Алла Белолипецкая
Купеческий сын и живые мертвецы

Иллюстрация на переплете Ольги Саохелал

Карта на форзаце Евгении Лукомской

Во внутреннем дизайне использованы элементы оформления: © Yulia Bikirova / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Белолипецкая А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Часть первая
Духовской погост

Глава 1
Дом на Губернской улице

Иван Алтынов, девятнадцатилетний сын купца первой гильдии, не от хорошей жизни угнездился верхом на двускатной каменной крыше фамильного склепа. Рослый и крепко сложенный – косая сажень в плечах, – Иван чувствовал себя в подобном положении, как собака на заборе. Но это было куда лучше, чем оставаться внизу – внутри купеческой погребальницы, дверь которой трещала под напором извне. Ради того, чтобы вылезти на крышу, Иванушке пришлось выбить в склепе бесценное витражное окно из венецианского стекла. А потом он ещё и ухитрился располосовать осколками ладони обеих рук. И всё равно мог считать себя счастливчиком.

Раны его уже не кровоточили: на руках купеческого сына белели матерчатые повязки. И всё же он не вполне твёрдо держал сейчас своё странное оружие: длинный шест с тряпицей на конце. Такими шестами обычно размахивают, гоняя голубей. Тряпицу на этой махалке, недавно белую, пятнало теперь какое-то грязно-бурое вещество. И оно же покрывало почти всю поверхность шестика. Впрочем, Иванушка на такие пустяки внимания не обращал. Понимал: эти пятна – отнюдь не самое страшное для него и для тех, кто с ним вместе угодил в ловушку.

– И что мы станем делать дальше? – обратилась к Иванушке Зина – семнадцатилетняя дочка протоиерея Александра Тихомирова.

В отличие от Ивана, она не восседала на двускатной крыше верхом, словно на лошади. Но не потому, что девице было бы невместно так сидеть. Да и теперешняя её позиция вряд ли выглядела пристойнее. Дочка священника опустилась чуть ли не на четвереньки, свесила голову и безотрывно смотрела вниз. При этом подол её белого батистового платья прикрывал ей ноги лишь до середины голеней: девушка оторвала от него две полосы материи, чтобы перевязать руки своему другу детства Ивану.

Рядом с Зиной – почти в такой же позе, будто передразнивая её – застыл пушистый алтыновский кот Эрик Рыжий. Он словно бы охоту вёл: мышцы напряжены, взгляд устремлён вниз – на тех, кто бряцал и шелестел чем-то на земле. Иванушка дал имя коту в честь легендарного викинга-мореплавателя. А теперь выходило, что из-за дурости своего молодого хозяина Эрик запросто мог уже нынче угодить в кошачью Валгаллу. Если таковая существовала, конечно.

Услышав Зинин вопрос, Иванушка только пожал плечами – не знал, что отвечать. Но девушка его движения не увидела – не поворачивала к нему головы. А потому переспросила:

– Так что? Сколько нам тут куковать?

– Понятия не имею, – сказал Иван. – Если бы как-то узнать, видят ли эти лю… эти существа в темноте… Ведь солнце вот-вот зайдёт.

Закатные солнечные лучи так подсвечивали шатровый купол храма Сошествия Святого Духа, к которому примыкало кладбище, что церковное здание казалось скособоченным, напрочь лишённым симметрии. И это оптическое преображение храма Божьего устрашало едва ли не больше, чем рваные силуэты тех, кто расхаживал сейчас внизу.

– А если они видят? – Зина кивком указала на плотную толпу тех, кого Иванушка не решился назвать людьми. – Тогда-то что?..

– Тогда, – сказал её друг детства, – мы побудем здесь до утра. А там – авось, прихожане соберутся на службу и поймут, что дела плохи. Да и телеграмма, которую ты отправила, должна будет уже дойти.

