Софья Валерьевна Ролдугина
Трое для одного

* * *

© Ролдугина С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Когда лужи снаружи кроет хрустящая корочка,
Плотный мрак за окном наполняется белой горечью
И движения примерзают к железным поручням,
То из старших ворот появляется часовщик.

Когда хрупкое «завтра» на стрелке минутной корчится,
Перетянутый нерв достигает предела прочности
И на сорванном выдохе сон выгорает дочиста,
То Фонарщик безмолвно выходит из средних врат.

Когда крошится тонкий лёд от хвостов русалочьих,
Поезда и сигналы играют друг с другом в салочки
И химеры с карнизов слетают к проёмам арочным,
То из младших ворот проводник выступает в ночь.

* * *

Если ты их встретишь – не заговаривай.
Если заговоришь – не называй имени.
Они кажутся улыбчивыми и ранимыми,
Но в глазах у них золотое марево.

Их слова притягательны и обманчивы.
Их вино пьянее первой влюблённости.
Всё выглядит бессмысленным, отвлечённым, но
Поздней согласие обретает значимость.

* * *

Только шаг из холодной комнаты —
Твоё время навеки замерло.
Ты сжимаешь ключи от города.

Ключник выбран по старым правилам.

Глава I

Морган никогда не брал попутчиков. Ни-ког-да.

Но то ли зима была виновата – лютая, какой в округе не видели двадцать лет, то ли безумная луна над болотами, то ли кантри-блюз, что доносился глухо, словно бы не из колонок, а из бардачка… мимо проехать Морган не смог. Чертыхнулся под нос и вырулил к обочине, сбавляя скорость.

– Эй, там! – крикнул он в узкую щель над боковым стеклом. Горло тут же обожгло сырым холодом. – Вас до города не подвезти?

Незнакомец в коричневом пальто с хрустом вывернул голову под немыслимым, совиным углом и замер. Моргану стало слегка не по себе, но вдруг он услышал рассеянный ответ:

– До города? Да… Это было бы неплохо. А… ты не мог бы помочь мне подняться?

Округа просматривалась на добрый десяток миль во все стороны. Если коварные злоумышленники и могли где-то укрыться, то лишь в жидких кустах по краю болота, но в такую морозную ночь никто не протянул бы там и получаса. На всякий случай переложив шокер в карман, Морган щёлкнул центральным замком и вылез из машины. Ноги сразу поехали по обледенелой обочине. Он резко взмахнул руками, сделал несколько неуклюжих шагов и сам не заметил, как очутился аккурат рядом с будущим попутчиком.

– Эм-м… Вы здесь давно? – поинтересовался Морган, чтобы хоть как-то завязать беседу.

Незнакомец уставился на него из-под фетровых полей; глаза по-птичьи отсверкнули желтоватым в темноте.

– Как сказать. Ты как раз вовремя, вот что главное, – и заулыбался.

В этот момент Морган понял, что имеет дело с психом, и смирился: бросить недееспособного человека ему бы в любом случае совесть не позволила.

Незнакомец оказался рослым, но удивительно лёгким. Его можно было бы принять за отощавшего бродягу, если бы не руки – пусть и перепачканные в земле, но холёные, с аккуратными вытянутыми ногтями. Он крепко вцепился в ладонь Моргана и рывком поднялся с земли. При этом что-то металлически звякнуло, а во льду на обочине остался клок пальто.

Луна злорадно мигнула и нырнула в густое облако.

– В машине есть электроодеяло, если надо согреться. И виски, – скованно предложил Морган. – Мне нельзя, я за рулём.

– Значит, возишь для друзей? – сделал парадоксальный вывод незнакомец. – Какой славный юноша.

После этого Моргану сразу сделалось тревожно, без всяких причин. Так бывает, когда забираешься на незнакомый чердак, сплошь заставленный старьём, и крадёшься в темноте на ощупь, рискуя в любую секунду налететь на что-нибудь острое, грязное или хрупкое… Однако время текло, а ничего катастрофического так и не происходило. Незваный попутчик любезно позволил усадить себя на заднее сиденье и укутать одеялом, да и флягу принял с благодарностью. Пока Морган, стуча зубами от холода, пристёгивался и выкручивал звук радио до минимума, он только любопытно таращился из полумрака. Глаза у него оказались изжелта-карие, а ресницы – белёсые. Губы едва заметно шевелились. Сперва это напрягало, но затем стало ясно, что он всего лишь беззвучно повторяет слова песни.

– Нравится старая музыка? – спросил Морган.

Автомобиль плавно тронулся.

– Старая? А, да, Джон Хукер… Мне казалось, он не так давно начинал, – вздохнул незнакомец, отхлебнул виски прямо из фляжки и сморщился. – Горько.

– Конечно, горько, выпивка же, – согласился Морган. – Гм… А можно поинтересоваться, как вы добрались сюда? От нас до Сейнт-Джеймса автобусы не ходят.

– На поезде, – невинно улыбнулся незнакомец. – Он прибывает, когда надо, и отправляется точно в срок.

Прозвучало это сущим издевательством. Разумеется, никакие поезда между Сейнт-Джеймсом и Форестом отродясь не курсировали. Да там и вокзалов-то не было…

– А где вы живёте? Если назовёте адрес, я могу подкинуть вас прямо к порогу, – попробовал он зайти с другой стороны.

– Довези меня до Часовой площади. Это было бы в самый раз, – немедленно последовал ответ.

– Как вас зовут? – напрямую спросил Морган. Не вовремя вспомнилось, что с ненормальными лучше общаться спокойным, ласковым тоном и использовать простые фразы. На работе это помогало, но там была на крайний случай охрана и тревожная кнопка для полиции, а попробуй-ка дозовись помощи на пустынной дороге, посреди ночи…

Незнакомец прыснул от смеха, будто подслушал его мысли.

– Чаще всего – часовщиком.

– Я имею в виду имя. – Раздражение всё-таки прорвалось, хотя он искренне пытался держаться благожелательно.

– А как звали твою канарейку? Ту, что ты похоронил в обувной коробке в моём саду за часовой башней?

– Уилки, – машинально ляпнул Морган и спохватился: – Постойте, откуда вы знаете про…

– Канарейку? Присутствовал на похоронах, – невозмутимо ответил незнакомец, болтая ногами под одеялом. Жёсткое коричневое пальто смешно топорщилось на плечах, словно под ним и впрямь были спрятаны птичьи крылья. – Что ж, пусть будет Уилки. Забавное имечко.

– Я не против называть вас так, – терпеливо согласился Морган, мысленно благодаря Провидение за обширный опыт работы с сумасшедшими посетителями в родной мэрии. Случайный попутчик и раздражал, и вызывал сочувствие одновременно и – самую малость, разумеется, – пугал. А совесть настойчиво требовала узнать его настоящее имя и отвезти к родственникам, к лечащему врачу или от кого там сбежал новоявленный «Уилки». – Но всё-таки не могли бы вы уточнить, куда именно мне вас доставить? Мне, право, совсем не сложно будет…

Чужие пальцы легонько прижались к пульсирующей артерии на шее – сухие, горячие, жёсткие.

– Помолчи, юноша. И просто поезжай, – тихо попросил Уилки и вернулся на своё место наискосок от водителя так же незаметно, как и приблизился.

В голове у Моргана воцарилась звенящая пустота.

Он по-прежнему видел, слышал, чувствовал и осознавал всё: тихий кантри-блюз на хрипящей радиоволне; щиплющий запах выпивки в тёплом воздухе салона; любопытную желтоглазую тень за левым плечом, подпевающую мрачной песенке; выбеленную инеем дорогу в лунном свете; кляксу разноцветных огней Фореста далеко впереди – за стылыми болотами, за облетевшим лесом… Но значение имело только невесомое прикосновение горячих пальцев и просьба: «Поезжай».

Это было правильно. Именно так, как полагается.

Через какой-то час старенькая «шерли» наконец-то взобралась на горбатый мост над Мидтайном, поднырнула под эстакаду, попетляла по переулкам – и выскочила на Часовую площадь, с одной стороны подсвеченную голубоватыми, холодными фонарями, а с другой – тёплыми, рыжими. Аккуратно притормозив у закрытого кафе, Морган вышел из машины, открыл дверцу с пассажирской стороны и протянул руку Уилки, как раньше всегда поступал с дородными отцовскими гостьями, которых приходилось развозить после благотворительных приёмов.

– Спасибо, – поблагодарил Уилки, так же невесомо, как и прежде, опираясь на протянутую руку, а потом внезапно крепче сжал пальцы, увлекая Моргана под розовато-оранжевый фонарь – единственный на этой стороне в череде новеньких молочно-голубых плафонов. – Ну-ка, посмотри на меня, – попросил он с улыбкой, и Морган послушно запрокинул лицо. Уилки растерянно огладил его скулы костяшками пальцев. – Какой славный юноша вырос… – повторил он вполголоса и спросил громче: – Как твоё имя?

– Морган Майер.

Губы у него к тому времени уже онемели от мороза, и ответ прозвучал совсем невнятно. Однако Уилки это вполне устроило.

– Очень хорошо, Морган Майер. Думаю, мы ещё обязательно встретимся. Главное – выбрать правильное время, – загадочно произнёс он и вдруг тонко, по-птичьи, рассмеялся. – Ступай домой.

Уилки напоследок склонился к нему, то ли обнимая, то ли шаря в карманах, и отстранился.

Розовый фонарь мигнул и погас.

Морган деревянно развернулся, доковылял до своей «шерли», сел, тронулся, отъехал метров на триста – и лишь тогда осознал произошедшее и похолодел. Ночь раскололась надвое: по одну сторону оказалась скучная поездка в Сейнт-Джеймс за документами, а по другую – необъяснимое помутнение рассудка. На трассе он остановился по своей воле, а потом его словно заморочили. Зачем он усадил явно сумасшедшего к себе в машину? Зачем полез доставать одеяло и угощать незнакомца контрабандным виски? Всё казалось таким естественным… Даже когда «Уилки» приказал ему помолчать, он воспринял это как должное. Довёз до площади, покорно высадил и…

…и теперь что?

Морган открыл окна и сделал два медленных круга вокруг своего квартала, не решаясь поехать прямо домой. Постепенно из машины выветрилось остаточное тепло, а с ним и призрачный запах алкоголя, и куда более реальное ощущение кошмара.

– А может, и не было ничего? Померещилось от недосыпа? – пробормотал Морган, механически щёлкая клавишами магнитолы. Хрипы, как назло, становились всё громче и противнее, словно радиоволна разбивалась о невидимый купол вокруг машины.

Нет, в самом же деле, не мог ведь он остановиться посреди ночи и подобрать на обочине незнакомца, особенно когда на заднем сиденье лежит дипломат с важными документами…

Тут Моргана второй раз за ночь бросило в холод, но уже по гораздо более прозаичной причине.

К счастью, дипломат остался на месте, и документы внутри – тоже. Стопки аккуратных листов – протоколы заседания Совета, выписки банковских счетов, распечатки городских планов… Луна пялилась на эти бумажки настырно, пробиваясь даже сквозь густое переплетение голых яблоневых ветвей, и Морган, как зачарованный, водил по строкам пальцем, не понимая ни слова. Когда часы на дальней площади пробили три пополуночи, он опомнился, завёл машину и быстро подъехал к дому. От холода мышцы сводило, руль выскальзывал из напряжённых пальцев, и «шерли» с отвратительным скрежетом зацепила створку ворот. С трудом загнав машину под навес, Морган подхватил дипломат и побежал к дому.

Отец всё ещё не спал. Он ждал в гостиной – недовольный маленький человечек с обвисшими брылами, как у спаниеля.

– Наконец-то, – с мягким укором выговорил он вместо приветствия. У Моргана тут же болезненно сжался желудок. – Найджел звонил мне ещё час назад. Почему так долго?

– Дороги обледенели. Видимо, из-за вчерашнего тумана, – ответил Морган и сам на себя разозлился из-за мерзких заискивающих ноток. – Вот документы, пап. А я спать пойду, с ног валюсь. Дорога была тяжёлая.

– Да, да, – отмахнулся отец, похлопывая ладонью по холодному дипломату. – Иди… Погоди, куртку хотя бы сними!

Но Морган уже шатаясь поднимался по лестнице.

В спальне он в первую очередь включил весь свет и вывернул на максимум батарею. А потом – надолго завис у зеркала, ощупывая собственную шею в поисках следов от чужих пальцев. Конечно, так ничего и не нашёл, зато осознал наконец, что по-прежнему стоит в куртке и ботинках. Торопливо разулся, а когда стал раздеваться, то обнаружил в кармане старинные бронзовые часы на цепочке. Стрелки замерли на четверти первого. Крышка изнутри была заполнена чем-то вроде зеленоватого янтаря, под слоем которого угадывалась размытая старинная фотография.

Морган закрыл часы, взвесил их на ладони и хотел было уже выбросить в окно, но вместо этого зачем-то положил на угол письменного стола и буквально рухнул на кровать – прямо в джинсах и свитере. Снилось в ту ночь нечто прекрасное и одновременно тревожное, как мельтешение рыхлых ночных мотыльков около зажжённой свечи, но утром он не смог вспомнить абсолютно ничего.

Часы же словно сами собой перекочевали во внутренний карман рабочего пиджака, да так там и остались.

Кофейная чашка даже не лопнула – она опала фарфоровыми лепестками, как увядший тюльпан.

– Эй, Морган, ты застрял? Там по твою душу пришли… Ох, черти-сковородки! Не порезался?

– Нет, – с трудом выговорил Морган и начал машинально оттирать пальцами коричневые подтёки с жилетки. Впрочем, долго заниматься ему этим бесполезным делом не позволили.

– Давай, я помогу, – не предложила – приказала Кэндл тем особенным тоном, которого побаивались даже бывалые сутяжники. – Ну ты и клуша. Не выспался, что ли?

– Вроде того.

Спорить с Кэндл было абсолютно бесполезно. Пятнадцать лет в юридическом отделе при мэрии – это вам не мышь чихнула.

– Ну и сам себе дурак, значит, – проворчала она, оттирая пятно с жилета влажной салфеткой. От угрюмого панка, которого мать силой пристроила в «тёплое» местечко, у Кэндл остался только пронзительно-малиновый цвет волос вкупе с привычкой носить громоздкие ботинки. Не то чтобы Кэндл перестала бунтовать… Просто теперь это выражалось по-другому.

Например, в выбивании миллионных компенсаций у проштрафившихся компаний.

– Так кто там пришёл по мою душу? – поинтересовался Морган, сглатывая зевок. Горло на мгновение свело.

– Какая-то древняя клюшка с жалобой на соседей-инопланетян. – Кэндл запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. Глаза были так сильно подведены, словно вместо карандаша она использовала маркер – значит, днём намечалась очередная деловая встреча, на которой нужно эпатировать, вводить в заблуждение и побеждать.

– Они испортили её лужайку своей летающей тарелкой?

– Ага, и спустили на селекционные розы в теплице гигантского космического слизня, – легко подтвердила Кэндл и недоверчиво сощурилась: – Слушай, с тобой точно всё в порядке? Обычно на этом месте ты делаешь мне замечание, что нельзя так неуважительно говорить о старших.

– О старших нужно говорить с почтением, особенно в стенах мэрии… – машинально откликнулся Морган и наконец опомнился: – Прости, что ты сказала?

– Ничего, – вздохнула Кэндл, встала и похлопала его по щеке. – Ты явно не в форме, красавчик. А жилет уже не спасти.

– Отдам вечером в химчистку. Пусть думают, как его воскресить, – отмахнулся Морган, снимая жилет через голову. Кэндл с ухмылкой наблюдала за ним, сидя на краешке стола. – А посетительница правда жалуется на инопланетян?

– Кто её разберёт, – пожала Кэндл плечами. – Но розы у неё кто-то испортил – это точно… Слушай, а давай ты выйдешь в зал для приёмов и точно так же снимешь рубашку? Ме-едленно. Две трети посетителей точно забудут, зачем пришли.

– Сексуальные домогательства к подчинённому? Как некрасиво, мисс Льюис, – занудным голосом попенял Морган, пристраивая скомканный жилет в самый угол кожаного дивана. – Ладно, я за работу… Нет, погоди, сначала чашка.

Он наклонился было за осколками, но Кэндл вытянула ногу и несильно стукнула его по лбу мыском тяжеленного ботинка.

– Иди, – коротко приказала она. – Я лучше вызову уборщиков, всё равно здесь теперь ковёр чистить.

Морган спорить не стал – поднялся и вышел из комнаты, где обиженно булькал кофейный автомат и пахло мокрым ковром, но только в самом конце извилистого коридора позволил себе обернуться. Кэндл по-прежнему сидела на краю стола, болтая ногами. Разрез на узкой длинной юбке распахнулся почти до середины бедра, открывая кружевной верх чёрного чулка. Осколок чашки Кэндл прижимала к губам.

В этом была она вся – снаружи нечто среднее между армейской униформой и деловым костюмом, а за ними – кружево, битый фарфор и черти-сковородки.

Причём чертей гораздо больше, чем всего остального.

В приёмном зале по ту сторону окошек толпилось человек девять – явно перебор для пасмурного декабрьского понедельника. Ривс с его демофобией прилип к ноутбуку, стараясь не смотреть лишний раз в сторону посетителей. Оакленд пока храбро выдерживал натиск врага, но, видно, готов был уже сдаться. Поэтому явление Моргана он воспринял как избавление.

– …а вот и наш специалист, – с облегчением выдохнул он, отступая от окна. – Можете передать заявление ему, миссис Паддлз. А я, если вы не возражаете, вернусь к своей работе.

Оакленд умоляюще сверкнул очками – мол, спасай! – и позорно быстрым шагом направился в свой кабинет, на ходу ослабляя узел галстука. Толстая шея взмокла и покраснела, и даже на пиджаке в районе лопаток появилось тёмное пятно – видимо, в начале приёма было жарковато во всех смыслах. Морган сглотнул, перебарывая минутную слабость, и нацепил свою фирменную очаровательную улыбку.

Ривс украдкой показал под столом большой палец, побледнел ещё больше и снова уткнулся носом в экран.

– Миссис Паддлз, рад вас видеть, – поприветствовал Морган посетительницу, чувствуя себя ягнёнком на заклание. – Прошу прощения за задержку. Срочный вопрос требовал моего внимания, но теперь я целиком и полностью в вашем распоряжении.

Миссис Паддлз оказалась энергичной дородной леди неопределённого возраста с квадратным лицом. Над верхней губой у неё пробивались едва заметные рыжеватые волоски. Пальто в шотландскую клетку распирал устрашающий бюст, и пуговицы едва выдерживали натиск. По сравнению с верхом ноги казались тощими и куцыми. К груди миссис Паддлз прижимала пластиковый файл с фотографиями – его-то она и швырнула на стойку, стоило Моргану договорить.

– Вот, – прошипела она. – Полюбуйтесь. Ваша вина, между прочим. Тридцать лет селекции коту под хвост.

– Сожалею, миссис Паддлз, – покаянно опустил голову Морган. Посетительница немного смягчилась – и смутилась.

– Вы гляньте сперва, а потом извиняться будете, – пробурчала она, отворачиваясь.

– Сию секунду, мэм, – ангельски улыбнулся он, разворачивая пакет.

За два года работы в приёмной Морган чего только не перевидал. Сюда заходили проповедники свежеизобретённой религии, горячо вербующие неофитов и среди посетителей, и среди работников. Регулярно, весной и осенью, врывались люди-чайники, татуированные «леопарды» и хранители секретов спецслужб, изнемогающие от желания открыть всем страшную правду. Чернокожие матери-одиночки – естественно, без подданства – на ломаном английском умоляли о пособиях, а диковатые парни в камуфляже сурово требовали вывести откуда-то войска или, наоборот, ввести. В конвертах и файлах Моргану пихали слипшиеся старинные свидетельства о собственности, подшивки результатов теста на отцовство, гениальные рукописи об истории Фореста, компромат на премьер-министра, пакетики с белым порошком и порнографические фотографии. Три месяца назад сюда вошёл смертельно серьёзный старик в оранжевых лосинах и шапочке, а затем молча распылил перцовый баллончик. Сильней всего тогда пострадала Кэндл, которая стояла ближе к окошку…

Поэтому сейчас Морган открывал файл осторожно, жалея, что не успел надеть ни хирургических перчаток, ни маски. Так, на всякий случай.

К счастью, внутри действительно оказалось всего лишь несколько фотографий, наспех распечатанных на матовой бумаге.

– Ваши розы, мэм? – осведомился он со всем почтением, разглядывая месиво из битого стекла и цветов. – Красивые.

– Были, – раздосадованно отрезала миссис Паддлз. – До того, как по ним пробежала орава полицейских. Разве эти люди не должны нас охранять, а? А они, наоборот, разрушают мою жизнь. Да, разрушают!

– А в полицию вы не пробовали обращаться?

Миссис Паддлз стала пунцовой, как переваренная свёкла.

– Они разгромили оранжерею! Мне что, нужно пожаловаться им на их же действия?

– Это ужасно, мэм, – опустил взгляд Морган. – Мы обязательно разберёмся. Вот вам бланк заявки, заполните его, пожалуйста. А уж я позабочусь о том, чтобы вашей жалобе уделили самое пристальное внимание. Вы не рассматривали вариант с обращением в суд?

– Но мои розы…

– Прекрасные розы, мэм. Настоящий шедевр селекции.

Спустя четверть часа уговоров грозная миссис Паддлз всё-таки изволила правильно заполнить бланк и удалилась, напоследок окрестив Моргана «способным юношей». Её место тут же заняла чета Гроут с жалобой на то, что сосед сбрасывал снег на их лужайку. За ними последовало зловещее описание внезапно разорвавшихся водопроводных труб, мрачное дело об исчезновении чихуахуа и – наконец-то! – вполне обычная просьба назначить пособие. В мэрию шли со всеми проблемами, часто минуя полицию и социальные службы. Уже потом, на месте, приходилось сортировать заявления и направлять их в соответствующие инстанции. Поэтому освободился Морган только ближе к вечеру, когда последний посетитель наконец благодарно раскланялся и покинул зал.

