рука схватила мою, как тогда, в детстве, когда я боялся грозы.

Я вырвался.

– Это всё, что ты можешь сказать? После всего?!

Он выглядел старым. Потерянным.

– Что ты хочешь услышать, Лукас? Что я могу это исправить? Я не могу. Но ты… ты ещё можешь спасти её.

Я застыл в дверях, чувствуя, как сердце колотится так, что вот-вот лопнет.

– А себя? – спросил я, уже зная ответ.

Его молчание было громче любых слов.

Когда я шагнул на палубу парома, шторм уже начинался. Первые капли дождя упали мне на лицо, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Я не обернулся, когда маяк начал медленно удаляться. Но знал – он стоит там, в том самом окне. Ветер выл, как живое существо. Волны бились о борта, обдавая лицо ледяными брызгами. Внутри меня всё разрывалось.

Гнев. Боль. Ненависть. И… Жалость.

Он не сбежал. Он боялся.

Как и я.

Я сжал перила так, что костяшки побелели. Он знал об Эмили. Он знал об Айрин. Почему же не смог спасти хотя бы её? Почему допустил эту встречу? Почему допустил встречу с такими монстрами, как Грэнхолмы?

И я был одним из них.

Холодные капли дождя хлестали по лицу, смешиваясь с горечью на губах. Соленый. Как слезы. Как море, уносящее паром прочь от маяка, от отца… от призрака спасения, которое опоздало на двадцать два года. Волны бились о борт, как сердце – бешено, больно, безнадежно пытаясь вырваться из клетки.

Ветер выл, подхватывая хаос внутри. Он не сбежал. Он боялся. Эти слова жгли сильнее, чем сигара Генри. Боялся? Боялся меня спасти? Боялся, что этот старый паук исполнит угрозу? И что… я был этой угрозой? Пешкой в руках Генри, которой можно было размахивать: "Вернешься – убью их!"

Я прислонился к мокрым перилам, закрыв глаза. Не к маяку, не к отцу – к особняку. К комнате с белыми стенами и запахом антисептика после… после. Всплывали обрывки, острые, как осколки стекла:

Мне Семнадцать . Генри в кресле, как паук на троне. "Ты думаешь, ты что-то значишь без меня, щенок?" Его голос – шелковый яд. Я дерзил. Глаза Генри сузились. Пальцы постукивали по рукояти трости. Потом – удар. Не тростью. Кулаком. В живот. Воздух вырвало. Падаю. Удар сапогом в бок. Хруст? Ребра? Крик застрял в горле. "Встань!" Еще удар. В лицо. Вкус крови. Медная, теплая. Звон в ушах. Темнеет. Его голос где-то издалека: "В колодец. Пусть остынет." Руки охранников, волокущих по камням. Холодная, склизкая темнота. Вода по колено. Запах плесени и страха. Сутки? Больше? Дрожь. Бред. "Урок должен быть усвоен, Лукас. Ты выживешь. Ради следующего урока."

И уроки продолжались. Каждый удар, каждый перелом, каждый вырванный ноготь – это был урок. Урок бессилия. Урок ненависти. Урок того, что боль – единственный язык, который понимают в этом доме. А потом… убийства. Первое. Помню до сих пор – мужчина, связанный. Генри рядом: "Докажи, что ты не слабак. Докажи, что ты Грэнхолм." Нож в моей руке дрожал. "Режь!" – рык Генри. Я вонзил. Теплая кровь хлынула на руку. Липкая. Отвратительная. Эйфория? Да, на секунду. Адреналин ударил в голову. Потом… Мерзость. Глубокая, всепоглощающая. От себя. От тепла крови на коже. От восторга в глазах Генри. От того, что внутри что-то поддалось этому, на миг обрадовалось власти. Потом волна агрессии – я крушил все вокруг в пустой комнате, крича от ненависти ко всему, особенно к себе. Вина. Стыд. Отчаяние. Они тонули в этой агрессии, но никогда не исчезали. Каждое убийство оставляло шрам глубже, чем нож на коже жертвы. Оно выжигало кусок души. И Генри знал. Он видел эту ярость, это саморазрушение – и использовал. Это делало меня идеальным орудием мести. Безумным, яростным, неудержимым. Пока не появилась Эмили.

Внезапно, сквозь запах моря и дождя, пробился другой аромат. Тонкий, сладковатый, неуловимый. Орхидеи. Мама…

Солнечный луч в зимнем саду. Она на коленях у огромного кашпо, ее руки в земле. Нежные, но сильные. "Смотри, Лукас," – ее голос, как колокольчик. Она берет маленький отросток с воздушными корнями. "Она кажется хрупкой, да? Но орхидеи – сильные. Они цепляются за жизнь." Она кладет его в смесь из коры и мха. "Аккуратно, солнышко. Не сломай корешки. Им нужна опора, но и свобода дышать." Ее пальцы присыпают корни субстратом. "Поливать будем чуть-чуть, только когда совсем сухо. И любоваться." Она поднимает на меня глаза – теплые, полные любви. "Они напоминают мне тебя. Красивый, необычный… и сильный внутри, даже если не показываешь." Я трогаю прохладный, бархатистый лепесток белой орхидеи. "Она пахнет?" – спрашиваю. Мама улыбается: "Эта – нет. Но другие будут. Мы посадим все, что любила бабушка. Весь сад будет цвести для нас."

После… после нее, зимний сад опустел. Как и все в этом доме. Когда все спали, я приходил туда. Субстрат, кора, горшки. Я сажал орхидеи. Фаленопсисы с мраморными лепестками, каттлеи с пышными губами, нежные дендробиумы. Каждую – как тогда, с мамой. Аккуратно, бережно расправляя корни, давая опору, но не сдавливая. Поливал по чуть-чуть. Стоял посреди них, вдыхая чистый, едва уловимый аромат некоторых. Это был мой бунт. Мой крик в тишину. Смотри, Я могу создавать, а не только разрушать! Это был островок не-Грэнхолма внутри меня. Островок мамы. Островок… человека.

И еще один островок… Вишневое молоко.

Кухня. Поздно вечером. Я маленький, только что переживший "урок" Генри. Щека горит от пощечины, внутри все сжато в комок страха и злости. Миссис Майлз, ее доброе, лицо, полное непоказной жалости. "Пойдем, солнышко," – шепчет она, уводя от посторонних глаз. На столе – высокий стакан. Снизу – густой слой белоснежных, взбитых вручную сливок. Не приторных, а именно нежно-сладких, воздушных, как облако. Потом – слой густого, темно-рубинового вишневого пюре. Кислинка ударяет в язык первая, за ней приходит глубокая сладость спелых ягод. И сверху – щедрая горсть хрустящих, солоновато-сладких кешью. Она ставит стакан передо мной. "Пей, Лукас. Тебе станет легче." Я беру длинную ложку. Прокалываю облако сливок, погружаюсь в липкую сладость вишни, вылавливаю орешек. Первый глоток – холодный, нежный сливочный, потом взрыв вишни, и хруст ореха. Это не молоко. Никогда им не было. Но в детстве, когда она впервые дала мне это, я спросил: "Это молоко с вишней?" Она улыбнулась: "Да, солнышко. Вишневое молоко." И название прижилось. Этот вкус… это был вкус заботы. Без условий. Без требований. Просто… чтобы стало легче. Чтобы я помнил, что где-то есть доброта.

Я до сих пор помню рецепт. Каждый слой. Каждый оттенок вкуса. Этот стакан был щитом против тьмы хоть на пять минут. Как и орхидеи.

Паром бился о волны. Шторм крепчал. Вода хлестала через борт. Я сжал перила, чувствуя, как старые шрамы на руках, на спине, на душе ноют от холода и воспоминаний. Отец боялся. Мама погибла. Миссис Майлз плачет в саду. Эмили где-то одна, преследуемая монстрами. Ллойд рвет девушек на части, а Генри смеется.

И я… Я – Лукас Грэнхолм. Продукт Генри. Его лучший ученик в жестокости. Его худший кошмар в непокорности. Человек, который сажает орхидеи и мечтает о вишневом молоке. Монстр, который мечтает быть спасенным.

Ветер выл, вторил вою внутри. Ненависть к Генри, выкованная годами боли, закаленная убийствами, кипела в жилах. К Ллойду – омерзительная, холодная. К себе… всепоглощающая. Но теперь к этому коктейлю добавилась жалость к седому мужчине на маяке, сломленному страхом. И ярость за него. За нас. За все украденное детство, за всю пролитую кровь.

"Ты еще можешь спасти ее."

Слова отца врезались в мозг. Спасти Эмили. От Генри. От Ллойда. От… меня самого? От того монстра, которым я становился в их присутствии?

Я распрямился, с трудом оторвавшись от перил. Лицо было мокрым от дождя и чего-то еще. Взгляд устремился в сторону поместья, невидимого в штормовой мгле. Туда, где царил хаос, порожденный Генри. Туда, где Ллойд уже, наверное, вынюхивал след Эмили.

Спасти ее.

Это значило снова войти в ад. Снова стать Лукасом Грэнхолмом – правой рукой паука, убийцей, монстром. Надеть маску, от которой меня тошнило. Рискнуть всем. Даже… даже тем крошечным островком человечности – зимним садом, памятью о вишневом молоке.

Но другого выбора не было. Никогда не было.

Я ощутил знакомую тяжесть в кармане – холодную рукоять ножа. Орудие убийства. Орудие… спасения?

Ветер сорвал с губ что-то, что могло быть стоном или клятвой. Глаза, полные тени безумия и боли, сузились, целясь в бурлящую тьму.

– Хорошо, старик, – прошептал я в рев шторма, обращаясь и к отцу, и к призраку матери, и к самому себе.

Глава 8 Эмили

Первый луч солнца пробился сквозь пыльное слуховое окно, коснувшись моих век. Я зажмурилась, но сон уже отступил. В доме было холодно, и я не сразу осмелилась вытащить руку из-под одеяла. Проснулась с ощущением, будто кто-то вывернул меня наизнанку.

Губы потрескались от сухого воздуха, волосы пахли дымом от вчерашнего камина. Я потянулась к свитеру Лукаса, валявшемуся на полу, и натянула его на голое тело. Ткань, уже потерявшая его запах, все еще казалась мне броней.

Я думала о том, где достать деньги, и одна мысль ударила резко, как током. Отец… Уильям всегда говорил о «подушке безопасности». Однако… Без паспорта и номера счета я никогда не смогу снять их. Черт. Мой паспорт, как и все мои вещи, остался в поместье Грэнхолмов.

Я устало присела на кровать. Раз доступ к деньгам отца закрыт, оставалось только одно. Просить помощи у Эвэрли. Я направилась в ванную комнату, умылась и отправилась на поиски городского телефона.

Городской телефон на заправке пах дешевым пластиком и чужим потом. Я набрала номер Эвэрли, который та сунула мне в карман перед отъездом.

– Это я, – прошептала я, прижимая трубку так близко, что холодный металл впился в щеку.

Тишина. Потом – резкий вдох.

– Жива? – голос Эвэрли звучал хрипло, будто она не спала всю ночь.

– Пока да. Мне нужна помощь.

Я описала ситуацию. Эвэрли задумалась, потом резко бросила:

– Встреча через три часа. Остановка «Возле причала Маркуса». Спросишь девушку в красном.

Эвэрли положила трубку. Нас могли прослушать, поэтому более подробные детали не обсуждались.

Я отправилась на автобусную остановку. Автобус был старым, с потертыми сиденьями и запахом бензина, смешанным с ароматом осенних листьев. Последний раз я ехала на автобусе…

…когда мне было семь. Мать схватила меня за руку, надела огромные солнцезащитные очки и прошептала: «Ни слова. Никто не должен знать».

Мы ехали два часа. В глухую деревню, где в домике с облупившейся краской жила женщина с острым каре и тонкими губами.

Бабушка Элли.

Она ненавидела детей. Но почему-то терпела меня – возможно, потому что я сидела тихо, как мышка, и не задавала вопросов.

– Ты вся в отца, – говорила она, закуривая очередную сигарету. – Та же манера сжимать губы, когда нервничаешь.

Потом они с матерью шептались на кухне, а я гладила их кота – огромного серого монстра, который царапал всех, кроме меня.

Автобус резко затормозил, вырвав меня из воспоминаний. Я вышла на остановке возле причала, откуда доносился морской, соленый воздух. Я глубоко вздохнула и заметила в метрах 30 от себя девушку в красном, как и сказала Эвэрли. Она оказалась высокой брюнеткой с лицом куклы. Я медленно подошла к ней, и она, молча кивнув, повела меня к черному лимузину.

Внутри пахло кожей и чем-то холодным, почти металлическим. На заднем сиденье сидела женщина.

Шидзука Мира.

Ее имя переводилось как «тишина сохраненного трупа». И она полностью ему соответствовала. Длинные пальцы, обхватывающие хрустальный стакан. Глаза – желтые, как у хищницы. Пухлые губы, тронутые темно-бордовой помадой.

– Дочь Уильяма, – произнесла она, и мое имя в ее устах звучало как приговор. – Ты выглядишь ужасно.

Я сжала свитер в кулаках.

– Мне нужны деньги.

– А мне – игрок, – она отпила виски, не отрывая от меня взгляда. – Твой отец был лучшим. Пока не проиграл тебя.

Я стиснула зубы.

– Я не он.

– Нет. Ты хуже. – Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. – Ты – его дочь и дочь Айрин. В тебе смешалась кровь двух самых азартных людей, которых я знала.

Она вынула конверт и бросила его мне на колени.

– Здесь пятьдесят тысяч. На первые ставки. И еще десять – чтобы не выглядеть как бродяга.

Я не стала открывать.

– Условия?

– Ты возвращаешь долг. С каждой игры – 40% мои. – Она наклонилась ближе, и ее духи – что-то дорогое, с нотками жасмина и крови (да, я знала этот запах) – ударили в нос. – Но предупреждаю: многие будут ставить против тебя. Просто чтобы посмотреть, как дочь Уильяма сломается.

Я медленно кивнула.

– Когда начинаем?

Шидзука усмехнулась.

– Завтра. С утра я отправлю своего человека. Только пожалуйста, оденься… – ее взгляд скользнул по моему свитеру, – как будто ты не ночевала в канаве.

После разговора с Шидзукой я поймала такси и направилась в ближайший торговый центр. Он оглушил меня ярким светом и толпой. Я купила: несколько платьев на выход, новую пижаму, халат, нижнее белье, пальто, несколько курток, спортивный костюм (для занятий спортом), новый телефон (сим-карту мне привезет помощница Шидзуки), косметику, уход за телом и лицом. Туфли на каблуке, которые могли стать оружием. Парфюм Kilian «Rolling in Love» – тот самый, что носила до… них. Масло для тела с миндалем. Гель для душа с ванилью и бразильским орехом. Еще купила новую посуду и постельное белье. Несколько декоративных штучек для дома, аромадиффузоры, чтобы заглушить запах старья в новом жилище. Еще не смогла пройти мимо книжного магазина и купила новинку. Книга с черепом и красными цветами, думаю, это что-то из темной романтики, как раз то что нужно.

По приезду домой мой желудок жалобно плакал от голода. Но первым делом – долгий душ. Горячая вода смыла грязь, но не воспоминания. Я натерла кожу гелем для душа и маслом, после завернулась в новый халат и заказала еду: боул с морепродуктами и бутылку белого вина.

Пока ждала, разложила покупки на кровати. Новая жизнь. Новая Эмили.

Но когда курьер ушел, а я сделала первый глоток вина, в голове пронеслось:

«Что, если он уже нашел меня и наблюдает?»

Лукас.

Я представила, как он врывается в этот дом. Как его глаза – холодные, как лезвие – скользят по моему халату.

«Ты думала, убежишь?»

Я резко поставила бокал.

Нет.

Я не убежала. Я начала войну.

Помощница Шидзуки приехала на рассвете.

Ее звали Юри (в переводе ее имя означало "Лилия"). Белые волосы, голубые глаза, губы, как у ангела. Макияж был в традиционном азиатском стиле, что придавало ей мультяшный вид. В моих глазах это было очень красиво. Думаю, мне всегда нравились азиаты: гордая осанка, изящные тела и прекрасные необычные глаза. И голос, который мог убедить кого угодно в чем угодно.

– Правило первое, – сказала она, раскладывая карты на моем кухонном столе. – Все мужчины – идиоты.

Я подняла бровь.

– А женщины?

– Хуже. Они умнее. – Она бросила мне колоду. – Поэтому мы играем против мужчин. Но с женщинами.

Она научила меня: как прятать карты в рукаве, как отвлекать взглядом, пока пальцы подменяют фишки, как смешивать алкоголь, чтобы соперник не заметил подвоха.

– Ты красивая, – сказала Юри, поправляя мой воротник. – Используй это.

Я сжала кулаки.

– Хочешь мести? – и в ее глазах вспыхнуло что-то опасное. – Тогда играй по их правилам.

Мы не спали всю ночь.

А утром, когда Юри уехала, я стояла перед зеркалом в новом платье и думала:

Кто я теперь? Дочь Уильяма? Жертва Грэнхолмов? Или… Их самый опасный враг? Завтра – первая игра. И я не проиграю.

Завтрак мне тоже пришлось заказать: сырники в сметанном соусе с малиной и самый вкусный кофе латте. Я всегда помнила наставления отца, что обед и ужин в день игр я пропускаю. Поэтому я наслаждалась завтраком.

Я понимала, о чем говорила Шидзука. Многие компаньоны отца и его враги захотят поквитаться с ним через меня. Я буду осторожна настолько, насколько это возможно.

После завтрака я взяла свой кофе и вышла на задний двор. Осенний ветер подкидывал мои волосы, неподалеку в лесу шелестели листья. Некоторые из них уже окрасились в желто-красные тона. Деревья приостанавливали свой жизненный цикл на 3 месяца, чтобы потом зацвести заново. Некоторые деревья будут покрыты прекрасными цветами. Я нашла сходство с ними: я, словно эти деревья, сейчас скидываю листья (свою прошлую жизнь), чтобы через время распуститься с новой силой. И я уверена: я больше не буду той, что раньше. Я больше не девочка под покровителем в виде отца, я больше не выставочная кукла, я не вещь, и я не игрушка, меня нельзя купить, или выиграть, или проиграть…

Юри обещала сделать мне макияж, ногти и укладку. Чтобы время ее приезда приблизилось как можно быстрее. После кофе на заднем дворе я надела спортивный костюм, надела наушники, где играл альбом The Free Days Grace, и отправилась на пробежку. Минуя соседские дома и опавшие листья, пробежав круг, я забежала в лес, тот самый, что виднелся с моих окон. Он был чистым: аккуратные асфальтные тропинки, скамейки, белки. Листва шумела у меня над головой. Я бежала медленно, временами ускоряясь. Позже я заметила мужчину, который прыгал на скакалке. Думаю, я уже где-то видела его. Возможно, когда заселялась в этот дом.

Я остановилась и попросила у него скакалку. Сто лет этого не делала. Пока я прыгала, он усердно отжимался, хотя он был не совсем крупного телосложения. Светло-русые волосы аккуратно заправлены за уши, миловидное лицо с выступающими ямочками во время улыбки.

– Я Джейсон, – он протянул мне руку, когда я передавала ему скакалку.

– Эмили, – я мило улыбнулась и пожала его влажную руку.

Через секунду я пожалела о том, что сказала ему свое настоящее имя, но было уже поздно.

Он сказал, что живет в соседнем доме, и если мне что-то понадобится, я могу обратиться к нему.

Я провела пальцами по спортивным штанам, стряхивая пыль, пока Джейсон продолжил отжиматься. Его движения были четкими, отработанными – видно, что он привык к дисциплине. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле золотистые пятна, и я подумала, что, возможно, сосед действительно мог быть полезен.

– А знаешь, я думаю, ты можешь мне помочь, – сказала я, намеренно делая голос чуть мягче, как учила Юри. – На моем заднем дворе выросла километровая трава, и плющ закрывает мое панорамное окно.

Я внимательно рассмотрела Джейсона. Его руки были в мозолях, но не грубые – скорее, как у человека, привыкшего к работе, но не к тяжелому труду. Глаза – темно-карие, с хитринкой, но без подвоха.

– Ты серьезно? – он ухмыльнулся, подбрасывая скакалку в ладони. – Я только предложил помощь, а ты уже хочешь заставить меня работать?

Я скрестила руки на груди, копируя его игривый тон:

– Ну, раз уж ты такой добрый сосед…

Он рассмеялся, и я невольно улыбнулась в ответ. Было что-то приятное в его легкости – после месяцев в доме Грэнхолмов, где каждый смех был либо ядовитым, либо фальшивым, это казалось… чистым.

– Ладно, – он вздохнул, будто делал мне огромное одолжение, хотя глаза смеялись. – Но учти, я не дворник. Если там джунгли – мне понадобится хотя бы пиво.

– Пиво? – я фыркнула. – Я думала, ты более изысканный. У меня есть бутылка «Мерло».

– Вино? – он поднял бровь. – Ты точно хочешь, чтобы я работал? Потому что после второго бокала я, скорее всего, начну рассказывать, как в детстве боялся пауков, а не выкорчевывать твой плющ.

– Тогда ограничимся одним, – пообещала я. – И… возможно, ужином. В качестве оплаты.

Он замер, и я тут же пожалела о своих словах. Слишком откровенно. Слишком… как будто я флиртую.

Но Джейсон лишь ухмыльнулся:

– Ты умеешь готовить?

– Лучше, чем прыгать на скакалке, – парировала я.

– О, это вызов, – он покачал головой. – Ладно, мисс Эми. Давай посмотрим, что у тебя там за джунгли.

Мы срезали путь до дома через лес. Мой задний двор действительно выглядел так, будто его покинули лет сто назад. Плющ оплел половину стены, высокая трава колыхалась по пояс, а старое барбекю напоминало археологическую находку.

Джейсон свистнул:

– Ты планируешь тут снимать фильм ужасов?

– Я думала о более… уютном варианте, – призналась я, внезапно осознавая, насколько безумно это выглядело.

Он расстегнул кофту (я тут же отвела взгляд, но краем глаза заметила пресс – неплохо для соседа) и закатал рукава.

– Ладно. Давай твои садовые инструменты.

– Э…

Он замер.

– У тебя есть садовые инструменты, да?

Я покраснела.

– Я… сняла дом. Вместе с ним должны были остаться…

– Боже, – он провел рукой по лицу. – Ладно. У меня есть пара вещей в гараже. Но если я принесу свои грабли, ты обязана приготовить что-то эпичное.

– Как насчет пасты с лисичками? – предложила я.

Его глаза округлились.

– Ты шутишь.

– У меня есть лисички. И пармезан.

– Люблю новых соседей, – заявил он, но уже разворачивался к своему дому. – Пять минут!

Пока он ходил, я накрыла на веранде стол: белая скатерть (одна из новых покупок), бокалы, бутылка вина. Запахло осенью, дымом и… надеждой.