Впрочем, на неё особых надежд Иван Алтынов как раз и не возлагал. Адресату требовалось время, чтобы хотя бы сюда прибыть. И тем более – чтобы принять меры.

Но главное: они с Зиной оба понимали, что до утра им на крыше не высидеть. Над лесом, возле которого располагалась Свято-Духовская церковь, набухала тяжёлой влагой огромная иссиня-чёрная грозовая туча. И если бы дождь полил в полную силу, Иванушку, Зину и Рыжего Эрика просто смыло бы с крыши – туда, где запрокидывали свои безглазые рожи восставшие покойники.

Следовало бы сказать: куда ни кинь – всюду клин. Но купеческий сын вместо этого беззвучно прошептал:

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – А потом не удержался – прибавил: – Вот бы очутиться сейчас дома!..

1

Дом купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова – двухэтажный, краснокирпичный, с белой отделкой, с высоким каменным крыльцом – располагался в южной части уездного города Живогорска, что стоял на лесистой равнине в ста восьмидесяти верстах от Москвы. Богатому этому дому было полвека: его выстроил ещё в 1822 году дед Митрофана Алтынова. Денег уже и у него куры не клевали, и он не поскромничал: алтыновский особняк стоял протяжённым углом на пересечении Губернской улицы и Пряничного переулка, занимая чуть ли не полквартала.

Впрочем, переулок получил своё название уже позднее, благодаря именно купеческому дому, в первом этаже которого размещались две из многочисленных алтыновских лавок: кондитерская и колониальных товаров. И от кондитерской лавки исходил такой нестерпимо пьянящий карамельно-пряничный дух, что мало у кого из горожан хватало сил пройти мимо – не заглянуть в лавку, не купить себе хоть копеечного пакетика леденцов.

Алтыновский дом стоял почти на самой вершине пологого холма, поднимавшегося к городу со стороны Духова леса, Свято-Духовской церкви на его опушке и обширного погоста, вздымавшего рядом свои кресты. На холме этом купеческий дом выглядел подобием флагманского корабля. Его словно бы поднимала волна, и он, устремляясь углом-носом вверх, рассекал Губернскую улицу, состоявшую в основном из домов скромных и деревянных, хотя и добротных.

Единственный сын купца, вихрастый детина Иван Алтынов, прожил в этом доме все девятнадцать лет своей жизни. Он даже и обучение проходил на дому: отец не скупился – нанимал ему лучших гувернёров. Поначалу-то, правда, Митрофан Кузьмич хотел отправить сынка учиться в гимназию, но только Иванушку выгнали прямо из приготовительного класса. Сказали: бестолков, неусидчив, учителей не слушает. И главное – всё время витает где-то в облаках. Да ещё и норовит взглядывать поминутно вверх – в небеса. Правду сказали, чего уж там тень на плетень наводить. Хотя, конечно, совсем не в облаках состояло дело.

И сегодня, августовским днём 1872 года, Иванушка грезил о том же, о чём и всегда.

Солнце начало источать зной ещё до полудня. Так что купеческий сын успел после завтрака взмокнуть в своей пиджачной паре, которую он по настоянию отца носил дома. И с нетерпением ожидал момента, когда его отец уйдёт, по обыкновению, из дому. Один или вместе с Иванушкиным двоюродным братом Валерьяном, который уже почти два месяца повсюду сопровождал Митрофана Кузьмича. Тогда Иван смог бы переодеться в свой затрапез – как называла эту одежду их пожилая экономка баба Мавра, которую прежде именовали просто ключницей. Только она и проживала в комнатах второго этажа вместе с купцом Алтыновым и его домочадцами. Вся остальная прислуга занимала примыкавшую к дому одноэтажную пристройку, где размещались также кухня, прачечная и большой ледник. А чуть поодаль, в глубине двора, стоял обширный каретный сарай. Задней стеной он примыкал к огромному яблоневому саду. И над сараем этим было обустроено помещение, единственно важное для Иванушки во всех немаленьких владениях его отца.