– Ты сегодня был неподражаем, красавчик! – с размаху хлопнула Кэндл по плечу. – Персональный ангел для мэрии, не иначе. Белокурая бестия! С меня два пива.

– А почему два? – мрачно поинтересовался Морган, потирая щёки. После нескольких часов с очаровательной улыбкой на физиономии мимические мышцы, кажется, задеревенели.

– С одного ты не захмелеешь, а с трёх – напьёшься, – фыркнула Кэндл и снисходительно почесала его под подбородком. – Так, мальчики, кто с нами? Кто хочет выпить за тяжёлый день и за нашего спасительного Моргана-Ангела?

– Я пас, – смущённо почесал пятернёй в затылке Оакленд. – Меня Мэгги ждёт.

– Ах да, ты же у нас теперь женатый человек, – недовольно протянула Кэндл, окидывая его пронизывающим взглядом – от стриженных «ёжиком» чёрных волос до безупречно начищенных ботинок. – Ну, валяй, иди домой, мистер Клетчатый-Костюм-с-Распродажи. Ривс, а что насчёт тебя? Пойдёшь или оставишь беднягу Моргана мне на растерзание?

– Т-там люди б-будут, – мрачно предположил компьютерный гений, покачиваясь из стороны в сторону. Мелкие русые кудряшки, больше похожие на плотную мочалку, топорщились сегодня больше обычного – видимо, Ривс из-за переживаний постоянно мял и без того растрёпанную шевелюру.

– А мы отдельный кабинет возьмём! – радостно пообещала Кэндл. – Да брось ломаться, я тебя потом подвезу! А то мало ли что я сделаю с бедняжкой Морганом, если он вдруг окажется в моих жадных руках…

– Я не поеду.

Морган сам удивился, когда понял, что всё-таки произнёс это вслух. Кэндл хмуро воззрилась на него:

– Бунтуешь?

– Молю о пощаде, – выжал из себя очередную ангельскую улыбку он. – Серьёзно, давай не сегодня. Я немного не в себе.

– До дома хоть доберёшься? – нарочито безразлично поинтересовалась Кэндл.

– Мне двадцать шесть лет, Кэнди-Кэнди, – в тон ей ответил он. – Поздновато носиться со мной, как с младенцем, не находишь?

За «Кэнди-Кэнди» можно было схлопотать подзатыльник, но сегодня Моргану повезло. Кэндл смилостивилась и отпустила его с миром, напоследок хорошенько взъерошив белокурые вихры. На улице по-прежнему стоял адский холод, но небо наконец-то заволокло тучами и пошёл снег. От этого стало немного уютнее и светлее – как на чёрно-белых рождественских открытках в стиле ретро. Голова до сих пор гудела от спёртого офисного воздуха. Морган не торопился и старался хоть на сотню-другую метров растянуть обычный маршрут – сперва отнёс в химчистку жилет, а затем медленно побрёл домой, сворачивая во все переулки подряд, и сам не заметил, как вышел к парку.

Здесь фонари почти не горели.

По инерции Морган сделал несколько десятков шагов по аллее и только потом сообразил, что бродить в темноте около зарослей – не самое разумное занятие, особенно в дорогом пальто и с рабочим дипломатом под мышкой. Конечно, последнее ограбление в Форесте случилось аж осенью – в отличие от Сейнт-Джеймса, где каждый месяц пропадало по человеку, – однако рисковать не стоило. Морган развернулся и направился обратно, к свету и более оживлённым улицам, и не сразу заметил, что навстречу ему идёт человек.

Желудок скрутило, как на аттракционе.

Вновь разворачиваться было глупо, ломиться в парк, под деревья, – ещё глупее. На несколько секунд Морган замер на месте, а затем, поборов очередной приступ необъяснимого волнения, медленно пошёл вперёд, сжимая кулаки в карманах. Поравнявшись с незнакомцем, он коротко буркнул в шарф нечто среднее между «добрый вечер» и «здравствуйте», и только перевёл дыхание, как на затылок ему обрушился мощный удар.

Мир померк.

Тошнотворная жара держится уже неделю.

Мидтайн с конца весны обмелел уже на треть. Обнажилась пологая часть берега, раньше скрытая под волнами. Высохший ил испещрили язвы трещин – глубоких, дышащих затхлыми испарениями. Кое-где торчат пивные бутылки и пластиковые стаканы из-под колы, а у самой кромки воды вздыбил искривлённое колесо ржавый велосипед.

– …чёртовы очистительные службы!

– Годфри, успокойся.

Голос отца – кипящее масло, голос матери – лимонный лёд. Моргана кидает то в жар, то в холод. В машине пахнет бензином, и от этого к горлу подкатывает завтрак.

– Что значит – успокойся?! А они потом скажут, что я не выполняю предвыборных обещаний… Этель, да прекрати так на меня смотреть! Я за рулём!

– Надо было взять водителя.

– И ты всегда знаешь, что лучше делать! Может, на следующих выборах выдвинешь свою кандидатуру в мэры?

Моргану хочется зажать уши руками, но он и двинуться не может. Слишком тесно. Справа – сестрица Гвен. Ей уже двадцать, она совсем взрослая; поездка к дяде Гарри ей даром не сдалась, но с отцом не поспоришь – это он платит за колледж. Гвен хмуро пялится в окно, прикусив прядь красно-рыжих волос. Жёсткий подол белого платья сестры царапает Моргану колени. Слева Дилан шушукается с Самантой; они азартно терзают приставку, и игра явно не относится к тем, что одобрил бы отец, – кровь, части тела и визг бензопилы, отчётливо слышный даже через наушники.

Мама прикрывает глаза – спор окончен – и начинает плавно водить руками над коленями, словно играя на невидимом фортепьяно. Морган подаётся вперёд, угадывая неслышную мелодию по движениям пальцев.

Дебюсси. «Диалог ветра с морем».

На губах у мамы всё та же лимонно-ледяная улыбка. Безупречное каре того же молочно-медового цвета, что и у Моргана, покачивается в такт движениям.

Отец старается на неё не смотреть.

Когда «шерли» паркуется наконец у дома дяди Гарри, Морган первым выползает из машины – прямо по жёстким коленкам Дилана, сминая платье Сэм, – наружу, как бабочка из кокона. Распахивает дверцу, вываливается на хрусткий гравий, обдирая ладони, поднимается и бежит к дому – скучной белой коробке под синей крышкой. Жаркое марево расплывается перед глазами, дрожит; и сморгнуть бы пот, но отчего-то страшно закрыть глаза.

Там, позади, отец снова ругается, а мама играет беззвучную музыку.

Дверь открыта. Морган неуверенно толкает её и входит в холл. Здесь темно, прохладно и слегка пахнет гнильцой. В углу старый сундук – куда старше, чем сам дом. Над сундуком – захламлённая вешалка, где зимние куртки висят вперемешку с летними футболками на пластиковых «плечиках». Одна футболка, с червяком в очках, валяется на полу. Морган подбирает её и медленно идёт по дому – из комнаты в комнату, пока не добирается до гостиной.

Дядя Гарри там. Он зачем-то сидит в кресле, накрыв лицо газетой. Тошнотно-сладковатый запах здесь такой густой, что слюна во рту становится вязкой.

– Дядя Гарри?

Морган окликает его, а затем подходит и касается тёплой, странно твёрдой руки.

Газета падает на пол.

…и даже в скудном освещении, с закрытыми жалюзи, видно, как в глазах что-то шевелится.

Морган очнулся оттого, что кто-то трогал его лицо. В голове некстати вертелись обрывки неприятных воспоминаний о том июле восемнадцать лет назад, когда убили Гарри Майера. Того, кто сделал это, так и не нашли, хотя отец поднял все связи. И вот теперь – снова…

«А меня могли убить сейчас», – с лёгким удивлением осознал Морган, испугался и очнулся окончательно.

Затылок саднило. Губы спеклись и на вкус были солёными. Руки и ноги почти не чувствовались от холода. Шарф был размотан, куртка – расстёгнута… Но что хуже всего, над Морганом склонился огромный человек, который зачем-то ощупывал его голову.

– Жив, – ровно заметил он трескучим голосом, когда Морган рефлекторно дёрнулся. – Точно, жив. Ледышка. Греться надо, не дело тут лежать. Откуда часы?

– Мне их подарили, – ответил Морган автоматически и только потом схватился за карман куртки онемевшими пальцами. Но сувенир от Уилки действительно был на месте.

– Да кто бы сомневался, что подарили, – хмыкнул великан и протянул Моргану руку. – Поднимайся, чадо. Ещё чего не хватает – кишки студить. Ну!

Ладонь его тоже оказалась огромной. Рука Моргана по сравнению с ней выглядела даже не детской, а кукольной, и когда он встал, то обнаружил, что едва достигает незнакомцу груди.

«Какой же у него рост? – беспорядочно заметались мысли в голове. – Больше двух метров… Два и тридцать? Или больше? Или я брежу?»

– Ха, да он шатается! – хохотнул вдруг великан и несильно ткнул Моргану пальцем в плечо. – Эх ты, тростиночка. А ну, полезай ко мне. Я тебя донесу куда надо.

И прежде, чем он успел возразить или убежать, великан легко вздёрнул его за шиворот… и сунул себе за отворот пальто, как котёнка.

Улица зловеще накренилась. Хмурое небо резко съехало куда-то назад. Морган засучил ногами по бархатистой подкладке, одновременно цепляясь за меховую опушку на воротнике, чтобы хоть как-то удержаться на месте, но тут великан наконец-то поднял то, за чем наклонялся, и распрямился.

«Какие два метра, – с лёгким ужасом осознал Морган, прикинув рост. – Три. Никак не меньше трёх! Или уже четыре… Стоп, он что, ещё и растёт?»

А великан фыркнул, как лошадь, обдавая затылок Моргана тёплым воздухом, и притиснул руку к груди, чтоб пассажир под пальто не сползал. Во второй руке он сжимал фонарь, который выглядел совсем крошечным на его фоне, – медный, с причудливо изогнутыми боковыми прутьями и огромным кольцом на крышке. Все четыре стекла были разными. Одно – густо-малиновое, с вкраплениями золотистых звёздочек. Второе – ярко-синее, более светлое в центре и тёмное по краям. Третье – жёлто-оранжевое, с крошечными красными рыбками в нижней части. Четвёртое – зелёное, как дубовый лист на просвет. А там, за стёклами, изгибался огненный силуэт, до оторопи напоминающий человеческий – словно танцовщица в шёлковом платье то заламывала руки трагически, то зябко обнимала саму себя.

– Это Чи, – трескучим шёпотом пояснил великан. – Трусиха та ещё. Но дело своё знает, уж поверь мне… Ты что притих, малец? Тоже струхнул, поди?

– Нет, – ответил Морган и с лёгким удивлением осознал, что это чистая правда. Великан не выглядел жутким. Да и вообще всё происходящее скорее напоминало сон, а во сне не может случиться ничего по-настоящему плохого. – Гм… Простите, но не могу ли я узнать, кто вы?

Великан хмыкнул.

– Отчего не мочь, можешь. Фонарщик я. А тебя, малец, как кличут?

– Морган Майер, – откликнулся он. В голове тут же легонько зазвенело, словно тронул кто-то самую тонкую гитарную струну.

Великану тем временем надоело стоять на одном месте, и он, подняв повыше фонарь, широко зашагал по аллее. Каблуки огромных грубоватых сапог при каждом соприкосновении с брусчаткой глухо звякали, словно их подковали металлом. Полы длиннющего пальто с бумажным шелестом волоклись по земле, а когда задевали ветви кустов, то оставляли на них туманные клочья. Волосы у Фонарщика были чёрными, кудрявыми и густыми, и поэтому казалось, что на голову ему просто-напросто наклеили кусок выкрашенной овчины. Губы выглядели слишком тонкими для такого дикарского лица, нос – слишком прямым и правильным. Зато тёмно-жёлтые глаза под кустистыми бровями подходили как нельзя более кстати.

– Морган Майер, – задумчиво повторил Фонарщик и пожевал губами. – Славно, славно. И часы хранишь, значит… Даю добро, – заключил он загадочно.

– На что?

– Увидишь, малец. Ох, как ещё увидишь, – ухмыльнулся великан. В глазах у него отразились разноцветные грани фонаря – россыпь ярких бликов. – Значит, домой я тебя подброшу. Но по дороге, уж извини, своей работой займусь. Не дело городу в темноте простаивать. Выползает… всякое.

Последнее слово прозвучало так мерзко, что Морган почёл за лучшее не уточнять, что именно выползает в темноте.

Фонарщик ступал размеренно и за один шаг, кажется, покрывал десять человеческих вопреки всем физическим законам. Город раскрывался перед ним, точно калейдоскоп. Первое время Морган пытался ещё понять, что к чему, но затем бросил это бесполезное дело. Парковая аллея упёрлась не в череду однотипных домов, как ей полагалось, а как-то по-особенному хитро вильнула и обвилась вокруг замёрзшего пруда, которого здесь отродясь не было. На месте супермаркета обнаружилась полуразрушенная часовенка, за стадионом – солидный кусок самого настоящего древнего леса с могучими соснами, а между полицейским участком и библиотекой втиснулся чудом огромный особняк. В окнах его горел свет, и сквозь жидкие жалюзи видно было, как пары танцуют в просторном зале.

Иногда Фонарщик останавливался, цокал языком, трескуче выговаривал что-то вроде: «Эх, непорядок» – и решительно шагал в какой-нибудь проулок, такой тёмный, будто в него выплеснули пару цистерн жидкой смолы. Там он проворачивал фонарь одной из цветных сторон, щёлкал по ней ногтем, и пламя на секунду угасало. Зато в глубине мрачного переулка тут же появлялся свой огонёк. Порой это было окно дома – мягкий оранжевый свет, пробивающийся сквозь занавески. В другой раз – сверкающая голубая витрина, или стайка алых мотыльков, или зеленоватый аквариум на подоконнике, или яркие искры бенгальской свечи… Однажды Фонарщик вдруг резко замер и приказал Моргану:

– А ну-ка, спрячься, – и сместил руку пониже, чтоб тот поглубже провалился под пальто.

Сквозь меховую опушку воротника Морган увидел, как из тёмного закутка между двумя помойными ящиками выплёскивается жидкий мрак, точно из пасти дохлого зверя вываливается почерневший язык. «Язык» изогнулся, вытянулся вверх фантасмагорической петлёй – и принял облик сухопарого человека в костюме и котелке, с провалом в ничто на месте лица.

– Брысь, – шикнул на него Фонарщик.

Силуэт изогнулся и хищно вытянул руки-плети. У Моргана тут же горло стиснуло, как обручем.

Фонарщик поднёс к лицу свой фонарь и дунул что есть силы.

Чи заломила руки. Крылышки её затрепетали, а через секунду фонарь плюнул в сторону тени сгустком цветного света – малинового, синего, зелёного, жёлто-оранжевого…

Человекоподобное существо зашипело и втянулось обратно во мрак между мусорными ящиками, только и остался котелок на мостовой. Фонарщик смачно наступил на него всей подошвой и растёр по брусчатке.

– Это что было? – Морган любопытно высунулся из-за воротника, на коленях привстав на сгибе руки великана. Тот насмешливо фыркнул ему в затылок:

– А ты и впрямь не трус, я погляжу. Ай, зараза, хитрец, не прогадал, и впрямь хорошего человека нашёл… А это были крысы, Морган Майер. Только жирные больно. Наелись чужого горя, вот их и пучит. Мелочь, но гадкая. То, что из-под земли выползает, много хуже. И дотуда Чи не достанет, как ни старайся.

Стоять на коленях было неудобно, и вскоре Морган сполз вниз, в уютное тепло. Сердце у Фонарщика билось размеренно и гулко, и звук этот убаюкивал не хуже волшебной колыбельной. За меховой опушкой воротника мелькали улицы, знакомые и незнакомые, площади и парки… Но словно в другом мире, по ту сторону телеэкрана или на книжной иллюстрации. Наконец Фонарщик шевельнул рукой, расталкивая Моргана, и сообщил:

– Приехали, малец. Выгребайся оттуда.

Морган, к тому времени совсем разомлевший, послушно соскользнул под пальто на мостовую. Ему было сонно и тепло. Он вежливо поблагодарил Фонарщика за помощь, поклонился на прощание Чи и, пошатываясь, поплёлся к крыльцу. То, что в доме горят все окна на первом этаже, он осознал не сразу. Дверь была заперта, но стоило поскрестись ключом в замок, как её тут же распахнули.

– Боже мой, Морган, я так волновалась!

И только оказавшись в объятиях матери, заплаканной и пахнущей вместо обычного лимонного льда успокоительными, он в полной мере прочувствовал своё состояние. Лёгкий звон в голове обернулся тупой болью. Затылок и шею стянуло что-то липкое – очевидно, подсохшая кровь. Куртка была в грязи. Портфель с документами куда-то делся… Если бы не ощущение тепла и удивительно яркое воспоминание о Чи, танцующей в фонаре, то Морган мог бы подумать, что всё произошедшее – плод его больного воображения.

Кроме человека на аллее около парка и удара по голове.

– Мам, – виновато шепнул Морган ей в плечо. – Кажется, меня ограбили. И вызови врачей, пожалуйста.

Глава II

Вскоре в особняке собралась вся семья, чего не случалось уже, пожалуй, год.

На вызов из полиции прибыл сам детектив Рассел в сопровождении кучки благоухающих кофе подчинённых – когда Саманта узнала, что на брата напали, то страшно разволновалась, растолкала возлюбленного супруга и заставила его поехать вместе с патрульными. На четверть часа полицию опередил доктор Дилан Майер. Пока он в холле выяснял, кому отдадут Моргана на растерзание в первую очередь – газетчикам в лице Сэм, полиции в лице Джина Рассела или ему, опытному медику, – по звонку матери прибыла Гвен Майер и заявила, что если-де любимому младшему братику понадобится адвокат, она готова предоставить на выбор любого из своего агентства. После этого спорили уже в четыре голоса, и, естественно, никто никого не слушал. Когда же со второго этажа загремела «Апассионата», а из спальни высунулся отец в ночном колпаке и поинтересовался, какого чёрта столько народу делает посреди ночи в его гостиной, Морган понял, что из этого дурдома пора бежать, и позорно ретировался на кухню.

Через некоторое время туда же заглянул и Дилан. Вид у него был откровенно помятый – рыжие волосы всклокочены, под глазами тени, подбородок острее, чем обычно, рубашка навыпуск. На главу хирургического отделения единственной клиники Фореста он сейчас походил мало.

– Тяжёлый день? – сочувственно осведомился Морган.

– Да не то слово, – поморщился Дилан и плюхнулся за стол напротив него. – Ты терял сознание, когда тебя ударили по голове? События до удара помнишь хорошо? Не тошнит?

– Да, да, нет… У меня нет сотрясения, не смотри так.

– Хм? – с сомнением откликнулся Дилан и нашарил рукой в кармане фонарик. Перегнулся через стол, ухватил брата за подбородок: – Ну-ка, не закрывай глаза… Та-ак… Хорошо. Но в клинику я тебя всё-таки заберу. Надо провериться.

– Зараза.

– Не дразнись. Тебе сколько лет, вредное существо? – хмыкнул Дилан и дёрнул его за прядь волос. – Доктор сказал – надо ехать, значит, надо ехать. Я обещаю тебе тихую, светлую, чистую палату. И никаких посетителей.

– Звучит соблазнительно, – вздохнул Морган. – Только мне завтра на работу.

– Обойдёшься. Постоит один денёк мэрия и без тебя, никуда не денется, – непререкаемым тоном заявил Дилан и поднялся. – Пойдём, у меня машина припаркована кое-как. Того гляди Джин заставит своих парней мне штраф выписать.

– Саманта его потом за это поколотит. И напишет пафосную статью о коррупции в рядах полиции, – серьёзно ответил Морган.

– Да, Сэм такая, – кивнул Дилан. Затем прислушался к происходящему в гостиной и нахмурился: – И, похоже, они на пару с Гвен уже разгромили всех противников и готовы приняться за нас. Предлагаю тактическое отступление.

Морган слишком хорошо знал сестёр, чтобы отказываться.

В машине слабо пахло кедром и яблоками и очень сильно – антисептиками. Над задним сиденьем болталась вешалка с двумя белыми халатами, только-только из химчистки. В ногах валялась большая спортивная сумка. А рядом с ней – несколько десятков папок с распечатками лекций, справочных материалов и научных статей.

– Ты не меняешься, я смотрю.

– Кто бы говорил, – хмыкнул Дилан и стащил с запястья резинку, чтобы стянуть волосы на затылке в куцый хвост. – Не волнуйся. До завтра тебя никто не побеспокоит.

– Ну да, ну да. Чувствую, ты всё недополученное беспокойство с лёгкостью мне компенсируешь, – недоверчиво откликнулся Морган, поудобнее устраиваясь на сиденье… и сам не заметил, как уснул.

В клинике его, конечно, растолкали и заставили пройти добрую дюжину обследований. Дилан практически сразу сдал брата в руки подозрительно добрых медсестёр, а сам изредка заглядывал, забирал результаты очередной «хренографии» и исчезал. Ближе к утру Моргану сообщили, что он здоров, и позволили улечься в палате и проспать до трёх пополудни. Разбудила его пожилая медсестра, смутно знакомая по редким визитам в мэрию.

– Вставайте, мистер Майер, – немного виновато попросила она. – За вами приехали. И нужно освободить палату.

– Что? Ах да, конечно, – зевнул Морган, прикрывая рот ладонью. Волосы на затылке так и склеились со вчерашнего дня – крови из пустяковой ссадины натекло достаточно. Несвежая рубашка будто бы липла к телу, но, конечно, это только чудилось. – Пора домой. Как раз вовремя…

Спросонья он забыл поинтересоваться, кто именно оказался настолько добр, чтобы заехать за ним, и изрядно удивился, когда обнаружил на обочине машину отца. Такая забота для него была отнюдь не свойственна.

– Пап? – окликнул он его, заглянув вовнутрь, и удивился ещё больше: отец приехал сам, без водителя.