Пока Джейсон боролся с зарослями и плющом, я разогрела сковороду, налила масло, нарезала куриную грудку, лук и обжарила на масле. Потом я добавила отваренные лисички, залила сливками и выдавила чеснок. Когда соус загустел, я смешала его с пастой и, закручивая пасту, выложила на тарелку. Сверху положила лисички с курицей и натерла пармезан.

Джейсон оказался чертовски хорош в садовых работах. За два часа он выкосил траву (оказывается, у него есть газонокосилка), обрезал плющ и собрал листву граблями.

Когда закончил, его кофта прилипла к спине, а волосы торчали в разные стороны.

– Ну? – он развел руки. – Достаточно эпично для твоей пасты?

Я протянула ему бокал.

– Более чем.

Мы сидели на веранде. Джейсон ел пасту и пил вино. Он рассказал, что работает психологом в школе, любит собак, но не заводит, потому что помешан на чистоте.

– А ты? – он наклонился. – Откуда «Эми с лисичками и внезапным переездом в полузаброшенный дом»?

Я тоже разрешила себе вина. Но второй бокал развязал мне язык.

– Я… убегала.

Его выражение лица изменилось – не стало жалости, но появилось понимание.

– От кого?

Я посмотрела на свои руки.

– От людей, которые думали, что я их собственность.

Он не стал спрашивать подробностей. Просто протянул руку и налил мне еще вина.

– Ну, теперь ты здесь. И твой плющ почти не страшен.

Я рассмеялась. И в этот момент поняла: это первый раз, когда я смеюсь по-настоящему с тех пор, как сбежала.

Мы болтали еще часа два, пока не услышали стук в дверь. Это была Юри. Джейсон уже собирался уходить. Позже, когда он ушел (не без обещания «проверить, не вернулся ли плющ»), я стояла под душем и думала о сегодняшнем вечере.

Игра. Месть. Опасность.

Но также – о соседе, который даже не спросил, почему у меня нет садовых ножниц. О пасте. О том, как легко было смеяться.

Я вытерла тело и надела новое белье – черное, кружевное. Для уверенности.

Сегодня, на эти несколько часов , я была просто Эми. Не собственностью. Не пешкой.

А просто девушкой, у которой, возможно, появился друг.

Глава 9 Эмили

Тусклый свет вечернего солнца пробивался сквозь шторы, когда Юри раздвинула их с характерным шорохом.

– Нужно больше света! – сказала она, и голос ее звучал как скользящий по коже шелк – мягко, но неумолимо. – Сегодня твой дебют.

Я прикрыла глаза ладонью. В животе завязался холодный узел – не страх, нет. Что-то другое. Ожидание.

Юри уже разложила на комоде инструменты своей работы: кисти, палитры теней, флакончики с лаками. Красный. Кроваво-алый, как вино, что пили Гренхолмы на своих пирах.

– Сиди ровно, – приказала она, запуская пальцы в мои волосы.

Я закрыла глаза, пока она заплетала их в сложную конструкцию из кос и шпилек. Вспомнила, как мать когда-то так же готовилась к играм – ее локоны тогда сверкали под светом люстр, а платье шуршало, словно живое.

"Ты должна смотреть в их глаза, но не видеть их, солнышко. Карты – вот что важно."

Потом был отец. Его руки, мелькавшие над столом быстрее, чем я успевала следить. Шепот за спинами: "Уильям снова всех обыграет…"

– Ты где-то далеко, – Юри щелкнула пальцами перед моим лицом.

Я моргнула.

– Воспоминания.

– Оставь их. Сегодня ты будешь делать новые.

Она наклонилась, подводя мне глаза черным карандашом.

– Твой сосед… Джейсон, кажется? – спросила она, будто между делом.

– Да.

– Симпатичный?

Я фыркнула:

– Ты спрашиваешь как подруга или как разведчик Шидзуки?

Юри усмехнулась, нанося тени.

– Может, и то, и другое.

Я рассказала про сад, про пасту, про его смех – простой, без намека на жестокость или двойное дно. Юри слушала молча, но в уголках ее губ играла улыбка.

– Береги его, – наконец сказала она. – Такие люди редко встречаются в нашем мире.

Потом был маникюр. Юри брала мои пальцы один за другим, будто священник, готовящий жертву к обряду. Лак лег густо, оставляя после себя глянцевый след.

– Красный – цвет силы, – прошептала она. – И крови.

Я сжала кулаки, чувствуя, как лак застывает, сковывая меня новым обликом. Эмили-беглянка умерла. Сегодня за столом будет сидеть кто-то другой.

После я подошла к зеркалу, наблюдая новую Эмили, совершенно не ту, что была раньше. Две длинные, аккуратно заплетенные косы мягко обрамляют лицо, ниспадая до самых мочек ушей, где их сменяют пышные каштановые локоны – шелковистые и переливающиеся на свету, словно спелая осенняя листва. Они струятся по плечам, добавляя моему образу легкую романтичность и благородную роскошь.

В ушах сверкают золотые серьги в стиле old money – изящные, но ощутимо весомые, с тонкой гравировкой, будто доставшиеся от прабабушки-аристократки. Они перекликаются с гладким золотым ожерельем, обнимающим мою шею – лаконичным, без камней, но оттого еще более статусным, подчеркивающим безупречный вкус.

Белое обтягивающее платье на тонких бретелях обрисовывает каждый изгиб моей фигуры, словно вторя линиям античной статуи. Ткань, струящаяся по телу, сочетает в себе строгость и чувственность, а открытые плечи и декольте добавляют легкую дерзость.

Классические бежевые лодочки удлиняют ноги, делая шаг легким и бесшумным, а едва уловимый шлейф парфюма Kilian "Rolling in Love" окутывает воздух вокруг – нежный, с нотами миндаля, фрезии и мускуса, он звучит как признание в любви без слов.

Этот образ – идеальный баланс между аристократической сдержанностью и женственной нежностью, где каждая деталь говорит о безупречном стиле и внутренней гармонии. Юри постаралась на славу.

Водитель Шидзуки аккуратно подал нам руку. Юри была не меньше моего готова к этой игре. Она была воплощением элегантности и утонченного шика. Строгий приталенный костюм глубокого коричневого оттенка, словно отлитый по ее фигуре, подчеркивал безупречные линии силуэта – тонкую талию, женственные изгибы, благородную осанку. Ткань, дорогая и податливая, мягко переливалась при движении, то приглушенно мерцая, то поглощая свет, будто шелковистая кора редкого дерева.

Ее волосы – блестящие блондинистые локоны – ниспадали роскошными волнами, словно сотканными из солнечных бликов и легкого шелка. Каждый завиток был идеален, будто тщательно уложен рукой искусного парикмахера, и в то же время казался естественным, будто только что рожденным легким морским бризом.

На изящном запястье сверкали дорогие часы – не просто аксессуар, а заявление, намек на состояние, вкус и принадлежность к миру, где время ценится на вес золота. Их стрелки отсчитывали секунды с безупречной точностью, рассыпая по коже искристые блики.

Макияж – аккуратный, безупречно выполненный – лишь подчеркивал ее природную красоту. Тонкие нюансы теней делали ее голубые глаза еще глубже, прозрачнее, словно два бездонных озера, в которых можно утонуть. Ресницы, густые и чуть завитые, отбрасывали легкие тени на скулы, а нежный румянец и матовая помада натурального оттенка завершали образ, делая его одновременно сдержанным и пленительным.

Открытые босоножки, легкие и изысканные, обнажали ухоженные ступни с безупречным педикюром. Их тонкие ремешки подчеркивали хрупкость лодыжек, а каблук, невысокий, но изящный, добавлял походке легкой, почти кошачьей грации.

А еще – парфюм. Теплый, сладковатый, с нотками спелого персика, сочного и благоухающего, с едва уловимой пряностью, которая окутывала ее, как шлейф. Этот аромат оставался в воздухе даже после того, как она уходила, напоминая о ней – роскошной, недосягаемой, безупречной.

Машина Шидзуки скользнула по гравийной дороге, останавливаясь перед особняком в стиле неоготики. В окнах горел свет, отбрасывая на стены желтые пятна.

– Готова? – спросила Юри.

Я сделала глубокий вдох.

– Нет.

Но вышла все равно.

Шидзука ждала нас у входа, закутанная в черную норковую шубу. Ее глаза – как у хищницы – скользнули по мне оценивающе.

– Идем.

Зал встретил нас гулом голосов и запахом дорогого табака. Люди в смокингах и вечерних платьях обернулись, когда мы вошли. Шепот пополз по залу: "Думаю, сегодня она заплатит за отца…""Это дочь Уильяма…" "Слышал, Гренхолмы ее потеряли…"

Шидзука провела меня к столу.

– Садись.

Карты уже лежали на зеленом сукне. Напротив – Виктор Хендерсон, седовласый акула в смокинге, изучал меня через струйку дыма от сигары.

– Дочь Уильяма, – протянул он. – Твой отец обыграл меня на сто тысяч десять лет назад.

Я заставила губы растянуться в улыбке:

– Тогда сегодня у вас шанс взять реванш.

– Ставка? – спросил он, выдыхая дым мне в лицо.

– Пятьдесят тысяч.

В зале пронесся шепот. Ставки росли. Я ловила его взгляд, когда мои пальцы незаметно подменяли карты. Юри нервно кусала губу в сторонке, но Шидзука стояла неподвижно, как статуя.

Когда игра была в разгаре, Виктор выкрикнул:

– Вскрываемся, – бросил он, переворачивая карты.

Мои ладони стали влажными. Я медленно перевернула свои карты.

Тишина.

Затем взрыв аплодисментов.

– Черт возьми! – Виктор швырнул карты на стол. – Она жульничает!

Шидзука шагнула вперед:

– Вы обвиняете мою протеже в мошенничестве, Хендерсон? – ее голос звучал тихо, но в нем была сталь.

Шидзука впервые улыбнулась. Виктор замер, осознав, с кем говорит.

Шидзука отвела меня в сторону:

– Ты рисковала.

– Но я выиграла.

– Сегодня – да. – Ее пальцы сжали мой подбородок. – Но один неверный шаг, и они разорвут тебя.

Я взволнованно сглотнула. А Шидзука разочарованно развернулась и, звонко шагая, направилась в гостевой зал. Эта женщина вызывает во мне страх и уважение. Интересно, какие жизненные обстоятельства сделали ее такой.

– Ты была великолепна! – Юри схватила меня за руки, когда мы остались одни.

– Я чуть не облажалась, – призналась я, чувствуя, как дрожь наконец вырывается наружу.

Юри налила мне шампанское:

– Выпей. Ты это заслужила.

Мы остались еще на час. Ко мне подходили люди – те, кто знал отца, кто хотел проверить, на что способна его дочь. Я улыбалась, кивала, запоминала имена.

– Пора, – наконец сказала Шидзука.

В машине она отсчитала мне деньги – толстую пачку купюр.

– Твой процент. Ты отдала долг, теперь ты ничего не должна.

Потом кивнула водителю.

– Останови за домом. У меня есть подарок.

За поворотом стоял "Гранд Чероки" кроваво-красного цвета.

– Чтобы не выделяться, – пояснила Шидзука.

Я рассмеялась, проводя рукой по капоту.

– Спасибо.

– Не благодари. Ты заработала.

Я пригласила их отметить мою первую победу в моем новом доме, на что Шидзука скривилась в гримасе.

– Не в моем статусе, – но Юри неожиданно вступилась:

– Я останусь.

Шидзука взглянула на нее, потом на меня, и кивнула.

– До завтра.

Машина Шидзуки сорвалась с места, оставляя после себя черные широкие полосы.

Юри взяла меня под руку, она выглядела счастливой.

Дверь закрылась за нами с мягким щелчком, и в нос сразу ударил сладковатый, почти медовый аромат диффузора – ноты ванили, корицы и чего-то древесного, будто осень решила поселиться в этом доме.

– Ух, как пахнет! – Юри замерла на пороге, прикрыв глаза, будто ловя аромат на языке.

Я удивленно моргнула:

– Серьезно? Я купила его пару дней назад и уже перестала замечать.

– Ну конечно, ты же здесь живешь, – фыркнула Юри, уже сбрасывая туфли и грациозно устраиваясь на диване, как кошка, выбравшая самое теплое место. Она поджала ноги, обхватив колени руками.

Я тем временем достала из шкафа четыре бутылки вина – темное стекло отсвечивало рубиновыми бликами в свете люстры.

– Выбирай, – кивнула я в сторону бутылок, а сама наклонилась к камину, подбрасывая внутрь сухие дрова. Они затрещали почти сразу, будто ждали этого момента, и пламя оживилось, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Комната наполнилась теплом. За панорамным окном, будто обрамленная темной рамой, лежал осенний пейзаж: стриженый газон, уже припорошенный желтыми листьями, а дальше – лес. Густой, почти черный, будто кто-то разлил тушь по горизонту. Деревья стояли неподвижно, но в их глубине чудилось движение – то ли ветер, то ли что-то еще, прячущееся в сумраке.

Юри потянулась к бокалу, ловя отблески огня в вине.

– Здесь так… – она задумалась, подбирая слово.

– Тихо? – предположила я.

– Нет. Безопасно.

И правда – камин потрескивал, вино согревало изнутри, а за окном, казалось, весь мир замер, затаив дыхание.

– Паста с лисичками? – я ткнула пальцем в сторону кухни, где еще стоял легкий аромат чеснока и сливок. – Утром приготовила, если хочешь.

Юри даже отвечать не стала – просто подняла брови, и я уже знала, что это «да». Наложила ей полную тарелку, себе тоже, сверху щедро – пармезан, и мы устроились прямо на диване у камина, скрестив ноги, прижимая теплые тарелки к груди. В этом дурацком доме с вечно промерзшими углами только здесь, у огня, и можно было согреться.

– Это божественно, – пробормотала Юри с полным ртом, а я засмеялась, потому что она ела так, будто ее неделю не кормили. Наверное, Шидзука тоже запрещала есть в день игры.

Мы доели почти синхронно, поставили тарелки на столик – уже пятую часть красного выпили, и голова приятно гудела. Юри потянулась за сигаретами, ловко выдернула одну, зажала между губами и прикурила от огня камина. Затянулась, выпустила дым колечком – я завороженно смотрела, как оно тает в воздухе.

– Дай и мне, – я потянулась за сигаретой.

Юри фыркнула:

– Ты куришь?

– Ну и что? – я затянулась, как будто это был вызов – и тут же закашлялась. Юри буквально скривилась от смеха, чуть не поперхнувшись дымом.

– Господи, ну ты и лапочка, – сквозь хохот выдавила она, а я, краснея, швырнула в нее декоративной подушкой.

Сигарета все равно дымилась у меня в пальцах, вино теплилось в бокале, а за окном, в кромешной тьме осеннего леса, будто кто-то невидимый наблюдал за нашим дурачеством.

Когда наши вечерние образы стали приносить дискомфорт, я надела свой халат, а Юри отдала новую пижаму. На ее прекрасных, круглых бедрах штаны сидели изумительно.

Мы открыли вторую бутылку вина. Юри лениво подкинула дров в камин, и пламя взметнулось выше, осыпая нас теплым светом. Мы устроились на полу, плечом к плечу, и я почувствовала, как вино разливается по венам теплой тяжестью.

– Расскажи про него, – вдруг сказала Юри, уткнувшись подбородком в колени. Глаза ее блестели в полумраке. – Про Лукаса.

Я замерла. Вино, камин, ночь за окном – все это делало слова легкими, почти невесомыми. И я рассказала. О том, как он остановил Ллойда. Как его пальцы скользнули по моей голой ноге – нежно, почти случайно, но в этом жесте было больше тепла, чем во всем этом проклятом доме. О книге, которую он читал. О собаке, которую он тайком провел ко мне, зная, что я соскучилась по чему-то живому. О том, как он нес меня на руках после очередного «урока» Ллойда, а его дыхание было неровным, будто он боялся, что я рассыплюсь у него в ладонях.

– Он подтыкал мне одеяло, – прошептала я, глядя в огонь. – Я просыпалась и видела – оно аккуратнее, чем было. А однажды… я заметила, как он смотрел на Генри. Будто ненавидел и боялся одновременно.

Юри слушала, не перебивая, только дым ее сигареты вился сизой лентой между нами. Потом она вздохнула:

– Я знаю Лукаса. Вернее, знаю, что о нем говорят.

– Ты… видела его?

– Дважды. На Играх. Мама брала меня с собой.

– Твоя мать… Шидзука?! – я резко повернулась к ней, и вино чуть не расплескалось из бокала.

Юри усмехнулась, но в ее улыбке не было веселья:

– Да. Что, совсем не похожи?

Я не успела ответить. Она вдруг пристально посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то острое – то ли жалость, то ли тревога.

– Он никогда никого не любил, Эми. Ни одну из тех, кто пытался до него добраться.

– А… что про него говорят? – я неловко поправила волосы, стараясь звучать просто любопытствующей.

Юри фыркнула:

– О, мамины «работницы» вешались на него, как мотыльки на огонь. Одна даже… ну, ты поняла. Она сделала выразительный жест рукой. – Потом орала на весь дом, что он зверь в постели. Грубый, холодный, будто делал одолжение. А на утро даже не взглянул в ее сторону и прогнал.

У меня внутри что-то екнуло. Глупо, бессмысленно – но я вдруг представила его руки на чужой коже, и мне резко захотелось швырнуть бокал в стену.

– Ты что, ревнуешь? – Юри приподняла бровь, и ее голос прозвучал слишком уж осведомленно.

– Не смеши, – я фальшиво рассмеялась и сделала глоток вина, но оно вдруг стало горчить.

Юри не стала настаивать. Она просто смотрела на меня, и я видела, как в ее глазах складывается картина – мои слова, мои паузы, дрожь в голосе, когда я говорила о нем.

– Эмили… – она вдруг сжала мое запястье. – Ты же понимаешь, кто они? Генри, Ллойд… даже Лукас. Это не люди. Это чудовища.

– Он не такой, – вырвалось у меня, и я тут же пожалела.

Юри покачала головой:

– Генри продал собственную дочь. Просто потому что она была девочкой, а ему нужны были наследники. Лукас и Ллойд – его оружие. Ты действительно думаешь, что он способен на что-то чистое?

Я не ответила. Камин трещал, за окном шелестел лес, а в моей груди глухо стучало.

Юри отпустила мою руку и допила вино.

– Просто будь осторожна, – тихо сказала она. – Потому что если ты ему понравишься… он не будет любить тебя. Он будет владеть тобой. А если разочаруешь – убьет.

Я закрыла глаза. В темноте за веками стояло его лицо – холодное, без эмоций. Но где-то там, в глубине…

Я открыла глаза и потянулась за сигаретой. Надо было занять руки. Чтобы они не дрожали.

Пламя догорало, когда мы наконец уснули – две девушки, связанные странной дружбой, в доме, который все еще не чувствовался как дом.

А за окном, в темноте, красный джип блестел под луной, как свежая кровь.

Глава 10 Эмили

****

Четыре месяца спустя.

Я не проигрываю.

Это стало моим новым правилом, моей мантрой. Каждое утро я просыпаюсь, смотрю в зеркало и вижу не ту испуганную девочку, что сбежала из поместья Грэнхолмов, а холодного, расчетливого игрока. Той Эмили больше нет. Четыре месяца. Не вечность, но пропасть. Первые недели в том снятом наспех доме были похожи на жизнь в аквариуме с треснувшим стеклом. Каждый скрип, каждый шорох за окном – Ллойд? Лукас? Охранник Генри? Я спала с ножом под подушкой, а наутро заставляла себя бежать. Лесные тропинки за домом стали моим спасением. Бег – это боль, это жжение в легких, это слезы, смешанные с потом, это выталкивание страха через каждое движение мышц. Потом появлялся Джейсон.

Его помощь с джунглями моего заднего двора стала началом странной дружбы. Он оказался простым. В хорошем смысле. Не копал в прошлое, не искал подвоха. Просто помогал: чинил протекающий кран («Тут прокладка мертвая, Эми!»), притащил бензопилу для сухих веток («Этот дуб тебе на голову свалится!»), научил жарить стейки на восстановленном им барбекю. Мы тренировались вместе. Его подход к спорту был методичным, как у психолога (им он и был): «Не рвись, Эми. Сила – в контроле. Мышцы любят осознанность, а не истерику». Он видел мою ярость, спрятанную под слоем вежливости, и направлял ее в русло жима, приседа, планки. Мои руки перестали дрожать. Пресс стал броней. Округлость бедер – не мягкость, а сила сжатой пружины. Он был… солнечным. Его смех не резал слух, а его забота не требовала платы. Просто: «Эми, у тебя свет в гостиной не гаснет! Экономию знаешь?» или «Взял твой мусор, я все равно ехал». Дом благодаря ему и моим бесконечным покупкам (диффузоры, пледы, картины для пустых стен, горшки с неприхотливыми кактусами и фикусами) перестал пахнуть одиночеством и пылью. Он пах ванилью, деревом и моим шампунем. Я любила сидеть у камина (Джейсон научил его топить правильно) с книгой из той самой покупки – темная романтика с черепом и цветами на обложке. Тишина здесь не давила, а обволакивала. Безопасность. Но даже в самом теплом кресле у огня, даже с бокалом "Мерло" и вкусом пасты с лисичками на языке, в углу сознания всегда сидела тень. Лукас.

Страх? Да. Зверь в клетке – все равно зверь. Убийца. Человек, способный отрезать голову за предательство и нести на руках после пытки. Но тоска… Это было хуже. Тоска по его взгляду. По тому, как он молча стоял у окна библиотеки, профилем к миру, который, казалось, его ненавидел. По редким, обжигающим моментам нежности – поправленному одеялу, книге, оставленной у кровати, псу , которого он привел, зная, что я тоскую по живому теплу. По его голосу, читающему вслух – низкому, чуть хрипловатому, завораживающему. Я ловила себя на том, что ищу его силуэт в тени деревьев за окном, вслушиваюсь в шум мотора на дороге. Ждала. Как дура. Как та девочка, которая поверила, что монстр может быть человеком. Шидзука, видя мою привязанность к дому, предлагала переезд в ее особняк – неприступную крепость. «Здесь тебя найдут быстрее, чем ты успеешь выстрелить, Эмили,» – говорила она, ее желтые глаза, как у хищной птицы, сканировали уязвимости. Я отказывалась. Каждый раз. «Я в безопасности здесь. И дом… он мой». Я должна быть здесь, если он придет. Мысль-предательница. Юри, конечно, знала. Она видела, как я замираю, услышав незнакомый звук, как пальцы непроизвольно сжимают край стола. «Он тебя предал, отпустив», – твердила она, выпуская колечко дыма. Но «отпустил» ли? Или потерял? Разница казалась мне океаном.

Шидзука превратила меня в оружие.

Сначала было тяжело. Мои пальцы не слушались, карты выпадали не так, как надо, а взгляд выдавал волнение. Но теперь… Теперь я чувствую карты, как будто они – часть меня. Я знаю, когда нужно подменить, когда блефовать, когда сделать вид, что проигрываешь, чтобы потом сорвать банк.

Юри смеется, что я стала машиной.

– Ты даже моргать перестала, когда ведешь, – говорит она, закуривая очередную сигарету.

Я улыбаюсь.

– А зачем? Моргание – это слабость.