А сейчас Иван Алтынов сидел в гостиной на чёрном кожаном диване с высокой спинкой и машинально проглядывал оставленную отцом вчерашнюю газету. Не читал – просто выхватывал заголовки заметок: «Государь император намерен встретиться с германским кайзером и австро-венгерским монархом», «Завершено строительство Поти-Тифлисской железной дороги», «В городе Нарва началась стачка на Кренгольмской мануфактуре».

«Интересно, – подумал Иванушка, – кто подбил ткачей бастовать? Их же всех уволят! У нас ведь не Англия – тред-юнионов нет». И тут прямо у себя за спиной он услышал женский голос:

– Умаялся уже от жары, дружочек мой? Не чаешь, когда в прохладу попадёшь?

Иванушка даже вздрогнул – всё не мог привыкнуть к обладательнице этого голоса. Многие годы в их с отцом жизни никакие женщины не присутствовали – за исключением бабы Мавры разве что. Из её-то рассказов Иванушка и знал историю своего рождения и отцовского вдовства.

Митрофану Алтынову и его жене Татьяне Дмитриевне десять лет Бог не давал деток, рассказывала купеческая ключница. А когда Татьяна Дмитриевна его наконец-то понесла, уж как они оба радовались!.. Вот только роды оказались тяжёлыми, неудачными. Иванушка родился весь синий, и доктор, которого купец Алтынов вызвал, не доверяя повивальным бабкам, думал уже: младенец не выживет. Но всё-таки сумел новорождённого откачать. Только вот у матери Ивана открылось кровотечение, и унять его доктору так и не удалось. Мать ещё успела взять ребёнка на руки – увидела, что живой он! И даже сказала, улыбнувшись: «Ванечка, сыночек…» А потом испустила дух.

Иванушка, пока был маленький, много раз Мавру переспрашивал: да точно ли всё было именно так? Ведь он явственно помнил лицо своей матери – и не по дагеротипу, что висел у отца в кабинете. Ибо материнское лицо он помнил в цвете – и до сих пор будто воочию видел изумрудные искры серёжек в матушкиных ушах. Да разве ж сумел бы новорождённый младенец запомнить подобные детали? Но потом, когда Иванушка стал постарше, переспрашивать он перестал. Так что у Мавры Игнатьевны отпала необходимость клясться и божиться, что – да: именно так. С чего бы она, Мавра, стала выдумывать такое!

Во второй раз Митрофан Кузьмич так и не женился. И женщина, окликнувшая теперь Ивана, была ему не мать и не мачеха, а тётка по отцу, Софья Кузьминична Эзопова. Она уже лет пятнадцать как сама овдовела. А после смерти мужа – богатого купца и бывшего делового партнёра своего брата – сразу же уехала вместе с сыном Валерьяном куда-то за границу. То ли во Францию, то ли в Италию. И возвратились они оттуда только в начале нынешнего года. Тётка была всего на пять лет младше Митрофана Кузьмича – ей уже стукнуло пятьдесят. Но выглядела она моложаво, кокетливо: любила принарядиться, всегда завивала волосы. И, как подозревал Иванушка, даже подкрашивала губы – уж больно яркого оттенка они у неё были. А теперь на губах этих играла самая что ни на есть приветливая улыбка.

Однако Иванушка не улыбнулся в ответ. Он вообще стеснялся улыбаться. Семь лет назад он выбил себе передний зуб – при обстоятельствах, из-за которых его отец сердился до сих пор. Но при появлении тётеньки купеческий сын чуть приподнялся с дивана и даже склонил голову в учтивом поклоне. Софья Кузьминична с первого дня своего появления в доме внушала ему лёгкую оторопь, но вместе с тем – и некое подобие уважения.

– Да, тётенька, сегодня жарковато, – кивнул Иванушка. – И скоро я пойду на голубятню. Как только батюшка меня отпустит.