– Садись, Морган, – сухо откликнулся Годфри Майер. Лицо у него было неприятно серым, как после тяжёлой болезни, а на щеках проволокой пробивалась рыжая щетина. – Нужно поговорить. До того, как ты пообщаешься с мужем Сэм.

– С Джином? – машинально переспросил Морган, забираясь в машину. Почему отец недолюбливал детектива Рассела, оставалось тайной для всей семьи. Только мать, кажется, что-то подозревала. Но когда её пытались расспрашивать об этом, она закрывала глаза и принималась наигрывать что-нибудь умеренно агрессивное.

– Да, он ждёт у нас в гостиной. – Отец нажал на брелоке кнопку центрального замка, однако трогаться не стал. Двигатель едва слышно фырчал; крупные снежинки постепенно заволакивали стекло, словно автомобиль наматывал на себя слой за слоем тюля, пытаясь замаскироваться под монохромный серо-белый Форест. – Что у тебя было в портфеле?

– В том, который украли?

– А в каком же ещё? – начал сердиться отец.

Толстые пальцы стиснулись на руле, и Морган в очередной раз подумал о том, каким же был молодой Годфри Майер, чтобы за него согласилась выйти такая красивая и талантливая женщина, как Этель Лэнг. Вряд ли её могли прельстить лишь политические амбиции и семейные связи.

– Документы, – начал перечислять Морган скучным голосом, не глядя на отца. Даже приземистое здание клиники за сизой можжевеловой оградой, похожее на сплющенную поделку из пластика, сейчас казалось более родным. – Кредитка, детектив, две шоколадки, зонт, бутылка с водой, страховка… А, чёрт, её же теперь восстанавливать!

– Позже, – сморщился отец и повернулся к нему лицом: – А из… из Сейнт-Джеймса ты ничего не захватил? Из той поездки?

– Например? – Морган насторожился. В мыслях замелькали варианты – один другого неприятнее. Ясно, что за документами, абсолютно чистыми перед законом, отец не стал бы отправлять его ночью. Но из-за мелкого налогового мошенничества никто не отважился бы подкараулить на тёмной аллее младшего сына мэра. – Так, погоди… Никаких копий твоих бумаг у меня точно там не было. Но я оставлял машину на стоянке, должен был сохраниться чек. И ещё, может, купон из кафе около тамошней мэрии. И… а, нет, мобильный у меня был в кармане, – с облегчением перевёл дух Морган. Засветить неизвестному грабителю рабочие номера телефонов или отцовские контакты ему совсем не хотелось.

– И только-то? – с лёгким раздражением переспросил отец, и машина наконец тронулась. – Хорошо, только в полиции об этом не говори.

– О купоне из кафе? – наивно поинтересовался Морган.

– О поездке в Сейнт-Джеймс и о встрече с Найджелом.

– Слушаюсь, сэр, – уже открыто зевнул он. – Хоть на завтрак я могу рассчитывать за свою покладистость? Ну, или на обед?

– Да, конечно. Донна обещала побаловать нас курицей в сливочном соусе…

Слушая благостные разглагольствования отца о кулинарных талантах домработницы, Морган смотрел в окно на быстро меняющийся городской пейзаж и размышлял о том, что часть правды он Джину всё же расскажет.

Не в рамках протокола, разумеется. По-родственному, как принято в дружной семье Майеров.

Правда, в тот день до приватной беседы дело так и не дошло. Детектив в присутствии Годфри Майера наскоро записал показания и отправился на дежурство, зевая после бессонной ночи. Морган только и успел, что уточнить номер его телефона – на всякий случай. Остаток вечера прошёл под аккомпанемент классики. Мать ещё около девяти зажгла ароматические свечи и села за пианино. Отец при первых же аккордах побагровел и спустился вниз, к телефону. Через некоторое время он вернулся и сообщил, что Льюисы внезапно пригласили его на партию в бридж. После этого сосредоточенное выражение на лице матери сменилось улыбкой, а пальцы по-особенному легко запорхали над клавишами. Морган устроился в той же «концертной» комнате на втором этаже – прямо на широком подоконнике, подложив свёрнутый плед под спину и умостив кружку с горячим глинтвейном между ступней.

Декабрьский мрак за окном медленно заволакивало снегом. Расчищенные за день тротуары снова белели, густела зыбкая вуаль метели над городом, и потому улицы казались немного светлее. Дом стоял на холме, на самом краешке чаши, в которой уместился и парк, и русло Мидтайна. Очень ясно видна была граница, где старые желтоватые фонари переходили в новые, холодные, молочно-голубоватые. Морган смотрел на городские улицы, прижавшись лбом к стеклу, и иногда ему чудились разноцветные вспышки света – то там, то здесь, в самых тёмных уголках Фореста. А над всем этим парила часовая башня – призрак, исчезающий, стоит приглядеться к нему повнимательнее.

Морган лёг спать глубоко за полночь, однако проснулся на следующее утро ещё до звонка будильника. Позавтракал в одиночестве, выбрался из дома почти на час раньше обычного и думал, что в кои-то веки окажется в мэрии первым, но когда наконец добрался, то обнаружил, что Кэндл уже на месте.

– Привет, жертва разбоя! – радостно провозгласила она, сидя на столе и болтая ногами в воздухе. Запах кофе в офисе был такой густой, что мог бы мёртвого разбудить. – Как там твой грабитель, жив? Или ваша семейка уже спустила на него плотоядных мутантов из подвала?

– Зачем нам плотоядные мутанты, если у нас есть детектив, скандальная журналистка и адвокат? – кровожадно ухмыльнулся Морган. – Только, к сожалению, они пока никого не нашли. Значит, придётся восстанавливать страховку и всё остальное… Сделаешь мне кофе?

– Для тебя – что угодно, сладенький, – хихикнула Кэндл и вдруг спрыгнула со стола, шагнула и крепко стиснула Моргана в объятиях. – Черти-сковородки! Когда Дилан нам позвонил и сказал, что ты в клинике, мы тут все чуть с ума не посходили. Ривс даже предлагал навестить тебя, представляешь? И куда только демофобия подевалась… – Кэндл потёрлась носом о его щёку и ласково взъерошила волосы на затылке. Наткнулась пальцами на едва зажившую ссадину и вздрогнула. – Ты точно в порядке?

Морган прикрыл глаза. У неё были странные духи – солоновато-йодистые, как деревяшка, долго проболтавшаяся по морским волнам. Влажно блестели эмалевые серьги-трилистники: внизу – крупный белый, чуть повыше – тёмно-зелёный, а над ним – самый мелкий, чёрный, и до головокружения хотелось обхватить мочку уха губами и перекатить их на языке.

«Вот это уже точно будет сексуальное домогательство».

– Я в порядке, Кэндл, правда, – мягко заверил её Морган. – А ты-то как сама? Чего в такую рань на работе?

– Да так, – пожала плечами она, отстраняясь. Затем шагнула к кофемашине и принялась сосредоточенно щёлкать кнопками, настраивая режим «латте». – Хотела кое-что обмозговать. Помнишь заявку миссис Паддлз?

У Моргана засосало под ложечкой от нехороших предчувствий.

– Побитые стёкла в розарии? А что с ней не так?

– Да в целом – ничего, – туманно откликнулась Кэндл. Кофемашина зашипела, обдавая паром новую синюю чашку, а затем неохотно прыснула молоком. – Просто мне до одной встречи вчера нужно было занять время, я залезла в план города… И вот что странно. По схеме территория миссис Паддлз заканчивается за пятнадцать метров до этой её стеклянной теплицы. А вся та часть сада вроде бы относится к городским землям.

Кофемашина раскашлялась и принялась по капле сцеживать кофе. Кэндл рассеянно наклонилась, открыла холодильник и достала карамельный сироп.

– То есть миссис Паддлз когда-то самовольно захватила городские земли?

– Я тоже так сначала подумала, – кивнула Кэндл, задумчиво перекидывая бутылку с сиропом из одной руки в другую. – А потом вспомнила, как лет шесть назад у нас была тяжба с одной семейной парой, Гриди, которые жили примерно там же. Помнишь, вскоре, после того как запустили программу поддержки страхования земель от подтопления? По инициативе Совета? Так вот, некто Говард Гриди заметил, что у него изменилась сумма земельного налога. В меньшую сторону. Стал выяснять подробности и обнаружил, что кто-то отрезал у него часть территории. По крайней мере, сам он так утверждал. Но на судебном процессе выяснилось, что у него нет никаких документов, подтверждающих его слова. В свидетельстве о собственности значится та же цифра, что и в реестре, и в плане. Словом, Гриди ещё и виноваты оказались в том, что якобы построили свой гараж на земле, принадлежащей городу. И вот теперь эта Паддлз…

Кофемашина визгливо пропищала – латте был готов. Кэндл медленно отвинтила крышку от бутылки с сиропом и принялась вливать его в кофе понемногу. Тёмно-коричневая карамельная нить свесилась от горлышка до белой молочной пены.

– Интересно, – согласился Морган. Шесть лет назад он ещё не работал здесь, однако о программе поддержки страхования слышал достаточно – отец дома часто о ней говорил как о величайшей уступке со стороны Совета. – И где же располагаются эти заколдованные городские земли, на которые посягнула миссис Паддлз в сговоре с четой Гриди?

– Недалеко от Часовой площади, а что?

«Часовая площадь». Два слова – как охапка снега за шиворот.

– Ничего, – улыбнулся Морган, сцепляя пальцы за спиной в замок. Руки мелко подрагивали, но показывать это Кэндл совсем не хотелось. – Так, любопытно стало. Знаешь, я бы тоже с удовольствием покопался в этом деле. Скинешь мне наработки?

– Да какие там наработки, – поморщилась Кэндл и вручила ему кружку с латте. Сверху, по молочной пене, карамельным сиропом было выведено нечто условно приличное. Морган для собственного спокойствия решил считать это неудавшимся яблоком. – Пойдём вместе к моему лэптопу, я так покажу. Планы города, сам понимаешь, мне не добрые рождественские эльфы подкинули, так что лишний раз множить улики чего-то не хочется.

«Эльфом» почти наверняка был либо Ривс, либо загадочный поклонник из городского архива, который предоставлял Кэндл копии даже тех документов, которые теоретически и в природе не существовали. Имя его в своё время не смог выяснить даже прокурор, и с этим приходилось мириться.

Впрочем, на сей раз в запароленном лэптопе не оказалось ничего по-настоящему сенсационного. Интерес вызывал лишь один документ – блёклая, слепая копия плана Фореста сорокалетней давности.

– Видишь? – Кэндл азартно щёлкнула мышью, выделяя нужную область. – Это примерно та самая область, из-за которой вышел спор с Гриди. И здесь она обозначена как частная территория. Не городские земли! А вот новый план. И тут уже земля принадлежит городу. Что думаешь?

– Ну, после войны планы могли быть неточными… – покачал головой Морган. Ему показался интересным другой фрагмент карты – небольшой значок около парка.

– Ой, какие мы наивные! Тогда уже тридцать лет прошло после войны, – отмахнулась она. – Нет, план точный. Другой вопрос – почему дальше провал в двадцать лет, а затем на планах появляются эти чёртовы городские земли? И как миссис Паддлз умудрилась десять лет назад купить дом с садом, если хренова часть сада уже принадлежала городу?

– Кто-то подделал все карты в городе? – скептически предположил Морган и перегнулся через плечо Кэндл: – Дай-ка мне взглянуть…

Фрагмент плана с парком выцвел просто до неприличия. Однако даже с небольшим увеличением ясно просматривалось кое-что, чего не должно быть в современном Форесте.

Пруд в конце аллеи.

Тот самый пруд, которого никто никогда не видел и который появился позавчера вместе с Фонарщиком.

– Распечатай мне это.

– …да ты просто дурачишься. Кто бы смог изъять все планы, под каким предлогом? И к тому же… Прости, ты что сейчас сказал?

– Распечатай мне это, – повторил Морган уже громче.

Кэндл запрокинула голову. С такого ракурса под скромным бледно-розовым атласом блузы отчётливо были видны пронзительно-малиновые кружева.

– Зачем?

– Пока не могу сказать, – честно ответил Морган, усилием воли переводя взгляд. Кэндл заметила это и ухмыльнулась. – Слушай, я ведь не так часто о чём-то прошу, верно? Просто сделай мне копию. Буду у тебя в долгу.

– В вечном?

– Зависит от результатов. Тебе кто-нибудь говорил, что ты бессовестная?

– До хрена народу, – хмыкнула Кэндл. – Ладно. Будет тебе план. Возможно, даже сегодня, но взамен ты… ты… А, черти-сковородки, ты стоишь тут на всё готовенький, а я даже не знаю, чего пожелать. В общем, потом скажу.

– Уже трепещу, – серьёзно ответил Морган.

В этот самый момент внизу раздался робкий голос Ривса, приветствующего охранника, и Кэндл поспешно закрыла планы на лэптопе.

– Потом. А, как не вовремя…

На протяжении всего приёма Морган чувствовал себя как на иголках. Он внимательно выслушивал жалобы, отыскивая малейший намёк на Часовую площадь или на несуществующие закоулки Фореста – вроде злосчастного пруда. Однако люди, как нарочно, шли исключительно со скучными проблемами. Две заявки на пособие, одна жалоба на мировой заговор, уведомление о недобром взгляде соседа напротив… Интересным показался только один посетитель, мистер О'Коннор. Он был стар, худ, носил жёлтый твидовый костюм размера на три больше нужного и коричневый шарф, причём и то и другое, кажется, сшили ещё до войны.

– Во-о… вот, – прошелестел О'Коннор и трясущимися руками выложил на стойку целую стопку сероватых листов. Тут мой… мои… мои записи, да. Мемуары. О моей, э-э… молодости. О молодости тут, в городе. И фотоснимки. Очень хорошие, правда.

– Какое сокровище! – на сей раз Моргану почти не пришлось изображать восторг и заинтересованность. – И вы хотите это издать, я так полагаю?

Вопрос смутил мистера О'Коннора до глубины души. Сморщенное лицо залила краска.

– Э-э… не… нет, – выдохнул он. Глаза у него выцвели от старости до совершенно неопределимого оттенка – не голубой, не серый, не желтоватый, как дешёвый молочный опал на просвет. – Не надо. Я хочу, чтобы машинистка… Ну, понимаете, машинистка… Он же рукописный.

– Понимаю, – кивнул Морган, раздумывая. Конечно, никакую «машинистку» для набора рукописного текста мэрия бы не выделила, однако и он сам печатал достаточно хорошо. На взгляд в пачке было не больше сотни листов – то есть на пару недель неспешной работы по вечерам. – Давайте я помогу вам заполнить заявление. Вам нужно будет просто расписаться. Сколько экземпляров мемуаров требуется?

Тут мистер О'Коннор посмотрел на него своими выцветшими глазами, лицо его странно вытянулось – и он беззвучно заплакал.

Пришлось посылать Оакленда за сладчайшим горячим чаем.

Оказалось, что с этими «мемуарами» старик ходил по присутственным местам уже несколько лет и повсюду его вежливо отсылали либо давали контакты людей, которые за умеренные деньги – которых, конечно, у него не было – обещали перепечатать черновики.

– Ну что, понравилось играть в добрую фею для престарелых? – вкрадчиво поинтересовалась Кэндл после обеденного перерыва, когда поток визитёров окончательно иссяк. – Вот тебе тогда вознаграждение от судьбы. Оплату я ещё не продумала, так что живи пока, везунчик, – и она шлёпнула его по коленке сложенным вчетверо листом.

У Моргана горло перехватило от нетерпения.

– Это копия?

Кэндл фыркнула.

– Она самая. И даже, не поверишь, цветная – щедрость моя безгранична. Только не вздумай потерять эту бумажку. Лучше тогда сам потеряйся, и желательно с концами. Усёк?

– Вполне… – Морган аккуратно развернул план и сложил снова. Во рту пересохло. – Слушай, я прогуляюсь тут немного? Всё равно посетителей нет, а до конца дня осталось часа два… Я мобильный возьму.

– Так не терпится? – искренне удивилась она и оглянулась по сторонам. Оакленд подрёмывал в кофейной комнате, приёмный зал был подозрительно пуст, и только Ривс по-прежнему восседал за компьютером, уставившись в малопонятные простому смертному таблицы. Глаза у него при этом едва ли не горели от счастья. – Ладно, ступай. Но учти – твой долг растёт в геометрической прогрессии!

– Напомни, когда я тебе душу задолжаю, – ухмыльнулся Морган и, сунув план в карман джинсов, потянулся за курткой.

Ночное путешествие с Фонарщиком до сих пор вспоминалось изумительно чётко. И одно из тех мест-которых-не-могло-существовать было как раз недалеко от мэрии – небольшой сквер с яблонями и беседкой.

О том, что именно в сквере Чи шуганула одну из особенно мрачных теней, думать как-то не хотелось.

За день снегопад прекратился, и небо расчистилось. Зато стало холоднее – почти как в ту, первую ночь, на которую пришлась поездка в Сейнт-Джеймс. Там, где тротуары недостаточно тщательно отчистили, появилась ледяная корочка. Сперва Морган просто прогуливался, как часто делал после работы, – мимо автомобилей, со свистом улетающих к ржавому закату, мимо источающих сдобно-шоколадные ароматы кофеен в центре, мимо прокуренной, изрыгающей музыку «Кегли» на углу… Затем, оказавшись достаточно далеко от мэрии, развернул план и удостоверился, что сквера на нём нет, зато имеется подозрительно схожий по размерам пустырь и узкий проход к нему между двумя домами.

«Я здесь ничего не найду, – стучало в висках упрямое. – Я хожу здесь уже лет пятнадцать, и никогда здесь не было никакого сквера. Никогда».

Немного не доходя до отмеченного зазора между домами, Морган невольно замедлил шаг и уткнулся в план – слишком не хотелось разочаровываться заранее. До места он добрался аккурат в тот момент, когда солнце окончательно сползло за горизонт и зажглись фонари. Добросовестно протопал до прохода, мысленно приготовился упереться в тупик… и, к собственному удивлению, проскочил между домами насквозь.

Сквер находился именно там, где ему и полагалось. Яблони доверчиво клонились к перекошенной беседке.

Вокруг не горело ни одного фонаря.

Морган предельно аккуратно сложил план и спрятал его во внутренний карман, туда же, где уже лежали медные часы. Во рту было сухо. Запахи чувствовались невероятно остро, до мельчайших оттенков – остаточная сладость кофейных ароматов, морозная свежесть пустого сада, кисловатые нотки старого дерева, тошнотворная вонь размокших окурков из жестянки, прикрученной к забору где-то невероятно далеко, там, в человеческом мире по ту сторону прохода между заброшенными домами. Землю укрывал пышный слой снега, и лишь по дороге тянулась цепочка размашистых шагов.

В каждом таком следе могли уместиться два-три человеческих.

Черпая ботинками снег, Морган спустился к скверу. Солнце к тому времени окончательно исчезло, и свет исходил теперь лишь от желтовато-голубого края неба на западе. Но даже в сумраке можно было разглядеть, что ни в яблонях, ни в беседке нет ничего необычного. Снежная корочка на ветвях, облупившаяся розовая краска на перилах… Проводя ладонью по балке, Морган ощущал только шершавость рассохшегося дерева и холод ледяных наростов там, куда в оттепель с крыши капала вода.

«Интересно, что будет, если пригласить сюда Кэндл?»

Нервно хмыкнув, он достал из кармана телефон. Разум требовал доказательств, причём таких, какие потом нельзя списать на разгулявшееся воображение. Кое-как настроив режим, Морган сфотографировал со вспышкой сперва проход между домами, которого здесь прежде никогда не было, затем яблоневый сквер, заметённые дорожки с гротескно большими человеческими следами, обернулся к беседке – и отпрянул.

На верхней ступени, согнув одну ногу и склонив голову к плечу, сидел человек без лица.

Он выглядел непреложно, а потому ужасающе реальным – от чёрного костюма-тройки, тягуче-блестящего, как смола, и до аккуратного седого каре, видневшегося из-под котелка. Руки в великоватых перчатках были сцеплены в замок на колене. Воротник рубашки плотно примыкал к восково-бледной коже, подпирая подбородок, но выше начинался кошмар – гладкая, ровная поверхность, словно кто-то вырезал кусок спины и вклеил вместо обычной человечьей физиономии.

Морган сглотнул вязкую слюну и отступил на шаг, медленно и аккуратно.

Безликий покачнулся вперёд. Мысок его туфли гротескно вытянулся и потёк по обледенелой лестнице вязкой мазутной лужицей, вбирая сухие листья и ветки. По касательной задел яблоко под нижней ступенью – и оно вздулось, сморщенная кожица натянулась и лопнула, и через трещины тут же хлынуло такое же чёрное, густое, блестящее и влилось в поток.

С ошеломляющим ужасом Морган осознал, что не способен и двинуться с места.

«…твою мать, твою мать, твою мать!»

Вязкая чернота лениво ползла по дорожке, сжирая всё, кроме льда и камней, а он не мог даже рот открыть, чтобы закричать, позвать… кого?

«Чи?»

Мысли метались, как крысы в клетке.

«Фонарщик?»

Собственное хриплое дыхание слышалось точно со стороны.

«Фонарщик… Уилки? Уилки!»

– У… и-и… илки…

И в то же мгновение натянулась невидимая струна и зазвенела.

Вязкая чернота замерла.

А во внутреннем кармане куртки у Моргана вдруг ожили и начали отсчёт времени старые часы. Каждое «тик-так» отдавалось глубоко внутри, под рёбрами, и онемевшие руки и ноги начинали ощущать спасительное тепло.

Морган сделал шаг, другой – и опрометью кинулся по дорожке обратно, не оборачиваясь. Тело было как механическая кукла, но сейчас оно хотя бы слушалось. И уже там, на скудно освещённой улочке около прокуренной «Кегли», снова накатила слабость, но теперь не мистически неодолимая, а самая обыкновенная, какая бывает после долгого заполошного бега.

В кармане тренькнул телефон.

Это оказалось сообщение от Кэндл:

«Нашёл, что искал?»