Шидзука довольна. После каждой победы она дарит мне что-то: новое платье, часы, украшения. Однажды привезла ключи от квартиры в самом престижном районе.

– Это не подарок, – сказала она тогда. – Это инвестиция.

Но я знаю правду. Она привязалась ко мне. Как к дочери.

Юри стала моей тенью. Мы не просто подруги – мы партнеры. Она следит за моей спиной, читает людей, шепчет мне на ухо, когда кто-то слишком пристально смотрит на мои руки.

А еще…

Я жду встречи с ним.

Губы сами растягиваются в улыбку, но тут же я кусаю нижнюю, чтобы остановить это предательское движение. В груди – знакомое щемящее тепло, но я глотаю его, как слишком сладкий ликер – приятно, но опасно.

Четыре месяца ни слуху ни духу. Никаких вестей, никаких следов. Как будто Лукас Грэнхолм просто стер меня из своей жизни.

Пальцы непроизвольно сжимают край стола, ногти впиваются в лакированную поверхность. В голове – навязчивый шепот: "А может, и правда забыл?" Но я резко встряхиваю головой, будто отгоняя назойливую муху.

Но я знаю – он не мог.

Горло перехватывает. Я вдруг чувствую вкус его сигарет на своем языке – крепких, с горьковатым послевкусием. Как тогда, в зимнем саду, когда он наклонился слишком близко…

Он обязан был искать. Я бросаю взгляд на зеркало – там отражается девушка с горящими глазами. Не та испуганная мышка, что сбежала из поместья. А хищница. Та, которую ищут. И я знаю, где мы встретимся. Пальцы сами собой выкладывают на стол карты – бубновый туз, пиковая дама. Гадание на судьбу. Игра уже началась. Игра за свободу

Шидзука объявила об этом сегодня утром.

Она вошла без стука, как всегда. Аромат ее духов – вишня и что-то пряное – заполнил комнату прежде, чем я услышала шаги.

– Через неделю мы едем в поместье Грэнхолмов. Ты сыграешь против Генри. На кону – твоя свобода.

Сердце замерло. Потом забилось так сильно, что я боялась – она услышит. Но лицо осталось каменным. Я научилась этому. Научилась слишком хорошо.

Я не дрогнула.

Только мизинец слегка дернулся. Но кто заметит такую мелочь?

– Я готова.

Голос не дрогнул. Я горжусь этим.

Шидзука изучающе посмотрела на меня.

Ее взгляд – как рентген. Он всегда видит слишком много. Но сегодня я не позволю ей разглядеть главное.

– Ты уверена?

В ее голосе – редкие нотки… заботы? Нет, Шидзука не заботится. Она инвестирует. Но почему-то сейчас мне хочется верить, что это не так.

– Да.

Я поднимаю подбородок. Вызов. Себе. Ей. Всем.

– Он не будет играть честно.

Губы Шидзуки искривились в чем-то похожем на улыбку. Но в глазах – сталь. Она знает, о чем говорит. Знает слишком хорошо.

– Я тоже.

Это звучит как клятва. Как обет. Как первая честная фраза за все эти месяцы.

Она усмехнулась.

Настоящий смех. Редкий. Драгоценный.

– Тогда собери вещи. И приготовься… мстить за свою семью .

Сердце снова предательски замирает. Но я уже контролирую это. Контролирую все. Между нами повисает молчание. Тяжелое. Знающее. В нем – все, что мы не говорим вслух.

В последнюю ночь перед игрой.

Юри сидит у меня в комнате, курит и смотрит, как я перебираю колоду.

Дым кольцами плывет к потолку. Я слежу за ними взглядом – проще, чем встретиться с ее глазами.

– Ты волнуешься? – спрашивает она. Голос слишком небрежный. Слишком "невинный". Она знает ответ. Всегда знает.

– Нет. Карты в руках ложатся ровно. Без дрожи. Я тренировалась.

– Врешь. Она выпускает дым мне в лицо. Дразнится. Старая привычка. Я бросаю карты на стол.

Они рассыпаются хаотично – король треф задевает даму пик. Ирония.

– Хорошо. Волнуюсь. Но не из-за игры.

Слова вырываются против воли. Но с Юри – можно. Только с ней.

Юри понимающе кивает.

Ее нога качается в такт невидимой мелодии. Она нервничает. За меня.

– Лукас. Его имя звучит как удар. Я моргаю. Слишком быстро.

Я молчу.

Но зубы сжимаются так сильно, что челюсть начинает ныть.

– Ты все еще… Она не договаривает. Не надо. Я ненавижу это "все еще". Как будто время должно было что-то изменить.

– Не спрашивай. Голос звучит резко. Раньше, чем я успеваю смягчить его.

Она вздыхает, затягивается.

Пепел падает на ковер. Я слежу за серой точкой. Проще, чем за этим разговором.

– Он тебя предал.

Ее слова – как нож. Но я уже не та, что падает от одного прикосновения лезвия.

– Нет. Я встаю. Подхожу к окну. На улице – темно. Как в ту ночь, когда я убежала.

– Он отпустил тебя.

Ее голос теперь позади. Но я чувствую каждое слово на своей коже.

– Он потерял меня. Я поворачиваюсь. Улыбаюсь. Это не та улыбка, что была раньше.

Юри смотрит на меня долго, потом встает и подходит к окну. Наши плечи почти соприкасаются. Почти. Но не совсем. Как всегда.

– Завтра ты выиграешь. И будешь свободна. А потом…

Она не договаривает. "А потом" висит в воздухе, как ее сигаретный дым.

– А потом я посмотрю ему в глаза и узнаю, стоило ли ему искать меня. Мои пальцы сами находят карту на столе. Я не глядя знаю, какая это.

Юри оборачивается.

Ее глаза – синие, почти прозрачные – изучают меня. Ищут слабое место. Но его больше нет.

– А если он даже не придет? Вопрос, который я задавала себе каждую ночь. Но сейчас ответ готов. Я беру со стола карту – червонный валет. Он теплый в пальцах. Как будто только что из чьих-то рук.

– Придет.

Я кладу карту на стол. Ровно. Точным движением. Потому что я знаю его. Слишком хорошо. Слишком больно.

И завтра…Я закрываю глаза. На мгновение. Только на мгновение. Завтра он узнает новую Эмили. Когда я открываю их снова – в них нет страха. Только холод. Только расчет.Т у, что больше не боится.Я поворачиваюсь к Юри. Улыбаюсь по-настоящему. Впервые за этот вечер. Ту, что никогда не проигрывает. И карты на столе, кажется, улыбаются в ответ.

****

Утром. Я стою перед зеркалом в своей спальне, медленно поворачиваясь, оценивая каждую линию своего тела. Четыре месяца жестких тренировок – и мои бедра стали округлыми, соблазнительными, а талия – тонкой, как у античной статуи. Пресс прорисовался, жесткий и рельефный, подчеркивая силу, которую я в себе воспитала.

Но сегодня – не просто игра. Сегодня – мой выход.

– Решено? – Юри стоит в дверях, держа в руках ножницы.

Я киваю, не отрывая взгляда от своего отражения.

– Решено.

Мои длинные каштановые волосы падают на пол мягкими волнами. Юри работает быстро, уверенно – ее пальцы скользят по моей шее, оставляя мурашки. Ножницы щелкают, и вот уже мои волосы становятся короче, легче, свободнее.

Корейский каскад.

Объемные, мягко ниспадающие пряди, слегка асимметричные, подчеркивающие линию скул. Юри укладывает их крупными волнами, добавляя текстуру – так, чтобы каждый поворот головы бросал блики света.

Макияж.

Она рисует меня, как картину.

– Глаза – дымчатые, с легкой подводкой, удлиняющей разрез. Тени переливаются от холодного графита до глубокого бордо. – Губы – матовые, алые, почти кровавые. – Скулы – легкий румянец, едва заметный, но придающий лицу живой жар.

Я смотрю на себя – и не узнаю. Это не та Эмили, что дрожала в углу библиотеки.

Это – игрок.

Платье. Красное. Приталенное, облегающее каждый изгиб, как вторая кожа. Ткань – тяжелый шелк, переливающийся при движении. Спина открыта почти до поясницы, демонстрируя хрупкие лопатки, резко контрастирующие с жесткой линией плеч.

– Черная шляпа с широкими полями, наклоненная так, чтобы скрывать половину лица. Пусть гадают. Пусть не узнают. – Часы – золотые, с бриллиантовой инкрустацией. Подарок Шидзуки. "Чтобы ты всегда помнила – время работает на тебя." – Перчатки – черные, шелковые, обтягивающие пальцы до самых фаланг. Чтобы никто не видел, как они дрожат. – Клатч – тот самый. От Dolce & Gabbana, усыпанный бриллиантами. Последнее, что я держала на последней игре Грэнхолмов.

Я сжимаю его в руке.

Юри.

Она – мое отражение.

Черное платье, облегающее, с глубоким декольте. Классические лодочки, алые, как мои губы. И красная шляпа – намеренный вызов.

– Мы будем выглядеть как дуэт, – усмехается она, поправляя мою прядь.

– Или как предупреждение, – отвечаю я.

Ее глаза блестят.

– О, определенно.

Шидзука.

Она входит без стука.

Готическое платье.

Черное, как ночь перед казнью. Корсет, стягивающий талию до невероятных пределов, прозрачные кружева на бедрах, сквозь которые проглядывает бледная кожа.

Но главное – траурный платок.

Прозрачный, с кружевной каймой. Он ниспадает с ее плеч, как крылья вороны.

– Ты знаешь правила? – ее голос ледяной.

Я киваю.

– Если я проиграю, ты сыграешь за меня.

Ее губы растягиваются в улыбке без тепла.

– Я не проигрываю.

– Я тоже.

Она изучает меня долгим взглядом.

– Тогда поехали.

Машина скользит по темной аллее, обсаженной вековыми дубами. Их голые ветви, словно когти, царапают низкое небо. Я сжимаю клатч так сильно, что бриллианты впиваются в ладонь сквозь тонкую ткань перчаток.

Он там.

Я знаю.

Знаю по тому, как бешено колотится сердце, по тому, как предательски теплеет кожа под платьем. Почти пол года. Пять долгих месяцев, пустых месяцев без его взгляда, без его голоса, без его рук, которые могли быть то ласковыми, то жестокими.

Я ненавижу его.

Я скучаю по нему.

Я боюсь его.

Я жду его.

Особняк Грэнхолмов встречает нас холодным блеском хрустальных люстр. Свет в них слишком яркий, слишком безжалостный – он выставляет напоказ каждую морщинку, каждую фальшивую улыбку.

Мы входим трио – Шидзука впереди, как черная королева, ведущая свою свиту. Ее траурный платок развевается за ней, словно крылья.

Юри и я – отражения друг друга.

Она – в черном, с алыми акцентами. Я – в красном, с черными. Мы идем в ногу, шляпы скрывают наши лица, оставляя видимыми только губы – ее темные, мои кроваво-красные.

Гости замирают. Стук каблуков по мрамору холла особняка Грэнхолмов отдавался в висках ритмом собственного бешеного сердца. Тук. Тук. Тук. Не шаг, а отсчет времени до взрыва. Холодный, вылизанный до блеска камень под ногами, знакомый до тошноты запах старого дерева, воска и чего-то металлического, припудренного дорогими духами – все это обволакивало, как погребальный саван. Я шла за Шидзукой, ее траурный платок колыхался призрачным крылом, а Юри была моим зеркальным отражением по левую руку. Шляпы – наши щиты. Красное платье – мой вызов, брошенный на этот запятнанный пол. Каждая ниточка шелка, облегающего бедра, напоминала: Ты не та, что сбежала.

Шидзука двигалась к Генри, как клинок к горлу. Юри слегка коснулась моего локтя, напоминая о присутствии. Я ощущала спиной его взгляд. Лукаса. Он стоял у камина, как статуя из черного базальта, лишь дымок сигареты выдавал жизнь. Я прошла мимо, не поворачивая головы, но всем существом чувствуя, как этот взгляд прожигает ткань платья на открытой спине. Запах его сигарет, его кожи – воображаемый или реальный? – смешался с моими духами. Rolling in Love. Ирония, густая, как его коньяк. Потом – звон разбитого стекла. Он уронил бокал. Крошечная победа. Юри выдала едва слышный смешок, прикрытый глотком шампанского.

– Он не сводит глаз, – прошептала она губами, едва шевелясь, пока мы притворялись, что любуемся портретом какого-то хмурого Грэнхолма на стене. – Смотрит, будто привидение увидел.

Я не ответила. Просто слегка наклонила голову, позволяя свету люстры упасть на линию моей челюсти, на алые губы. Пусть видит профиль. Пусть гадает. Пусть помнит каждую деталь той, кого не смог удержать. Генри приближался к Шидзуке, его маслянистая улыбка не скрывала натянутости. Шидзука была его кошмаром, материализовавшимся в черном кружеве.

– Мои дочери, – прозвучал ледяной голос Шидзуки, когда Генри кивнул в нашу сторону.

Юри игриво приподняла шляпу, дав мелькнуть лишь ямочке на щеке и пряди белоснежных волос. Я осталась неподвижна. Моя очередь будет позже. На игре. Мое представление – это стол, карты и банк, в котором будет лежать его гордыня.

Юри взяла мой локоть чуть увереннее, ведя к фуршетному столу. Ее пальцы были прохладными, но крепкими. Наша связь за эти месяцы стала почти сестринской. Она была моим щитом, моим кривым зеркалом, моей совестью, когда я слишком увлекалась ролью. Она знала все мои страхи про Лукаса, все сны, где он то спасал, то душил. И все равно шла рядом в этот ад.

– Красный – твой цвет, – шепнула она, поправляя несуществующую складку на моем плече. Ее голубые глаза, такие невинные в своем ангельском обрамлении, сейчас были острыми, сканирующими зал. – Он тебя съедает глазами. Будто голодный волк, увидевший первую добычу после долгой зимы. Берегись.

Я взяла бокал с минеральной водой (алкоголь до игры – слабость). Ледяная влага обожгла горло, вернув остроту реальности. За окнами, в кромешной тьме парка, прятались тени прошлого. Здесь, в этом сияющем зале, кипели ненависть, страх, жажда мести и… неистребимая, проклятая надежда. Я искала его взгляд снова. Нашла. Он стоял все там же, у камина, но теперь сигарета была мертвым огарком в его пальцах. Его глаза – два угля в бледном, как мрамор, лице – горели. Не гневом. Не ненавистью. Глубоким, животным, потрясшим его до основания. Он увидел. Не просто тело в красном платье. Он увидел Эмили, которая перестала быть жертвой. Которая пришла за своим.

Юри сжала мой локоть предупреждающе, чувствуя мое напряжение.

– Не сейчас, – прошептала она. – Игра еще не началась. Держи дистанцию. Играй по своим правилам.

Я медленно выдохнула. Отвела взгляд от Лукаса, к Генри, который что-то говорил Шидзуке с фальшивой любезностью. Сердце все еще колотилось, но уже не от страха. От азарта. От предвкушения.

Хорошо, Лукас, – подумала я, делая вид, что рассматриваю витрину с фамильным серебром. – Ты искал меня. Ты нашел. Теперь посмотри, во что превратилась твоя потерянная кукла. И будь готов.

Я подняла бокал в немом тосте – не в его сторону, а в сторону будущего. В сторону стола, где мне предстояло сломать Генри Грэнхолма. И только потом… потом будет его очередь.

Глава 11 Лукас

Я сразу узнал ее.

Не мог спутать этот аромат. Только на ее коже он звучал так – сладкий, но с ножом за пазухой. Как и она сама. Сейчас она выглядела иначе: тонкая талия, округлые бедра, которые теперь невозможно скрыть даже под этим кроваво-красным платьем. Походка твердая, уверенная. И глаза… Раньше в них читался страх. Теперь – уверенность?

Где ты была, Эмили?

Я не прекращал искать. Кайл рыскал по всем притонам, проверял каждую зацепку. Дядю Эмили мы упустили – старик прячется мастерски. Но она… Она вернулась сама.

Я почти улыбнулся. Почти. В уголках губ лишь дернулась тень былой усмешки. Тени той улыбки, что застывала на лице, когда я, возвращаясь в пустую резиденцию, не слышал… Ничего. Тишина была оглушительной. Ни шороха страниц из смежной комнаты, где она порой читала вслух – тихий, чистый голосок, доносившийся сквозь стену, как колыбельная для моей черной души. Я специально держался на дистанции тогда, стоял в темном холле, слушая, как слова обволакивают тишину, и чувствуя странное, почти невыносимое спокойствие. Ни тихого сопения за стеной, когда она спала. Ни журчания воды в трубах, сопровождавшегося едва слышным, таким беззащитным пением, когда она принимала душ – эти звуки были маяками в моем личном аду, признаком того, что добыча на месте. Теперь была лишь гулкая пустота, разъедающая изнутри. Я скучал по ее лицу – по тому, как оно менялось, когда я входил в комнату: мгновенная бледность, легкая дрожь губ, расширение зрачков. Скучал по ее глазам – по тому самому, дикому, животному страху, который зажигал в них искры и заставлял бешено колотиться сердце под тонкой кожей на шее. Скучал по тому, как ее тело покрывалось мельчайшими бусинами пота от одного моего приближения, по едва уловимой дрожи в пальцах, когда она пыталась взять стакан воды. Это возбуждало. Безумно. Сильнее любого крика, сильнее любой борьбы. Ее страх был эликсиром, наркотиком, без которого я задыхался. И потерять это… Это было хуже предательства. Это была ампутация части души.

Я стал тенью на мероприятиях Генри. Не ради дел. Ради призрака. Выходил в толпу, сканируя лица, вглядываясь в каждую темноволосую девушку, ища знакомый изгиб шеи, посадку головы, бег взгляда. Одержимость гнала меня, как плеть. Я должен был найти. Вернуть. И однажды… Однажды сердце екнуло, остановилось, а потом забилось, как молот. В дальнем углу зала, у колонны – профиль. Волосы. Осанка. Она. Я подошел сзади, рука моя легла на тонкую, слишком тонкую, руку в черной перчатке. «Эмили», – прошептал я, голос хриплый от нахлынувшей… чего? Ярости? Триумфа? И увидел в повернутом ко мне лице – чужой ужас. Не ее глаза. Не ее страх. Чужой. Девушка вскрикнула, попыталась вырваться. Я сжал ее запястье так, что кости хрустнули, впился взглядом, пытаясь силой воли превратить эту тень в реальность. Не вышло. Отпустил. Горечь разочарования была острее ножа. Я хорошо напугал ту несчастную. Но это не та добыча. Не моя добыча. Пустота после этого случая стала еще чернее.

Кайл уже получил сигнал – проверить ее машину, вживить жучки в салон, под капот, в подкладку сиденья. На этот раз тень не ускользнет. Не позволю. Я сходил с ума, когда потерял ее. Теперь я был готов сойти с ума снова, лишь бы вернуть.

Генри и Ллойд еще не поняли, кто перед ними. Но когда поймут… О, это будет зрелище.

Коридор к залу для игр длинный, как петля удава. Стены обтянуты темно-бордовым шелком, люстры отбрасывают мертвенный свет. Шидзука идет впереди, ее траурный платок стелется за ней, словно дым.

Эмили и та блондинка – ее «дочери» – идут следом.

Я наблюдаю.

Эмили не смотрит в мою сторону. Но я знаю – она чувствует мой взгляд.

Ее платье – не просто ткань. Это вторая кожа, кроваво-алая, обтягивающая каждый изгиб так, будто вылита из расплавленного желания. Шляпа с резкими полями – не просто аксессуар, а хищный козырь, режущий пространство, оставляющий ей лишь щель для взгляда. Но мне этого достаточно.

Она и та блондинка – идеальное отражение. Черное и красное. Тень и пламя.

Интересно, осознает ли она сама этот символизм?

Блондинка – это Эмили «до». Чистая, светлая, наивная. Та, что могла краснеть от случайного прикосновения.

А теперь?

Темные волосы, будто выжженные пеплом ее прошлого. Кровавое платье – не просто цвет. Это обещание.

Месть – тоже ведь форма любви, не так ли?

Но Генри и Ллойд… Они видят только изгибы ее тела, блеск ткани на бедрах, игру мышц под кожей, когда она двигается.

Глупцы.

Они упускают главное: То, что она пришла не просто. Она пришла показать, во что превратилась.

И я… Я не могу отвести взгляда.

Потому что в этом новом облике – в этой черно-красной фурии с глазами хищницы – я видел свое отражение. Искаженное, женственное, но – мое. Отголоски моей воли, моей жестокости, моей безжалостной логики, проросшие сквозь ее сломанную невинность. И это… Это было прекрасно. Как идеально отточенный клинок. И так же опасно для меня самого. Ибо охота обретает смысл лишь тогда, когда добыча достойна охотника.

Генри уже сидит за столом, разливает коньяк. Ллойд, как верный пес, стоит за его спиной.

Когда Шидзука жестом указывает Эмили на место, я вижу, как пальцы Генри слегка дрожат. Он еще не понял. Но чует неладное.

Эмили садится. Снимает перчатки. Передает их той блондинке.

Потом – медленно, словно наслаждаясь моментом, снимает шляпу.

Ее волосы… Короче. Объемные, переливающиеся каштановые волны.

Генри аж подпрыгивает в кресле.

– Дрянь! – его голос хрипит от ярости.

Ллойд мгновенно достает пистолет.

Но я быстрее.

Моя рука смыкается на его горле, пальцы впиваются в трахею. Он хрипит, глаза вылезают из орбит. Пистолет падает на ковер с глухим стуком.

По толпе зрителей проходит волна возмущения и недовольного шепота.

– Ты забываешься, Ллойд, – говорю я спокойно. – Здесь стреляют только по моей команде.

Шидзука холодно наблюдает.

– Эмили играет на свою свободу, – объявляет она. – Если проиграет – ее деньги и деньги ее отца перейдут Генри, а она вернется к Лукасу. Навсегда.

Эмили не моргает. Но я вижу, как ее пальцы слегка сжимают край стола.

Боишься?

Гул в игровой комнате достигает предела, и Генри недовольно хлопает по столу – звук звонкий, такой, что толпа сразу затихает.

Карты ложатся на стол.

Я слежу за ее руками. За каждым движением. Она жульничает – профессионально, изящно.

И все же… Она выигрывает. Обманом или нет – неважно.

Генри в ярости швыряет карты. Скулы Ллойда ходят ходуном, бьюсь об заклад, он прямо сейчас думает о том, что смог бы сделать с Эмили, если бы на его пути не было преграды в виде меня.

Эмили встает.

– Я свободна. Ее голос непривычно грубый и решительный. Это первое, что она сказала за весь вечер.

Генри выглядел так, будто вот-вот лопнет от ярости – его лицо исказилось, худые пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя вмятины на дорогой коже. Ллойд стоял за его спиной, но в его глазах читалось нечто большее, чем просто злость. Страх. Страх перед Шидзукой, которая наблюдала за всем этим с холодной улыбкой, ее траурный платок колыхался при каждом движении, словно тень вороньего крыла.