2

Митрофан Кузьмич Алтынов, купец первой гильдии, начал утро с того, что приказал работнику одной из своих лавок погрузить на телегу два пуда воску – для церковных свечей. В них обнаружился сильный недостаток: всё пожгли на Ильин день. Так что настоятель Свято-Духовского храма, отец Александр Тихомиров, вынужден был даже отменить сегодняшнюю вечернюю службу, опасаясь конфуза: когда нечего окажется возжигать перед ликами святых. День был будний, никаких значимых праздников на него не приходилось. И священник заранее всем объявил: нынче вечером церковь будет закрыта. А сам отправил нарочного к купцу Алтынову, который состоял старостой при храме Сошествия Святого Духа уже полтора десятка лет – с того самого времени, как потерял жену. И положил для себя: ни одной минуты в течение дня не оставаться праздным, чтобы не позволить бесовскому унынию собою овладеть.

Купец Алтынов частенько бывал в разъездах – по коммерческим делам. А его бестолковый сынок, Иванушка, либо торчал на своей голубятне, возвышавшейся в дальней части двора, либо просиживал штаны в уездной публичной библиотеке. Читал книги прямо там – почти все карманные деньги тратил на плату за абонемент. Конечно, Митрофан Кузьмич мог бы привозить сыну разные книжки из своих многочисленных поездок, однако делать этого решительно не желал. Нечего было потакать недорослю, который даже отцовскому делу выучиться не мог. Читал хорошо, писать умел прямо-таки каллиграфически, а вот арифметику не освоил почти что вовсе. Складывать и вычитать ещё мог, а уж умножение и деление для него были словно китайский язык. Учитель только и сумел вбить ему в голову за три года занятий что глупейший стишок: Пифагоровы штаны на все стороны равны.

Ну и как, спрашивается, было такого сынка допускать к торговому делу? Весь отцовский капитал он спустил бы вмиг.

Митрофан Кузьмич завздыхал, закручинился, когда подумал про сынка. Вот ведь напасть какая! Вся надежда была теперь только на племянника Валерьяна: умного, ухватистого, расторопного. Тот, конечно, летами был постарше Иванушки – ему шёл уже двадцать шестой год. Но Митрофан Кузьмич имел основания полагать, что сын его и к пятидесяти годам не наберётся такого разуму, каким Валерьян обладал уже сейчас. И всё же – всё же, до того, как принять окончательное решение, купец Алтынов хотел наведаться на Духовской погост: помолиться в фамильном склепе. Ну, и в сам храм зайти, конечно же. Попросить у Господа наущения в нелёгком деле, которое Митрофану Кузьмичу предстояло.

Оставшись без жены, купец Алтынов чуть не ежедневно посещал Духовскую церковь: договаривался с тамошним настоятелем об устройстве в храме второго престола – в честь святой мученицы Татианы. Он и денег давал храму, и сам закупал материалы для строительства. А потом как-то само собой вышло, что прихожане избрали Митрофана Кузьмича мирским старостой. И с тех пор переизбирали уже пять раз. Так что купец-миллионщик всё свободное от повседневных трудов время посвящал церковным делам.

Настоятель церкви, протоиерей Александр Тихомиров, не раз аккуратно расспрашивал Митрофана Кузьмича: не имеет ли он намерения вступить в новый брак? Намекал даже, что подыщет ему достойную невесту. Но тот неизменно отказывался. Тем более что сынок Иванушка всё время был перед глазами. А он лицом уродился весь в мать.

Только вот все те же признаки, что казались исполненными прелести у Татьяны Дмитриевны, у Ивана выглядели чуднее чудного. И волосы он имел светло-каштанового оттенка, как у матери. Но не лежали они у Иванушки золотыми завитками, а торчали рыжими космами. И глаза он имел большие, голубые, точь-в-точь как у Татьяны, однако глядели они всё время как-то глуповато. А уж про улыбку сынка и говорить было нечего! После нелепой истории с котом Эриком Рыжим, когда Иванушка выбил себе передний зуб, среди сверстников к нему так и приклеилось прозвище Щербатый.