Морган захлебнулся нервным смешком и негнущимися пальцами набрал ответ:

«И даже больше».

Кэндл прислала бессовестно ржущий смайл. Морган долго пялился на него, а потом начал бессмысленно листать список контактов. Сначала хотел перезвонить Кэндл, но затем передумал и вместо этого набрал номер Джина Рассела.

– Детектив Рассел слушает, – раздался в трубке хриплый заспанный голос. На заднем фоне запищала микроволновка.

– Привет, Джин, – невольно улыбнулся Морган. – Опять в ночную смену?

– А, это ты, – зевнул он, явно расслабившись. – Ага. Шеф меня ненавидит, что ли? Уже третье дежурство за две недели… А, чёрт!

В трубке что-то одновременно звякнуло и влажно плюхнуло.

– Что там у тебя стряслось? Уронил что-то?

– Свой завтрак, – мрачно откликнулся Джин. – Это были оладьи с сиропом, если тебе интересно. Сэм сделала.

– Кто знает, может, ты только что избежал желудочных колик. Только ей это не вздумай говорить, – хмыкнул Морган. Нормально готовить Саманта была паталогически не способна, но экспериментировать на кухне очень любила. – Хочешь, угощу тебя пиццей в «Томато»?

Это был самый рискованный этап во всём разговоре – пригласить детектива на беседу так, чтобы посторонний наблюдатель ничего не заподозрил. Не то чтобы Морган всерьёз думал, что его телефон прослушивается, но…

Иногда Годфри Майер был отвратительно непредсказуемым.

– Лучше лазаньей, – мгновенно сориентировался Джин. – И кофе. Святая Мария, у них божественный кофе! Буду там через двадцать… а, нет, через двадцать пять минут. И с тебя какая-нибудь история на десерт.

– Хорошо. До встречи тогда, – с облегчением выдохнул Морган и повесил трубку. Уж что-что, а улавливать осторожные намёки Джин умел, как никто другой.

«Остаётся только разобраться, что именно я хочу ему рассказать».

До самой лучшей пиццерии Фореста от затерянного сквера было минут десять быстрым шагом. Поэтому к тому времени, как детектив Рассел толкнул стеклянные двери и вошёл в зал, озираясь по сторонам, Морган успел уже сделать заказ и даже немного задремать в ожидании.

– Разморило в тепле или тебя посетители сегодня уболтали? – поинтересовался Джин, плюхаясь на свободное кресло.

– И то и другое, – фыркнул Морган, с трудом продирая глаза. Официантка, полная дива в чересчур короткой юбке, как раз поднесла кофейник, сливочник и две чашки. – О, спасибо. А остальное скоро будет?

– Через четверть часа, сэр, – по-кошачьи томно улыбнулась она и стрельнула взглядом в Джина. Потом снова обернулась к Моргану: – И вот вам комплимент от бариста, сэр. Приятного вечера.

Официантка плавно составила на стол блюдце с квадратным пирожным в глазури вырвиглазно-розового цвета, прижала опустевший поднос к пышной груди и медленно удалилась, покачивая бёдрами. Морган невольно проводил её глазами и только потому заметил в полумраке за кофейными автоматами бариста – высокую негритянку в тёмном спортивном костюме. Она поймала его взгляд и жизнерадостно помахала рукой.

– Подружка? – хмыкнул наблюдательный Джин.

– Иди ты, – беззлобно ругнулся Морган. – Наверняка кто-то из посетителей мэрии. Может, за пособием приходила.

– И ты героически помог ей преодолеть бюрократические препоны, – закончил за него Джин. – Не знал, что у вас теперь берут взятки пирожными.

– Интересно, что бы Сэм сказала об испорченных оладьях…

– Туше, – со смехом поднял руки он и продолжил уже серьёзно: – Так о чём ты не хотел говорить в присутствии отца?

Морган задумчиво надавил десертной вилкой на розовую глазурь. На блюдце брызнул красный сироп.

– Да так. Пара незначительных мелочей.

Намёк детектив понял правильно:

– Ну, раз мелочи, то вносить их в протокол необязательно, – с готовностью согласился он. – Выкладывай уже, чего тянуть.

Кофе оказался обжигающе горячим и невозможно крепким. Морган бухнул в свою чашку три куска сахара и вылил половину всех сливок; Джин следил за ним с понимающей усмешкой.

– Я не тяну. Просто думаю, с чего лучше начать… Ты знаешь Найджела Гриффита?

– Фактически второе лицо в Совете графства после председателя. Как там его, Диксон? – Джин прищёлкнул пальцами.

– Именно. Найджел Гриффит занимается собственностью, – кивнул Морган. Последняя фраза потянула за собой некие смутные ассоциации, но размышлять об этом было некогда. – Они с отцом учились в одном колледже. Гриффит иногда помогает отцу со сложными проектами. Помнишь, пару лет назад мы выбили финансирование под новую больницу? – Джин неопределённо пожал плечами. – Ну, не важно. В общем, я иногда по просьбе отца отвожу в Сейнт-Джеймс или в Пинглтон документы. Ничего такого, просто некоторые вещи не доверишь факсу или курьерам. Так вот, буквально за день до нападения я забирал у Гриффита комплект документов.

В это время волоокая официантка наконец принесла лазанью и поставила на стол. Морган благоразумно помалкивал, пока девушка не ушла. Джин тоже проводил её взглядом, слишком хмурым для такой красотки, и потом спросил сам, не дожидаясь продолжения:

– В той поездке было что-то необычное?

«Ну да. Я встретил чудовище на обочине и подвёз его до Часовой площади», – подумал Морган, но вслух произнёс совсем другое:

– Отец настаивал на том, чтобы я встретился с Гриффитом после десяти вечера, якобы из-за заседания.

– То есть обратно ты поехал уже ночью? Когда был дома? – напряжённо спросил Джин. Нетронутая шпинатная лазанья так и стыла на тарелке.

– Около трёх. Точно не помню, я тогда был не в себе… То есть приболел, – быстро поправился Морган. – Но главное не это. После нападения отец сам забирал меня из госпиталя. И в машине, когда мы были наедине, он несколько раз уточнил, не оставалось ли в сумке, которую забрал грабитель, каких-нибудь намёков на поездку в Сейнт-Джеймс. И он явно не чеки с парковки имел в виду.

Только договорив, Морган обратил внимание на собственные руки и понял, что всё это время он тщательно размазывал злосчастное пирожное по блюдцу.

«Бариста обидится, если заметит», – рассеянно подумал он и поднёс к губам кусочек розовой глазури в алых сиропных подтёках.

Сладко было до одури.

– Что ж, версия пока только одна, – произнёс наконец Джин, вертя в пальцах чистую вилку. – Ты довёз до отца неполный комплект документов. В таком случае возникает вопрос: на каком этапе пропали бумаги? Впрочем, не бери в голову, приятель, – дружелюбно улыбнулся он и хлопнул его по плечу через стол. – Спасибо, что сообщил мне. Если всплывут ещё какие-то подробности – обращайся. В протокол это не войдёт, я гарантирую.

– Становишься настоящим членом клана Майер? – ухмыльнулся Морган.

Джин подмигнул ему и наконец принялся за лазанью.

Некоторое время они ели в молчании. Точнее, Морган нехотя соскребал с блюдца приторное пирожное, а вот Джин, кажется, целиком был поглощён трапезой. Сейчас он как никогда походил на шаблонного «плохого хорошего» детектива из сериала – серый плащ на спинке стула, скверно отглаженная рубашка с замятым воротничком, двухдневная щетина на подбородке, небрежно взъерошенные тёмные вихры с лёгкой проседью и особенный цепкий взгляд. На переносице виднелись две красноватые отметины – дома Джин носил очки, но на выход их никогда не надевал. Саманта была младше его на одиннадцать лет, и Годфри Майер в своё время этот брак не одобрил.

Морган же выбору сестры доверял…

Гораздо больше, чем собственному отцу.

Закончив трапезу, Джин Рассел так же непринуждённо попрощался и пообещал Моргану угостить его как-нибудь в ответ, а затем побежал на работу. Официантка принесла счёт и низко склонилась, демонстрируя роскошный вырез блузы.

– Может, ещё что-нибудь, сэр?

Морган стоически проигнорировал хулиганское желание потыкать в грудь пальцем, перевёл взгляд на кромешную мглу за окном и попросил нейтральным голосом:

– Вызовите для меня такси, если не сложно.

– О-окей, – немного разочарованно протянула официантка. Затем оценила размер чаевых и повторила уже веселее: – Окей. Как скажете, сэр.

Бродить ночью по городу с риском наткнуться на что-нибудь безликое ему совсем не хотелось.

Уже дома, в своей комнате, он открыл часы. Стрелки по-прежнему были недвижимы, только указывали они на десять ровно. Картинка под крышкой изменилась; впрочем, Морган не настолько хорошо её помнил, чтобы утверждать с уверенностью. Сейчас изображение немного напоминало дешёвый бар вроде той же «Кегли», только вместо пошлой неоновой вывески над входом болталась деревянная, подсвеченная тусклым фонарём.

– «Шасс-Маре», – прочитал вслух Морган, оглаживая пальцами корпус. От металла исходило призрачное тепло. – Что бы это значило, интересно…

Часы в ту ночь он положил в изголовье кровати, на тумбочку. Не потому, что верил в их чудесную способность распугивать тени, – просто рука не повернулась запереть их в ящике стола или сунуть обратно в карман куртки. Ближе к утру он проснулся от лёгкого шороха. За окном беззвучно кружились разноцветные огни – жёлто-оранжевые, малиновые, синие и зелёные. «Фейерверк», – подумал Морган лениво и вновь сомкнул веки. А потом спохватился: «Какой, к чёрту, фейерверк?», резко сел на кровати, щурясь.

Заунывно пищал будильник.

На улице опять завывала метель.

Когда он спустился в столовую, мать уже была там – как всегда, в безупречном домашнем платье цвета лаванды.

– Доброе утро, милый, – улыбнулась она, глядя сквозь него. – Донна сегодня приготовила омлет по-японски. Интересный вкус. Впрочем, если тебе не понравится, есть ещё телячий паштет с базиликом и тосты.

– Ага, спасибо, – зевнул Морган и плюхнулся на стул. Оттолкнулся пятками от перемычки стола, отклонился назад, зажмурился. – Всё замечательно. Даже не знаю, что выбрать.

– Тогда я сообщу Донне, чтобы она принесла что-то на своё усмотрение, – невозмутимо откликнулась Этель. – Как ты спал?

– Так себе. Хм… А отец ещё не вставал?

– Звонила Гвен, обещала заглянуть к тебе на днях на работу, – так же ровно ответила она. – Что же касается Годфри, то мне он о своих планах не сообщал… Морган, милый, что с тобой происходит?

– А? – Он с трудом разомкнул веки и уставился в потолок. – С чего ты взяла, мам?

– В последний раз ты так раскачивался на стуле, когда мисс Льюис сфотографировала тебя голым после хэллоуинской вечеринки.

– Ну, голым я не был, шляпу на меня всё-таки напялили, и вообще Кэндл тогда обещала… Мам! – Морган едва не свалился со стула, но вовремя дёрнулся вперёд и схватился за край стола. – Ты-то откуда про это узнала?!

Этель мягко улыбалась поверх чашки кофе. Едва заметные морщинки паутиной расходились вокруг глаз.

– Мисс Льюис прислала фотографии мне первой, разумеется. Мы с ней сошлись на том, что ты просто очарователен, но восемь коктейлей – это немного слишком. Так что беспокоит тебя на сей раз, Морган?

– Не фотографии, – только и смог он вытолкнуть из себя и отвёл взгляд. Глаза Этель, так похожие на его собственные и выражением, и особенным холодным цветом, словно душу вытягивали.

– Это связано с Годфри?

Морган хотел сказать «нет», но потом вспомнил Кэндл, её расследование, исчезающие с плана земли, розарий миссис Паддлз, поручение отца, масляную улыбку Найджела Гриффита… и немигающий птичий взгляд за плечом – под кантри-блюз в салоне старенькой «шерли» и мелькающие за окном болота.

– Не знаю, мам. Правда, не знаю. Надеюсь, что нет. Морган ослабил узел галстука и поднялся со стула. – Я пойду на работу. Позавтракаю там, извинись за меня перед Донной.

– Хорошо, – кивнула Этель царственно, и взгляд её потеплел. Зимнее небо – весеннее небо. – Морган, я всегда на твоей стороне. Что бы ни случилось.

– Я знаю, мам, – махнул он рукой, чувствуя себя неловко. – Спасибо.

До мэрии он добрался быстрее, чем планировал, потому что выгнал «шерли» из гаража впервые за несколько дней. В офисе пока был только Оакленд, зевающий и потягивающий кофе. Морган бросил купленный по дороге пакет с фастфудом на стойку и запихнул мокрую куртку в пустой шкаф.

– С утречком, – пробасил Оакленд. Стандартная белая чашка с гербом Фореста казалась в его руках крошечной. – Чего так рано, а?

– Я на машине, – улыбнулся Морган невольно. – А ты?

– У Мэй зубки режутся, – мрачно сообщил Оакленд. – Думал, что хоть на работе с утра подремлю, но почему-то сел разбирать запросы. Привычки, чтоб их.

Морган не выдержал и расхохотался:

– Идеальный сотрудник. А Кэндл ещё не пришла?

– Её ж сегодня не будет, – удивился Оакленд. – И ещё дня четыре как минимум. Она ж в Пинглтон упилила, там судебное заседание. Ты что, забыл?

– А… – растерянно откликнулся он, смутно припоминая разговор недельной давности. – Да, как-то из головы вылетело.

Без Кэндл офис не то чтобы опустел, но стал менее ярким – точно. Ривс первое время радовался, что над ним никто не подшучивает, но потом явно загрустил. Посетители тоже будто бы выдохлись – в один день пришло всего пятеро, а на следующий – вообще трое. Морган внаглую этим пользовался и ускользал домой раньше на полчаса, а то и на час. До ужина поднимался к матери и слушал, как она музицирует, а ближе к ночи садился перепечатывать мемуары О'Коннора. Почерк у старика был разборчивый, по-школьному аккуратный, но предложения часто обрывались на полуслове, а поля изобиловали пространными вставками, написанными вдоль. В основном О'Коннор живописал своё детство и юность, простые радости и печали, немало внимания уделял и красотам Фореста. Но некоторые пассажи настолько выбивались из текста по стилю и содержанию, что Морган подолгу зависал над ними, пытаясь понять, что к чему. Написанные на той же коричневатой бумаге, теми же выцветшими чернилами, тем же почерком, они напоминали фрагменты из художественной книги, случайно затесавшиеся в обычный дневник.

«…били его без всякой жалости.

Сперва кулаками, потом ногами, потом кто-то с жестокою радостью выдрал из забора жердь и начал охаживать несчастного по бокам. Другие вскоре последовали этому дурному примеру. А он только прикрывал рукою голову и приговаривал: „Пожалейте, чадушки, не берите греха на душу“.

Такой большой! Мог бы, пожалуй, любого из них одной рукой о колено переломить, но – терпел. Видно, именно потому, что мог.

Кто из них приволок револьвер из дому, я так и не понял. Да любой мог – после войны, чай, у каждого висело дома на стене ружьецо. А вот выстрелила дёрганая рыжая девица. По дурости выстрелила, сама первая испугалась и повисла на шее у М-ра, заливая ему жилетку слезами.

А тот, большой, сильный, завалился вдруг набок. Шея у него была разорвала пулей в лохмотья, а позвонок перебит.

Юными палачами сей же миг овладел глубокий страх. Они прыснули в разные стороны, как перепуганные цыплята. Остался только М-р, спокойный и равнодушный. Он подобрал револьвер, осторожно обтёр его платком, размахнулся и зашвырнул в середину пруда, а затем неторопливо направился к парку.

Впоследствии я долго выспрашивал у всех, рискуя быть уличённым в подглядывании, за что же били того, большого. И никто не мог мне толком ответить. Я так полагаю, что вся его вина была в безответности и доброте. Он жил в одиночестве у края болот, сам, по велению души, прибирал ближние улицы и превосходно тачал сапоги, коими не брезговал и господин мэр. По субботам он пил эль в пабе у площади, а затем ночью возвращался через весь город с керосинкой в руках, разгоняя мрачные тени.

Хоронили его нелепо. Подходящего по размеру гроба не сыскалось, да и могилу выкопали не слишком широкую. Его завернули в белое полотно, боком уложили в яму и засыпали землёй. Больше всех по нему убивалась та мелкая рыжая девица, которая его и застрелила. Она единственная надела не траур, а какое-то неуместное яркое платье, то ли оранжевое, то ли жёлтое, и сама стала как трепещущий на ветру огонёк. Она покачивалась, прижимая кулачки к груди, и плакала навзрыд. М-р пытался её приобнять, но она его оттолкнула; и, когда священник отчитал последнюю молитву и все разошлись, осталась там, на кладбище. Пришла и на следующий день, и через день – тоже. А потом, кажется, подхватила на ветру лихоманку и слегла. Что было с ней дальше – не знаю.

М-р год спустя женился на какой-то своей троюродной кузине, точь-в-точь на него похожей.

Давеча я попробовал найти могилу того, большого, но не сумел. Одно место показалось мне похожим, но на памятнике было женское имя. Впрочем, в том могла быть повинна не моя дурная память, а привычки города – с каждым годом он всё больше отстраняется от нас.

Очень много теней в последнее время.

Страшно…»

Морган поставил точку и откинулся в кресле.

– Очень много теней, – повторил он вполголоса, словно пробуя слова на вкус. – Очень много теней…

Дневники так увлекли его, что он снова засиделся до полуночи. Часов в десять послышался тихий стук – сперва показалось, что со стороны окна, но затем выяснилось, что это Донна хочет узнать, не спустится ли он к чаю. Морган только отмахнулся, а когда снова посмотрел на часы, было уже четверть первого. Снилось ему что-то тяжёлое и липкое, и, наверно, поэтому он проспал, впервые за долгое время. На работу прибыл последним. Заглянул в приёмный зал, с облегчением убедился, что никаких разгневанных посетителей, штурмующих пустую стойку, и в помине нет, и, уже повеселев, прошёл в офис.

– …А потом он и говорит: «Кэндл, можешь выйти в зал и обнять меня там минут через пять?» Ну, я думаю, черти-сковородки, а забавно ведь будет. Выхожу – а тот бугай уже стоит перед ним с розами… О, привет, Морган! Как, продержался без меня эти дни или по ночам в подушку рыдал? Я тут мисс Майер рассказываю про твой фан-клуб.

– Я уже слышал, – хмыкнул Морган. Кэндл была в своём репертуаре – безупречный почти-деловой-костюм с узкой юбкой до пят, из-под которой выглядывают тяжёлые ботинки, и густая подводка вокруг глаз. – Не носи чёрно-белое. Становишься похожа на панду. И, кстати, не забудь упомянуть, что того монстра с розами натравила на меня именно ты.

– Почему это натравила? – искренне возмутилась Кэндл. – Я просто помогла осознать его собственные чувства…

– В любом случае периодические стрессы тебе на пользу. Привет, Морган.

– Привет, дорогая. Ты, как всегда, добра ко мне, – ворчливо откликнулся он и отвернулся к кофемашине, краем глаза наблюдая за сестрой. Гвен была безупречна – впрочем, как и всегда. Рыже-красные волосы укрощены строгим каре, тело – футляром тёмно-серого делового костюма, а мысли… кому какое дело до мыслей по большому счёту.

– Я по делу, – коротко произнесла она.

– Я и не сомневался. Кофе?

– Спасибо, мисс Льюис меня угостила, – вежливо отказалась Гвен, в упор глядя на него. И если цвет волос она унаследовала отцовский, то взгляд – матери. – Поговорим? Наедине.

Это «наедине» означало, что Кэндл нужно убраться из кофейной комнаты. И чем быстрее, тем лучше.

– Поговорим, – со вздохом согласился он. – Кэндл?

– Пойду посмотрю, как там дела в зале. Вдруг посетители уже грудью бросаются на стойку? – подмигнула она. – Не обижайте тут Моргана без меня, мисс Майер.

– В искусстве обижать его мне далеко до ваших высот, – ровно ответила Гвен и громко щёлкнула замком сумочки – точно выстрел раздался.

Кэндл фыркнула, подхватила свою пузатую чашку с кофе и бодро промаршировала в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– И почему вы всё время ссоритесь? – риторически вопросил Морган, усаживаясь на диван рядом с сестрой.

– Глупый вопрос, мой дорогой братец. Мы с мисс Льюис слишком похожи, – с той же безупречной серьёзностью ответила Гвен. – Только она делает то, что хочет.

«А я нет» – это Гвен так и не сказала, но некоторым словам вовсе не обязательно прозвучать, чтобы отравить ноосферу.

– Жаль. Вы бы хорошо смотрелись вместе, если бы подружились, – вздохнул Морган и пригубил кофе. Было отвратительно горько. – Так зачем ты пришла?

– Поговорить. – Гвен качнула головой, и безупречно гладкое каре чиркнуло по плечу. Морган вздрогнул: на мгновение ему померещился длинный глубокий надрез в серой ткани, но это, конечно, был всего лишь аккуратный шов пиджака. – Ты знаешь мистера Диксона?

– Председатель Совета графства, – растерянно кивнул он, пытаясь отвести взгляд от бритвенно-острой кромки ало-рыжих волос. – Вроде бы он помогал Найджелу Гриффиту в каких-то щекотливых делах. А что?

Взгляд Гвен был прозрачнее и холоднее ноябрьского неба.

– Диксон планирует нечто крупное. Ходят слухи о гигантском экопарке аттракционов на болотах между Форестом, Сейнт-Джеймсом и Тейлом.

– И где подвох? – Морган отвернулся и принялся бездумно водить пальцем по вытертым кнопкам кофемашины. На ощупь они были тёплыми и безупречно гладкими; нажмёшь посильнее – и огненный кофе сквозь решётку брызнет на стоптанный ворс ковра. – Вроде бы аттракционы – дело хорошее, а экопарк – тем более.