Но мое внимание было приковано только к ней .

Она стояла перед столом, прямая и гордая, ее пальцы едва заметно дрожали, но выражение лица оставалось безупречно холодным. Только я видел, как ее зрачки расширились, когда я предложил сыграть еще раз.

– Один на один, – мои слова повисли в воздухе, тяжелые, как обещание. – Если я выиграю – ты остаешься. Если ты…

Я намеренно сделал паузу, наслаждаясь тем, как ее дыхание стало чуть чаще.

– …снова выиграешь – я верну тебе все. Даже ту дворнягу.

Генри фыркнул, но я даже не удостоил его взглядом.

Эмили медленно кивнула.

– Хорошо. Она сказала это более ласково. Даже с смирением.

Карты снова легли на стол с тихим шуршанием. Я следил за каждым ее движением – за тем, как ее пальцы скользили по краям карт, как ее запястье слегка поворачивалось, когда она подменяла одну карту другой.

Она снова жульничала. Искусно. Но я знал.

И позволял.

Потому что мне было интересно. Интересно, насколько она стала лучше. Интересно, сколько еще огня осталось в ее глазах.

Иногда я замечал дрожь ее рук – такие изящные, тонкие пальцы.

И вот… Она выложила последнюю карту. Выигрышную.

Ее губы растянулись в настоящей улыбке – широкой, почти дикой, и я… Я не смог сдержать свою.

Уголки моих губ сами собой дрогнули, и я почувствовал что-то странное – гордость.

Она действительно выросла.

Я встал.

– Как и обещал. Все твое – возвращается.

Подошел ближе.

Юри тут же шагнула вперед, перекрывая мне дорогу. Ее глаза сверкали, как лезвия, но Эмили мягко коснулась ее плеча.

– Все в порядке.

Юри недоверчиво посмотрела на меня, но отступила.

Я подошел вплотную.

Зал замер.

Генри сжал кулаки, Ллойд напрягся, но Шидзука одним взглядом пригвоздила их к месту.

Я наклонился к Эмили. Мои губы почти коснулись ее шеи.

– Теперь ты свободна, маленький воин, – мой голос был тихим, только для нее. – Или… ядовитая орхидея.

Я вдохнул ее аромат.

– Хочешь, чтобы я перестал искать тебя?

Мои губы едва коснулись ее шеи, оставляя после себя не поцелуй, а скорее клеймо – горячее, влажное, не дающее забыть. Мой голос звучал мягко, почти заботливо, но в каждом слове прятались лезвия.

Я осторожно обхватил ее тонкую шею своей массивной рукой. Слегка надавливая.

– Хочешь, чтобы я разжал пальцы и отпустил? Чтобы больше не стоял за твоей спиной в толпе? Чтобы не проверял, дышишь ли ты все еще тем же парфюмом, что и тогда?

Я чувствовал, как под губами участился пульс. Знакомый ритм. Страх? Волнение? Неважно. Главное – реакция.

Легкий укус. Не больно. Достаточно, чтобы кожа вспыхнула.

– Ты хочешь, чтобы я сказал, что отпускаю… и все равно нашел тебя. Ведь так?

Я отстранился, наблюдая, как ее пальцы непроизвольно тянутся к свежему следу на шее.

– Потому что настоящая ловушка – это не цепи. Это когда жертва возвращается к охотнику и целует руку, которая держит нож.

Я произнес это достаточно громко, чтобы каждый мог услышать.

Пауза.

В зале было тихо настолько, что слышалось, как Ллойд сглотнул.

– А я, милая, держу этот нож довольно давно.

Мои пальцы скользнули по ее запястью, ощущая дрожь.

Магия манипуляции не в том, чтобы лишать выбора. А в том, чтобы предложить свободу… ...и наслаждаться тем, как добровольно от нее отказываются.

Я отошел, давая ей пространство.

– До свидания, Эмили.

Она посмотрела на меня. Ее глаза горели. Но она не сказала ни слова. Просто развернулась и ушла – вместе с Шидзукой и Юри.

А я остался. С улыбкой.

Потому что знал – Мы еще увидимся.

Охота только началась по-настоящему. Потому что я снова почувствовал знакомый холодок адреналина. Потому что я снова вижу ее. Потому что я снова могу дышать тем самым воздухом, что пропитан ее присутствием. И я не отпущу. Никогда. Даже если мне придется отрезать голову каждому, кто встанет на моем пути , чтобы снова увидеть в ее глазах ту самую, сладкую, первозданную дрожь страха – моего страха.

Теперь я знаю куда направляется мой маленький воин, и я обязательно последую за ней. Кайл хорошо сделал свою работу, и теперь на карте моего нового телефона, мигает яркая красная точка. Жучок, прилепленный к днищу ее машины, стал моим проводником в темноту, куда она сбежала.

Я вернулся в свой особняк лишь для видимости. Пиджак, еще хранящий запах дыма и дорогого коньяка из зала Генри, я швырнул на перила лестницы, ведущей в пустоту второго этажа. Генри сейчас будет беситься, но трястись от страха перед Шидзукой. Он не рискнет сам. Он пошлет Ллойда. Ллойд будет жаждать расправы над Эмили – это его шанс ударить по мне. Но они и понятия не имеют, где искать. А я знаю. Я знаю ее убежище. Теперь – точно.

В душе вода была холодной. Кайл, верный до мозга костей, знал мой план и не топил дом, зная, что я уйду. Навсегда. Пар поднимался от моего тела, когда я стоял перед запотевшим зеркалом в ванной. Струйки конденсата стекали вниз, словно слезы по стеклу. Я разглядывал свое отражение в мутной глубине – черты лица, закаленные годами расчетов и насилия, глаза, в которых слишком давно горел лишь холодный огонь контроля.

– Теперь ты проклят, старик, – прошептал я своему отражению и… рассмеялся. Грубым, непривычным для себя звуком. Искренне. Когда я смеялся в последний раз? В детстве, наверное. До того, как этот дом, эта "семья", сделали из меня палача, призрака в дорогом костюме. Но сейчас… Сейчас где-то там, за грудой каменных мышц, под ребрами, что защищали лишь пустоту, я чувствовал странное тепло. Оно разливалось по грудной клетке, заставляя сердце биться чаще, трепетно, почти по-юношески. У меня никогда не было этой глупой подростковой любви. Никогда сердце не колотилось так, как сейчас, при мысли о ней. Это было ново. Опасно. И бесконечно притягательно.

Единственное, что заставит меня отказаться от нее – это пуля прямо между глаз. И то, я успею добраться до нее раньше.

Обернув полотенце вокруг бедер, я направился в гардеробную. Пар все еще клубился от разгоряченного тела, контрастируя с ледяным воздухом спартанской комнаты. Я натянул на влажную кожу черный мотоциклетный костюм из плотной, как броня, кожи. Он сидел идеально, подчеркивая массивность фигуры, превращая меня в темного рыцаря, готового к последнему походу. Доспехи для битвы за то, что принадлежит мне.

Кайл ждал на террасе. Я обернулся, в последний раз окинув взглядом особняк. Безжизненные панорамные окна, холодный свет декоративных фонарей, вычурный фасад – склеп для живых мертвецов. Здесь не было души. Так же, как и во мне… до нее.

Кайл шагнул навстречу. И вдруг – обнял. Крепко, по-мужски, но в этом жесте была непривычная хрупкость. Я замер, ощутив, как его плечи под моей рукой слегка содрогнулись. Я впал в ступор. Я никогда не видел Кайла плачущим. Никто из мужчин в этом аду не плакал открыто, кроме… кроме моего отца в самые слабые его минуты. Что-то острое и незнакомое кольнуло где-то глубоко внутри. Неловкость? Стыд? Боль? Я отстранился, схватив его за плечи, заглянув в глаза, скрытые тенью, но блестящие от влаги.

– Ты покойник, если последуешь за мной, Кайл, – голос мой, обычно стальной, предательски надломился. – Но если ты готов… Я буду ждать тебя возле шоссе, у развилки. Ключи от "BMW" – в выдвижном ящике верстака в гараже.

Кайл лишь молча, резко кивнул. Одним грубым движением тыльной стороны ладони смахнул предательскую влагу с лица. Его взгляд стал твердым, решительным. Без слов он развернулся и быстрыми, уверенными шагами направился к гаражу. Он выбрал путь. Со мной.

Он приехал. Мы не стали тратить время на слова. Лишь обменялись кивками. Договор был прост: не останавливаться. Гнать до конца. До нее. Фары моего мотоцикла и машины резали ночную тьму, как пара холодных кинжалов, рассекая полотно дороги. Ветер был ледяным, он пробирал сквозь толстую кожу костюма, заставляя кожу покрываться мурашками, но внутри продолжало гореть то странное тепло. Ее образ не отпускал. Даже сейчас, когда холодный ветер сек лицо на скорости, а мотор ревел подо мной, я видел ее перед собой. Видел не ту, что стояла в кровавом платье с вызовом во взгляде, а ту, что пряталась под этим панцирем. Ту маленькую, испуганную кошечку, которая шипела из последних сил, пытаясь казаться крупнее и страшнее. Шидзука взяла под свое крыло сильного воина? Возможно. Дух Эмили действительно было трудно сломить. Но это не имело значения. Она была моей. Всегда была. Шидзука лишь временно приютила то, что принадлежало мне по праву крови, пота и того незримого каната, что сжимался вокруг ее сердца с того самого дня, как мы встретились. Я заберу ее. Я верну. И на этот раз никакие игры в карты или влияние Шидзуки ей не помогут.

Мы останавливались трижды – только чтобы залить бензин в жадные баки. Еда, отдых – не имели значения. Жажда найти ее, увидеть своими глазами, убедиться, что она цела и что точка на карте не врет – пожирала все остальное, как огонь. Кайл в машине зевал, его силуэт за рулем казался усталым, но решительным. Его верность в эту минуту стоила больше, чем все богатства Грэнхолмов. Доверие… Теперь я знал, кому могу доверять.

Когда до цели оставалось меньше двадцати километров, сигнал начал предательски мерцать, заставляя сердце сжиматься. Мы остановились на обочине, среди полей, окутанных предрассветным молоком тумана. Тишина была оглушительной. Потом точка снова загорелась ярко и уверенно. Облегчение было почти физическим. Мы тронулись.

Городок, приютивший мою беглянку, встретил нас еще более пронизывающим холодом и тишиной, которую нарушал лишь рев наших моторов. Он лежал в долине, прижавшись к подножию величественных, покрытых первым снегом гор, темные силуэты которых вырисовывались на светлеющем небе. Утро медленно подкрадывалось, окрашивая восток в бледно-розовые и сиреневые тона, а густой, как вата, туман цеплялся за крыши домов и клубился над речкой.

Мы остановились в сотне метров от цели. Старый, двухэтажный дом, обшитый когда-то белой вагонкой, теперь потемневшей и местами облупившейся. Он стоял чуть в стороне от других, на опушке леса, выглядел полузаброшенным, но… обжитым. Забор покосился, но в окнах горел теплый желтый свет. Красная точка пульсировала точно на его силуэте. Кайл вышел из машины, потягиваясь и растирая затекшую шею. Я заглушил мотоцикл, и внезапно наступившая тишина оглушила.

– Этот дом? – Кайл кивнул на строение, его голос был хриплым от усталости и дороги. – Похоже на пристанище бездомных.

– Он – подтвердил я, не отрывая взгляда от окна на втором этаже. – Нужно проверить. Тихо. Обойди сзади, через лес. Осмотри периметр. Любые машины, следы, сигнализация. Но главное – чтобы никто не поднял тревогу и не вызвал копов. Мы здесь призраки.

Кайл кивнул, уже поворачиваясь к машине за фонарем и инструментом. Потом развернулся, и в его усталом взгляде мелькнул знакомый огонек черного юмора:

– Ну и вкус у нашей беглянки, босс. Романтика…

Я остался неподвижным, будто врос в землю. Даже дыхание замедлил. Весь мой мир сузился до этого старого дома и теплого света в его окнах. Был ли она там? Жива? Цела? Спит ли, чувствуя себя в безопасности? Или… уже ждет?

Кайл уехал в мотель на окраине, сняв два номера. Его задача была выполнена. Теперь это было между мной и Эмили. Я загнал мотоцикл в лес, метрах в трехстах от дома, замаскировав его ветками. Снял шлем, но оставил черную балаклаву, оставив открытыми только глаза. Стал невидимкой в предрассветных сумерках.

Птицы уже оглашали лес трелями, когда я бесшумно двигался по краю участка. Газон перед домом был аккуратно подстрижен. Контраст с обшарпанными стенами. За домом – небольшой, но ухоженный садик, следы осенних работ. В штате в котором мы сейчас находились, были теплые зимы, они были похожи на продолжительную осень и снег здесь шел крайне редко. Не просто убежище. Попытка обжиться? Большое панорамное окно в гостиной было слегка запотевшим изнутри. Камин догорал, оставляя лишь тлеющие угли, отбрасывающие дрожащие тени на пустое кресло и книгу, забытую на столике. Но Эмили там не было.

Задняя дверь, ведущая в кухню или на веранду. Я осторожно надавил на ручку. Она поддалась беззвучно. Мои пальцы сжались. – Проклятие! Она что, бессмертная? Или… ждала меня? Мысль о том, что она могла предвидеть мой приход, оставить дверь открытой как вызов или… как ловушку, заставила адреналин ударить в виски. Но сомнения были слаще страха. Я вошел.Заметил ее пса, но он не рычал и не реагировал на меня. Я подошел к нему, провел рукой по густой шерсти.

Внутри пахло старым деревом, пылью, дымом от камина… и ею. Тончайшие нотки ее духов, смешанные с запахом ее кожи и шампуня. Я ступал по потертому ковру в прихожей, оставляя на нем грязные следы от подошв – метки вторжения. Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Тишина была абсолютной. Вторая дверь слева. Интуиция? Или просто знание, где должно быть самое безопасное место? Я прислушался. Ни звука. Повернул ручку. Дверь открылась.

Облако ее аромата накрыло меня с головой, густое, теплое, невероятно знакомое. Я замер на пороге, закрыв глаза, втягивая его полной грудью. Это был ее воздух. Ее территория. Я медленно приподнял край балаклавы над носом и ртом, давая запаху заполнить меня. Бальзам. Яд. Родной дом.

И увидел ее. Эмили. Свернулась калачиком под грубым шерстяным одеялом на большой кровати. Лишь макушка темных волос и кончик носа виднелись из кокона. Она тихо сопела во сне, ровно и безмятежно. Черт! Я соскучился по этому звуку. Он будил в памяти тысячи мгновений, когда она засыпала в смежной комнате , доверчивая и беззащитная, только в моем присутствии. Дикое желание сорвать балаклаву, подойти, коснуться щеки, почувствовать под пальцами бархат ее кожи, согретой сном… Оно было почти невыносимым.

Но я лишь присел на корточки в тени у стены, склонив голову набок. И смотрел. Смотрел, как поднимается и опускается одеяло в такт ее дыханию. Смотрел на расслабленные черты лица в полумраке. Искал в них того котеночка и находил – спрятавшуюся, но все еще здесь. Время потеряло смысл. Дорога, усталость, напряжение последних дней – все это навалилось разом, давя тяжестью на веки. Я чувствовал каждую кость, каждый напряженный мускул.

Через неопределенное время я встал, стараясь не скрипнуть половицами. Подошел к окну. Оно было старым, деревянным. Я осторожно отодвинул шпингалет и приоткрыл форточку. Свежий, морозный воздух с запахом хвои и предрассветной сырости ворвался в комнату, смешиваясь с ее ароматом. Пусть дышит. Пусть знает, что мир снаружи существует.

И только тогда я достал подарок. Из внутреннего кармана мотоциклетной курки, у сердца. Одна-единственная орхидея. Нежная, почти хрупкая на вид, но невероятно живучая. Из моего собственного сада. Ее темно-бордовый, почти черный цветок, похожий на застывшую каплю крови, контрастировал с бледным утренним светом за окном. Я положил цветок на деревянный подоконник, прямо на пыль. Мое послание. Мое клеймо. Мое обещание. "Я нашел тебя, маленький воин.".

Я замер на мгновение, глядя на нее, спящую, и на цветок, лежащий на грани ее мира и внешней тьмы. Тепло в груди разгорелось с новой силой. Затем я бесшумно растворился в предрассветных сумерках так же, как и появился. Оставив лишь следы грязи на ковре, холодный воздух из форточки… и темную орхидею на подоконнике.

Глава 12 Эмили

День уже вовсю заливал мир теплым, но бессильным осенним светом, когда я, наконец, открыла глаза. Потягиваясь, я ощутила непривычную тяжесть в конечностях и знакомое сдавливание у висков – головная боль, верная спутница стресса, уже поджидала. Телефон на прикроватной тумбочке показывал 14:09. Поздно. Обычно в это время я уже давно вернулась с пробежки и отработки приемов с Джейсоном. Но сегодня… Сегодня тело требовало отдыха после позднего возвращения и той адреналиновой встряски с Шидзукой. Джейсон вряд ли видел свет в окнах – мы подъехали глубокой ночью.

Я укуталась в одеяло, позволив мышцам медленно растянуться, наслаждаясь остатками тепла и сонной истомы. Протерла глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна. И тут ощутила кожей – воздух в комнате был не просто прохладным, он был свежим. Слишком свежим для закрытого окна. Я приподнялась на локтях, и мой взгляд упал на пол. На темно-бордовом ковре у кровати четко выделялись грязные, влажные отпечатки подошв. Не мои. Крупнее. Мужские. Ледяные пальцы сжали сердце.

Я резко села, свесив ноги, всматриваясь в следы. Они вели от кровати… к окну. Медленно, будто боясь спугнуть незваного гостя, который мог все еще прятаться в тени, я повернула голову. На старом деревянном подоконнике, куда падал косой луч солнца, лежало что-то темное, бархатистое. Орхидея. Темно-бордовая, почти черная, с восковыми лепестками. Точная копия тех, что росли в зимнем саду Лукаса Грэнхолма.

Вскрик вырвался из горла сам собой, короткий и перекошенный. Сердце не просто упало – оно провалилось куда-то в бездну под пятками, оставив за собой ледяную пустоту. Я подскочила, схватила хрупкий стебель. «Не может быть, – прошептала я, сжимая цветок так, что лепестки смялись. – Он здесь». Эмоции накатили волной, сбивая с ног: яростный гнев, что он посмел нарушить мой покой; дикая, предательская радость от того, что он пришел; глубокая тоска по… по чему? По тому, что было? По иллюзии безопасности? И над всем этим – первобытный, леденящий страх. Страх не просто перед Лукасом, а перед тем, что он олицетворял. Возвращение в тот золотой ад особняка Грэнхолмов. К Ллойду, чья ненависть теперь отравлена личным унижением, и к Генри, для которого моя дерзкая победа – пятно на репутации, которое нужно смыть кровью. На этот раз они не простят. На этот раз они убьют. И Лукас… Лукас мог быть их орудием. Или палачом по собственному желанию. Кровь ударила в виски, застучала там навязчиво, в такт мыслям: Зачем он пришел? Убить? Забрать? Играть?

Я спустилась по скрипучей лестнице, словно в тумане. Следы были везде: в прихожей, на половике у кухни. Напоминание. Вызов. Клининг, – машинально подумала я, пытаясь ухватиться за бытовое. Выпила таблетку, сварила кофе в турке – крепкий, с ореховым сиропом и воздушной сырной пенкой. Ритуал успокоения. Расчесала волосы, короче, чем раньше, теперь они выбивались из хвоста мягкими, непослушными прядями. В этой небрежности был уют. Натянула обтягивающие спортивные шорты и огромную, уютную кофту, утонув в ее объемах. Багс вилял хвостом у двери, чувствуя мое намерение. Пробежка. Нужно было бежать. Выпустить пар. Очистить голову.

Воздух на улице был уже не таким холодным, но пропитанным неповторимым осенним духом – смесью прелой листвы, влажной земли и первой прохлады. Солнце светило ярко, но не грело, лишь золотило верхушки деревьев, которые успели облететь. Дышалось глубоко, полной грудью, этот чуть влажный, чистый воздух был бальзамом. Но тело не слушалось. Нервы были натянуты как струны, высасывая силы. Я остановилась на знакомой полянке у кромки леса, рухнула на спину в еще мягкую траву. Здесь я чувствовала связь. Настоящую. С землей под спиной, с шелестом листьев, с криком пролетающей птицы. Замечала каждую букашку, каждый узор на коре. Природа была моим убежищем, моей истинной сутью – дитя лесов и полей, загнанное в золотую клетку.

Багс носился вокруг, счастливый, дикий, наслаждаясь свободой, которой его лишали в вольерах Грэнхолмов. Потом подбежал, повалился на меня, тычась мокрым носом в щеку, преданно глядя в глаза, смешно шевеля бровями. Я смеялась, валяя его, чеша живот, а он задирал лапы, блаженно поскуливая. Этот момент чистого, простого счастья, его мокрый нос под моим поцелуем, обратная дорога вприпрыжку – все это ненадолго согрело душу, отодвинув страх.

Дом встретил запахом жареных креветок – я бросила их на сковороду с чесноком и маслом, сбрызнула лимоном. Тосты с авокадо и сливочным сыром стали хрустящей основой. Ритуал жизни. Пока готовила, напевала под Birdy: "In the moment, we're lost and found… I just wanna be by your side… If these wings could fly… For the rest of our lives…""В данный момент мы то теряемся, то обретаемся… Я просто хочу быть рядом с тобой… Если бы эти крылья могли летать… Всю оставшуюся жизнь…" Эти строчки резонировали где-то глубоко. Моя музыкальная душа жила в контрастах: от меланхоличного Chris Isaak до брутальной ярости Three Days Grace. Все, что откликалось, цепляло за живое, создавало нужный настрой.

Облаченная в розовое шелковое белье, я наносила уход: масла на еще влажную кожу – на запястья, за уши, в ложбинку между ключицами. Потом – любимый парфюм, облако знакомого аромата. Макияж стал медитацией: линии подведенных бровей, зачесанных гелем вверх, тушь на густых ресницах, румяна на скулах, бархатистая помада на губах. Сегодня я хотела чувствовать себя сильной. Прекрасной. Несломленной. Ритуал завершен. Накинула голубое шелковое кимоно – подарок Шидзуки. Ткань струилась по телу, открывая ноги до середины бедра, где был недавний шрам – память о "милой даме" с вечеринки Грэнхолмов. Живот сжало от нервного спазма.

Два часа я провалялась на диване с книгой, утонув в словах и фоновой музыке, пытаясь заглушить тревожность.. Пока в панорамное окно не постучали костяшками пальцев. Джейсон. Его широкая, беззаботная улыбка и… багет в одной руке, внушительный хвост лосося в другой? Собеседник. Отдушина.

Я сдвинула тяжелую створку окна, впуская его. Он шагнул внутрь, весело помахивая рыбой перед моим лицом. И тут его взгляд упал на ковер. На следы. Я поспешила:

– Я вчера, в обуви, забылась…

Он посмотрел на меня, потом на отпечаток, явно крупнее моей ноги на добрый размер. Понимание мелькнуло в его глазах, но он лишь сглотнул и отвел взгляд.