Но главное: после того случая Иван, во всём остальном – совершенно бесстрашный по причине беспечного легкомыслия, стал до одури бояться собак. Так что купец Алтынов не мог даже держать при лавках, что торговали в первом этаже его дома, сторожевых псов на цепи. Иванушка при взгляде на скалящихся собак будто примерзал ногами к земле. И обретал вид совсем уж дурковатый и бессмысленный. Только отведя от него собак саженей[1] на двадцать, можно было заставить его стронуться с места.

В общем, не мог такой сынок стать наследником по купеческому делу. Это Митрофан Кузьмич уразумел со всею ясностью ещё семь лет назад – после происшествия с котом, которому Иванушка дал имя в честь какого-то варяжского героя. Но Митрофан Кузьмич жалел бестолковое детище, нанимал ему учителей, всё надеялся: те научат его хоть каким-то азам жизненных знаний. Только всё было впустую. И нынешним летом, которое теперь катилось к концу, купец Алтынов наконец-то решил, что следует принять необходимые меры.

3

Софья Эзопова тоже присела на кожаный диванчик – так близко от Иванушки, что задела его своими пышными юбками. Купеческий сын машинально чуть отодвинулся от неё, но та будто и не заметила его движения. Тётенька склонилась к племяннику и так приблизила своё лицо к его, что Иванушку посетила дикая и крайне неприятная мысль: уж не намеревается ли Софья Кузьминична его поцеловать? Женщин он немного побаивался и в свои без малого двадцать лет оставался девственником. Была, правда, одна девушка в Живогорске… Если бы она сейчас сидела с ним на диванчике… При этой мысли Иванушке даже краска в лицо бросилась.

Кожа у юноши была как у всех рыжеволосых людей: молочно-белая, очень легко краснеющая. Так что тётка заметила, конечно же, его румянец. Но, похоже, истолковала всё неправильно: на губах её заиграла понимающая и какая-то ехидно-довольная улыбочка.

– А не знаешь ли ты, дружочек, – чуть растягивая слова, выговорила она, – куда это батюшка твой собрался сегодня? Один, да ещё и не в коляске, а на телеге? Будто мужик деревенский! Валерьян пытался его расспросить, куда он едет. Даже предлагал с ним отправиться – вдруг помощь какая-нибудь понадобится. Но Митрофан ничего ему отвечать не стал. Вообще ничего – просто промолчал.

При упоминании двоюродного брата Иванушка испытал смутную тревогу. Слишком уж часто тот вызывался сопровождать его отца и помогать ему. Даже тогда, когда Митрофан Кузьмич о помощи и не просил. Да, с одной стороны, появление Валерьяна в доме радовало Иванушку: отец перестал приставать к нему самому со странными предложениями учиться купеческому делу. Как будто не знал, что не выйдет из этого никакого толку. Но, с другой стороны, Ивану не давали покоя те взгляды, которые Валерьян бросал на его отца, когда думал, что никто этого не видит. Взгляды эти были алчные и словно бы испытующие. Двоюродный брат как будто ждал чего-то от Митрофана Кузьмича. Причём ждал всё более и более нетерпеливо.

– Так что? – Тётенька устала дожидаться ответа и потеребила Ивана за рукав. – Знаешь ты или нет, куда батюшка твой сегодня поедет?

Иванушке страшно захотелось соврать, сказать: не знаю. Но он тут же решил: тётка по его лицу мгновенно распознает враньё. А что врать нехорошо – это он знал чуть ли не с младенчества. Пожалуй, единственное, что он усвоил из нерушимых правил купечества – то, что купеческое слово крепче железа.

И он сказал тётеньке правду.