Гвен медленно опустилась на диван, закинула ногу на ногу и похлопала по продавленной подушке рядом с собой. Морган без споров сел и наклонился к сестре.

– Не так давно я столкнулась в Пинглтоне с одним старым другом по юридическому колледжу, – произнесла она тихим, почти беззвучным шёпотом. Слова скорее угадывались, нежели слышались. – Он сейчас работает личным помощником Диксона… И, в общем, собирается уходить.

– Пускай уходит, если хочет, – легко согласился Морган. – Наверное, отыскал местечко потеплее.

Гвен поменяла ноги местами; теперь сверху была левая, и над коленкой сквозь колготки отчётливо просвечивало красное пятно.

«Сестрёнка-неженка».

– Ты не понимаешь, – спокойно ответила она, так же глядя в сторону. – У Стива лисья интуиция, она никогда не подводит. И если он говорит, что Диксон замахнулся на кусок не по размеру и надо линять – значит, так и есть. А если с этим экопарком что-то не то… Ты ведь уже понял?

Морган кивнул.

– Отца подставят. Точнее, сделают крайним.

– Именно, – тихо подтвердила Гвен. – Гриффит – лишь посредник, и если Диксон начнёт тонуть, то сдаст его не задумываясь. А Гриффит попытается выкрутиться и сдаст Годфри Майера.

– То есть отца.

– То есть отца, – с прохладцей согласилась Гвен. – Сомнительно, чтобы он ничего не знал о проекте, напрямую связанном с Форестом.

Морган повернул голову и уставился на сестру в упор – так, что видел сейчас каждую трещинку на её обветренных губах.

«Волнуется».

– И чего ты от меня хочешь? Чтоб я предупредил отца?

– Как хочешь, – поморщилась она и добавила торопливо: – Главное – сам не вмешивайся. Я не хочу, чтобы ты…

– Что? – Моргану показалось, что он ослышался.

От Гвен словно шарахнуло электрическим разрядом – гнев пополам с нежностью, остро, ощутимо, до мурашек по спине.

– Не выполняй больше поручения Годфри. Слишком большие суммы на кону. Мне всё равно, что будет с ним, но я не хочу, чтобы он и тебя потопил. Будь осторожнее, братец.

– Как скажешь, сестрица, – машинально ответил Морган в тон, а Гвен вдруг резко подалась к нему, стиснула в объятиях. Морган замер, чувствуя огненный жар её кожи даже сквозь доспех делового костюма. Сквозь два доспеха. – Идиот… Мало тебе было того удара по голове?

Этажом ниже пронзительно затренькал телефон.

Гвен отстранилась и поднялась, невозмутимо отвернув юбку, – безупречная, холодная, словно какое-то сказочное ночное существо, случайно залетевшее в уютно-тёплую комнату отдыха в медово-молочных тонах. Даже оттенок волос сейчас напоминал апельсиново-клубничный лёд.

– Спасибо за предупреждение, – только и смог выговорить Морган.

Она махнула рукой и вышла; ковровое покрытие в коридоре впитало звуки шагов, как будто двигался призрак.

Через три минуты в комнату отдыха заглянула Кэндл и сообщила, что в приёмной по-прежнему никого, а Ривс с Оаклендом помирают от кофеиновой недостаточности и хорошо бы захватить им пару чашек вниз, с собой. Морган кивнул, чувствуя, как наваливается тяжёлая, удушливая головная боль.

Слишком многое надо было обдумать.

– Пойдём сегодня в бар.

– Угощаешь? – живо среагировала Кэндл. – А после бара – ко мне?

– Да. Нет, – ответил Морган сразу на два вопроса и виновато улыбнулся.

– Дождёшься – затащу тебя в чулан со швабрами, – хмыкнула она и отвернулась к кофемашине – делать капучино для страдающих коллег.

После обеда в приёмной случился маленький апокалипсис – помятая восточная дива с весьма сомнительными документами пришла требовать пособие и привела с собой пятерых детей, причём самому старшему мальчику было всего семь. Пока Ривс пытался переупрямить базу и доказать ей, что «Салима» и «Салема» – на самом деле одно и то же имя, а Кэндл азартно потрошила документы и названивала в социальную службу, требуя переводчика для посетительницы, Морган нянчился с малявками и одновременно усмирял других посетителей, весьма недовольных задержкой. В итоге один из мальчишек всё-таки вырвался из-под контроля, уронил пальму в кадке и разбил лоб об угол, а восточная дива устроила истерику с подвываниями.

Когда Кэндл надоело это слушать, она подошла к диве и сказала ей на ухо нечто крайне неполиткорректное. Скандал закономерно пошёл на второй виток. К тому времени Морган умудрился кое-как занять детей друг другом и храбро кинулся спасать Кэндл от мести горячих родичей дивы, а диву – от тюремного изолятора…

Разобрались в итоге только к семи часам – и, поразмыслив, двинулись в бар все вместе, вчетвером.

Где-то около десяти часов, между пятым коктейлем и шестым танго с Кэндл, Морган почувствовал, что в груди что-то скребётся. Он зашарил по карманам и с удивлением выудил на свет божий часы, которые совершенно точно утром оставлял на столике у кровати. Внутри бронзового корпуса будто ворочался большой сердитый жук. Откинуть крышку Морган так и не решился. Вместо этого он заказал шестой коктейль и, не дожидаясь, пока его принесут, утащил Кэндл на площадку, подальше от неумело танцующих пар и поближе к тоскливым саксофонам.

Ему было хорошо.

Глава III

На следующее утро Ривс на работу не вышел – выпивки и людей для него оказалось накануне слишком много. Кэндл с Оаклендом, зелёные от недосыпа и головной боли, шёпотом обсуждали несправедливость бренного мира. Морган, по возможности делая работу за всех, насвистывал себе под нос и мысленно благодарил Донну за её ужасающее, но такое действенное варево от похмелья. Посетителей, как это всегда происходит после больших наплывов, почти не было, солнце за окном светило восхитительно ярко… Но когда Морган поднял голову на очередное звяканье колокольчиков над дверью, он подумал, что, похоже, так и не протрезвел со вчерашнего дня.

На пороге стоял Фонарщик. Тот самый, и не узнать его было невозможно, хоть ростом он теперь стал с обыкновенного верзилу-баскетболиста. То же нелюдимое лицо, желтоватые глаза, слегка вьющиеся волосы, смоляно-чёрные и блестящие – точь-в-точь как мех на воротнике длинного, в пол, пальто. Только фонаря недоставало.

Увидев Моргана за стойкой, Фонарщик кивнул ему, как старому знакомому, и скользящим шагом прошёл к окошку.

– Добрый день, – дежурно улыбнулся Морган. Кэндл всё так же ипохондрически выговаривала что-то Оакленду на ухо; с её точки зрения, разумеется, не происходило ничего странного. – Чем могу помочь?

– И тебе привет, чадо, – широко ухмыльнулся Фонарщик. – А я по делу. Точнее, с советом.

– Буду рад выслушать.

В голове у Моргана зазвенело.

Фонарщик тяжело облокотился на стойку и щёлкнул ногтем по стеклу; оно мигнуло и растворилось в воздухе.

– Ты, это, перестал бы уже нос от приглашения воротить. Часовщик сердится, – доверительно прошептал он. В чёрных зрачках поочерёдно вспыхивали огни – малиновый, золотой, зелёный, синий, снова малиновый… Ритм завораживал и вызывал слабую дурноту. – А его лучше не сердить. Он ведь возьмёт и придёт, так-то, малец.

– Не представляю, о чём вы говорите, – ответил Морган спокойно, а в памяти всплыл странный стук в окно в десять вечера два дня назад и шорох в часах – вчера.

– Знаешь, – хмыкнул Фонарщик. – Ступай сегодня в «Шасс-Маре», часам к десяти. И не бойся, дурного ничего не случится. Так, кой-кто на тебя одним глазком посмотрит. До полуночи домой вернёшься.

Морган невольно улыбнулся.

– Как Золушка?

– Да навроде, только заместо феи я буду, – хохотнул Фонарщик. – Приходи, Морган Майер.

– Я не знаю, где этот ваш «Шасс-Маре», – откликнулся он. В голове вертелась одна и та же фраза: «Часовщик сердится». От одной мысли о том, что Уилки может разгневаться, колени отчего-то становились как желе…

…а в голову бил дурной азарт.

– А тебя проводят, – подмигнул Фонарщик. – Ну, бывай, чадо.

Он плавно отклонился и отшагнул. Морган понял вдруг, что ему ужасно много надо у него спросить – о том отрывке из мемуаров О'Коннора, о безликом в сквере, о городе, которого нет на картах – точнее, нет на новых картах… Он подался за великаном, чтобы окликнуть, вернуть, продолжить разговор, – и смачно треснулся лбом о стекло над стойкой. Почти как тот чернявый мальчишка накануне, разве что кровь сейчас не пошла.

Когда спустя пару секунд Морган немного пришёл в себя, то Фонарщика, разумеется, и след простыл. Зато Кэндл изволила отвлечься от жалоб Оакленду и уставиться тем самым тревожно-материнским взглядом, который не сулил ничего хорошего.

– Поскользнулся, что ли? – пробасил Оакленд, недоумённо поправляя очки.

– Да, – кивнул Морган. Оправдание попалось удачное, грех не воспользоваться. – Пойду приложу лёд.

– Ага, а то завтра будешь щеголять синяком во весь лоб, – хихикнула Кэндл и решительно поднялась: – Я с тобой. Свисни тогда, если кто придёт, – обернулась она к Оакленду. Тот махнул рукой и придвинул к себе лоток с неразобранной почтой.

Льда в морозилке оказалось четыре упаковки. Кэндл вытащила две – одну вручила Моргану, а другую плюхнула себе на голову и завалилась в кресло, утопая в мягких подушках. Узкая юбка задралась до середины бедра.

– М-м… Интересный был последний посетитель, да? – осторожно спросил Морган, стараясь не слишком пялиться на кислотно-зелёный верх чулок. С одной стороны кружево немного завернулось, и руки так и чесались его поправить.

– Издеваешься? Та пожилая леди с постной физиономией? – кисло переспросила Кэндл. – Или у неё один глаз стеклянный, а заявление написано на патуа?

– Кажется, я представляю, как ты будешь развлекаться на пенсии, – фыркнул Морган и едва успел уклониться от тяжёлой упаковки со льдом – даже с похмелья бросок у Кэндл был меткий.

«Пожилая леди, надо же».

Определённо, Фонарщик любил и умел пошутить.

Работы до самого конца дня так и не прибавилось. Кэндл продремала после обеда с час и полностью пришла в норму. Оакленд скинул на неё часть своих дел и сбежал домой пораньше, к ненаглядной Мэгги. Морган, пользуясь тем, что никто на него не смотрит, развернул старый план города и попытался разыскать на нём злосчастное «Шасс-Маре» – безрезультатно, разумеется.

Когда он вышел из офиса, было уже темно – только небо тускло светилось последним эхом заката и горели фонари. Под стекло к старенькой «шерли» кто-то засунул рекламу пиццерии. Морган тщательно изучил её, но никаких тайных знаков не нашёл, скомкал и выбросил в урну.

В кармане глухо тренькнул телефон. Писал Джин Рассел:

«Поболтаем на днях? Нужно обсудить подарок Саманте на г.п.п.»

Что такое «г.п.п.», Морган и понятия не имел, однако тут же набил ответ с согласием. Вряд ли Джин стал бы вытаскивать его только ради того, чтоб в сотый раз поболтать о вкусах жены, которые не менялись уже лет двадцать.

«Шерли» лениво тащилась сквозь город, от одного тёмного пятна до другого, с неохотой выползая под свет фонарей. Не то чтобы Морган сознательно тянул время или ждал обещанного провожатого… Просто домой ему возвращаться не хотелось. Отец уже больше недели не заговаривал ни о каких поручениях – то ли берёг после нападения, то ли не доверял. Разговоры за ужином совершенно не клеились, если бы не безупречная стряпня Донны и сюрпризы погоды, то приходилось бы чопорно молчать.

«Замкнутый круг».

Моргану не нравилось выполнять полупросьбы-полуприказы отца, но без них становилось совсем тошно.

Он безупречно загнал машину под навес, замкнул сигнализацию над калиткой. И в холле, и в гостиной было пусто. Наверху дробно, нервно рассыпалась «Ода радости»; пахло дорогими сигарами, которые отец доставал только к приходу гостей. Морган заглянул на кухню, стащил у Донны кусок мясного рулета и, жуя на ходу, пошёл переодеваться. Долго медитировал над выдвинутым ящиком, но в итоге достал не домашний костюм, а джинсы, майку с черепами – подарок Кэндл – и мышасто-серую флисовку с капюшоном.

Карман почти сразу потяжелел.

Без особенного удивления Морган сунул руку и обнаружил там часы Уилки. Картинка под крышкой осталась прежней, а вот время сдвинулось почти на час, к четверти десятого.

– Шасс-Маре, – пробормотал он. – Шасс-Маре…

Слово плавилось на языке морской ледышкой.

Ужин прошёл тихо – отец уехал играть в преферанс с кем-то из коллег. Этель, пользуясь моментом, пригласила Донну за стол и завела с ней долгий разговор о комнатных цветах. Где-то между монстерами и диффенбахиями Морган покончил со стейком, благоразумно прикрыл недоеденную зелёную фасоль бумажной салфеткой и отправился на кухню за минералкой.

Но не дошёл.

В полутёмном коридоре, в самом конце, под аркой в холл вспыхнула искра – золотисто-малиновая, тёплая.

У Моргана ёкнуло сердце.

Искра плавно опустилась вниз, а затем взмыла к потолку, наливаясь всеми оттенками синего и зелёного, вновь полыхнула золотым – и юркнула под арку.

Морган кинулся следом.

Искра поддразнила его – зависла на несколько секунд над дверью, а затем шмыгнула в щель.

Он сунул ноги в кроссовки, не расшнуровывая, сдёрнул с вешалки парку, шарф и выскочил на улицу. Морозный воздух хлынул со всех сторон, обнял, сдавил грудь; Морган чертыхнулся под нос, пытаясь на ходу попасть в рукава, и подбежал к калитке.

Искра, насмешливо переливаясь пурпурно-синим, парила метрах в пятнадцати вниз по дороге, в полумраке между белёсыми фонарями. Света хватало на то, чтобы выхватить кусок занесённого снегом сада за можжевеловой изгородью и чучело с тыквенной головой, торчащее среди клумб ещё с Хэллоуина. Цветные отблески бродили в провалах глазниц, словно туда были вставлены стекляшки.

– А машину взять нельзя?

Искра возмущённо позеленела и полетела вниз по улице.

Морган ринулся следом, оскальзываясь на заледенелой брусчатке и на бегу заматывая горло шарфом. Где-то далеко позади возмущённо пищала распахнутая калитка, и мигала сигнализация в холле.

Ночной город разительно отличался от дневного – или искра вела иными путями. После третьего поворота Морган выскочил в абсолютно незнакомый парк. Ни одного лиственного дерева, сплошь хвойники, приземистые, искривлённые, будто какой-то великан взял огромное стекло, прижал им заросли сверху, да так и оставил на несколько лет. На поляне в центре сиротливо ютились развалины детской площадки; на подвесных качелях сидел кто-то тёмный и маленький. Морган хотел рассмотреть поближе, но искра нервно мигнула, метнулась наперерез и замельтешила перед глазами, меняясь с зелёного на фиолетовый и обратно.

– Намёк понял, – отмахнулся он. Искра отпрянула и нетерпеливо заплясала над дорожкой. – Далеко ещё идти? Я, гм… всего лишь человек и уже задыхаюсь. Сложно столько бежать.

Искра задумчиво мигнула, а затем плавно скользнула вперёд, мерцая то алым, то лимонно-жёлтым. Двигалась она по-прежнему достаточно быстро, но время от времени теперь замедлялась, позволяя Моргану перейти на шаг и немного отдохнуть. Они обогнули холм, прошлись по задворкам торгового центра, покружили по жилым кварталам и внезапно вынырнули в центре города. Фонари здесь горели цветные – некоторые голубоватые, другие белёсые, третьи старинные, желтоватые. Витрины кондитерских и ювелирных бросали яркие отсветы на вытертую брусчатку тротуара; из окон кофеен и пабов клубами вырвалось тепло – и музыка, почти физически ощутимая в густом от мороза воздухе.

Искра качнулась по широкой дуге, от стены к стене, и юркнула к тёмной лестнице между шляпным магазином и закрытой уже посудной лавкой.

В конце долгого, петляющего спуска была небольшая площадка. От неё разбегались в стороны две дорожки, в заснеженный палисадник и в жилой квартал. А лестница упиралась прямо в бледно-синюю металлическую дверь, над которой болталась старинная резная вывеска с двухмачтовым парусником. Крупные чёрные буквы гласили: «Шасс-Маре», а внизу, под кораблём, змеилась изящная надпись, сплошь в завитках: «Охотник за приливами».

Морган одёрнул перекосившуюся парку, немного пригладил спутавшиеся волосы и, обжигаясь от холода, потянул ручку двери на себя.

Внутри пахло морем.

Никаких алкогольных ароматов, кофе или выпечки – только вот это, особенное, неуловимое, как если выходишь ночью на палубу из каюты, из безвкусного кондиционированного воздуха – и захлёбываешься первым глотком…

Пол мягко качнулся. Морган инстинктивно ухватился за стену и уже спустя несколько секунд понял, что ему не померещилось – доски и впрямь слегка ходили под ногами. С потолка по левой стене весьма широкого коридора, обшитого серо-коричневым деревом, спускались водоросли; время от времени буро-зелёная растительная масса колыхалась, и в глубине её показывались то бледно-розовые перламутровые раковины, то снулые рыбьи физиономии, то что-то коварное, с парой десятков щупалец и с хитрым прищуром единственного глаза. По правой стене на расстоянии метра в три друг от друга располагались иллюминаторы – штук шесть или семь, все разных размеров. Самый большой был вторым с краю, и сквозь него отчётливо виделось неспокойное море в белых пенных шапках, желтоватая, точно кость, луна в зените и очертания далёкого острова.

Морган хмыкнул и шагнул вперёд – сперва не слишком уверенно, но быстро приноравливаясь к качке. Он шёл, пальцами одной руки касаясь стены, а другой – перебирая водоросли. Примерно на полдороге буро-зелёная масса раздалась в стороны, и из темноты выкатились кольца щупалец. Двигались они плавно, красиво и блестели застенчиво, совершенно по-девичьи – розовым нежным отливом по густой влажной черноте. Поддавшись порыву, Морган легонько пожал одно из упругих щупалец и улыбнулся глазу в глубине зарослей. Тот смущённо моргнул, и щупальца исчезли.

Коридор вильнул и упёрся в большой зал; стены его терялись в полумраке. С высокого потолка, затянутого водорослями, свисали гроздья фосфоресцирующих жемчужин. Народу за столиками было не так уж много, едва ли восьмая часть занята, – Морган разглядел четыре парочки, одну компанию престарелых джентльменов за партией в домино да с десяток одиночек, по большей части лепившихся к барной стойке. На противоположной стороне от неё располагалась почти пустая сцена – лишь микрофон покачивался на тонкой изогнутой ножке и несколько инструментов ютились в чехлах у стены.

Одного гостя, впрочем, он узнал сразу.

– Привет.

– Привет, – заулыбался Фонарщик и похлопал по стулу рядом с собой. – Думал, не придёшь уже, чадо.

– Я тоже так думал, – признался Морган, расстёгивая парку. – Но сказать «нет» провожатому было совершенно невозможно.

Великан широкой ладонью огладил фонарь на стойке.

– Молодчина, Чи! – похвалил он сердечно. И постучал ногтем по стеклу: – Погулять не хочешь? – Девичий силуэт качнулся из стороны в сторону и заалел. – Ну, дело твоё. А ты, чадо, не стесняйся, угощайся. И не робей – я тебя звал, я за тебя и плачу, а значит, и веселиться ты должен, как я веселюсь, – и он добродушно рассмеялся.

Морган тоже невольно улыбнулся, задирая голову, чтобы смотреть ему в глаза, но тут послышался недовольный женский голос, низкий и красивый, как у оперной певицы:

– Угощаться? Ещё неизвестно, буду ли я ему наливать. Он напугал Кетхен.

– Я не напугал, – возразил Морган машинально. Вертящийся стул заело, а повернуться корпусом не давали жёсткие подлокотники. – Я поздоровался. Она милая. А её зовут Кетхен?

– Её тоже зовут Кетхен, – загадочно уточнил голос. – Только она пошла за своим рыцарем-видением не в огонь, а в воду. Большая глупость, на самом деле.

Стул наконец со скрипом повернулся.

Барменша пристально смотрела на Моргана, облокотившись на стойку – точнее, положив на неё грудь.

– Назовёшь меня прелестной леди – отрежу яйца, – сухо предупредила барменша, неуловимо напомнив при этом Кэндл.

– Не буду, – покорно согласился Морган, призывая на помощь всё своё обаяние. – Только если леди-пираткой. И если вы не скажете, как к вам иначе обращаться.

Барменша расхохоталась. Она и впрямь походила на пиратку – романтическая белая блуза, кожаный жилет, тёмные бриджи со множеством карманов и сапоги до колена. С одного плеча свисал коричневый китель, расшитый мелкими блестящими раковинами. Пышная русая коса толщиной в руку спускалась до самого пояса, а пальцы были густо унизаны массивными перстнями – так, что кастет показался бы детской игрушкой.

Самое удивительное, что при этом барменша вовсе не выглядела массивной – ростом едва ли с Моргана, а может, и меньше, с тончайшей талией – такой, что пальцами, кажется, можно обхватить.

А глаза сияли жутковатой волчьей желтизной.

– Можешь называть меня Шасс-Маре. Так зовут это место, а не меня, но тоже сойдёт, – любезно разрешила она. – Ладно. Так и быть, на первый раз прощаю. Но больше ручонки не распускай, я своих девочек не для тебя берегу.

– Понял, – кивнул Морган, инстинктивно отзеркаливая позу Шасс-Маре и облокачиваясь на стойку. Фонарщик лихо хлопнул его по плечу:

– Ну, вот и славно, вот и познакомились. А теперь заказывай давай. Говорю ж, угощаю.