– Плющ твой просто монстр! – перевел он тему, указывая на окно, где сухие щупальца действительно заметно подтянулись к раме.

– Дождем поливаешь?

Я усмехнулась:

– Естественно. Подошла, подтвердила его наблюдение.

– Значит, снова работа за еду?– я подтолкнула его бедром игриво.

– За твои кулинарные шедевры – хоть круглосуточно! – парировал он, улыбка вернулась, но стала чуть напряженной. С ним было спокойно. Просто. Настояще. Я была бесконечно благодарна за его присутствие, за его такт.

Кухня наполнилась ароматами: лосось в медово-горчичном маринаде запекался в духовке, на сковороде шкворчал жареный рис с овощами. По традиции – бутылка хорошего красного. Мои запасы, пополняемые мной или Юри, казались неиссякаемыми.

Джейсон сражался с плющом, но на этот раз растение дало отпор – ядовитый сок оставил красные, жгучие полосы на его предплечьях. В моей аптечке нашлись только обезболивающие.

– Пошли ко мне – буркнул он, сжимая руку. Его дом… Это был шок. Операционная стерильность. Воздух гудел от трех очистителей, пахло эвкалиптом из увлажнителя. Ковер – идеальные параллельные линии от пылесоса. Ни пылинки. Я стояла как в музее современного искусства или на борту звездолета. Контраст с хаосом, который царил в моих воспоминаниях об отцовском доме – пепел на полу, грязные стаканы, – был разительным.

– Удивлена? – спросил он, обрабатывая ожоги специальным спреем.

– Да… первый раз вижу такое совершенство – призналась я искренне.

После обработки он вручил мне маленький сверток. Новая скакалка, прорезиненная, с удобными ручками. Теплая волна благодарности. Я обняла его, и мы вернулись к ароматному ужину. Говорили о прочитанной книге, спорили о подходах в тренировках, он с юмором жаловался на девушек с работы. Солнце село незаметно. Мы устроились на диване, Багс у ног, довольный своей долей лосося. Ток-шоу о спасателях, бокалы вина, смех, который становился все громче и беспечнее по мере опустошения бутылки. Алкоголь смягчил края реальности, разогнал тени.

Свет экрана телефона на тумбочке привлек внимание. СМС от Юри: "Приземлились. Все ок. Сплю как убитая. Позвоню завтра. Целую." Жаль. Мне так хотелось услышать ее голос сейчас, поделиться… всем. Но не через текст.

– Как она? – поинтересовался Джейсон, следя за моей реакцией.

– Устала, но в порядке. Позвонит завтра.

Он отхлебнул вина. Помолчал. Потом повернулся ко мне, взгляд стал серьезным, вопрошающим.

– Как думаешь… у меня есть шанс?

Сердце екнуло. Я поняла. Повернулась к нему, поджав ноги.

– С Юри?

Он кивнул, на лице – смесь надежды и грустного скепсиса.

– Джейсон… – вздохнула я. – Она очень одинока. Очень давно. Но я бы… я бы рискнула. Будь я на твоем месте.

Он закусил губу, и в его глазах мелькнуло что-то такое… такое мужское и понимающее, что я ахнула:

– Ах, ты мерзавец! – толкнула его локтем. Он беззвучно рассмеялся, откинувшись на спинку дивана.

Резкий, пронзительный лай Багса врезался в смех как нож. Он вскочил, шерсть на загривке встала дыбом, низкое рычание перешло в жалобный, тревожный вой. Он смотрел в черноту за панорамным окном, его отражение в стекле было искажено страхом и агрессией. Моя кровь стыла.

– Что там? – прошептала я, подходя к стеклу, вглядываясь в непроглядную темноту сада. Ничего. Только чернота и отражение нашей освещенной комнаты – мишени. Я вернулась на диван, пытаясь успокоить дрожь в коленях. Джейсон автоматически положил руку мне на плечо – жест поддержки, дружеский, теплый.

Удар. Глухой, мощный. Что-то стукнуло в стекло снаружи и упало на террасу, колыхаясь на ветру. Белый прямоугольник. Конверт? Сердце остановилось.

Джейсон вскочил как ошпаренный, лицо мгновенно потеряло цвет. Он распахнул окно, нагнулся, поднял записку. Его глаза пробежали по строчкам – и все краски сбежали с его лица, оставив мертвенную бледность. Рука, протягивающая мне сложенный листок, дрожала.

– Это… тебе – голос сорвался на хрип.

Я выхватила бумагу. Четкий, почти каллиграфический почерк, знакомый до жути: "Если этот качок осмелится прикоснуться к твоим плечам снова, я вырву ему руки. Как он выдирал плющ в твоем саду."

Тишина. Гулкая. Давящая.

– Это… что, шутка? – прошептал Джейсон. В его глазах был чистый, животный страх. Он не знал Лукаса. Не знал Грэнхолмов. Не знал мира, где такие угрозы – не шутка. Я попыталась улыбнуться, сделать легкое лицо:

– Ревнивый бывший… Полный псих, не обращай внимания…– Но голос звучал фальшиво. Я пыталась выпроводить его, убедить, что все в порядке. Он уперся.

– Я не оставлю тебя одну. Ни за что – Он остался ночевать в гостиной, на диване, как страж.

Я же поднялась в спальню, запирая дверь на ключ, хотя понимала – если он захочет, замок его не остановит. Записка лежала на тумбочке, как ядовитая змея. Страх сжимал горло, пульсировал в висках. Багс забился под кровать, скуля.

Когда сон, наконец, начал окутывать сознание тяжелой, беспокойной пеленой, я почувствовала. Не звук. Не запах. Присутствие. Густое, незваное, заполняющее пространство комнаты. Я замерла, не открывая глаз, притворяясь спящей. Тень. Широкая, неумолимая. Отделилась от мрака у стены и бесшумно поплыла к кровати. С каждым шагом давление в комнате нарастало.

Я резко открыла глаза, вдохнула, чтобы закричать – ладнонь, пропитанная запахом кожи, табака и чего-то холодно-мятного, грубо прижалась к моему рту, заглушая звук.

– М! – вырвалось у меня. Я кусала, царапала – бесполезно. Отчаяние поднялось комом в горле, слезы хлынули ручьем. Я бессильно билась под его невероятно сильной рукой.

– Если твой дружок проснется…– голос был низким, хриплым рыком, разнесшимся в абсолютной тишине комнаты, его горячее дыхание обжигало кожу. —…мне придется его убить. Поняла, Э-ми-ли?

Я судорожно кивала, моя ладонь легла поверх его, пытаясь показать покорность, согласие, что угодно, лишь бы он убрал руку и не разбудил Джейсона. Дышать нечем. Паника.

– Хорошая девочка.

Давление ослабло. И прежде чем я успела вдохнуть полной грудью, его губы грубо накрыли мои. Вкус сигарет, древесной горечи и мятной жевательной резинки. Жестко. Властно. Он навис надо мной всей своей массивной фигурой, резко раздвинул мои ноги коленом. Вес его тела придавил.

– Так… долго…– прохрипел он в самое ухо, голос был полон сдерживаемой ярости и… чего-то еще, темного и жадного. – Я ждал этого так долго…– Его губы и зубы обрушились на шею – не поцелуи, а метки: влажные, жадные, иногда с легкой болью укуса. По спине пробежали мурашки. Внизу живота затянулся тугой, горячий узел желания, предательский и неистребимый. Мне нравилось. Боже, как нравилось ощущать эту силу, эту власть, этот знакомый, сводящий с ума запах. Но вместе с волной сладостной слабости накатывал и леденящий страх. Страх перед тем, кто он. Перед тем, на что он способен. Как легко его руки, ласкающие сейчас, могли сломать, задушить, убить. Джейсона. Меня. И эта смесь экстаза и ужаса парализовала.

Он внезапно отпустил мою шею, схватил мои запястья одной могучей ладонью и прижал их к подушке над головой. Его хватка была как стальные тиски – никакого шанса вырваться. Другой рукой он обхватил мое горло. Не душил сразу. Играл. Сжимал – мир сужался до точки, дыхание перехватывало – потом слегка отпускал, позволяя глотнуть воздуха. Его глаза, едва видные в прорези балаклавы, жадно ловили мой страх, изучали каждую его тень на моем лице. Он наслаждался. Наслаждался моей беспомощностью, моим трепетом. Его рука скользнула вниз. Грубо провела по ребрам, животу. Потом перевернулась ладонью вниз и резко рванула вниз, между ног. Тонкая ткань трусиков не стала преградой. Его пальцы нашли цель – грубо, требовательно, потом, почувствовав мою ответную влагу, с жестокой нежностью. Мое тело выгнулось дугой само по себе, непроизвольный стон сорвался с губ – тихий, прерывистый.

В тот же миг его губы снова накрыли мои, глубоко, властно, с голодом зверя. Я чувствовала его возбуждение, жесткое, давящее на меня через одежду. Его руки были везде – сжимали, ласкали, кусали, исследовали каждый сантиметр, будто заново узнавая, присваивая. Потом он внезапно оторвался. Отстранился. Убрал руки. Воздух хлынул в легкие. Инстинктивно, в порыве невыносимого желания и ярости за эту игру, я рванулась вперед, ухватившись за его шею, впиваясь ногтями в ткань лонгслива. Раздался громкий звук рвущейся ткани.

Он замер. Отступил .

– Ты испортила мою одежду – произнес он. Но в голосе не было злости. Была… игривая усмешка? Почти восхищение?

– Она не нужна тебе – выпалила я, голос хриплый от слез и страсти, еще не отдышавшись.

Играющая искра в его глазах погасла мгновенно. Взгляд стал холодным, оценивающим, почти чужим. Он снова отодвинулся.

– Больше не боишься меня? – спросил он тихо, пристально вглядываясь в мои глаза, ища там, выискивая тот самый, прежний, животный страх, который только что был.

Но его не было. Тела горели, нервы пели от напряжения, потребность была слишком сильна для его игр в жертву и охотника. Я видела разочарование в его взгляде. Он поправил балаклаву, с резким движением застегнул ширинку, и агрессивно развернулся. Дверь спальни распахнулась и захлопнулась за ним с таким грохотом, что стекла задребезжали. Его шаги – тяжелые, быстрые – затихли внизу. Хлопнула дверь.

Волна чистой, бессильной ярости захлестнула меня. Я вскочила, сорвала подушку и начала молотить ею по кровати, по стене, по всему, что попадалось, глухо рыча от бешенства. "Чертов психопат! Ублюдок! Играешь?! Играешь со мной?!" – шипела я сквозь стиснутые зубы. Но под этой яростью, в самой глубине, клокотало что-то еще. Желание. Готовность играть в эту опасную игру. Крик души, требовавший его возвращения, требовавший увидеть в его глазах тот самый огонь,, который он так жаждал видеть в моих. Я была разорвана. И я знала. Знала наверняка. Он вернется. Он будет снова подкрадываться в темноте, пугать, дразнить, испытывать на прочность. Чтобы снова увидеть искру ужаса в моих глазах. И эта мысль одновременно ужасала и заводила до дрожи. В эту ночь сон пришел обрывками , с кошмара о моей маме. Я лежала в темноте, слушая тиканье часов и бешеный стук собственного сердца, ожидая следующего хода в нашей безумной игре.

Когда часы показали девять, я спустилась на кухню, все еще ощущая тяжесть бессонной ночи и остатки кошмара, где кричала мама. Ее нераскрытое убийство, тень Генри над ним – все это висело камнем. Но без Шидзуки, без сил… сейчас это было неподъемно. Я разбудила Джейсона, растянувшегося на диване. Страж из него был так себе – даже грохот двери, когда Лукас уходил, не потревожил его сон. Я промолчала. Мы пили кофе в утренней прохладе, уже отдававшей ледяным дыханием приближающейся зимы. Воздух за окном хрустел от первого заморозка. Поболтали о пустяках, потом Джейсон, полный энергии, отправился на пробежку. Мои же силы были на нуле. Я прилегла на его еще теплое место, укрылась пледом с головой, пытаясь согреться и заглушить навязчивый голос из сна. Сон нашел меня быстро, но он был беспокойным, наполненным тенями и невысказанными обвинениями.

Из этого липкого кошмара меня вырвал резкий звонок. Эвэрли. Ее легкий, чуть взволнованный голос сообщил, что она уже в пути и очень хочет увидеться. Мы сохранили теплые отношения после всего, и отказать ей я не смогла. Она обещала быть к вечеру. Значит, срочный клининг. Мысль о готовке вызывала тошноту, поэтому я предложила ужин в местном ресторанчике с камином и видами на горы .. Эвэрли с радостью согласилась.

Вечером я встретила ее у ворот. Эвэрли, моя блондинка с ледяными глазами и невысоким, но энергичным ростом, выскочила из такси и бросилась в объятия. Ее щеки розовели от холода, а глаза сияли радостью.

– Эми! – воскликнула она, сжимая меня. – Этот воздух! Эти горы! Ты тут просто ожила!

Мы немного постояли, болтая о дороге, пока Багс не выразил свое нетерпение, тычась носом в ногу Эвэрли. Забросив ее чемодан в прихожую и наскоро показав дом, мы, перебив друг друга смехом, отправились в ресторан.

Ресторан встретил нас уютным гулом голосов, потрескиванием дров в камине и ароматом жареного мяса, трав и древесного дыма. Нас усадили у окна, откуда открывался вид на засыпающий городок и силуэты гор, теряющиеся в вечерней дымке. Освещение было мягким, приглушенным, создавая атмосферу интимности и покоя. Эвэрли, мерзнувшая после дороги, заказала сливочное ризотто с грибами и трюфельным маслом. Я, нуждаясь в чем-то основательном после переживаний, выбрала сочный стейк средней прожарки с розмариновым демигласом и запеченными овощами. К ужину взяли бокал насыщенного красного вина.

Разговор тек легко. Сначала о пустяках, о впечатлениях Эвэрли от городка. Потом плавно перешли к делам. Эвэрли, всегда практичная и с острым умом для финансов, аккуратно подняла тему наследства и недвижимости отца.

– Счета в порядке, Эми – сказала она, откладывая вилку. – Поступления стабильны. Но эти деньги… они просто лежат. И недвижимость – тот пентхаус в городе, загородный дом. Их нужно или активно сдавать, или продавать, или…– она сделала паузу, глядя на меня внимательно, – или ты готова рискнуть? Играть? Инвестировать во что-то более прибыльное, но и более рискованное? Есть пара интересных стартапов, я присматриваюсь. Но это твое решение. Я могу только советовать и управлять, как делала для твоего отца.

Я ковыряла вилкой овощи, размышляя. Мысли о Лукасе, о недавнем ночном визите, о постоянном страхе мешали сосредоточиться на цифрах.

– Я… Я не уверена, Эв, – призналась я. – Сейчас голова занята другим. Может, пока просто сдавать? Чтобы доход был, но не требовал много сил? Мне нужно… время.

Эвэрли кивнула с пониманием.

– Конечно. Не торопись. Я подготовлю варианты по аренде, мы посмотрим. Главное, что ты свободна и можешь выбирать.

Мы чокнулись бокалами за эту свободу. Атмосфера была теплой, почти домашней. Мы смеялись над какими-то старыми воспоминаниями, не связанными с Грэнхолмами, и я начала по-настоящему расслабляться.

Именно в этот момент Эвэрли встала, извинившись, и направилась в уборную. Я наблюдала, как она идет между столиками, ее зеленое платье мягко облегало фигуру. Она скрылась в коридоре. Я отхлебнула вина, наслаждаясь моментом покоя. Минут через десять я увидела, как она возвращается. Но что-то было не так. Она шла слишком прямо, слишком быстро, лицо ее было неестественно белым, глаза – огромными, полными чистого, немого ужаса. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован ко мне, как к спасительному берегу.

Она подошла, почти упала на стул. Ее пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.

– Эми – ее шепот был резким, прерывистым, едва слышным под музыкой и гулом зала. – Они… они здесь. Нам нужно уйти. Сейчас же.

– Кто? – спросила я, леденея внутри, хотя уже догадывалась.

– Он… Кайл. И… Лукас. – Имя она произнесла с таким страхом, что по моей спине побежали мурашки. – Они сидят… там. У бара. Кайл… он увидел меня. – Эвэрли задрожала всем телом.

Воспоминания о том, как Кайл избивал ее и Лору в подвале Генри, о его жестокости, которая не знала границ, наверняка нахлынули на нее с новой силой. Ее серые глаза были широко раскрыты, в них читался животный ужас. Она думала, что этот кошмар позади. И вот он здесь.

Я инстинктивно повернула голову туда, куда указывал ее панический взгляд. И увидела их. Лукас и Кайл. Они только что заняли столик в углу, недалеко от выхода, но с хорошим обзором зала. Кайл, его лицо с едва заметным шрамом на шее, казавшееся еще грубее в полумраке, буквально пожирал глазами Эвэрли. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, полным мрачного интереса. Лукас же… Лукас смотрел прямо на меня. Его взгляд был как физическое прикосновение – интенсивным, неотрывным, полным той непроницаемой смеси угрозы и обладания, от которой у меня перехватило дыхание. Он сидел расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась сила хищника, уверенного в своей добыче. Он не улыбался. Просто смотрел. И этого было достаточно.

Я резко повернулась обратно к Эвэрли. Ее руки тряслись так сильно, что она едва могла удержать сумочку. Страх буквально витал вокруг нее.

– Спокойно – прошептала я, накрывая своей рукой ее ледяные пальцы. – Спокойно, Эв. Не смотри. Просто встаем и идем. Нормально. Без паники. Сейчас заплатим и уйдем.

Я поймала взгляд официанта, жестом попросила счет и кивнула в сторону столика. Расплатилась наличными быстро, не дожидаясь сдачи. Мы встали. Я чувствовала его взгляд – Лукаса – на своей спине. Он прожигал ткань моего пальто-пиджака с золотыми пуговицами, коричневого свитера с высоким горлом. Я натянула его ниже, будто это могло защитить. Эвэрли, в своем элегантном черном пальто и зеленом платье, прижалась ко мне. Мы пошли к выходу, стараясь идти ровно, не оглядываясь. Звон наших каблуков (моих – по колготкам в высоких сапогах, ее – в элегантных полусапожках) по деревянному полу казался невероятно громким в внезапно наступившей тишине нашего личного кошмара. Я почувствовала, как взгляды Лукаса и Кайла провожают нас. Холодные. Неотрывные.

На улице осенний воздух ударил в лицо ледяной свежестью после душного ресторана. Эвэрли сразу же схватила меня за руку, ее пальцы вцепились как клещи.

– Эми, ради всего святого, почему они здесь?! – ее голос срывался на визг. – Что им нужно? Я думала… я думала, мы свободны! Что этот кошмар закончился! – Ее трясло мелкой дрожью.

– Я не знаю, Эв— ответила я честно, ускоряя шаг по тротуару, звеня каблуками по плитке. Мое сердце бешено колотилось. – Но мы не дадим им испортить наш вечер. Идем домой. Там безопасно. Я заперла все.

Мы почти бежали по тихим, уже по-настоящему осенним улицам городка. Огни витрин отражались в лужах, тени от фонарей казались длинными и угрожающими. Я чувствовала спиной этот давящий взгляд, будто он все еще был с нами.

Дом встретил нас тишиной и знакомым запахом. Я щелкнула замком, задвинула все засовы. Эвэрли, сбросив пальто, опустилась на диван, все еще дрожа. Багс подошел, тычась мордой в ее колени, чувствуя напряжение.

– Чай? – предложила я, пытаясь вернуть нормальность. – Что-нибудь крепче?

Эвэрли лишь покачала головой, уткнувшись лицом в ладони. Я понимала ее панику. Лукас пришел сюда явно для меня. Но его появление здесь, рядом с Кайлом, который увидел Эвэрли… Это был сигнал. Угроза. Если Эвэрли сейчас, в панике, захочет уехать, они пойдут за ней. Лукас использовал бы ее страх, ее отъезд как крючок, чтобы добраться до меня, напугать, показать, что никто не в безопасности. Мои мысли лихорадочно работали.

И тогда на ее телефон, лежавший на столе, пришло сообщение. Короткий, резкий звук заставил нас обе вздрогнуть. Эвэрли посмотрела на экран, и ее лицо исказилось гримасой чистого ужаса. Она протянула телефон мне, не в силах произнести ни слова.

На экране горело сообщение с неизвестного номера, но адресат не сомневался: " Давай сыграем? Кайл."

Тишина в комнате стала гулкой. Холодный пот выступил у меня на спине. Эвэрли смотрела на меня, и в ее глазах читался немой вопрос: Что теперь? Я взяла ее ледяную руку в свою, сжимая с мнимой уверенностью, которую сама не чувствовала. Нам нужно было думать. Быстро.

Мое ледяное спокойствие было лишь маской. Под ним клокотала ярость. Я выхватила телефон у дрожащей Эвэрли, чьи глаза были полны слез, и набрала зловещий номер. Гудки прозвучали как похоронный марш. Кайл ответил почти мгновенно, его голос – низкий, насмешливый – резанул слух.

– Передай Лукасу – приказала я, не здороваясь, голос – лезвие, заточенное ненавистью. – Сейчас же.

Через секунду в трубке воцарилась та тишина, что предвещает бурю. Затем – его голос. Глубокий, бархатистый, но с ледяной сталью внутри.

–Что соскучилась ?

– На что играем, Лукас? – я выдохнула , сжимая телефон так, что трещали фаланги. – Какие твои правила на этот раз? Говори.

Тихий, едва уловимый смешок с другой стороны.

– Ошибаешься, Эмили. Это не наша игра. – Он растянул слова, наслаждаясь моим недоумением. – Это игра Кайла. И твоей… подружки? Эвэрли, кажется? Он заинтересовался. Глубоко. А я лишь… обеспечиваю поле боя. И наблюдаю.

Прежде чем я успела ответить, глухой, угрожающий стук раздался в панорамное окно. Не кулаком. Скорее, костяшками пальцев, но с такой силой, что стекло дрогнуло. За черным стеклом вырисовывались две фигуры. Лукас и Кайл.

Кайл. Он стоял там, за стеклом, как призрак из самого страшного кошмара. Его блонд, его голубые глаза – обычно холодные, сейчас горели каким-то хищным, живым азартом. И они были прикованы к Эвэрли. Буквально пожирали ее. Я видела, как она съежилась, как будто пытаясь стать невидимой. Серые глаза? Нет. От страха ее собственные, глаза, казалось, потускнели, потеряли цвет, стали просто… испуганными.

Стук. Еще раз. Негромкий, но настойчивый. Постукивание костяшками пальцев по стеклу. Как будто кто-то стучится в дверь ада, и ты знаешь, что открыть – единственный способ отсрочить немедленный взрыв.

Я двинулась к окну на автомате. Ноги были ватными. Не открывай. Не открывай. Но мысль о том, что они могут разбить его, ворваться с грохотом, напугать Эвэрли до истерики или того хуже… Она была сильнее страха. Я щелкнула замком, сдвинула тяжелую створку.