4

Митрофан Кузьмич пытался успокоить свою совесть тем, что говорил себе: сын его в любом случае получит от него в наследство такое состояние, что на одни проценты сможет до конца жизни просуществовать безбедно. Тем более что к транжирству Иванушка никакой склонности не имел. Голуби – те в счёт не шли. Да, за пару московских серых турманов он в прошлом году выложил пять сотен рублей – все свои накопленные деньги. Да ещё отец ему сто рублей добавил. Но не мог Митрофан Кузьмич порицать сына за такое увлечение. Ибо хорошо знал, по какой причине оно возникло. И ощущал за это свою вину.

И всё же – передать наследственное дело не по прямой линии, пусть даже и племяннику… Разве такого он желал? И разве такого желал бы его отец, Кузьма Петрович Алтынов?

Потому-то Митрофан Кузьмич и хотел, чтобы Иван поехал сегодня с ним на Духовской погост. И когда он вошёл в гостиную, где Иванушка обычно сиживал после завтрака, купца первой гильдии неприятно удивило, что рядом с его сыном расположилась на диване сестрица Софья. Причём эти двое словно бы секретничали о чём-то.

Иван первым его заметил – тут же вскочил на ноги, шагнул к отцу. И лицо Иванушки приняло привычное просительное выражение, которое всегда так раздражало Митрофана Кузьмича. Тот прекрасно знал, о чём станет сейчас просить его сынок. Он всегда просил об одном и том же.

– Доброе утро, братец! – почти пропела Софья, хоть они уже виделись за завтраком. – Дивный денёк сегодня обещает быть!

– Дивный, – согласился Митрофан Кузьмич, а потом повернулся к сыну. – Идём-ка со мной. Мне нужно сказать тебе словцо.

Глава 2
Эрик Рыжий

1

Мавра Игнатьевна, купеческая ключница, или, как теперь говорили, экономка, не имела привычки подслушивать по углам. И разговор хозяина с простофилей Иваном она услышала по чистой случайности, протирая хрустальную посуду в маленькой кладовке, примыкавшей стеной к хозяйскому кабинету. И сквозь тонкую стенку – дранка да штукатурка – разбирала каждое произносимое слово.

Иванушку она растила с самого его рождения – как растила когда-то Таню, его мать. Татьяна Дмитриевна происходила из семьи дворянской, но обедневшей. Усадьба её отца доходу не приносила почти никакого, и Дмитрий Степанович вынужден был служить по казённой части в губернском городе. Так что, когда к Танюше посватался купец-миллионщик Алтынов, её родители повздыхали для приличия – что приходится выдавать дочку чуть ли не за мужика, – но дали своё согласие. Причём Мавра знала, что сделали они это с радостью и облегчением. Во-первых, кто бы ещё женился на бесприданнице? А во-вторых, Митрофан Алтынов сумел растопить сердце Татьяны. Так что и она против этого брака не возражала.

После венчания молодые сразу же переехали в Живогорск. И Мавра, которая состояла когда-то при Танюше нянюшкой, хоть была старше своей воспитанницы всего-то на десять годков, отправилась с ними вместе. Как часть маленького Таниного приданого. Она была когда-то крепостной девкой её отца и впоследствии, хоть и заняла в доме Дмитрия Степановича положение доверенного лица и стала почти частью семьи, вольной так и не получила.

Вольную, впрочем, ей тут же выдала сама Танюша – как только вышла замуж и получила права на Мавру. Но нянька покидать семью Митрофана Кузьмича отказалась наотрез. И осталась в доме Алтыновых в качестве домоправительницы. Тогда ещё с ними жила незамужняя сестра Митрофана Кузьмича – жеманница Софья. И к ним постоянно захаживал в гости Пётр Эзопов. Сперва – по совместным с Митрофаном Кузьмичом купеческим делам, а потом ещё – и как жених его сестры.