Морган только вздохнул. После загулов с Кэндл у него образовалась стойкая идиосинкразия на это «угощаю». Обычно оно означало, что сейчас его будут поить всякой гадостью, и отказываться нельзя.

Шасс-Маре обладала дьявольской проницательностью.

– Не рискуешь пить в незнакомом месте? – спросила она с прищуром. – Правильно. Но у меня можешь не бояться… Ну ладно. Ты думай пока, а я другими делами займусь. Ты-то что будешь, Громила? – обратилась она к Фонарщику. – Как обычно?

– Хм… – Он, казалось, задумался и от растерянности стал больше размером. Барный стул подозрительно треснул. – Нет, сегодня не надо. Смешай-ка мне тихий вечер в горах.

– Летний?

– Летний, но со льдом.

– Хороший вкус, – усмехнулась Шасс-Маре и, отлепившись от стойки, направилась к бару.

Сперва она достала бутыль с чем-то прозрачным, искрящимся, лиловато-голубоватым и налила треть бокала. Затем плеснула из медной фляжки тяжёлого, густого, зелёного – жидкость сразу опустилась на дно. С нижней полки достала коробку с чёрным порошком, понюхала, скривилась и поставила на место, а следом извлекла такую же, только внутри были неровные коричневые кристаллы, вроде леденцового сахара. Их она положила всего несколько штук, но в бокале они раздались и заполнили почти всё тёмно-зелёное дно. Удовлетворённо прицокнув языком, Шасс-Маре сыпанула щепотку мелкого цветного порошка, а затем накапала немного вязкой серебристо-молочной жидкости, очень лёгкой, зависшей почти под самой поверхностью. Напоследок добавила льда и небрежно отправила бокал к Фонарщику по стойке.

Тот сцапал его своей громадной рукой, поднёс к лицу и с наслаждением втянул воздух. Потом отпил немного коктейля через трубочку – и блаженно зажмурился.

– Вкусно? – поинтересовался Морган.

– Очень. Славно, – длинно вздохнул Фонарщик. – Эх, мастерица, что с неё взять… Ты сам понюхай, только не пей. Мне она крепко делает.

С некоторым опасением он придвинул к себе бокал и принюхался. Морской аромат на мгновение исчез, словно его и не было, а всё существо Моргана вдруг заполнилось ощущением лёгкости, словно он провалился в детство, когда можно было в сиреневых сумерках бежать с холма и не существовало ни хлопот, ни забот – лишь небо, россыпь звёзд, узкий серп луны над горизонтом и ломаная линия гор, а ещё…

– Экий ты нежный! – необидно расхохотался Фонарщик, отбирая бокал. – Гляди-ка, с одного запаха унесло. Нет, сестрёнка, налей-ка ты ему чего помягче.

Шасс-Маре задумчиво почесала подбородок.

– Может, чистого?

Морган поперхнулся вдохом:

– Нет, «чистого» мне не надо. Мне бы что-то… лёгкое. От чего нет похмелья и последствий.

– Без последствий… – протянула она. – Без последствий проходит только то, что было. А как ты относишься к пряному?

– Вину? Хорошо, – осторожно ответил Морган. – Глинтвейн люблю. Чем больше специй, тем лучше.

Взгляд у Фонарщика торжествующе вспыхнул.

– Ага. Я ж говорил.

– Иди ты, – ругнулась Шасс-Маре. – Сама знаю.

На сей раз она отправилась не к бару, а в подсобку, но вернулась быстро – и с бутылкой золотисто-вишнёвого цвета. Содержимое было под стать: густое, тёмно-красное, с искристыми отблесками. Пахло летом, имбирными кексами и ещё чем-то давным-давно знакомым, но забытым.

Язык защипало от одного аромата.

Шасс-Маре достала коктейльную рюмку на высоченной ножке, но очень маленькую, и наполнила её почти до краёв. Затем бросила туда ложку мелкого колотого льда – и протянула Моргану.

– Держи. Но пей мелкими глотками.

Он оглянулся на полутёмный зал; посетители сейчас представали видениями, призраками. Силуэты стариков, играющих в домино, отчётливо просвечивали. Луна за окном мягко покачивалась в такт волнам.

Морган закрыл глаза и сделал маленький-маленький глоток.

Было не пряно. Было сладко.

Он хорошо помнит момент, когда мир выворачивается наизнанку.

…Фффшухх – падает отрубленный бутон; на лезвии канцелярского ножа остаётся зелёный сок.

Новому лету – одиннадцать дней, ему самому – двенадцать лет, а Сэм лишь немногим старше. Она в бледно-розовом платье до колен – из такой тонкой и нежной ткани, что подол, кажется, можно пальцем порвать. Ноги у неё загорелые и длинные, как в рекламе крема от солнца. Жарко до одури. Сэм впихнула ему в руки свою вельветовую куртку и пакет с виноградом, а сама несёт огромную коробку с пирожными.

Сегодня в гости должны прийти Льюисы, и Донна с утра пропадает на кухне. Не хватает только десертов…

То есть не хватало.

Фффшуухх – со свистом рассекает лезвие воздух. Разлапистый зонтик болиголова планирует на дорогу; трубчатый стебель срезан по косой.

– Морган, да прекрати ты! Откуда ты его вообще взял?

Он бурчит что-то себе под нос. Сэм не слушает.

– Дома вернёшь на место, или…

– Отцу скажешь? – невинно интересуется он.

Сэм прикусывает язык.

Моргану скучно. Жара комом стоит где-то в горле, от вельветовой куртки чешутся руки, и хочется стащить из пакета хоть пару кислых виноградин. Но вместо этого он молча плетётся за сестрой. Не потому, что желает этого, а потому, что дома ещё скучнее.

Фффшуух – опадает головка пиона, рассыпая нежно-розовые, как платье Сэм, лепестки.

Лезвие зелено от разводов.

А потом Сэм словно вмерзает в воздух – только пышная юбка по инерции вздувается колоколом.

Морган поднимает взгляд.

В конце улицы стоит собака – и скалится. Огромная, чёрная, лохматая, со стоячими ушами. Затем она вдруг пригибается к земле – и бросается бежать навстречу ему…

Нет, к Саманте.

И Морган успевает подумать: «У Сэм такое тонкое платье».

И ещё: «У неё красивые ноги».

А больше он ничего не успевает – просто выскакивает на дорогу перед Сэм, наматывая куртку на руку, и сердце колотится в горле, ещё немного – и заполнит рот, и кислотным плевком размажется по брусчатке.

Собака несётся широкими скачками – и, приближаясь, точно выдавливает из Моргана страх.

Скачок – и пропадает комок в горле.

Скачок – и проясняется взгляд, обостряется вкус.

Скачок – и тело становится лёгким.

И нет уже Моргана – есть звенящая пустота, напряжённая, как пружина. Опасная.

…Он едва успевает вскинуть руку, защищая горло, и собака жаркой пастью вцепляется в вельвет.

Морган резко выдыхает – и бьёт.

Один раз, выдвинутым на полную лезвием – по чёрным глазам. Второй – в горло. И лезвие обламывается совсем коротко, и он снова бьёт – в шею, раз, другой, с нажимом.

Сочится кровь. Её очень, очень много. Собака выпускает изжёванный вельвет, отскакивает, трясёт головой, путается в ногах – и заваливается на брусчатку, подёргиваясь.

Морган отступает; вельветовая куртка падает.

Рука у него странно изогнута, но боли ещё нет.

Морган сжимает нож.

Сэм бледная, и глаза у неё мокрые. Коробка с пирожными лежит у ног.

– Позвони маме, – спокойно просит Морган.

Сломанная кость срастается два с половиной месяца. Всё это время ему снится чёрный монстр с собачьей головой и напряжённая пустота вместо тела.

Он скучает по ней.

…Теперь привкус во рту был пряным, островатым и действительно походил на глинтвейн.

– Так вот какой ты на самом деле, прелестный белобрысый ангелочек.

Шасс-Маре сидела на стойке, по-индийски хитро вывернув ноги, и смотрела на него в упор. Фонарщик держал на сгибе локтя его парку, а аккуратно свёрнутый шарф лежал между двумя опустевшими бокалами – из-под «летнего вечера» и загадочного пойла вишнёвого цвета.

– Задолбали с этими ангелочками… – хриплым, низким спросонья голосом пробормотал Морган. – Ангелочки-хренгелочки… Меня зовут Мо…

Договорить он не смог: Шасс-Маре гибко наклонилась и прижала холодный палец к его губам. Глаза её сияли чистым закатным золотом.

– Тс-с. Не разбрасывайся своим именем. Имя даёт власть. Ты не знаешь никаких законов, а поэтому ты – лёгкая добыча. Особенно для того ублюдка. Он ведь не как мы с Громилой, нет. Он из того племени. Из старого.

– Тихо ты! – шикнул на неё Фонарщик. Чи беспокойно заметалась за стеклом, пульсируя всеми оттенками болезненно-лилового. – Рано ещё ему знать. Ты, чадо, как? Живой? – обратился он к Моргану. Жёлтые глаза сияли немного тусклее, чем у Шасс-Маре, но всё равно завораживали.

Морган с трудом выпрямился и прислушался к ощущениям. Тело затекло, словно после первого глотка из бокала прошло несколько часов. Мысли немного путались. Но в целом ему было хорошо, даже более чем: по венам бродил ещё отзвук той напряжённой пустоты, эхо адреналиновой вспышки.

Совсем как в детстве.

– Я в порядке, – признался он. Голос на сей раз прозвучал совершенно нормально. – А что это было за вино? И я правильно понял, что вы могли видеть… мои сны?

– Не вино, а память, – белозубо усмехнулась Шасс-Маре и ловко спрыгнула на пол, но уже в зале, а не за барной стойкой. – И это были не сны. А видели мы только отражение в бокале, и не спрашивай больше ни о чём. Поднимайся, красавчик. Я тебя провожу. Скоро утро, а у тебя сегодня долгий день выдался.

Спорить Морган не стал. Хотя сейчас он не чувствовал себя уставшим, всё равно уже было пора возвращаться. Дома наверняка всполошились из-за сработавшей сигнализации, а когда выяснили, что он ушёл куда-то без телефона и никого не предупредил, то наверняка запаниковали ещё больше. В конце концов, воспоминания о нападении в парке были слишком свежи.

Пока он застёгивал парку, Фонарщик негромко обратился к Шасс-Маре:

– Так какой у тебя вердикт-то будет, милая?

На «милую» она, как ни странно, никак не отреагировала. Впрочем, и звучало это ровно так же добродушно и по-свойски, как «чадо» или «малец» по отношению к Моргану.

– Согласия не даю, – коротко ответила Шасс-Маре.

Фонарщик выгнул кустистые брови:

– Не по нраву пришёлся?

– По нраву, – вздохнула она, отводя взгляд в сторону. – Ещё как понравился. Поэтому и «нет». И если ублюдок из башни против, то пусть попробует выбить из меня согласие силой. И, клянусь, ему это станет дорого.

– Не серчай, – улыбнулся Фонарщик и потрепал её огромной рукой по голове. Шасс-Маре поморщилась, но не оттолкнула его. – Ты девчушка славная, да и часовщик тоже неплох. Чего бы вам не сдружиться?

– Тебе легко говорить, у тебя есть Чи, – сквозь зубы процедила Шасс-Маре. Фонарь на столе обиженно мигнул зелёным и притух. – А у меня никого.

– Так и у него тоже, – вздохнул великан. – Вам бы помириться – нет, лаетесь, что те две собаки. А я должен…

– Потом договорим, – перебила его Шасс-Маре и, вцепившись пальцами Моргану в руку, потащила его из зала. Фонарщик только и успел, что махнуть на прощание. – Вот трепло… Не слушай его.

– Я не слушал. Слишком спать хочется, – дипломатично соврал Морган, следуя за ней. – Лучше скажи мне вот что. Насчёт имён – это серьёзно?

Водоросли, почти целиком затянувшие коридор, расступились. Шасс-Маре скосила взгляд.

– Более чем. Говоришь кому-то своё настоящее имя – отдаёшь себя в полную власть таким, как мы. Есть ещё правила: не открывать двери на стук, не бродить на улице после полуночи, не искать встречи с тенями, не танцевать под луной босиком… Много чего.

Они выскочили на порог. Морган тут же накинул капюшон: после сладкого сна в тёплом морском воздухе мороз на улицах Фореста казался нестерпимым. Небо ещё не посветлело, однако полоска между домами, там, над самым горизонтом на востоке, приобрела особенный оттенок – более сияющий и лёгкий, а звёзды побледнели.

– Спасибо за совет, – искренне поблагодарил Морган. По всему выходило, что он уже трижды облажался – когда назвал своё имя часовщику, когда представился Фонарщику и когда сунулся после заката в потайной сквер. – Слушай, а что Уилки от меня надо?

– Уилки? – Шасс-Маре нахмурилась.

– Типу с часами.

– А, ему, – расслабилась она и неопределённо качнула головой: – Лучше бы ты этого не знал. Выбрось из головы. Соблюдай правила, и он тебе ничего не сделает… Ну. Может быть. – Звучало это не слишком обнадёживающе, и Моргана передёрнуло. Вспомнилось тихое: «Помолчи, юноша. И просто поезжай» – и собственная абсолютная покорность затем. – Носи с собой горсть рябины на всякий случай, только выкладывай, если ко мне соберёшься.

– Рябины? – Моргану стало немного смешно. – Как в сказке? А против теней она помогает?

– Не знаю, – досадливо отмахнулась Шасс-Маре. – После войны всё спуталось. Везде слишком много железа. А первыми просыпаются злые чудеса… – Она посмотрела на растерянного Моргана, и взгляд её потеплел. – Не думай об этом. Не твои заботы. Хочешь спросить о чём-то ещё?

Вопросов у Моргана было море – и в первую очередь о тенях, о безликих и о затерянных фрагментах города. Но с губ слетело почему-то совершенно другое:

– А что пьёт Уилки, когда сюда приходит?

Шасс-Маре фыркнула – а затем рассмеялась, звонко и чисто.

– Чёрный эль он пьёт, самый обычный чёрный эль. Ты мне правда нравишься, – мягко добавила она и вдруг погладила его жёсткой ладонью по щеке. – А теперь возвращайся домой.

Морган сунул руки в карманы.

– У меня, кажется, нет денег на такси. И карточка дома осталась. И общественный транспорт…

– Какие деньги? – хмыкнула Шасс-Маре, ужасно напомнив при этом Кэндл. – Не задумывайся даже о том, как добраться куда-то, пока ты со мной. Я проводник.

Она отвернулась – и вдруг свистнула, да так громко, что вздрогнули стёкла в окнах и закачались разноцветные фонари. Вверху по улице что-то звякнуло в ответ; утробно задрожала брусчатка под ногами; стены домов раздались в сторону, как полотнища, раздуваемые невидимым ветром, – и что-то понеслось с нарастающим грохотом вниз, вниз, и прежде, чем Морган успел осознать, что к чему, перед ним затормозила вереница из крохотных расписных вагонов без крыши, похожих на детские игрушки.

Или на вагонетки?

– На настоящем тебе пока рановато кататься, – весело подмигнула Шасс-Маре. – А этот я сняла с аттракциона. Боишься американских горок?

– Ещё чего, – улыбнулся Морган. От острого чувства предвкушения в ушах слегка зазвенело. – Обожаю.

– Тогда садись. И не забудь пристегнуться, – серьёзно посоветовала Шасс-Маре.

Морган легко перешагнул через низкую дверцу, умостился на узком, больше для детей подходящем сиденье, защёлкнул замок ремня безопасности – и едва успел схватиться за поручень, когда вереница игрушечных вагонеток выстрелила в небо.

Вслед ему летел смех Шасс-Маре, гремящий и тёплый, как морской прибой летом.

У Моргана перехватило дыхание. Крыши домов оказались на уровне пяток, а потом ещё ниже, ещё и ещё; «Боммм» – глухо ухнула часовая башня, и тоненько, щекотно отозвались часы в кармане: «Дзенннг»; вагонетка взбрыкнула, встала на дыбы – и рухнула в головокружительную мёртвую петлю, от которой желудок прилип к позвоночнику.

И – снова взмыла вверх.

Колючий ветер швырнул в лицо горсть инея с карниза – и безнадёжно отстал. Плохо замотанный шарф затрепетал и стал соскальзывать, и Морган на мгновение отпустил поручни, чтобы поправить его, – и тут цепочка вагонеток ушла в крутой штопор. Плохо закреплённые ремни рвануло в разные стороны, Морган подскочил над сиденьем на метр с лишним, на долю мгновенья застыл в мучительно-сладкой невесомости – острые коньки крыш где-то под головой, небо над раскинутыми в полушпагате ногами, трескучие искры вокруг и запах моря – и ремни резко вытянулись, оплели, сжали до боли, притянули накрепко к сиденью.

Вагонетки взмыли над холмом, россыпью бусин обрушились в зимний парк, пронеслись мимо вздыбленной смолы теней над какими-то развалинами – Морган едва успевал уклоняться от опасно растопыренных веток и пригибаться, но заставить себя зажмуриться он не мог.

В последнюю минуту вагонетки ускорились до невозможного; от ледяного ветра лицо онемело, ресницы смёрзлись, шарф сбился куда-то под капюшон. А потом резко затормозили – и Моргана буквально вышвырнуло на брусчатку перед родной калиткой, только ремни немного смягчили падение.

Синяки на бёдрах, впрочем, всё равно наверняка остались.

– Спасибо.

Собственный голос он услышал точно со стороны. Губы побаливали от сумасшедшей улыбки. Улица покачивалась, как коридоры «Шасс-Маре», и шуршала обочинами. Восточный край неба наливался светом.

Вагоны тренькнули на прощание – и взмыли в небо, на сей раз плавно и величаво, покачиваясь из стороны в сторону, как перекормленная утка.

Морган ожидал застать дома скандал, потоки материнских слёз и густой запах отцовских сердечных лекарств – но там царили тишина и покой. Он едва успел до завтрака отогреться в тёплой ванне, побрызгать на свежие синяки заживляющим спреем и надеть отглаженный костюм, когда зазвонил будильник.

Завтракали опять вдвоём – отец накануне вернулся очень поздно и теперь собирался на работу лишь к полудню. Мать ни словом не упомянула о вчерашнем происшествии, пока Морган с неожиданным для себя аппетитом изничтожал оладьи с кленовым сиропом. А когда подошло время кофе, попросила с улыбкой предупреждать в следующий раз заранее, если ему-де вздумается уйти на всю ночь.

– Конечно, твой друг перезвонил и всё объяснил, – добавила она ровно. – Однако в первый час мы с Донной поволновались. Ещё эта сигнализация…

– Я торопился, – абсолютно правдиво ответил Морган и пригубил крепчайший кофе. – Кстати, а кто из наших звонил?

Этель пожала хрупкими плечами.

– Я его не знаю. Он представился как Уилки. Новый друг?

– Что-то вроде, – вздохнул Морган.

Часы в нагрудном кармане тикали с просто неописуемым нахальством.

Глава IV

Сообщение от Джина пришло в четверть одиннадцатого.

«В „Цезаре“ сегодня 13:10».

– Подружка пишет? – Кэндл с любопытством взгромоздилась на стол и попыталась взглянуть на текст.

Морган перевернул телефон экраном вниз и невинно улыбнулся:

– Нет, родственник. Приглашает на деловой обед. Нужно решить кое-какие семейные вопросы.

– Когда ты так говоришь, то становишься похож на мафиози.

– А что, больше ни у кого семейных дел быть не может? – Морган заломил брови. Кэндл уже открыто расхохоталась:

– Передай пинка этому родичу, который украл мою любимую компанию к обеду. Придётся теперь заказывать пиццу в офис и кидаться оливками в Ривса, чтоб со скуки не помереть.

В этот момент в зал вошёл посетитель, суховатый чернокожий старик в белом пальто. В руках у него был объёмный пакет. Кэндл проворно соскочила со стола и поцокала каблуками в свой кабинет, а Морган поднялся навстречу посетителю. После ночного визита в Шасс-Маре всё вокруг виделось слегка ненастоящим, как безупречно раскрашенная декорация. Даже Кэндл и её реакции – в другой раз она бы не отстала, пока не вытянула из него, где и с кем он встречается. А сейчас просто сбежала, словно у неё нашлись дела поважней.

…Посетитель оказался очередным недооценённым музыкантом. Морган провозился с ним до самого обеда, убеждая, что нет, в обязанности сотрудников мэрии не входит предоставление просителям звукозаписывающей студии, нет, и менеджера мы вам предоставить не можем. Он даже согласился выслушать пару блюзовых песен, которые старик исполнил а капелла – и не так уж плохо, надо сказать, – а также выписал для него пару контактов благотворительных организаций округа. В итоге проситель удалился крайне растроганным и вдохновлённым, а на прощание всучил Моргану стопку своих дисков с автографами.

Морган посмотрел на часы, чертыхнулся и пулей вылетел из офиса, предоставив Оакленду закрывать жалюзи над приёмным окном.

До «Цезаря» было всего минут десять быстрым шагом, но когда он вошёл в зал, то Джин уже приканчивал свою порцию баклажанов на гриле и подбирался к курятине в маринаде.

На другом конце стола сиротливо ютилась миска с подостывшей лапшой подозрительно сизого цвета.

– Не китайская, но тоже вкусно, – вместо приветствия сообщил Джин и указал вилкой на продавленное кресло. Сегодня он был при параде – чисто выбритый, в свежей форменной рубашке и даже с галстуком, правда, изрядно ослабленным. – Присаживайся. Скоро ещё чай принесут. По виду похож на помои, но бодрит лучше чёртова энергетика.

– Ты, я вижу, крутой знаток паршивых забегаловок? – хмыкнул Морган, устраиваясь среди безвкусно-алых подушек. Запах от лапши действительно исходил аппетитный, но здравый смысл подсказывал, что к плавающим там кусочкам моллюсков лучше не присматриваться.

– Зарплата обязывает.

– А почему «Цезарь», кстати, если кухня азиатская?