Холодный воздух ворвался в комнату вместе с ними. Две фигуры, заполнившие собой проем. Кайл вошел первым, его взгляд даже не скользнул по мне, он был пригвожден к Эвэрли, которая отшатнулась к дивану, нащупывая рукой спинку, будто ища опоры. Лукас вошел следом, как тень, но какую тень он отбрасывал! Давящую, леденящую. Он закрыл окно за собой с мягким щелчком, его движения были точными. Без суеты. Как хищник, вошедший в свою берлогу.

– Вечер в девичьей компании?– голос Лукаса был низким, бархатистым, но в нем звенела стальная струна. Он оглядел комнату – пледы, чашки чая, Багса, замершего в углу с ощетинившейся шерстью.

– Как мило. Мы не помешаем?

Кайл не тратил время на любезности. Он шагнул к Эвэрли. Она вжалась в диван, мелкая дрожь пробегала по ее телу.

– Ну что, кролик?– его голос был грубым, как наждак. – Вспомнила меня?– Он протянул руку, не касаясь, просто провел пальцем по воздуху в сантиметре от ее щеки. Эвэрли вздрогнула, как от удара током.

– Так… о чем мы там говорили по смс? Ах да. Игра.

Лукас развалился в кресле напротив, его поза была расслабленной, но глаза – эти пронзительные, знающие все твои страхи глаза – наблюдали. За Кайлом. За Эвэрли. За мной. Он ловил каждую мою реакцию, каждое напряжение мышц. Наслаждался.

–Я… я не играю – прошептала Эвэрли, ее голос сорвался. Она смотрела на Кайла как заяц на удава.

Кайл усмехнулся, коротко и жестко.

– Все играют, кролик. Просто правила у всех разные. Мои – простые. Одна партия. Ты выиграешь – я уйду. Навсегда. Проиграешь…– он наклонился чуть ближе, и Эвэрли отпрянула, —…покатаешься со мной. На мотоцикле Лукаса. По ночному городу. Быстро. Очень быстро.

– Нет!– слово вырвалось у меня прежде, чем я осознала. Я шагнула вперед, между Эвэрли и Кайлом. Мое сердце бешено колотилось, но я держала взгляд. – Она не умеет играть. Сыграй со мной. Вместо нее.

Тишина. Кайл медленно перевел взгляд на меня. В его голубых глазах мелькнуло что-то… раздраженное? Оскорбленное? Лукас же… Лукас улыбнулся. Тонко, едва заметно. Как будто я только что сделала именно то, чего он и ждал.

– Мило – прорычал Кайл. – Но я хочу играть с ней. Это наше незаконченное дело.

И тут в разговор вступил Лукас. Не вставая с кресла. Голос ровный, спокойный, как поверхность ядовитого озера.

– Альтернатива проста, девочки – произнес он, его взгляд скользнул с Эвэрли на меня и обратно. – Мы можем пропустить скучную часть с картами. Сейчас свяжем вас. Красиво. И займемся вами прямо здесь. Без игр. Просто… по делу. Кайл – свою крольчиху. Я – своего маленького воина. Быстро. Эффективно. Без лишних слов . Он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду.

– Выбор за вами. Игра… или немедленное исполнение приговора?.

Я видела, как Эвэрли чуть не падает в обморок. Ее лицо стало землистым, дыхание перехватило. Кайл наблюдал за ее паникой с явным, грязным удовольствием. А Лукас… Лукас смотрел на меня. Ловил момент, когда его слова о «приговоре» и «маленьком воине» достигнут цели. Ловил мой страх за нее. И наслаждался каждой его крупицей. Манипулятор. Психопат. И он знал, что у меня нет выбора.

– Играем – выдавила я. Голос звучал хрипло, но твердо. Я не могла допустить второго варианта. Ни за что. – Во что?

Кайл усмехнулся снова, доставая из внутреннего кармана потрепанную колоду карт.

– Дурак. Простая игра. Жестокая в своей простоте для новичка. —Правила объяснять? Или сразу начнем?.

Он не стал объяснять. Просто начал сдавать. Эвэрли села за стол, как автомат. Ее руки дрожали так, что карты вываливались из пальцев. Кайл смотрел на это с мрачным удовлетворением. Каждый проигрышный ход Эвэрли, каждый ее вздох отчаяния, каждый мой напряженный вдох – все это было музыкой для них. Для Кайла – явной. Для Лукаса – тихой, скрытой, но оттого еще более изощренной. Он не вмешивался. Просто сидел, полузакрыв глаза, будто дремля, но я чувствовала его внимание – острое, как бритва. Он видел, как я сжимаю кулаки, как грызу губу, как каждый раз, когда Эвэрли делала роковую ошибку, во мне что-то сжималось.

Игра была короткой и предсказуемой. У Эвэрли не было ни шанса, ни навыка, ни спокойствия. Кайл играл легко, почти небрежно, наслаждаясь процессом унижения.

– Вот и все, кролик – Кайл отложил карты. Его голос звучал триумфально. Он встал. – Ты знаешь условия. Поехали. Мотоцикл ждет. – Он кивнул в сторону окна, где во дворе угадывался силуэт мощного стального коня.

Эвэрли вскочила, отпрянув.

– Нет… Я… Я не могу…

– Можешь – перебил ее Кайл. Его голос потерял всю насмешку, став плоским и смертельно опасным. – Или ты предпочитаешь альтернативу, которую озвучил Лукас? Здесь и сейчас? – Он бросил взгляд на диван, потом снова на нее. – Выбирай. Быстро.

Она посмотрела на меня. В ее глазах была паника, мольба и… покорность. Она знала, что сопротивление бессмысленно. Безнадежно. Она кивнула, едва заметно.

– Умница – Кайл схватил ее за локоть, не грубо, но неотвратимо.

– Правило одно: если сбежишь – найду. И будет хуже. Поняла?

Эвэрли кивнула снова, не в силах вымолвить ни слова. Он повел ее к двери, на ходу натягивая черные кожаные перчатки. На пороге Кайл оглянулся, его взгляд встретился с Лукасом. Тот едва заметно кивнул. Держи связь. Без слов. Потом Кайл толкнул Эвэрли в спину, выводя на холодную веранду. Дверь захлопнулась.

Тишина. Гулкая. Давящая. Остались только мы. Я. Он. И Багс, забившийся под кресло.

Лукас не шевелился. Он просто развалился на диване еще больше, запрокинул голову на спинку, закрыл глаза. Выглядел… усталым? Или просто позволял себе расслабиться в своем завоеванном пространстве? Я стояла посреди комнаты, все еще дрожа от адреналина, от ярости, от страха за Эвэрли. Его спокойствие было невыносимым.

– Миссис Майлз – выдохнула я, не в силах молчать. Голос дрогнул.– Она… жива? Здорова?

Никакой реакции. Только ровное дыхание. Потом – усталый вздох. Глубокий, будто с дна его черной души. Он не открыл глаз.

Злость, острая и жгучая, поднялась во мне. Я подошла к дивану, наклонилась, схватила его за плечо.

– Лукас! – дернула, заставляя развернуться ко мне.

Он открыл глаза. Мгновенно. В них не было ни усталости, ни сна. Только ледяная, безумная ярость. Глаза хищника, разбуженного в самый неподходящий момент. Он вцепился в мою руку на его плече, его пальцы сжались как стальные клещи. Больно. Но я не отдернула руку. Мы смотрели друг другу в глаза. Его взгляд прожигал меня насквозь, полный обещания боли, уничтожения… и чего-то еще. Одновременного притяжения и отвращения. Одержимость. Она была как щит. Я знала – он может сломать мне руку. Но не убьет. Не сейчас. Не таким образом. Не когда я ему еще… нужна? Интересна?

– Сегодня ночь Кайла и Эвэрли – его голос был низким, хриплым, как шелест ядовитой змеи.– Не порть ее вопросами о прислуге. Сиди. Тихо.

Он резко отпустил мою руку, оттолкнув меня от себя, но не грубо. Скорее… отстраняя. Потом потянулся к стопке книг на моем журнальном столике, выбрал наугад одну – толстый том в черной обложке. Сунул мне в руки.

– Читай.

Я смотрела на книгу. Темный роман. Психологический триллер. Ирония? Или проверка? Я села на край дивана, подальше от него, открыла книгу на середине. Нашла, где остановилась. Голос дрожал сначала, но я заставила себя взять под контроль. Читала монотонно, без выражения. О любви маньяка и девушки, которая думала, что спасет его. О насилии, замаскированном под страсть. О ловушке.

Я читала, а он лежал с закрытыми глазами. Казалось, спит. Но иногда… иногда угол его губ дергался вверх. Улыбка. Короткая, едва уловимая. Не добрая. Скорее… узнающая. Сардоническая. Когда я дошла до особенно циничного монолога героя-психопата, оправдывающего свои действия, Лукас вдруг заговорил, не открывая глаз:

– Слышишь, маленький воин? – его голос был тихим, задумчивым, почти ласковым. – Как красиво он врет. И как ей нравится эта ложь. Она же вся горит, да?– Он открыл один глаз, посмотрел на меня. Взгляд был острым, проникающим. Манипулятивным до мозга костей.

– Забавно, правда? Все эти книжки… все эти девчонки. Они тешат себя мыслями о таких парнях. Романтизируют монстров. Рисуют их в своих головках страдающими, непонятыми, способными на любовь…– Он усмехнулся, коротко и жестоко. – Пока не столкнутся с настоящим. Пока не почувствуют настоящий запах страха. И крови. Вот тогда розовые очки разбиваются вдребезги. И остается только…– Он замолчал, его взгляд скользнул по мне, по моим напряженным рукам, сжимающим книгу, по моему горлу, где, я знала, бешено стучит пульс. —…холод. И понимание. Что ты – всего лишь дичь. В лучшем случае – игрушка. Интересная, пока не сломаешься. Или пока не надоешь.

Он закрыл глаза снова, будто вынес окончательный приговор.

– Читай дальше. Интересно, дойдет ли до нее до конца? Или сбежит, как твоя подружка? Только Кайл ее найдет. Обязательно найдет.

Я сжала страницы так, что бумага смялась. Его слова висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Он не просто наслаждался книгой. Он играл со мной. Сравнивал. Намекал. Ставил на место. Каждая фраза была уколом. Я снова начала читать. Голос был ровнее. Холоднее. Внутри же бушевал ураган страха, гнева и… проклятого понимания. Он был прав. В самом страшном смысле этого слова. Игра продолжалась. И моя очередь была следующей. Я читала, а в ушах стоял рев мотоцикла, уносящего Эвэрли в ночь. И ждала. Ждала возвращения Кайла. Ждала следующего хода Лукаса. Ждала развязки этой безумной, темной сказки, в которую превратилась моя жизнь.

Его слова впились в меня как ножи. Не те, что режут плоть, а те, что кромсают душу. «Дичь. Игрушка. Пока не сломаешься. Пока не надоешь.» Они звенели в тишине комнаты, громче моего собственного дыхания. Я сидела, сжимая искалеченные страницы книги, и чувствовала, как что-то внутри рвется. Не страх. Не отчаяние. Ярость. Белая, ослепляющая ярость.

Он лежал там, с закрытыми глазами, этот самоуверенный психопат, развалившийся на моем диване, в моем доме, после того как позволил своему псу увезти мою подругу! И все его манипуляции, весь этот театр с книгой, все эти намеки… Они вдруг сложились в одну чудовищную картину. Он играл. Всегда играл. Как с вещью. И где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и ненависти, у меня теплилась дурацкая, слабая, предательская надежда. Что за всем этим – за слежкой, за вторжениями, за этой нездоровой одержимостью – кроется что-то большее. Что-то… темное, искаженное, но настоящее. Любовь? Привязанность? Хотя бы искра чего-то человеческого?

Но нет. Он только что разбил эту надежду вдребезги. Цинично, расчетливо, наслаждаясь процессом. Я была для него развлечением. Сложной игрушкой, которую интересно ломать. И это взбесило меня до потери рассудка.

Резкий звук захлопывающейся книги прозвучал как выстрел в тишине. Лукас приоткрыл один глаз, вопросительно. Я встала. Не думала. Движимая чистой, неконтролируемой яростью и тем самым предательским огнем, что он сам разжег во мне раньше. Я подошла к дивану. Не колеблясь ни секунды, я села ему на колени, верхом, лицом к нему. Его тело подо мной напряглось, мгновенно пришло в тонус – реакция хищника на неожиданную атаку. Но в его глазах мелькнуло не столько опасение, сколько удивление. Настоящее, немое удивление.

Я впилась пальцами в его шею, не давя, но держа крепко, смотря прямо в его холодные, внезапно оживившиеся глаза. И начала ерзать. Сознательно, вызывающе, двигая бедрами, чувствуя под тонкой тканью шорт его мгновенную, жесткую реакцию. Моя ярость смешивалась с отчаянной провокацией, с желанием сломать его спокойствие, заставить почувствовать хоть тень того безумия, что пожирало меня.

Он не оттолкнул. Не схватил. Он… засмеялся. Низкий, хриплый, искренний смех, от которого по моей спине побежали мурашки. Он смотрел на меня, как на диковинное, невероятно забавное существо.

– Ох, глупышка…– он проговорил сквозь смех, его руки легли на мои бедра, не сдерживая, но и не поощряя движения. – Так тебе не терпится? Так хочешь, чтобы я связал тебя и просто взял? Сэкономил время на всех этих глупых играх?

Его слова, его смех, его понимание моей ярости как приглашения к насилию – это добило меня.

– У тебя даже веревки нет, псих!– выкрикнула я, задыхаясь, продолжая двигать бедрами, пытаясь и разозлить его, и спровоцировать, и… черт возьми, удовлетворить ту часть себя, что кричала о нем.

Его смех стих. Взгляд стал острым, игольчатым. Опасным. Одна его рука соскользнула с моего бедра. Он полез в задний карман своих черных, плотно облегающих джинсов. Я замерла, не веря. Он вытащил скрученный в тугой жгут отрезок грубой, темной веревки. Длинной. Прочной. Он держал ее перед моим лицом, как трофей, как доказательство своей вездесущности и готовности ко всему.

– Ошибаешься, —прошептал он, и в его голосе не было больше смеха. Была только ледяная, хищная уверенность. – Я всегда готов.

Следующие движения были быстрыми, не оставляющими времени на сопротивление. Он перевернул меня с его колен так резко, что у меня перехватило дыхание. Я оказалась животом вниз поперек его колен, мои руки были заведены за спину. Грубая веревка впилась в кожу запястий, он затягивал узлы с практичной, безжалостной эффективностью. Больно. Унизительно. И невероятно возбуждающе. Я застонала, не в силах сдержаться, смесь ярости, страха и желания вылилась в этот звук.

– Вот так лучше – его голос звучал над моим ухом, пока его руки скользили по моей спине. Он нашел молнию на моих шортах и резко дернул ее вниз. Ткань соскользнула. Холодный воздух коснулся кожи. Его пальцы зацепили край тонких трусиков и стянули их вниз по бедрам.

– Так хочешь, чтобы я разорвал тебя? Прямо здесь? Прямо сейчас? Хорошо....

Он не стал снимать одежду полностью. Он оставил меня полуобнаженной, связанной и перекинутой через его колени, мои ягодицы и бедра полностью открытыми его взгляду и прикосновениям. Его рука – широкая, горячая, шершавая – легла на мою поясницу. Не грубо. Почти ласково. И начала медленно, невыносимо медленно гладить. Вниз по спине, к ягодицам, обводя контур, потом вверх, к лопаткам. Каждое прикосновение было пыткой и наслаждением.

– Вот ты какая – он говорил тихо, его пальцы скользили по моему телу, как по карте владений. – Вся в гневе. Вся в огне. Но дрожишь. Боишься? Или хочешь? – Его пальцы впились в мягкую плоть бедра, заставив меня вскрикнуть. – Или и то, и другое, мой маленький воин? Боишься силы, которая может разрушить тебя… и хочешь ее? Хочешь, чтобы она прижала тебя к земле и взяла то, что ей нужно?

Его слова были отравленными стрелами, попадавшими точно в цель. Каждое прикосновение, каждый шепот разжигал во мне адское пламя. Я извивалась на его коленях, стон срывался с губ сам собой, смешиваясь с прерывистым дыханием. Я изнывала. От желания. От ярости. От бессилия. От его абсолютной, всепоглощающей власти надо мной в этот момент.

– Пожалуйста…– прошептала я, сама не зная, чего прошу. Прекратить? Продолжать? Убить меня? Прикончить эту пытку?

Он услышал. И, кажется, понял. Он перевернул меня снова, теперь на спину. Мои связанные руки оказались зажаты между моей спиной и диваном, причиняя дискомфорт, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило дальше. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза горели в полумраке комнаты – холодным, нечеловеческим пламенем одержимости. Он не стал снимать свою одежду, только расстегнул ширинку. Его руки скользнули под меня, приподняли мои бедра, грубо раздвинули ноги шире.

Он вошел в меня. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Без ласк. Как хозяин, вступающий в свои владения. Боль смешалась с невероятным, всепоглощающим наполнением. Я вскрикнула, выгнув спину, мои ноги обвились вокруг его бедер сами собой, пытаясь притянуть его глубже, получить больше этого мучительного, желанного трения.

– Моя – прохрипел он, его губы прижались к моей ключице. Не для поцелуя. Для метки. Его зубы впились в кожу – жестоко, безжалостно. Боль была острой, яркой. Я почувствовала солоноватый привкус крови на его губах, когда он оторвался, оставив кровавый след укуса. – Всегда моя. Даже когда бежишь. Даже когда ненавидишь. Ты моя игрушка, Эмили. И я буду играть с тобой, пока не сломаю… или пока не сломаюсь сам.

Его движения были неистовыми, властными, лишенными всякой нежности. Каждый толчок вгонял меня глубже в диван, заставлял терять дыхание. Его руки сжимали мои бедра, оставляя синяки, его взгляд пригвождал меня к месту – в нем читалось нечеловеческое наслаждение от моей полной зависимости, от моего страха, смешанного с неконтролируемой физиологической реакцией. Я не могла пошевелиться, не могла оттолкнуть, могла только принимать. И принимала. Стонами, которые он вырывал из моей груди, дрожью, сотрясавшей все тело, слезами, катившимися по вискам от боли, унижения и… невыносимого, запретного удовольствия.

Он видел мои слезы. Видел страх в моих глазах, когда его движения становились особенно жесткими, когда он наклонялся, чтобы снова укусить, оставить новую метку на шее, на плече. И это заводило его еще больше. Его манипулятивные шепоты не прекращались, смешиваясь с его тяжелым дыханием:

– Чувствуешь? Чувствуешь, кто здесь хозяин?.. Ты думала, можешь убежать? Думала, можешь не хотеть этого?.. Смотри на меня! Смотри, как ты трепещешь! … Да… вот так… Моя хорошая, покорная игрушка…

Его слова были ядом и нектаром. Они унижали и возбуждали одновременно. Каждое его движение, каждое слово заставляло мое тело взрываться волнами конвульсивного наслаждения, которое я отчаянно пыталась сдержать, но не могла. Я тонула в этом. В его силе. В его жестокости. В его абсолютной власти. И в каком-то извращенном смысле… мне это нравилось. Нравилось до оцепенения, до потери себя, до полного стирания границ между болью и экстазом, страхом и желанием. Он довел меня до края, до крика, до судорог, цепляющихся за него, и только тогда позволил себе достичь пика, заполняя меня жгучим огнем, заглушающим на мгновение все мысли, весь страх, всю ярость. Оставив только пульсирующую пустоту и следы его владения на моем теле и душе.

Когда волны экстаза и опустошения наконец отступили, оставив тело тяжелым и разбитым, а разум – выжженной пустыней, он не дал мне упасть. Его руки, только что причинявшие боль и оставлявшие синяки, теперь подхватили меня с удивительной, почти бережной силой. Связанные запястья все еще ныли, но он не стал развязывать их. Просто взял на руки. Как трофей. Как нечто хрупкое и ценное, что он только что отвоевал. Я не сопротивлялась. Не было сил. Лишь прижалась лицом к его груди, чувствуя под щекой грубую ткань его бомбера, запах кожи, пота, крови (моей крови) и чего-то неистребимо его – древесины, дорогого табака и опасности.

Он отнес меня не в спальню. В ванную. Поставил на холодный кафель, наконец перерезал веревку острым складным ножом, который достал Бог знает откуда. Кровь хлынула обратно в онемевшие пальцы, заставив меня застонать. Он включил воду в душе, отрегулировал температуру – не слишком горячую, не ледяную. И… оставил меня. Просто вышел, закрыв дверь. Даря иллюзию уединения. Или проверяя, не сбегу ли я через окно?

Я стояла под струями воды, пытаясь смыть с себя его следы – запах, ощущение, метки на ключице и плече, пульсирующие синяки на бедрах. Но это было невозможно. Он был под кожей. В каждой дрожащей мышце. В огненном воспоминании о том, как мое тело предательски отвечало на его власть. Я вытерлась грубым полотенцем, с трудом натянула шелковый халат – чистый, пахнущий стиральным порошком, но не дающий никакого успокоения. Мои руки все еще дрожали.

Выходя в гостиную, я ожидала увидеть его ушедшим или погруженным в свои темные мысли. Но он сидел на том же диване, где… где все только что произошло. Одежда в порядке, лишь слегка помятая. Он смотрел в окно на темный лес, его профиль казался высеченным из камня. Но когда я появилась, он повернул голову. И потянул меня к себе. Не грубо. Твердо. Я очутилась снова у него на коленях, спиной к его груди. Его руки обвили меня, крепко, почти удушающе, прижали к себе. Я замерла, ожидая новой игры, новой жестокости.

Но он… уперся лицом в мою шею, чуть ниже свежего укуса. Не кусал. Не целовал. Просто вдыхал. Глубоко, с каким-то почти животным удовлетворением, как будто пил воздух, пропитанный моим запахом после душа, смешанным с его метками. Это было… интимнее, чем все, что было до этого. Признание собственности на уровне инстинкта. Потом его губы коснулись кожи – не там, где он кусал, а чуть выше, на чувствительном месте под челюстью. Поцелуй. Нежный. Ласковый. Милость зверя. От этого контраста по спине пробежали мурашки страха и чего-то невыносимо сладкого.

– Я голоден, – произнес он, его голос был неожиданно обыденным, даже немного усталым, но все равно властным. Губы все еще касались моей кожи.

Внутренний конфликт. Минуту назад – «игрушка», «сломаю». Сейчас – он носит меня на руках, ласкает, говорит о еде. Какой он на самом деле? Садист, наслаждающийся своей властью? Или… в нем действительно есть какая-то трещина, что-то, что цепляется за эти моменты странной, извращенной близости? Я не знала. Но тело, преданное тело, уже откликалось на его ласку, искало тепла его рук даже после боли.

Я молча встала с его колен. Пошла на кухню. Действовала на автомате, дрожащими руками. Хлеб. Вяленые томаты в масле. Творожный сыр с травами. Прозрачные ломтики хамона. Свежая рукола. Собрала тосты быстро, почти не глядя, стараясь не думать о том, что только что произошло на этом диване, в нескольких шагах. Налила в большую кружку крепкого черного чая, бросила туда веточку лимонной мелиссы – успокаивающее, ирония судьбы. Поставила все перед ним на журнальный столик.