– Хозяин – итальяшка, у него так собаку зовут. Старая такая брехливая такса.

– Сэм обожает старых брехливых собак, – хохотнул Морган и храбро зачерпнул лапши. На вкус оказалось просто божественно. – Кстати, что за «г.п.п.» такое? Второй день мучаюсь.

– Годовщина первого поцелуя, – серьёзно подмигнул Джин. – И, кстати, подарок я уже выбрал. Электрошокер от «Гризли», последняя модель.

– Сэм оценит. Будет запугивать бездельников у себя в редакции до трясущихся коленей, – хмыкнул Морган. Как раз в это время неслышно подкралась узкоглазая официантка в чёрном, брякнула на стол обшарпанный бронзовый чайник, пару керамических пиал и так же бесшумно растворилась в полумраке забегаловки. – Слушай, они здесь как ниндзя.

– Итальяшка привечает иммигрантов, но конкретно эта цыпочка – его младшая дочь. – Джин вдумчиво поковырял во рту зубочисткой, искоса поглядывая в сторону барной стойки. – Поклонница восточных единоборств, между прочим.

– Смотрю, ты всех тут знаешь.

– Она просто попадалась на кое-чём не вполне законном, – махнул рукой он, и взгляд его внезапно стал цепким и холодным. – Я нашёл нечто любопытное.

Морган отставил полупустую миску с лапшой и нагнулся над столом. Время шуток закончилось.

Шум улицы за окном казался теперь таким же приглушённым, как свет, проникающий сквозь красноватое тонированное стекло.

– Вышел на человека, который напал на меня?

– Пока нет, – неопределённо качнул головой Джин и наконец отложил на край тарелки изжёванную зубочистку. И вспомнились некстати рассказы Сэм, что точно такими же изжёванными морально, а порой и физически избитыми были подозреваемые после личных допросов детектива Рассела. – Но, возможно, раскопал мотив. Ты знаешь, что твой отец – попечитель благотворительного фонда «Новый мир»?

– Разумеется. Фонд открыли, когда мне лет десять было…

Морган краем глаза уловил движение, но это оказалась всё та же официантка в чёрном. Она скользнула тенью, без видимых усилий держа одной рукой перегруженный тарелками поднос, и скрылась в подсобных помещениях.

– Примерно месяц назад в фонд поступило крупное пожертвование от Джерома Харриса. Это бизнесмен, не миллионер, но чертовски состоятельный. И почти всё своё состояние он перевёл «Новому миру», а через два дня погиб. Точнее, застрелился в собственном кабинете, оставив безупречно разумную записку. Что-то там про неизлечимую болезнь и страх мучений. Вскрытие болезни не выявило. И знаешь, что интересно? – Джин понизил голос: – Незадолго до перевода средств на счета «Нового мира» он приезжал в Форест. Якобы по личному приглашению высокопоставленного чиновника.

Желудок у Моргана неприятно сжался. Привкус от лапши стал кислым.

– Моего отца?

– Возможно, – кивнул Джин. – Жена Харриса пытается сейчас оспорить перевод денег через суд, настаивает на том, что её муж был невменяем на момент совершения операции. И угадай, кто ведёт дело со стороны «Нового мира».

– Ну и кто?

– Рональд Уэст. Личный адвокат мистера Гриффита…

– …с которым я встречался перед нападением и забирал какие-то документы, – мрачно подытожил Морган. В голове у него вертелась сплошная нецензурщина, но вслух он сказал только: – Плохо. И не говори мне, что очередное заседание суда было прямо перед моей поездкой или сразу после.

– Сразу после. И не буду говорить, ты сам догадался, – ухмыльнулся Джин и поднял пиалу с чаем, как бокал с шампанским: – Твоё здоровье, братишка Мо. Будь осторожен.

– Буду, – сухо пообещал Морган. Новости его не сильно удивили, потому что заподозрил неладное уже давно. Но одно дело – подозревать… – Неплохо было бы узнать, на что фонд собирается тратить эти деньги. В прошлом он занимался благоустройством города.

– Узнаю по своим каналам, – кивнул Джин. – А ты – по своим, у тебя тоже неплохие связи. И кстати, о связях… Заглядывай как-нибудь к нам с Сэм. Она по тебе скучает, а ходить к вам… Сам понимаешь.

– Как-нибудь загляну, – улыбнулся Морган. – И спасибо.

– Не за что, – как-то по-собачьи оскалился Джин. – Пока не за что.

К этому времени от обеденного перерыва осталось меньше четверти часа. Морган допил остывшую лапшу через край, зажевал мятными пастилками и сбежал на работу. По дороге он прикидывал, кто из его знакомых – хороших знакомых – может знать о внутренней кухне «Нового мира». По всему выходило, что легче напрямую спросить у отца.

Кэндл полностью сдержала обещание: заказанную пиццу как раз доедали всей компанией, а Ривс, чертыхаясь, пытался выбрать у себя из капюшона оливки, не снимая толстовку.

– Кофе будешь? – безмятежно поинтересовалась Кэндл, салютуя полной чашкой. Ривс с мученическим видом вывернул капюшон, и оливки забарабанили по ламинату.

– С удовольствием. Там только чай был, – согласился Морган, подсаживаясь за стол. – Как у вас здесь, тихо?

– Да вроде, – зевнул Оакленд. Выглядел он откровенно невыспавшимся. – Сегодня же среда, в социалке приёмный день, половина городских психов сейчас там пасётся. Ладно, я пойду окно открывать, если кто придёт – звякну вам.

– И я т-тоже т-тогда пойду, – тут же поднялся Ривс, стискивая свою кружку с кофе. – Спасибо за у-угощение, мисс Льюис.

– Спасибо, что побыл мишенью, – безжалостно хмыкнула Кэндл. – Я тоже допью кофе и нагряну. Не скучайте пока, мальчики.

Молчать наедине с ней было так привычно и уютно, что адреналиновая волна после разговора с Джином постепенно схлынула. Идти в лобовую атаку на отца теперь казалось весьма глупым. Наверняка что-то о фонде можно было разузнать и косвенно, хотя бы и через рабочие связи.

– Кэндл, слушай, а ты про «Новый мир» ничего не знаешь?

– Секту или фонд? – живо откликнулась она. – Из секты я года три назад парня вытаскивала, а в фонде моя старушка работает. В смысле, мать.

– Серьёзно? – удивился Морган. – В первый раз об этом слышу.

– Ну, она у меня активная, – поморщилась Кэндл. Мать она любила, но юридический колледж не простила ей до сих пор. – То с твоим папашей в преферанс играет, то по этим своим клубам-кружкам шастает… Ну, и во всех фондах затычка. В «Новом мире» она замсекретаря. А что?

– Личное дело, – честно ответил Морган. – Хочу узнать, какие у них планы на ближайшие несколько лет. Развивающую детскую площадку в парке Гринз они ведь строили?

– Не помню такого, – нахмурилась Кэндл. – Ладно, я узнаю. Тебе срочно?

– Да не особо.

На это Кэндл ничего не ответила, только снова уткнулась в свою чашку с эспрессо. Морган целую минуту ждал коронной фразы про растущие долги и собственную душу, уже-де принадлежащую ей, Кэндл, но сакраментальные слова так и не прозвучали.

«Значит, мне не кажется».

– Кэнди-Кэнди?

– М-м? – Она даже не попыталась сделать вид, что злится.

– Что у тебя случилось?

Некоторое время она молчала, баюкая в ладонях чашку с отколотым краешком, словно умирающую бабочку. А потом уставилась на него исподлобья:

– Никому не скажешь?

– Лучше сдохну.

Кэндл длинно выдохнула и зажмурилась, точно перед нырком в бассейн.

– Помнишь, я рассказывала про случаи с Гриди, Паддлз и ещё кое с кем? – Морган кивнул. – Так вот, я ещё два дела раскопала. И знаешь, что у них общее? У всех?

– Даже и не догадываюсь.

– Программа поддержки страхования земель от подтопления, – еле слышно ответила Кэндл. Скулы у неё были пунцовыми. – Я бы не заметила, если б Паддлзы не присоединились к этой программе на год позже других. А примерно за шесть месяцев до того выправляли какую-то справку, и там границы земельных владений были в порядке. От справки осталась одна ксерокопия, за документ это не считается, так что в суде ею просто подотрутся. Но сам факт. Сам факт.

И она снова умолкла.

Морган осторожно выждал почти минуту, а затем спросил:

– И что с того?

– Ну, я уже говорила, что моя старушка – затычка во всех фондах, – глухо откликнулась Кэндл. – Ладно. Не хочу об этом. Обними меня, а? Не будь поганцем, – добавила она грубовато.

Морган понял – без лишних слов.

Он снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Подошёл к Кэндл, взял её за локоть и потянул на себя; она выскочила из кресла пружиной, точно только этого и ждала, и замерла.

На своих чудовищных каблуках она была немного выше его.

– Разуешься? – тихо попросил Морган. Кэндл отрывисто кивнула и переступила с ноги на ногу, неловко вылезая из туфель.

Когда она осталась босиком, Морган обнял её, одной рукой притягивая за плечи, а другой – гладя спину под пиджаком; сзади у кроваво-алой блузки был огромный вырез, почти до талии, и Морган бездумно водил сверху вниз – то с нажимом, слегка царапая ногтями, то легко, едва касаясь подушечками пальцев, то медленно-медленно, раскрытой ладонью.

Кэндл вздрагивала и покрывалась мурашками.

А потом он прижался губами к её шее, слегка прихватывая кожу – сперва за ухом, где сильнее всего пахло теми прохладными духами, напоминающими просолённое океаном дерево, потом к щеке и снова к шее, у подбородка. Кэндл дышала мелко и рвано, но не дотрагивалась до него – её руки были плотно притиснуты к бокам и сжаты в кулаки.

Морган очень мягко потянул её за волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову, и поцеловал в губы.

Ужасная алая помада была на вкус как апельсины в шоколаде.

Они с Кэндл целовались минут пятнадцать и остановились только тогда, когда она в запале прокусила ему губу до крови.

– Жаль, что обед кончился.

– Да, жаль.

– Я старше тебя на одиннадцать грёбаных лет.

– Как будто это что-то значит.

– Зайдёшь ко мне? Вечером.

Панические нотки в голосе Кэндл сменились привычными трикстерскими, и Морган с облегчением выдохнул.

– Как-нибудь, – пообещал он легкомысленно. – Только матери своей не говори, иначе нас всё-таки поженят.

Кэндл фыркнула и больно ткнула его кулаком под рёбра.

– Вот мерзавец.

Вниз она ушла первой. Морган сперва перерыл аптечку сверху донизу в поисках нужных лекарств, затем долго замазывал ранку на губе «жидким клеем». Выглядел результат не слишком приятно, но приемлемо.

А вот помада оттираться с воротника отказалась напрочь.

Ривс с Оаклендом, конечно, это заметили, но никто не сказал ни слова.

После работы Морган поехал сразу домой. С отцом ужинать не хотелось, но позвонила мать и сказала, что в гости заглянет Дилан, а значит, вечер в баре с Кэндл и компанией отменялся. По дороге он заскочил в супермаркет и набрал фруктовых цукатов – Донна редко закупала такие вещи, а брат их обожал. Мрачно прокручивая в голове два разговора, с Джином и с Кэндл, Морган думал, что помощь хорошо знакомого врача ему наверняка понадобится в ближайшее время.

Когда «почти миллионер» переводит благотворительной организации всё своё состояние, а у простых горожан пропадают куски земли, пострадать может даже совершенно случайный человек.

«А я, к сожалению, не случайный».

Ещё подходя к дому, он услышал музыку – нежный аккомпанемент фортепиано и мужской голос, выводящий старинную балладу о поэте, которого феи едва не заманили в своё царство. Звук искажался, проходя через приоткрытое окно, но не узнать дуэт было невозможно.

Морган разулся, пристроил пальто на вешалке и поднялся на второй этаж, стараясь не шуметь. Помедлил перед дверью, но затем толкнул её и вошёл.

Дилан допел куплет до конца и только потом сделал матери знак остановиться.

– Привет, Морган, – стиснул он брата в объятиях, ухмыляясь. – Давно вернулся?

Он был в великоватом перуанском свитере совершенно дикой расцветки – жёлтое с зелёным, оранжевое с малиновым, где-то посередине между этническим наивом и полной безвкусицей. Обычные линялые джинсы из-за этого смотрелись едва ли не элементом форменной одежды. От свитера пахло лавандой – похоже, его только что вытащили из шкафа, а рабочий халат и рубашка висели на спинке антикварного стула Этель.

– Только что с работы, – улыбнулся Морган. – Привет, мам. Развлекаетесь?

– Коротаем время до ужина, – пожала плечами Этель. Сегодня на ней было жемчужно-розовое платье из плотного атласа, больше подходящее для оперы или театральной премьеры – о да, она и не собиралась скрывать, что воспринимает визит старшего сына как праздник. – Всё-таки тебе следовало окончить музыкальный колледж, – обернулась Этель к Дилану.

– Конечно, – хмыкнул он. – Как и всем нам. Кроме бедняжки Моргана, которому медведь на ухо наступил… Но я слишком люблю медицину.

– Поэтому я и не настаивала, дорогой, – повела она рукой. – И, к слову, Морган тоже талантлив, просто музыка – не для него. Впрочем, если все в сборе, то пора спускаться. Годфри наверняка так одиноко внизу.

Дилан, судя по выражению лица, порядком сомневался в этом, однако спорить не стал и последовал за матерью. Морган потянул за край перуанского свитера и, когда брат обернулся, пихнул тому в руки увесистый кулёк.

– И что тут? – скептически поинтересовался Дилан.

– Цукаты, – буркнул Морган и отвернулся, но всё же успел заметить, как брат расплывается в улыбке.

– Тебе надо было родиться старшим, – мечтательно заметил Дилан, шурша кульком.

– Почему это?

– Ты слишком любишь нас всех баловать, – вздохнул он. – Честное слово, мне даже стыдно.

Морган только отмахнулся и сбежал в свою комнату – переодеваться. Когда через десять минут он спустился вниз, то все уже сидели за столом. Этель, методично разделяя телячий медальон ножом и вилкой едва ли не на волокна, рассказывала об импрессионизме в музыке. Годфри было явно плевать и на Сати, и на Равеля, и на всех тех счастливчиков-композиторов, успевших прославиться до войны, однако он слушал благожелательно и даже временами задавал вопросы. Дилан пил мелкими глотками томатный сок с базиликом и блаженно щурился. Еда у него на тарелке была нетронутой.

– Ты не голоден, что ли? – хмыкнул Морган, присаживаясь рядом с ним.

Дилан слизнул каплю сока с края стакана и отставил его, придвигая к себе тарелку.

– Ничего не ел со вчерашнего утра, – признался он и звякнул вилкой о нож. – И спал часов шесть. Две операции, почти подряд, и Сьют на больничном, а Лоран ещё к такому не готова. Честно говоря, у меня сейчас такое чувство, словно пищеварительные функции уже атрофировались за ненадобностью.

– Может, тебе лучше выпить бульона, дорогой? – обеспокоенно вскинулась Этель, разом забывая об импрессионистах.

– Не надо, мам. Я в порядке, устал просто. Отосплюсь, и пройдёт.

– Мне не нравятся порядки у вас в клинике, – нахмурился Годфри. На секунду в его лице промелькнуло нечто благородное и волевое, словно за оплывшей маской из полупрозрачной резины проступили живые черты. Моргана пробрало дрожью; вспомнились отчего-то свадебные фотографии родителей, которые он не просматривал уже давным-давно, но если молодая Этель виделась ясно, то образ отца был точно в густой тени. – Не хватает персонала? Я могу позаботиться о переводе нужных людей, только составь список.

– Не стоит, – отмахнулся Дилан, положил в рот кусок телячьего медальона и расплылся в блаженной улыбке. – М-м, Донна – просто богиня. Пап, не бери в голову, это форс-мажор, так случается.

– И часто «случается»? – скептически поинтересовался Годфри.

Дилан открыл рот, явно намереваясь сказать решительное «нет», однако под внимательным взглядом Этель не решился лгать.

– Сейчас чаще, чем раньше, – признал он неохотно. – В последние восемь месяцев пациентов многовато. Причём не только у меня, но и в терапевтическом, и в инфекционном… Причём детей это не касается, только взрослых. Смертность зашкаливает, – добавил он, опустив взгляд.

Этель прикоснулась к его руке:

– Тема, разумеется, не для беседы за ужином, но ты можешь говорить с нами откровенно, милый.

– Ни у кого не испортится аппетит от описания пары вскрытий, – поддержал её Морган. Годфри поморщился:

– Тебе надо меньше общаться с детективом Расселом. Он тебя портит.

Дилан едва не поперхнулся:

– Это нашего малютку Мо? Скорее наоборот. А насчёт тем, не подходящих для ужина… Рассказывать нечего, в общем-то. Смерти естественные. Инфаркты, инсульты, обострения всяких застарелых болячек… – Он задумался. – Не знаю, как объяснить. Никаких особых патологий нет, но иногда привозят пациента, например, с язвой желудка, и я уже вижу, что до следующей недели он не доживёт. Нормально перенесёт операцию, пойдёт на поправку – а потом у него откажет сердце. Или почки. Или случится инсульт.

– Печать смерти на челе? – пошутил Морган, хотя ничего весёлого не было. Этель укоризненно взглянула.

– Нет. Или да, – парадоксально откликнулся Дилан. – Понимаете, они какие-то бесцветные, тусклые. И раздутые. Не располневшие, а точно воздухом накачанные. И никаких патологий при этом, – повторил он. И нервно улыбнулся: – Да ладно, не берите в голову. Я просто устаю, вот и мерещится. У врачей даже больше суеверий, чем у копов с пожарными, вместе взятых.

– Это всё от усталости. Ты обязательно должен взять отпуск, – решительно произнёс Годфри, глядя исподлобья, – маленький, обрюзгший, но очень сердитый и опасный человек. – Почему ты никогда не позволяешь позаботиться о тебе?

– Может, потому что мне уже тридцать один год и поздновато родителям бегать за мной, подтирая сопли? – задрал брови Дилан. Этель неодобрительно качнула головой. – Ладно, проехали. Мы не так уж часто собираемся все вместе, можно найти тему и поаппетитнее детских соплей или там повышенной смертности.

– Разумеется, – покладисто согласилась Этель. – Ты ещё не нашёл себе достойную спутницу жизни? Мисс Ларсен была очень мила, когда мы случайно встретились с ней в госпитале.

Дилан закатил глаза:

– Мам, Лоран – просто коллега.

– Твой отец когда-то тоже был для меня «просто коллегой» в культурном центре Фореста…

Эту историю все слышали уже, наверное, тысячу раз, и обычно Годфри почти сразу мягко заставлял Этель замолчать. Однако сегодня он пребывал в каком-то ностальгически-благодушном настроении и только слушал. Морган разглядывал его исподтишка, пытаясь вновь уловить отблеск того изначального образа, который покорил некогда талантливую юную пианистку.

«…бесцветные, тусклые. И раздутые. Не располневшие, а точно воздухом накачанные…»

Слова Дилана звучали в голове снова и снова, точно испорченная пластинка, которая проигрывает только один фрагмент песни. Морган попытался примерить их к отцу, но никакой «бесцветностью» там и не пахло: рыжий, с яркими глазами и тёмными губами, Годфри был скорее не раздутый, а приспущенный, словно когда-то его накачали до предела, а затем, когда тело растянулось, выпустили часть воздуха.

«А ведь отец никогда не был большим или полным», – осознал вдруг Морган. Там, в детских воспоминаниях, он выглядел почти на голову ниже Этель, маленький, юркий, и… и…

Образ ускользал.

– …мне компанию?

– А? – очнулся от размышлений Морган.

– Говорю, составишь мне компанию? – улыбнулся Дилан. Тарелка его опустела. – Хочу до чайно-кофейной перемены выйти на улицу и покурить.

– Я же не курю, – фыркнул Морган.

– Просто спать очень хочется, – невинно заметил Дилан, слегка щурясь. – Боюсь, что засну прямо там.

– Ну, раз так, то, как добрый младший братишка, я тебе отказать не могу.

Они вышли из столовой, оставив родителей наедине. Всю дорогу до чёрного хода Дилан помалкивал и только мял в кулаке сигаретную пачку. На улице он сразу отвернулся от резкого ветра и прикурил, закрывая огонёк ладонью. Морган стоял рядом, прислонившись к дверному косяку, ёжился от холода и смотрел на замёрзший сад. Яблони, бессильно клонящиеся к беседке, были точь-в-точь как в затерянном сквере с безликим. С одной лишь разницей – их освещала цепочка мелких молочно-белых ламп, растянутых между четырьмя столбами. И только в глубине беседки, за резной дверцей, мрак оставался густым и липким, как гудрон.

– Я собираюсь уехать из Фореста.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. В первую секунду Морган растерялся настолько, что даже физически потерял равновесие и вцепился негнущимися пальцами в дверной косяк.

– Ты имеешь в виду именно то, о чём я подумал?

– Не знаю, – зло усмехнулся Дилан. – Я же не читаю твои мысли… Просто больше здесь не могу. Куда бы я ни шёл, что бы ни делал, чего бы ни добивался – везде торчит его хвост. Отца, в смысле. Или не торчит, а мерещится, но разницы никакой. Все думают, что я добился своей должности только за счёт семьи.

– А разве не так? – сухо спросил Морган. В висках что-то горячо пульсировало – не кровь, нет. Слишком едкое и жгучее для крови.

– Может, меня и повышают быстрее, чем следовало бы. Но, чёрт возьми, оперирую я сам, и я лучший хирург в этом городе! – Дилан тщательно растёр недокуренную сигарету и щелчком пальцев запустил её в нетронутый снег в саду. – Я же не глухой и слышу, что обо мне говорят. И знаю, что будут говорить всегда… В общем, на конференции я познакомился с одним человеком. Он обещал мне место в крупной клинике близ Уитшира.

– Это даже не соседнее графство.