– Неожиданно, – произнес он. Никакого бурного восторга. Но в этих словах, в том, как он взял второй кусок, в сосредоточенности, с которой ел, читалось… сдержанное удовлетворение. Манипулятивное? Возможно. Он знал, что я смотрела, ждала его реакции. И эта сдержанность была его способом сохранить контроль, держать меня в напряжении даже за едой.

– Умеешь удивлять. Он взял тост. Откусил. Медленно прожевал. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по моему лицу, потом снова к тосту.

Я позволила губам растянуться в холодной усмешке,

– Если для тебя бутерброд – это сюрприз, то твои стандарты, похоже, ниже плинтуса.

Его глаза сверкнули. Уголок рта дрогнул – он улыбнулся. Не широко, не открыто. Но улыбнулся. Как кот, которому только что бросили кусочек мяса и он снисходительно позволяет тебе думать, что это ты его подкормил.

Я резко развернулась и понесла тарелку обратно на кухню. Пальцы сжали фарфор так сильно, что суставы побелели.

– Скажи, что я монстр, – его голос догнал меня, спокойный, почти ленивый.

Я замерла. Плечи напряглись. Потом резко обернулась.

– Ты монстр, – выдохнула я, и в голосе прорвалось все – злость, страх, бессилие.

Он откинулся на спинку дивана, его пальцы медленно постукивали по кружке.

– Да, – согласился он просто, как будто мы обсуждали погоду. – Это я.

И самое страшное было в том, что он не играл. Не притворялся. Он знал. И это его совершенно не беспокоило.

Я резко поставила тарелку в раковину. Звон фарфора прозвучал слишком громко.

А он… он просто продолжил пить чай, как будто ничего не произошло. Потом поставил кружку с глухим стуком. Потянул меня обратно к дивану. Не на колени. Рядом. Но когда я села, он неожиданно лег, положив голову на подушку и… потянул меня за собой. Так, чтобы моя голова оказалась у него на животе. Я замерла, не понимая. Он не говорил ни слова. Просто его рука легла мне на голову, пальцы запутались в моих еще влажных волосах. И начали гладить. Медленно, ритмично, почти нежно. Расчесывая пряди, массируя кожу головы.

Это было… невыносимо. После всего. После боли, унижения, насилия – такая простая, ласка. Контраст оглушал. Я пыталась сопротивляться, держать границы, оставаться в ярости. Но тело, измученное адреналином, эмоциями и бессонной ночью, сдалось. Тяжесть век стала непереносимой. Ритм его пальцев в волосах превратился в колыбельную. Я уснула. Погрузилась в черную, бездонную яму забытья прямо у него на животе, под его рукой, как доверчивый котенок у ног хищника. Последнее, что я помнила – его ровное дыхание и тяжесть взгляда, который, казалось, все еще наблюдал за мной сквозь опущенные ресницы.

Стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. Я вздрогнула, вынырнув из сна с ощущением, что прошла лишь минута. Лукас уже сидел, его рука убрана с моей головы. Взгляд – острый, бодрый, снова полный привычной опасности. Он кивнул в сторону двери.

Я поднялась, поправила халат, чувствуя себя разбитой и уязвимой. Открыла. На пороге стояли Кайл и Эвэрли. Кайл – с мрачным удовлетворением на лице, его голубые глаза блестели адреналином и скоростью. Он выглядел так, будто проглотил канистру бензина – живой, опасный, довольный.

Эвэрли… Она была похожа на привидение. Лицо мертвенно-бледное, под глазами – темные круги. Ее глаза были огромными, пустыми, полными немого, абсолютного ужаса. Она дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке, пальцы бессознательно комкали подол своего некогда элегантного платья, теперь помятого и продутого ветром. Она не смотрела на меня. Смотрела куда-то внутрь себя, в тот кошмар, который только что пережила. От нее не пахло алкоголем или насилием. Пахло страхом и ледяным ветром. Кайл ее не тронул. Физически. Но он сделал с ней что-то другое. Сломил душу скоростью, безумием ночной дороги, абсолютной властью над ее жизнью в те минуты.

– Крольчиха цела, – буркнул Кайл, его взгляд скользнул по моему лицу, по халату, задержался на свежих, темнеющих синяках на моих запястьях (от веревки) и на укусе на ключице, который я не успела прикрыть. На его губах дрогнуло подобие ухмылки. – Немного… перепугана. Зато прокатилась с ветерком. Запомнит.

Лукас поднялся с дивана. Подошел к двери. Его присутствие заполнило пространство, оттеснив даже Кайла на второй план. Он посмотрел на Эвэрли, на ее остекленевший ужас, потом на меня. Взгляд был тяжелым, обещающим.

– Пора – сказал он просто. Никаких прощаний. Никаких объяснений. Кайл уже ждал у порога.

Лукас повернулся ко мне в последний раз. Его пальцы скользнули по моей щеке – быстро, почти нежно, но с такой скрытой силой, что я невольно отпрянула. – Не скучай, ядовитая орхидея. И… – его голос упал до опасного шепота, полного манипуляции, – не отвлекайся на других. Напоминаний не будет.

Он имел в виду Джейсона. Или вообще любого, кто мог бы приблизиться ко мне. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.

Затем он развернулся и вышел в ночь. Кайл последовал за ним, бросив на Эвэрли последний, оценивающий взгляд. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Тишина. Глубокая, звенящая. Только прерывистое, поверхностное дыхание Эвэрли. Она стояла посреди прихожей, все еще дрожа, все еще глядя в никуда. Следы их владычества остались в доме: синяки на моей коже, пустота в моей душе, и этот немой, парализующий ужас в глазах моей подруги. Они ушли. Но их тени остались. И их обещание вернуться висело в воздухе тяжелее дыма. Игра была далека от завершения. Она только входила в самую темную фазу. Я подошла к Эвэрли, осторожно обняла ее окоченевшие плечи. Она вздрогнула, как от удара. Мы стояли так, две сломанные игрушки в пустом доме, слушая, как рев мотоцикла растворяется в ночи, унося с собой наших личных демонов. На время.

Глава 13 Лукас

Мое тело все еще гудело. Как высоковольтная линия после удара молнии. Под кожей, в мышцах, в самых костях – жаркий, навязчивый отголосок того, что произошло между нами. С ней. Кайл шагал рядом обратно к мотелю, его удовлетворение витало в холодном воздухе почти осязаемо. Он пытался держать марку – холодного, циничного оперативника, но я видел. Видел, как его взгляд цеплялся за силуэт Эвэрли в дверном проеме, прежде чем мы ушли. Видел эту тень… сожаления? В его слишком человечных голубых глазах.

Слабость. Кайл не был Грэнхолмом по крови. Работа на нашу семью не выжгла в нем все лишнее, не выковала настоящего монстра. Он оставался куском податливой глины – способным на жестокость по приказу, но с противной, липкой человеческой сердцевиной, которая потом гноилась. Сожаление об Эвэрли и Лоре – о тех синяках, о страхе, что он помог вселить в них… оно разъедало его изнутри. Я заметил это еще тогда, в особняке Генри. Заметил, как тот охранник из личной охраны, что перегнул палку с насилием (без приказа, просто потому что мог), потом ходил с лицом, напоминающим фарш. И Кайл… Кайл смотрел на него не с презрением, а с каким-то больным удовлетворением. Отвратительно. Он прятал это под маской ледяной уверенности, подражая мне? Или наивно верил, что может испытать то же самое темное наслаждение от абсолютного контроля, что и я? Глупец. Ему не дано. Он не чувствовал того сладкого, пьянящего ужаса в глазах Эвэрли. Не понимал, как эта дрожь, это абсолютное подчинение опьяняет.

А я… упивался страхом Эмили, как редким вином. Каждым ее вздохом, каждой подавленной слезой, каждой предательской судорогой удовольствия, прорвавшейся сквозь боль. Контроль над ее жизнью, ее страхом, ее телом – это был единственный якорь в море хаоса, которое я сам давно перестал контролировать. Моя собственная жизнь была чужим кораблем, несущимся к скалам. Она… Она была моим маяком. Или скорее – штурвалом в бушующем море. Крепко сжатым в моих руках. Зависимостью. Моей и ее.

Я назвал ее игрушкой. Резко, жестоко. Не просто для унижения. Это была прививка. Предупреждение. Яд, введенный, чтобы убить в зародыше любые дурацкие надежды на что-то большее. Потому что моя «любовь» – этот колючий, ядовитый сорняк, проросший в каменной пустыне моей души, был смертельным. Для нее. Или для меня. Она бы сожгла ее дотла или обратила бы меня в пепел. Я был проклят. И это чувство – чуждое, незнакомое, пугающее своей интенсивностью – не отпускало. Я пытался выкорчевать его – оскорблениями, жестокостью, демонстративным безразличием. Но оно лишь глубже врастало корнями, отравляя изнутри с каждым днем. Я видел огонь в ее глазах. Ответный. Такой же темный, такой же яростный. Значит, моя малышка Эмили тоже была проклята? И моя тьма стала ее ядом? Прекрасно. Она была идеальной. Хрупкой, женственной, сильной в своем сопротивлении и слабой в своей… . Мягкости, что пробивалась сквозь сталь характера. Я обожал ее страх – чистый, животный, доказывающий мою власть. Но сегодня… сегодня я увидел в ее глазах усталость от игры. Вызов. И это зажгло во мне новую искру. Ее вкус, медь ее крови, все еще ощущался на моих губах. Черт возьми, какая же она сладкая.

Мы вернулись в убогий мотель. Пыль, въевшаяся в ковры, въевшийся в стены запах дешевого табака и отчаяния – все это душило. Кайл, все еще под впечатлением от своего «триумфа» с Эвэрли, предложил купить особняк за лесом. Рядом с ее домом. Гениально. Я мог бы наблюдать за ней чаще.. Спать на полу в ее комнате, вдыхая ее сонный аромат, уходя перед рассветом… Но она бы рано или поздно узнала. А я… Я не хотел, чтобы она знала. Не хотел, чтобы она видела эту трещину в моей броне, эту опасную слабость – чувства. Но другая часть меня – темная, одержимая, жаждущая – уже тянула меня к ней, как магнит. Каждый раз я проигрывал этой тяге. Склонял голову перед своей навязчивой идеей.

Утром мы сбежали из мотельного ада. Вернулись к ней. К ее лесу, ее тишине. Наш новый особняк стоял солидно – просторный первый этаж, широкая лестница наверх, четыре спальни, кабинет. Территория заросла, газон ждал руки Кайла. Внутри пахло старой древесиной и чужими жизнями. Мы перекусили бургерами. Я машинально жевал, сравнивая безвкусную котлету с теми тостами, что она собрала для меня своими дрожащими руками. Ее вяленые томаты, ее творожный сыр, ее хамон… Даже чай с ее мелиссой казался теперь волшебным эликсиром. Кайл взял газонокосилку, его настроение было приподнятым, на лице – редкая улыбка. Он уже строил планы новых «визитов» к нашим соседкам. Предвкушал ярость Эмили, когда она узнает, кто купил особняк за лесом. Щенок.

Он что-то бормотал себе под нос, работая, а потом резко остановил косилку.

– Слушай, Лукас, – крикнул он через гул двигателя. – Как мне… вызвать в ней больше? Больше эмоций?

Я выключил свою косилку. Тишина навалилась внезапно. Я посмотрел на него, оценивая. Его голубые глаза светились азартом ученика.

– Если хочешь, чтобы она тебя возненавидела до дрожи в коленях, – мои губы растянулись в холодной усмешке, – трахни ее посреди леса. На холодной земле. Под открытым небом. Пусть ветер свистит свидетелем. Унизь. Доведи до предела. Тогда она тебя запомнит.

Уголок его губ дернулся. В улыбку? В гримасу? Но то, что он сказал дальше, заставило меня расхохотаться – резко, неприятно, как скрежет металла.

– Может… может подарить ей цветы? – Кайл произнес это так неуверенно, так по-мальчишески глупо, что его лицо мгновенно залилось густым румянцем. Он явно пожалел о сказанном.

Я рассмеялся снова, уже искренне, с едкой насмешкой.

– Цветы? – переспросил я, подходя ближе. – Ты хочешь ухаживать за кроликом, которого сам же загнал в угол? И пытался сожрать, .... а сейчас хочешь бросить ей морковку ? Патологически наивно. Цветы – для тех, кого не бьют по лицу и не пугают до усрачки на мотоцикле. Ты выбрал другой путь, Кайл. Или иди по нему до конца… или не морочь ей голову. Твоя полумерность – самая страшная пытка. – Я хлопнул его по плечу, чувствуя, как он напрягся под моей рукой.

Манипуляция? Легко. Посеять сомнение. Усилить его внутренний раздрай. Сделать его еще более зависимым от моих советов, от моего одобрения.

Позже, под струями душа, Кайл звонил «нашим» в охране Генри. Выяснял обстановку. Странно… все было тихо. Ллойд и Генри не поднимали шума, не рыскали в поисках предателей. Или делали вид? Копали подкоп? Пока они молчали, у нас было время. Это временное убежище, этот особняк… он создавал опасную иллюзию. Будто здесь мы можем быть другими. Будто здесь возможно… любить? Смехотворно. Я знал – моя семья не простит. Они придут. Это вопрос времени. Иллюзия была сладкой и смертельной.

Мы оделись в черное. Балаклавы – наши вторые лица. Мои глаза – два ядовито-зеленых огонька в прорези. Его – холодные голубые льдинки. Веревки в карманах – обещание игры для наших «куколок». Лес поглотил нас. Подкрались к ее дому. Окна гостиной были темными. Непривычно. Кайл, пригнувшись, заглянул в щель ставни. Ничего. Я быстро вскрыл замок в гараже. Машина Эмили на месте. Но… пустота. Тишина. Только два бокала на кухонной столешнице. Следы красной помады. Ее помады. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Холод. Потом жар. Ярость закипала в жилах, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. Тряска. Знакомое предчувствие потери контроля.

Мы переглянулись с Кайлом. В его глазах мелькнуло то же озарение, что и в моих.

– Ллойд, – прошипел я. Мысли неслись вихрем. Если это его рук дело…Я выхватил телефон. Сигнал Эмили… светился здесь! В этом доме! На втором этаже! Облегчение было кратким, сменившись новой волной бешенства. Они здесь? Прячутся? Играют с нами?

Мы ринулись внутрь, обыскали первый этаж. Пусто. Кайл нервно набирал номера, связывался с другими источниками. Ответ был тот же: Ллойд с Генри, Эмили и Эвэрли не с ними. Шидзука? Возможно. Она использовала Эмили как пешку. Люди для нее – ресурс. Как и для нас.

– Забегаловки, будем искать там – бросил я Кайлу, уже направляясь к выходу. – Все. Быстро. Они не могли далеко уйти пешком.

Мы рванули к машине и мотоциклу. Мой железный конь взревел, рвал тишину ночи. Ярость пожирала меня изнутри. В таком состоянии я был непредсказуем. Опасен. Даже для себя. Но не для нее. Нет. Для нее у меня был другой план. Сладостная боль. В которой ее тело содрогнется снова. И снова. И снова.

Кайл ворвался в тот ресторан, где мы видели их впервые. Выбежал через минуту, лицо искажено злобой.

– Чисто! – рявкнул он, хлопая дверью машины. Его кулак обрушился на руль. Мы прочесали еще два места. Душные притоны. Вонь дешевого парфюма, пота, наркотиков и разложения. Меня тошнило. Но их там не было. Слава всем богам. Видеть ее здесь… в этой грязи… Я бы сжег это место дотла.

Я вырвался на холодный воздух, отдышался. У входа притулился какой-то обшарпанный тип. Я схватил его за грудку рваной куртки, приподнял. Сигарета вывалилась из его рта.

– Где тут тусовки? – мой голос был низким, ледяным. – Сейчас. Кто их устраивает? Где вечеринка?

– У… у Майкла… – захрипел он, глаза бегали от страха. – Я швырнул его в бок машины.

Кайл вышел, развернулся и со всего размаху врезал ему в переносицу. Хруст. Стенание. Кайл вытер окровавленные костяшки о куртку типа, поправил массивный золотой перстень, скрывавший отсутствующий палец. Лев, любующийся когтями. Имитация силы. Забавно.

– Показывай дорогу, мразь, – Кайл впихнул его на заднее сиденье.

Мы мчались по указаниям. Остановились у огромного дома. Музыка била в уши. Люди валялись на лужайке, толпились у входа. Подростковый ад. Я не снимал шлем. Кайл выволок нашего «проводника» и пинком отправил прочь. Две темные фигуры в балаклаве и мотошлеме – мы были пришельцами из кошмара. Ворвались внутрь.

Тела. Повсюду. Полуобнаженные, липкие, пьяные. Девушки на лестнице, у бассейна. Парни, улюлюкающие. Ублюдки. Если хоть один палец тронул Эмили… Я пополню коллекцию Генри новым черепом.

Кайл метнулся на второй этаж, врывался в комнаты, где пьяные парочки корчились в пошлых позах. Хватал девушек за волосы, вглядывался в испуганные лица. Не та. Не та. Не та. Он вылетал, оставляя за собой панику. Я прочесывал толпу внизу. Ее запах. Он витал здесь, сквозь дым и алкоголь. Девчонка с налипшими ресницами прилипла ко мне, сунула руку под куртку, что-то шептала пьяным голосом на ухо. Я схватил ее запястье, сжал до хруста костей. Ее визг разрезал гул. Она отползла, ругаясь.

Кухня. И там… Эвэрли. Стояла рядом с тем парнем. Садовником. Ее садовником. Я кивнул Кайлу. Он рванул к ней, как торпеда. Она была пьяна. Страх растворился в алкоголе, сменившись дешевой бравадой. Вызов. Она подняла бутылку, ее голос прорезал гул:

– О, смотрите! Псих! – она ткнула пальцем в Кайла. – Вчера чуть не убил меня на своем гребанном железе! – Ее взгляд упал на меня. Она захохотала, резко, истерично. – А этот?! Полный отморозок и психопат! – Она обернулась к толпе подруг. – Так что не вздумайте ни одному дать! Они растопчут ваши души! Вырвут сердца! Ну или… – она плюнула в сторону Кайла, – …изобьют до полусмерти, чтоб частично ослепла! А потом придут… погладить по головке! Ха!

Кайл замер. Его спина напряглась. Стыд? Ярость? Он не мог поступить иначе тогда. Другие в доме Генри… они бы сделали с ней куда хуже. Он шагнул к ней, слишком близко. Она была ниже. Он наклонился… И она отвесила ему звонкую, отчаянную пощечину. Его голова резко дернулась вбок. Плечи вздымались. Предел. Он схватил ее, как мешок, перекинул через плечо. Она вопила, билась, но он уже нес ее к выходу, рыча что-то сквозь зубы. Я остался в дверном проеме кухни, наблюдая. А потом… увидел ее. Эмили. Она не бросилась за подругой. Она пыталась раствориться в толпе, спрятаться. Но наши взгляды встретились. Сквозь щель шлема я поймал ее испуганные, пьяные глаза. Улыбнулся. Широко. Жестоко. И медленно пошел к ней.

Садовник. Он вырос передо мной, как сорная трава. Его рука уперлась мне в грудь.

– Хватит! Убирайся! – он кричал, но в его глазах читался страх.

Я перехватил его запястье. Хруст. Он вскрикнул. Эмили бросилась на меня, колотя кулачками по спине. Пьяная ярость. Я ухмыльнулся.

– Не трогай его! – ее голос был хриплым.

Я скрутил руку Джейсона сильнее, заставив его согнуться от боли.

– Я ведь обещал вырвать тебе руки ? – мой голос прозвучал ледяным шепотом прямо у его уха. Я толкнул его. Он рухнул на кухонный гарнитур, с грохотом увлекая за собой посуду.

– Не вставай у меня на пути. Иначе стоять ты будешь… недолго. – Я повернулся к Эмили.

Ее глаза пылали ненавистью и страхом. Идеально. Я развернул ее спиной к себе, ее пьяное тело было податливым. Обхватил, поднял в воздух. Толпа замерла, перешептывания стихли. Я пронес ее через гулкую тишину, мимо ошалевших лиц, к своему мотоциклу. Поставил на ноги. Надел на нее свой шлем – жест владения. Толкнул к сиденью.

– Садись.

Она была зла, но не глупа. Послушно уселась сзади. Обвила мою талию руками. Хрупкие. Дрожащие. Мое сердце бешено колотилось под ее ладонью. Мы сорвались с места.

Холодный ветер бил в лицо, но под курткой горело. Ее тело прижималось к моей спине. Сначала она не понимала, куда мы едем. Но когда мы вырвались из леса, и наш новый особняк, освещенный, как маяк, предстал перед нами, ее руки впились в меня. Ногти впились в плоть сквозь ткань. Пульсация боли и желания. Я не глушил двигатель. Резко встал, сорвал ее с мотоцикла. До дома оставалось метров тридцать. В окнах горел свет – Кайл и Эвэрли уже внутри. Я перекинул Эмили через плечо, как добычу. Она кричала, царапала спину – шлем глушил звук, но не ярость. Я шел быстрыми шагами. И укусил. Жестоко. За мягкую плоть ягодицы, сквозь ткань. Она вскрикнула, замерла на секунду. Потом царапала снова. Я только прибавил шагу. Каждый шаг приближал меня к дому. К месту, где я заставлю ее пожалеть. Пожалеть о дерзости. О том, что осмелилась заставить меня бояться ее потери. Я нес свою ядовитую орхидею домой. Для новой игры. Более жесткой. Более личной.

Я буквально втащил Эмили в дом, мое дыхание было тяжелым не столько от усилия, сколько от предвкушения. Воздух содрогнулся от низкого, протяжного стона Эверли, доносившегося из подвала. Проклятье, они явно разошлись не на шутку. И тут мой взгляд упал на пол – вещи Эвэрли были разбросаны повсюду, как после шторма.

Она метнула на меня взгляд, и я увидел в ее глазах тот самый, знакомый до боли страх. Чистый, животный. Он вспыхнул, когда она поняла, что я заметил ее испуг. Резким движением она сдернула туфлю, отпрыгнула назад, пятясь как загнанный зверек. Сердце колотилось , как барабан под кожей. Этот страх… он был мой. Моя власть над ней.

– Знаешь, Эмили, – начал я, голос низкий, намеренно спокойный, но с той самой, проникающей под кожу ноткой угрозы. – После тебя… После того, как тебя подвесили на цепь… – Я видел, как она напряглась всем телом, как будто я ударил ее. – Ллойд и Генри… они ввели традицию. – Я сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание, как яд. – Но тем девчонкам… им повезло куда меньше, чем тебе, милая.– Я шагнул ближе, заставляя ее отступать, пока спина не уперлась в стену. – Их убивали. На тех самых цепях. Так и не дав больше ступить на землю.

Я видел, как бледнеет ее лицо, как расширяются зрачки. Идеально.

И тут я перешел к главному. К тому, что жгло меня изнутри.

– Я помню, как коснулся тебя тогда. Моя рука медленно, почти невесомо, прошла по воздуху рядом с ее бедром. Она вздрогнула. – Когда все они… издевались. Я всего лишь провел рукой по твоей ноге. Помнишь? – Я наклонился к ее лицу, ловя каждое микродвижение.– Помню, как горели твои глаза. Такой гнев… такая боль…А знаешь что сделал после того как ушел, я смешал нашу кровь .... внутри себя. Я воткнул свои пальцы покрытые твоей кровью, себе в плоть.

Воспоминание ударило по мне волной жара.

– И я хочу… я должен… почувствовать это снова.

Я не стал ждать ответа. Я достал веревку – толстую, прочную. Она пискнула, попыталась вырваться, но мои руки были быстрее, сильнее. Я схватил ее запястья, скрутил за спиной и крепко привязал к лестнице. Плотно. Так, чтобы она висела, кончики пальцев ног едва касались холодного паркета, но опоры не было. Она повисла, как кукла, вся дрожь и напряжение.

– Лукас… нет… – ее голос был сдавленным шепотом ужаса. Музыка для моих ушей.

Я смотрел на нее. Висящую. Беспомощную. Мою. Желание, острое и темное, как нож, вонзилось в меня. Я медленно, нарочито неторопливо, начал снимать с нее одежду. Каждый сантиметр обнажающейся кожи был победой. Ее тело трепетало под моими пальцами. Когда она осталась полностью нагой передо мной, в свете тусклого света холла, я почувствовал, как сжимается все внутри. Она была прекрасна. Испуганная, дрожащая, но прекрасная.

Я начал ласкать ее. Медленно, методично. Целовал каждую выпуклость кости, каждую впадинку. Шею, ключицы, плечи. Мои губы скользили по ее груди, животу, бедрам. Я чувствовал вкус ее кожи – соленый от пота страха, сладковатый от духов. Чувствовал, как под моими прикосновениями ее тело то замирает, то судорожно вздрагивает. Ее стоны теперь были смесью страха и чего-то еще… чего-то неконтролируемого. Они вырывались тихими всхлипами, когда мои губы находили особо чувствительные места. Каждый стон, каждая дрожь – бензин для моего пламени. Я горел.

Потом я раздвинул ее ноги шире. Она замерла, затаив дыхание. Я впился в нее , пожирая ее, а потом… ослабил веревку, чтобы она оказалась ниже, взял ее ноги своими руками и вошел. Резко, глубоко. Она вскрикнула – коротко, отрывисто. Это был крик боли, неожиданности, может, даже унижения. Но для меня… это был крик триумфа. Первый раз был как утверждение власти. Грубым. Прямым. Но сейчас… сейчас было иное.

Я потянул за веревку снова. Она проскользнула вниз на несколько сантиметров, теперь ее ноги могли согнуться, найти хоть какую-то опору. Она повисла. Я вошел снова. Но не грубо. Нежно. Медленно. Глубоко. Я тонул в ней. Слушал. Слушал ее стоны. Они изменились. Стали глубже, длиннее. В них еще была дрожь, но появилась… влажность? Страсть? Я не знал. Не хотел знать. Знал только то, что эти звуки, эти прерывистые вдохи, сводили меня с ума. Каждый стон разгонял меня. Я двигался в ней, задавая ритм этим стонам, ускоряясь, когда они учащались, замедляясь, когда они затихали в предвкушении. Она была моим инструментом, моей музыкой. Мы были связаны этой веревкой и этим ритмом.

Потом я достал нож. Небольшой, складной, всегда со мной. Я видел, как ее глаза в ужасе уставились на лезвие.

– Тише, тише, милая, – прошептал я, и одним резким движением перерезал веревку над ее головой. Она рухнула бы на пол, но я поймал ее, как перышко. Ее тело было мокрым, горячим, податливым.

Я перенес ее на широкую кухонную столешницу. Холодный камень под ее спиной заставил ее вздрогнуть. И тут… тут нас накрыло. Началось нечто другое. Животное. Дикое. Неудержимое. Страсть, смешанная с темной одержимостью, захлестнула с головой. Я ускорился до предела. Ее ноги обвили мою спину, ее пальцы впились мне в плечи. Наши тела бились друг о друга. Стоны переросли в крики, в рычание, в звуки чистой, первобытной жажды. Любовь? Ненависть? Страх? Желание? Все смешалось в этом вихре. Этот секс был актом обладания, мести, поклонения и разрушения одновременно. Я чувствовал, как все во мне сжимается, как натягивается до предела…

И взрыв. Глухой, мощный, сотрясающий до костей стон вырвался из моей груди. Я обрушился на нее всем весом, чувствуя, как бешено колотится ее сердце под моим.

Тишина. Только прерывистое дыхание. Пот стекал по моей спине. Я отстранился. Она лежала на столе.. Глаза закрыты, губы приоткрыты, грудь вздымалась часто. Ее одежда была порвана в клочья в моем порыве. Я поднял с пола свою толстую, темную кофту – она пахла мной – и накинул на нее, укрыв хрупкие плечи, скрыв от мира то, что было только моим. Сам натянул штаны и футболку, чувствуя странную пустоту и одновременно… Удовлетворение и Спокойствие.

Эмили слабо качала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя и пьяный туман, и ошеломление от только что случившегос

– Я… устала, – прошептала она, голос хриплый, сонный.

Я наклонился, подхватил ее на руки – она была невесомой. И в этот момент услышал шум из подвала. Кайл и Эверли выходили. Эверли висела на Кайле, ее руки обвивали его шею, она страстно целовала его в губы прямо на ходу, не обращая внимания на нас. Ее шея была сплошь покрыта темными засосами – следы их подвальных игр. Она была пьяна в стельку, еле держалась на ногах.

Кайл встретился со мной взглядом. В его глазах было то же усталое удовлетворение, что и во мне. Молчаливый вопрос. Мой едва заметный кивок. Без слов. Мы понимали друг друга. Он, поддерживая шатающуюся Эверли, которая продолжала его целовать и мурлыкать что-то невнятное, направился к лестнице. Я последовал за ним, неся на руках Эмили. Она уже дремала, прижавшись лицом к моей шее, ее дыхание горячей струйкой касалось кожи.

Наверху, в комнате, я осторожно положил ее на большую кровать. Она мгновенно утонула в подушках. Я заметил, что она уже спит – глубоким, беспробудным сном от усталости и алкоголя. Я быстро разделся сам и залез под одеяло. Потом осторожно снял с нее мою кофту – она была ей велика и мешала. Она лежала на боку, обнаженная, ее кожа мерцала в полумраке. Моя рука сама потянулась. Я начал гладить ее грудь – красивую, полную, упругую. Кожа под пальцами была нежной, как шелк. Чувство странного обладания, почти нежности, смешанное с остатками дикой страсти, охватило меня.

И вдруг… она резко повернулась во сне и прижалась ко мне всем телом. Горячим, голым. Ее лицо уткнулось мне в грудь, и я почувствовал, как ее теплое дыхание касается моей кожи. Я замер. Совсем. Мышцы напряглись. Я не знал, как реагировать. Это было… неожиданно.

Но через мгновение что-то во мне дрогнуло. Что-то глупое, мягкое, чего я в себе не знал. Моя рука, будто сама по себе, обвила ее плечи. Нежно. Осторожно. Я притянул ее чуть ближе. Потом наклонился и поцеловал ее в макушку – легкое прикосновение губами к мягким волосам. Пахло ею и… мной. Потом мои пальцы коснулись ее подбородка, приподняли его. Ее губы были слегка приоткрыты во сне. Я поцеловал их. Нежно. Без страсти. Просто… поцеловал. Как будто запечатывая этот безумный вечер. Как будто прося прощения? Или просто… потому что мог.

Никто никогда не обнимал меня просто так. Не для контроля. Не для манипуляции. Просто… потому что. Я закрыл глаза. До меня доносился аромат масла с ее кожи, ее волосы все еще пахли миндальной косточкой. Я долго рассматривал ее лицо, такое умиротворенное, иногда ее губы содрогались. Она продолжала спать не понимая что стала для меня нечто большим . Мне хотелось защитить ее от этого мира , мне больше не хотелось ломать ее , ведь оказалось что все это время сломан был я а не она. Это она смогла починить меня, собрать, прилагая малейшие усилия. Я вдохнул аромат ее тела и он быстро наполнил мои легкие. Именно она нашла тот проблеск надежды во мне , она заставила меня вспомнить кто я , что чертова фамилия не решает твое место в этом мире , не дает тебе власти . Мои глаза блуждали по ее лицу и телу. Мне захотелось ломать пальцы Ллойду и я сломал бы их любому кто пытался бы навредить ей.

Девочка с стеклянным сердцем вот какая ты на самом деле. Маленький воин, который продолжает верить в монстров что они могут вспомнить себя и прекратить эту бесконечную войну внутри.

Она смотрела на мир широко распахнутыми глазами, будто все еще верила, что где-то там, есть место, где монстры становятся людьми.

А я? Я был тем самым монстром.

Но когда она касалась меня – случайно, будто даже не замечая этого, – я чувствовал, как трещины во мне начинают срастаться. Ее пальцы, тонкие и холодные не пытались склеить меня. Они просто были рядом. И этого оказалось достаточно.

Я ненавидел это. Ненавидел, что она видит во мне то, чего во мне нет.

Ее стержень – не в жестокости, не в умении терпеть боль. В том, что даже в этом аду она не позволила себе сломаться. И теперь мне страшно. Потому что если она не сломается…То сломаюсь я.

Потому что стеклянные сердца – они ведь не просто бьются. Они ранят тех, кто пытается их раздавить

Генри заставил меня думать, что любовь была болезнью.

"Слабые умирают, Лукас", – твердил он. Но слабаком был не отец. И не мать. Слабаком был он. Генри, который так боялся быть ненужным, что превратил семью в тюрьму. Генри, который мечтал оказаться на месте отца – чтобы его любили, а не боялись.

Но он не умел любить.

Он умел только владеть.

И потому в его мире любовь стала проклятием.

А он сам – самым жалким из всех монстров: тем, кто убивает то, чего не может понять. И теперь он хочет, чтобы я стал таким же.

Раньше я был уверен, что моя воля – сталь. Ни одна девушка, прошедшая через мои руки, не сказала бы обо мне доброго слова. Я был груб. Жесток. Я оставлял на их коже синяки, а в их душах – страх.

Но с ней…

Эта полутораметровая девчонка с горящими глазами не боялась меня. Она не кричала, не молила о пощаде. Она принимала боль. И это сводило меня с ума.

Ее протесты, ее отказы – все это было игрой. Потому что, когда я касался ее кожи, она покрывалась мурашками.

Рассветное солнце золотило спутанные каштановые волосы Эмили на подушке. Я проснулся раньше обычного, но не мог пошевелиться. Мои руки – эти грубые, привыкшие к насилию инструменты – были прикованы к ней. К ее теплому, мягкому телу, прильнувшему ко мне спиной. Дышал одним с ней воздухом, чувствовал под ладонью ритм ее сердца – быстрый, живой, ее. Владение. Не как вещью, а как… воздухом. Без него задыхаешься. Мое тело, все еще пропитанное сном и ее запахом, отказывалось двигаться. Просто лежать. Дышать. Чувствовать.

Она проснулась первой. Я ощутил сдвиг мышц под рукой, услышал тихий вдох. Открыл глаза – и утонул в ее взгляде. Красно-карие глаза, как осенний лес в последних лучах, ловили солнце и отражали… меня. Не монстра. Меня. Она изучала мое лицо с сосредоточенной нежностью, будто чертила карту шрамов, морщин у глаз, линии скулы. Ее пальцы – тонкие, сильные, оставившие след на моей душе глубже, чем на коже – коснулись щеки. Я замер. Спекшийся позвоночник, мышцы спины – все напряглось в животном инстинкте защитить эту хрупкую близость. Она не боится. До сих пор не боится.

Моя рука, будто сама собой, повторила жест. Коснулась ее щеки. Бархат под пальцами, тепло. Она прикрыла глаза, накрыла мою ладонь своей. Мир сузился до этой точки соприкосновения. А потом инстинкт пересилил нежность. Рука скользнула вниз, к хрупкой дуге талии, и я притянул. Слишком резко. Слишком сильно. Она вскрикнула, воздух вырвался из ее легких, пышная грудь мягко стукнулась о мою каменную грудную клетку. Разница в размерах, в силе – пропасть. Я – медведь, разбуженный в берлоге, она – дерзкая птичка, залетевшая слишком близко. И от этого контраста, от этой абсолютной власти над ее хрупкостью по телу разлилось темное, липкое удовольствие. Владение. Физическое. Неоспоримое.

Я захватил ее губы. Грубо. Требуя. Угрожая расправой за нарушение покоя. В ответ – острая боль. Она прикусила мою нижнюю губу до крови. Медный привкус взорвался на языке, адреналин ударил в виски, зверь внутри зарычал от ярости и возбуждения. Она отталкивала мою голову, пыталась отстраниться, но каждый ее толчок лишь разжигал пламя. Я позволял ей отодвинуться на дюйм, только чтобы снова притянуть, ощущая под пальцами ребра, тонкую кость плеча. Моя. Вся. Без остатка.

–Лукас… – ее голос, хриплый от сна и пота, прорезал туман желания. – Ты делаешь мне больно.

Боль. Слово, как ледяная вода. Я отвел взгляд от ее губ, опустил к рукам, которые все еще сжимали ее талию. На запястьях – темные, не до конца зажившие полосы от веревок. На ключице – мой собственный след. Укус. Фиолетовый, зловещий на фоне фарфоровой кожи. Я поднял глаза к ее лицу. И замер. Не страх. Не та ярость, что горела в ней, когда Ллойд оставлял синяки. Что-то новое. Укоризна? Печаль? Жалость? Ко мне? К этому зверю, который не умеет любить, не ломая?

Жалость – это нечто чуждое. Унизительное. Но в ее глазах оно не оскорбляло. Оно… обезоруживало. Я расслабил руки. Не отпустил, нет. Но давление ослабло. Голос, когда я заговорил, звучал чужим – низким, с хрипотцой, но без привычной стали:

– Прости, – прошептал я в ее губы, чувствуя солоноватый привкус крови. – Попробую… сдерживать этого зверя, внутри себя.

И тогда она улыбнулась. По-настоящему. Широко, искренне, ослепительно. Как луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи моего существования. Что-то правильное. Хрупкое и бесценное в этом проклятом мире. Моя рука осторожно скользнула по ее спине, лаская позвонки. Она ответила поцелуями в шею. Горячими, влажными. Из моего горла вырвался стон – нечеловеческий, похожий на рык удовлетворенного хищника. Ее рука опустилась ниже, проскользнула под резинку моих боксеров.. Нежные пальцы обхватили меня, поглаживая, исследуя. Кровь бросилась вниз, я затвердел мгновенно, угрожающе, под ее ладонью. Она сместилась ниже, ее поцелуи поползли по моему животу… А потом – влажный жар ее рта. Глубоко. Так глубоко, что я почувствовал спазм ее горла. Блаженство. Адское, всепоглощающее…

ХЛОПОК!

Резкий, как выстрел, звук распахнутой двери где-то на этаже. Топот. Быстрые шаги. Потом – мертвая тишина. И следом – пронзительный, испуганный крик Эвэрли.

Эмили вынырнула из-под одеяла, как ошпаренная. Я инстинктивно схватил ее за запястье.

– Эми, не мешай! – прошипел я, еще не совсем вернувшись из плена ощущений. – Пусть сами разбираются!

Но второй крик – уже мужской, Кайла – перечеркнул все. В ее глазах мелькнула знакомая решимость. Она дернула руку, я отпустил. Она метнулась к двери, на ходу натягивая мою брошенную на стуле кофту. Черная, огромная, она свисала с нее почти до колен, превращаясь в странное, соблазнительное платье. Обнаженные ноги, растрепанные волосы – и эта ярость в глазах. Я с проклятием откинулся на подушку, поправил боксеры, скрывающие явное свидетельство прерванного удовольствия, и ринулся следом.

Картина в коридоре была сюрреалистичной. Эмили висела у Кайла на спине, как разъяренная кошка, молотя его кулачками по плечам и спине.

– Оставь ее, тварь!

Кайл, обнаженный по пояс (штаны едва натянуты), пытался стряхнуть ее, но она вцепилась мертвой хваткой. Эвэрли в одной его футболке, безуспешно пыталась оттащить Эмили, причитая:

– Эмили, все нормально! Прекрати!

Я подошел быстрыми, тяжелыми шагами. Без лишних слов схватил Эмили под мышки и снял с Кайла одним мощным движением, как снимают котенка с занавески. Поставил на ноги, прикрыв собой. Она тут же вцепилась в мою руку, пылая гневом.

Эвэрли, отпрянув, широко раскрыла глаза. Ее взгляд… скользнул вниз. По телу. Задержался на явной выпуклости в моих боксерах. Я почувствовал, как Эмили рядом напряглась. Она сделала маленький шаг вперед, буквально встав между мной и Эвэрли. Не агрессивно. Спокойно. Как стена. Обозначив свою территорию. Эвэрли мгновенно залилась краской до корней волос, отпрыгнула назад, уткнувшись взглядом в пол.

Кайл, наконец получив передышку, стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, тяжело дыша. Потом… он рухнул на колени прямо перед Эвэрли. Не изящно. С глухим стуком. Чертов слабак. Я провел рукой по лицу, сдерживая вздох. Утренняя идиллия окончательно рухнула.

– Прошу… тебя, – его голос был разбитым, полным отчаяния. Он вцепился руками в ее бедра, поднял голову. В глазах – мука, страх, что-то похожее на стыд. – Останься. Я… я больше никогда не трону тебя. Клянусь. Я не мог тогда… иначе… – он бросил быстрый, полный ужаса взгляд в мою сторону, – …иначе Генри… Он не договорил. Не нужно. Все в этом доме знали, что сделал бы Генри с тем, кто ослушался. От одного его имени в горле встал ком тошноты, а рука Эмили сжала мою с такой силой, что кости хрустнули.

Я обнял ее сзади, прижал к себе, опустив подбородок ей на макушку. Ее тепло, ее запах немного успокоили бурю внутри.

– Думаю, – мой голос прозвучал громче, чем нужно, перекрывая всхлипы Кайла и тяжелое дыхание Эвэрли, – нам всем нужно поесть . – Я посмотрел прямо на Кайла, все еще стоящего на коленях. – У нас с тобой есть дело. Им нужно будет залечь на дно, пока мы не вернемся. Здесь, пожалуй, безопаснее всего. – Я кивнул в сторону апартаментов. Потом наклонился к уху Эмили, чувствуя, как она прижимается ко мне.

– Хорошо?

Она повернула голову, ее губы коснулись моего носа. Легкое, быстрое прикосновение, как утренняя бабочка.

– Хорошо, – промурлыкала она мне в губы, и что-то внутри, натянутое до предела, слегка ослабло.

Запах кофе и бекона боролся с остатками ночной напряженности. Мы сидели за огромным кухонным островом из светлого дерева. Я – в черных тренировочных штанах и простой белой футболке, которая едва сдерживала плечи. Эмили рядом – все еще в моей кофте, как в платье, ее ноги босы. Эвэрли – в той же футболке Кайла, явно чувствуя себя неловко, но держалась с достоинством, помогая ему накрывать на стол. Кайл, бледный, с синяками под глазами, но собранный, жарил яйца. Его спина была в красных царапинах от ногтей Эмили.

– Так… – Эвэрли осторожно поставила передо мной чашку кофе. Черного. Без ничего.

– Вы говорите, вам нужно… уйти по делам? Надолго?

– На день. Может, два, – отхлебнул я кофе. Горячий, крепкий. Как надо. – Вас здесь не найдут. Этот дом… вне зоны влияния Генри. Пока. – Я посмотрел на Кайла. Он кивнул, переворачивая яичницу.

– Я установил систему. И… у нас есть оружие, – он сказал это тихо, но уверенно. Солдат, знающий свою задачу.

– А что за дело? – спросила Эмили, ее нога под столом нежно терлась о мою икру. Ее глаза изучали меня. Любопытство? Беспокойство?

Я задержал дыхание. Сомневаясь в том чтобы рассказать правду. Отец… Сестра… Это было мое. Темное, семейное. Но она имела право знать. Она была частью этого кошмара.

– Отец, – выдохнул я. Все замерли. Даже Кайл перестал шевелить лопаткой. – Я… нашел его. Он боялся. Боялся, что Генри убьет нас, если он попытается вернуться. – Я увидел, как Эмили сжала свою чашку. – Теперь… теперь он просит помощи. У него… есть сестра. Родная дочь Генри. Мишель. – Имя Генри прозвучало как плевок. – Генри… продал ее. Много лет назад. Влиятельному ублюдку. Отец узнал… – я сжал кулак, костяшки побелели, – …узнал, что над ней издеваются. Жестоко. Он хочет ее вытащить. Но ему не справиться одному. И… – я посмотрел прямо в карие глаза Эмили, —…я не могу отказать. Не после того, как узнал правду. Не после того, как понял, что он просто… сломался от страха.

Тишина. Только шипение бекона на сковороде. Потом Эмили положила свою маленькую ладонь поверх моего кулака.

– Иди, – сказала она просто. Твердо. – Спаси ее.

В ее глазах не было сомнений. Только поддержка. И что-то еще… Понимание? Она знала цену спасению.

– Спасибо, – прошептал я, разжимая кулак, переплетая пальцы с ее.

– А пока… – Эвэрли поставила перед Эмили тарелку с яичницей, пытаясь вернуть легкий тон, – …нам явно нужна одежда. Ты, Эмили, ходишь в кофте Лукаса, как в платье для выпускного. А я… – она покраснела, теребя подол огромной футболки Кайла.

– Мы можем поехать на машине – кивнул Кайл, накладывая еду себе. – Ближайший ТЦ недалеко.

– Согласны? – я спросил, глядя на Эмили и Эвэрли. – Примете душ у Эми, соберете что нужно? А мы с Кайлом покатаем вас, купим что нужно.

Эмили улыбнулась, откусывая хрустящий бекон.

– Согласна. Но только если ты поможешь мне выбрать платье, – ее взгляд сверкнул игриво.

Я фыркнул, но уголок губ дрогнул. Эвэрли рассмеялась, и даже Кайл выдавил что-то похожее на улыбку. Завтрак продолжился под тихий звон ложек и шелест утренних газет, которые Кайл разложил, но никто не читал. Было странно. Мирно. Почти… по-семейному. Но под этой оболочкой зрела готовность к бою. Кайл ловил мой взгляд, и в его глазах читалось: Готов. Когда скажешь. Эмили прижималась ногой к моей под столом – ее молчаливая поддержка.

Я допивал кофе, солнце светило ярко. Но тени от вековых деревьев были длинными и густыми. Как предчувствие. Скоро мы погрузимся в одну из них. За Мишель . За искуплением отца. За еще одним обломком прошлого. Зверь внутри поскребся, почуяв охоту. Но теперь рядом была она. Мой якорь. Мой свет. Моя Эмили.