– Чем дальше, тем лучше. – Дилан запрокинул голову и потёрся макушкой о стену. И без того слишком небрежно стянутые в хвост волосы превратились в растрёпанный веник. – Я туда, конечно, не рядовым хирургом иду, но и не шефом. Никто не будет мне заглядывать в рот, как здесь.

– И плевать в спину, когда ты отворачиваешься.

Морган хотел понять и посочувствовать, но ощущал только иррациональную обиду: его бросают здесь. Его. Бросают. Здесь.

И всю семью тоже.

– Как будто про тебя не говорят чего-то подобного. – Дилан зажмурился и с силой потёр веки. Лицо его сейчас казалось алебастровой маской – несмотря на мороз, на скулах не было и тени румянца.

– Не говорят, – одними губами улыбнулся Морган. – Я же безотказный ангелочек Майер, самый правильный парень во всём Форесте. Я делаю чёртову кучу неблагодарной работы, а должность у меня слишком маленькая, чтобы завидовать.

– Иди ты… – Дилан покосился на него и неловко притянул к себе одной рукой за плечо. – Тоже мне, ангелочек… Матери не рассказывай только, ладно? Я сам.

– Когда?

– Хотел сегодня, – тихо признался Дилан. – Но не смог. Мама такая счастливая, потому что я зашёл. И отец… ну, на удивление нормальный.

У Моргана вырвался смешок.

– Я тоже заметил. Слушай, а кто-нибудь ещё в курсе?

– Гвен, – еле слышно откликнулся он. – Сэм меня поколотит, если узнает. А Гвен помогла с документами. Ну и с арендой там, в Уитшире.

– Я тебя тоже поколочу.

– Не сердись, мелочь, – хмыкнул Дилан и взъерошил ему волосы. – И пойдём в дом. Ты уже как ледышка.

Остаток ужина прошёл идиллически. Этель долго уговаривала Дилана остаться на ночь, но он был непреклонен. Морган проводил его до калитки, очень аккуратно выставил сигнализацию и вернулся сразу к себе в комнату, не заглядывая в столовую к родителям. В спальне он плотно задёрнул шторы, полностью разделся, влез под одеяло и свернулся клубком, насколько гибкость позволяла, и так проспал до тех пор, пока не затрезвонил будильник.

Во сне была сплошная, жуткая чернота, и в ней кто-то тонул: то рыжий и бесконечно усталый Дилан, то бесформенный, оплывший отец, то сам Морган – надтреснутая фарфоровая кукла с дырами вместо глаз.

Глава V

– Морган, задержись. Поможешь мне отнести дипломат в машину.

Компактный отцовский дипломат вместе со всеми документами и припрятанной флягой можжевелового ликёра весил килограмма три, и, разумеется, дело было не в нём.

– Как скажешь, пап.

Этель сделала вид, что ничего не слышит. С памятного визита Дилана прошло уже два дня, и, хотя прямо ничего сказано не было, она явно что-то подозревала. Не отъезд, наверное, а какую-нибудь обычную-и-безумную выходку, как тогда с Самантой, которая однажды притащила домой побитого жизнью детектива, на десять с лишним лет старше её, и заявила, что через неделю они женятся, а затем улетают на Гавайи – наслаждаться медовым месяцем. Этель тогда выдержала жестокую трёхдневную войну с Годфри, отстаивая право дочери самой решать свою судьбу, и сейчас явно готовилась к чему-то подобному.

«Ей ведь тоже не понравится решение Дилана, – подумал вдруг Морган. – Но она точно так же будет за него драться».

В груди заворочалось что-то тёмное, шипастое. Оно не хотело отпускать брата и нашёптывало, что если бы Морган захотел… если бы только захотел…

Он потряс головой и вышел из столовой вслед за отцом.

Тот поджидал в прихожей, у кадки с фикусом.

– Нужно подъехать к одиннадцати в бар на улице Макмёрфи. Он называется «Гнездо кукушки». Там человек передаст тебе небольшой пакет. Всё уже оплачено, надо только доставить это к нам домой.

– Нет проблем, – пожал плечами Морган. Дурацкая ревность к брату временно отступила перед ощущением контролируемой опасности – как на американских горках. Этакая терапевтическая щекотка для нервов. – Надеюсь, там никаких наркотиков или отрубленных человеческих пальцев.

– Разумеется, нет, – сухо ответил отец. – Всего лишь несколько документов. Нужный человек будет в красной бандане и в свитере с Микки Маусом.

Морган чуть со смеху не покатился.

– Вкус у него что надо. А чего сам не заберёшь, кстати?

– Мэр не может ходить по барам, а у нас дома такому субъекту делать нечего. – В переводе с языка политиков на человечий это значило: «Нельзя, чтобы нас видели вместе». – Будь хорошим мальчиком, Морган. И не задерживайся потом, сразу возвращайся.

– Зависит от того, какие там будут коктейли, – фыркнул Морган и выбежал на улицу, на ходу застёгивая куртку. Липкие хлопья снега оседали на волосах, но почти не таяли; температура застряла немного ниже нуля, и это был самый тёплый день с начала декабря.

После работы он тянул время, как мог, но вышел всё равно около восьми, хотя вдобавок к обычным делам почистил кофемашину и разобрал всю почту Оакленда на завтра. Пешком прогулялся до «Цезаря» и взял одну лапшу навынос, затем сел в машину и вырулил к улице Макмёрфи, но потом глянул на часы и остановился на другом берегу реки. Поднялся на мост и потом долго ещё тянул лапшу из термостакана, глядя на отражение фонарей в никогда не замерзающем Мидтайне. Когда доел, снова взглянул на часы, чертыхнулся, отправился шататься по магазинам, но в конце концов так увлёкся, разглядывая виниловые пластинки в крохотном подвале под супермаркетом, что едва-едва успел в бар к одиннадцати.

Тип в бандане уже сидел за стойкой.

Если бы не очки, которые стоили как две зарплаты Моргана, то можно было бы легко принять его за маргинала.

– Мне, м-м… кофе с лавандой.

Заказывать что-то другое в месте, где сигаретный дым явно попахивал травкой, а к коктейлям почти в открытую подмешивали загадочные «усилители вкуса», поднимающие цену раза в два-три, было бы не самым разумным решением.

– Сечёшь в кофе, чувак.

С близкого расстояния он выглядел куда моложе. Пожалуй, даже ровесником Моргана или чуть старше. Его изрядно портила пучковатая козлиная бородка, словно приклеенная к концу острого подбородка. Сильно подведённые глаза смотрели из-за тонированных стёкол цепко и ясно.

– У меня тут была назначена встреча, – негромко произнёс Морган.

Рядом на высокие барные стулья начали громоздиться две вдрызг пьяные девицы – одна ярко накрашенная, в чёрной коже, другая скромная, в джинсовом комбинезоне и свитере-лапше. Информатор похлопал по стойке, предлагая Моргану то ли придвинуться поближе, то ли наклониться.

– А знаешь, почему здесь, а? – жарко выдохнул он на ухо. Морган мотнул головой. – Тут чужие не ходят. Так-то, чувак.

Усатый бармен, свирепо улыбнувшись, плюхнул перед ними железную чашку, из которой выпирала плотная шапка пены. В пене тонули лиловато-голубоватые лепестки. Морган принюхался, но ничем кислым или подозрительно химическим не пахло – только молоком и лавандой.

Он сделал маленький глоток.

– Вкусно.

Тип только заржал:

– Хрен тебе в зубы, а не «вкусно»… Самый охрененный кофе тут, так-то, шпингалет.

– Мне должны были здесь… – начал было Морган снова, но тип опять по-идиотски заржал и ткнулся ему лбом в плечо. Практически одновременно в руку под стойкой лёг пластиковый пакет, размером в половину обычного листа бумаги, но пухлый и жёсткий. – Там всё, как уговорено, – шепнул тип. – Не хочу знать для кого. Так и передай, что я не знал для кого, понял, чувак?

– Угу, – кивнул Морган, делая ещё глоток кофе. Горечь почти забивал навязчивый привкус лаванды, даже сахара не хотелось. – А откуда вы узнали, что я…

– Не спрашивай, чувак. Вдруг отвечу? – щекотно хохотнул он в плечо. Морган рефлекторно поёжился. – Ну, вали отсюда. Говорю же, тут чужих не бывает.

К одному Морган успел привыкнуть: если странный парень говорит тебе, что лучше валить из бара, где пахнет травкой, – надо не задавать уточняющие вопросы, а действительно валить.

– Сколько с меня за кофе? – окликнул он бармена.

– Я заплачу, – хмыкнул тип в бандане. Позёрские нотки исчезли из его голоса. – Удачи тебе.

Как раз в этот момент грохнула со всех сторон музыка – вязкая и одновременно дребезжащая, с запредельно низкими басами на фоне. Щурясь от ярких вспышек лазеров, Морган начал пробираться к выходу, прижимая к себе пакет под курткой. По дороге его несколько раз облапали и однажды попытались уволочь за ширму, но он, закалённый кутежами с Кэндл, вывернулся и ускользнул.

После душного дурманного дымка в зале воздух на улице показался ему свежим до горечи.

Ближайшие магазины и кафе с наступлением одиннадцати закрылись, как по команде. Работало только «Гнездо кукушки» и ещё круглосуточный супермаркет на углу. С неба по-прежнему летели крупные хлопья снега, но теперь они царапали кожу, словно были сделаны из стекла. По правую руку дорога ветвилась и карабкалась вверх по холму, упираясь в обшарпанные коттеджи за переплетением бузинных веток и ежевичных плетей. По левую – резко ныряла к мосту, и вдоль неё тянулась глухая кирпичная стена, огораживающая то ли школу, то ли больницу – давно, впрочем, закрытую. Старые желтоватые фонари горели через один.

Машина поблизости была припаркована только одна, и у той были разбиты боковые стёкла, а на капоте выразительно расположилась художественная композиция из четырёх кирпичей. Морган мысленно похвалил себя за предусмотрительность и, сунув руки в карманы, быстрым шагом направился к более цивилизованным местам за Мидтайном, где его любимой «шерли» ничего не угрожало. Когда он услышал за спиной тихий шорох, то сначала подумал, что это кто-то из посетителей бара захотел подзаработать на чужаке, и ускорил шаг.

А потом вдруг погас фонарь – прямо у него над головой. И следующий тоже.

И следующий.

Оборачиваться Морган не стал – с места кинулся бегом вниз по дороге, к мосту. Паники не было – только холодное взвешенное спокойствие и лёгкое опасение уронить отцовский пакет.

«Если они боятся рябины, то могут бояться и проточной воды», – вертелось в голове.

Больше ему, в общем-то, надеяться было не на что.

Дорога резко вильнула прямо под ногами – и её точно надвое разодрало, и Морган оказался на одной половине, а к реке сбегала другая. А из разрыва выпирал густой, липкий, вязкий мрак – как мазут из надорванного пакета.

По дороге от клуба неторопливо плыла человекоподобная кукла без лица. Приплюснутый цилиндр был у неё в руке – непропорционально длинной, с крюками вместо пальцев.

Морган отступил к стене, прикидывая, успеет ли он перелезть через неё прежде, чем его затопит темнота из разрыва или настигнет безликий.

По всему выходило, что не успеет.

Понимая, что ничего другого не остаётся, он сунул руку во внутренний карман и достал часы на цепочке. Они тикали как сумасшедшие; стрелки неслись в обратную сторону. Крышка была горячая, а сам механизм в корпусе – ледяной.

До жидкой темноты оставалось три метра. До безликого – пять.

Чувствуя, как желудок стискивает изнутри, Морган намотал цепочку от часов на запястье и размахнулся. Тени заколебались.

«Значит, всё-таки действует».

Страха по-прежнему не было – только пустота вместо позвоночника, звон в ушах, цветные пятна перед глазами. На границе сознания маячило заплаканное лицо Этель и почему-то образ позавчерашнего сна – фарфоровая кукла с выдавленными глазами, тонущая в гудроне.

Морган замахнулся часами и сделал ещё шаг вперёд – а потом его буквально швырнуло назад, притягивая к чужому жёсткому плечу.

– Не так, – раздался скрипучий голос над ухом. Слабо пахло тимьяном и ещё чем-то сладким, смутно знакомым, может, старыми книгами или пересохшим какао. – Я помогу.

– Уилки, – выдохнул Морган с дикой смесью облегчения и чего-то отдалённо похожего на страх.

– Уилки, – согласился голос. – Ты должен был меня позвать, юноша, а не бросаться в бой. Впрочем, это тоже неплохо. А теперь смотри.

Зрение у Моргана постепенно прояснилось, и звон в ушах исчез. Зато появилось чувство, будто его прижала когтистой лапой громадная и очень, очень агрессивная кошка и он ей кажется по дурацкому недоразумению родным детёнышем. И сейчас она, конечно, разорвёт в клочья глупых слизней, которые посмели его напугать, а потом…

Коготки сжались на плече.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – усмехнулся Уилки. – Ам, несмышлёныш, – выразительно щёлкнул он зубами у него над ухом.

…А затем сделал что-то – и небо раскололось надвое, как дорога до того, но хлынул оттуда не мрак, а свет. И тени исчезли, как исчезают всегда – бесследно, но оставляя суеверное убеждение, что это не навечно.

Небо схлопнулось и вновь развернулось безупречным шёлковым полотном. Тучи куда-то подевались; только снег ещё сыпался, медленно и неохотно, словно по привычке.

«Они обязательно вернутся».

Последние слова Морган, кажется, произнёс вслух, потому что Уилки вздохнул и ответил:

– Вернутся, да не те. Отвернёшься – и придут другие, моложе и злее.

– И ничего нельзя сделать?

Моргана начало мелко потряхивать – организм приходил в норму после выброса адреналина. Но, как ни странно, разум при этом оставался ясным как никогда: хоть цитируй по памяти городской устав, хоть высчитывай мысленно процентную ставку по жилищному кредиту с учётом инфляции, хоть строй разом по десять версий того, почему тени напали именно сейчас, если солнце село уже давно.

«Они ждали особого момента? Или им так важно отсутствие свидетелей? Любых, даже полуслепых старушек, которые вечерний моцион совершают? С этими, как их… с пуделями, корги, спаниелями?»

– Сделать можно, – ответил Уилки отстранённо, с нажимом оглаживая плечи Моргана – вниз, вверх, снова вниз. – Однако у меня нет пока нужного инструмента. Я всего лишь часовщик. К сожалению. К большому сожалению, добрый мальчик Морган Майер… Идём. Тебе надо согреться и успокоиться.

– Я в порядке.

– Неужели? – усмехнулся он и подцепил его пальцем за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Колени у Моргана тут же подкосились, и Уилки едва успел его подхватить, прижимая к себе. – Эти крысы не просто запугивают. Они лишают тебя чего-то важного, даже не прикасаясь.

До машины Уилки дотащил его молча. Морган обвисал на нём, еле-еле переставляя ноги. Мост вихлялся из стороны в сторону, жадно раззявила пасть чёрная река, не отражающая ни звёзд, ни фонарей; небо дрожало и готово было в любое мгновение смяться бумажным фантиком, обнажая беспощадное и холодное сияние. Запоздалый страх перед смертью – или чем-то гораздо более страшным, чем смерть? – так и не пришёл, но Морган не чувствовал также ни эйфории от неожиданного спасения, ни хотя бы любопытства.

Только безразличие – тупое и утомительное.

Уилки нашарил у него ключ в кармане, открыл машину, помог сесть и даже вытащил из тайника под креслом электрическое одеяло.

– Включить? – спросил он негромко.

– А ты знаешь, как это делается? – улыбнулся Морган.

– Хорошо, что ты пытаешься язвить, – кивнул Уилки, подтыкая одеяло. – Значит, не так уж сильно тебя задело.

В занесённой снегом машине сохранялось ещё остаточное тепло. Освещение Уилки включать не стал, а вместо этого развесил под потолком горсть разноцветных искр. Они мерцали и переливались, как рождественская гирлянда, и Моргану начал даже мерещиться запах имбирного печенья и апельсиновой цедры. Уилки тоже забрался на сиденье, привалившись спиной к дверце, и уставился в упор – жёлтыми совиными глазищами, не мигая.

Часы в потайном кармане куртки тикали насмешливо и выжидающе.

– Хочется пить, – с лёгким удивлением констатировал Морган через пять минут. – И ещё я замёрз.

Уилки негромко рассмеялся.

– Наконец-то начало доходить. Я уже думал, что придётся забирать тебя в башню.

Хотя в этих словах не было ничего особенного, Моргана вдруг пробрало до самых костей – не ужасом даже, а чем-то более глубинным, первобытным, давящим, сродни врождённому чутью на опасность. Уилки выглядел совершенно обычным – не огромный, как Фонарщик, не нарочито волшебный, как Шасс-Маре. Однако он настолько выпадал из окружающей обстановки, что к этому никак нельзя было привыкнуть; словно кинематографическое изображение цвета сепии аккуратно вырезали по контуру и вклеили в реальный мир.

Морган отвёл взгляд. Размеренное мигание огонька сигнализации на приборной панели несколько успокаивало и гасило желание немедля выпрыгнуть из машины и бегом припустить вдоль реки, подальше отсюда.

– М-м… что это были за тени? – спросил он только для того, чтобы не молчать. – Фонарщик называл их крысами. И ты тоже.

«Ты» соскользнуло с языка легко, точно в разговоре с Кэндл. Уилки, впрочем, принял это как должное.

– Крысы – крысы и есть, – пожал он плечами. – Сложно объяснить. Это базовое понятие. Как запах. Когда описывают духи, то говорят – шипровый запах, мускусный. Это условные обозначения. Или – пахнет апельсином, фруктами, цветами, лесом после дождя… Это всё сравнения. А из чего состоит запах леса?

– Листья, свежие и сухие, земля, иногда грибы, цветы, трава, животный запах, – перечислил Морган, сосредоточенно хмурясь. Даже такая простая вещь, как аромат леса после дождя, вспоминалась сейчас с трудом.

– А чем пахнут листья? – без улыбки спросил Уилки.

– Зелёной свежестью? – осторожно предположил он.

– А зелень и свежесть? Какой у них запах?

Морган честно обдумывал ответ секунд тридцать, а потом сдался:

– Не знаю. Проще найти настоящий лист и дать его понюхать, чем объяснить.

– Вот именно, – легко согласился Уилки, склонив голову к плечу. Он по-прежнему глядел не мигая, но по-птичьи жёлтый оттенок глаз потеплел и теперь больше напоминал расплавленное золото или солнце на закате. – Проще показать. Ты видел листья, ты почувствовал их запах. Теперь единственное, что я могу сделать, – рассказать, где растут деревья. Насколько они ядовиты.

И Морган понял.

– Откуда берутся тени?

– Из темноты, – туманно ответил Уилки. – Сто лет назад всё было проще – вот холмы, а вот человечьи земли. А потом грянула война, и холмов не стало. Земля впитала железо, кровь и много смертей, стала рыхлой – и расслоилась. Я не знаю, что находится там, на другой стороне; может, холмы, хотя я и не верю в это. Но пустота между слоями порождает их, крыс из подвала мира.

Машина качнулась и поплыла – или так казалось из-за хаотического мельтешения искр над головой. Окна затягивала плотная белая пелена, куда более густая, чем могла быть из-за одного только снега.

Морган с трудом разогнул онемевшую руку и попытался разыскать под сиденьем флягу с виски, но едва не упал. Уилки подхватил его за шиворот, водворил на место.

– Пить хочу, – пожаловался Морган, кутаясь в одеяло. Он чувствовал себя как никогда маленьким и беспомощным. Последний раз такое было лет шесть назад, когда он подхватил какую-то жуткую разновидность гриппа и слёг с такой температурой, что не чувствовал собственного тела. Тогда не помогали никакие лекарства, но через три дня болезнь отступила – сама.

– Сейчас, – нахмурился Уилки. – Закрой глаза.

Морган уже научился отличать его приказы от просьб и ничего не значащих замечаний, и что-то подсказывало ему, что приказы лучше не игнорировать. Он послушно зажмурился; хлопнула дверь, и на минуту в салоне стало значительно холоднее, послышался плеск воды… Затем в ладонь ткнулся горячий бок бумажного стакана.

Запахло травами и чем-то кисловато-фруктовым, но не винным.

– Можешь открывать, – великодушно разрешил Уилки. – И пей. Это что-то вроде лимонада, но горячее. Так мне сказали.

Разглядев хорошенько добычу, Морган улыбнулся: в руке у него был фирменный стаканчик из «Томато» с «гипербольшой» порцией загадочного «гибискус+лем. цед.+апель.+ромашка/лемонграсс».

– А почему нельзя было смотреть? – полюбопытствовал он и глотнул: в горло, кажется, пролилось чистое блаженство, пряное, горячее, в меру кисловатое.

– Голова закружится с непривычки, – усмехнулся Уилки.

Морган чувствовал себя как до смерти голодные Гензель и Гретель в пряничном домике: вроде бы вокруг чудесные и абсолютно ничьи сласти, но пробовать нужно осторожно, иначе проснётся злая ведьма. Только вместо ведьмы был часовщик, а вместо лакомств – информация.

– Хм… Ты сказал, что тени лишают жертву чего-то важного, – заметил он будто вскользь и выжидающе умолк.

– Верно, – кивнул Уилки и сощурился. – Но вот что именно… Возможно, души – если только душу можно отрезать по частям или крошить, как чёрствый пряник.

По спине у Моргана мурашки пробежали: если Уилки и не читал его мыслей буквально, то был очень близок к этому.

«Как выйти голым на городскую площадь», – пронеслось в голове.

– А что ещё они, ну… делают?

Вопрос прозвучал слишком косноязычно даже с поправкой на пережитый стресс. Морган отвесил себе мысленно оплеуху и приказал собраться.

– То же, что и крысы, – без намёка на улыбку, но с убийственной иронией откликнулся Уилки. – Лезут из плохо заделанных щелей. Жрут что попало. Грызут проводку. Портят вещи. Гадят. Разносят чуму и блох. А самое мерзкое – они постоянно умнеют и придумывают новые фокусы.

Ощущение полёта усилилось; Моргану даже почудилось, что машина слегка накренилась вперёд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.