А когда Танюши в доме не стало, Митрофан Кузьмич чуть ли не со слезами на глазах попросил Мавру их не покидать – заняться воспитанием Иванушки.

И вот сейчас её воспитанник в соседней комнате препирался со своим отцом.

– Ну, зачем, батюшка, мне с вами ехать? – вопрошал этот олух и обалдуй. – О матушке я и так молюсь каждодневно. А склеп… Не люблю я в него заходить. Вы же и сами это знаете.

– Если я прошу поехать, стало быть, есть основания, – проговорил Митрофан Кузьмич.

Сказал он это так веско, внушительно, что всякий другой послушался бы беспрекословно. А вот Иванушка продолжил артачиться и гнуть своё – не боялся отца совершенно. Митрофан Кузьмич никогда в жизни не то что не порол сынка – даже шлепков ему не отвешивал.

– Батюшка, – произнёс Иванушка почти что с досадой, – наверняка такие основания и вправду имеются. Но ведь скоро лето пройдёт! Коршуны поставят птенцов на крыло, и голубям уже не будет безопасно летать. Вот я и хотел погонять их сегодня с часик.

Мавра Игнатьевна не выдержала – хмыкнула. Она хорошо знала, что этот часик обернётся тремя, а то и четырьмя часами, которые непутёвый купеческий сын проторчит на голубятне. И ведь это она сама придумала лет пятнадцать назад для маленького Иванушки ту байку! Слишком уж мальчонка приставал к ней тогда. Всё выспрашивал: если матушка его в раю, то нет ли способа узнать, как живётся ей там, на небе? А Мавра возьми да и скажи ему: вот полетят голубки белые на небеса и принесут тебе от матушки весточку, когда вернутся обратно. Ну а Иванушка будто вцепился в эту мысль: тут же упросил отца купить ему пару белых турманов. Отец не отказал – купил. С тех пор и пошло-поехало…

А Митрофан Кузьмич – терпеливая душа! – тем временем за стенкой говорил сынку:

– Хорошо, один час ты можешь голубей погонять. Но потом обязательно приходи на Духовское кладбище. Ты знаешь, где я там буду. Придёшь?

– Приду, – пообещал Иванушка с тяжким вздохом.

А потом, едва только отец уехал на телеге, гружённой свечным воском (сам – за возницу), его сынок тут же помчал переодеваться. И выскочил из своей комнаты уже не в дорогой пиджачной паре, а в штанах с заплатанными коленками, старой полотняной рубахе и разношенных сапогах. Хоть к этому-то Мавра его приучила: не портить на голубятне хорошего платья – ходить туда в старье, какого не жалко.

Ключница зашла в его комнату и принялась привычно подбирать с полу брошенные как попало вещи. Пожалуй что впервые в жизни она радовалась тому, что воспитанник её – своевольник и неслух.

2

На голубятне, устроенной над каретным сараем, стоял такой густой дух птичьего помёта, что у кого-то непривычного могли бы даже заслезиться глаза. Но Иванушка ничего – давно привык. Голуби заволновались при его появлении, заворковали, зашелестели крыльями, и он первым долгом налил им свежей водицы и насыпал чечевицы в кормушку. И только потом пошёл к сделанным из сети отсадкам: смотреть птенцов. Те уже подрастали и вот-вот должны были сами встать на крыло.

Это были в основном птенцы орловских белых турманов – любимой Иванушкиной породы. Московские серые, купленные за бешеные деньги, всё никак не желали плодиться.

Иванушка склонился к отсадкам – почти что припал к ним лицом. Там пушили перья несколько подросших птенчиков – ещё нескладных, желторотых. И, глядя на них, купеческий сын поневоле вспомнил историю семилетней давности.

Тогда он – двенадцатилетний – вот так же поднялся на голубятню. Но было это в начале лета, и птенцы только-только вылупились. Точнее, он даже не знал, что они вылупились. Понял это лишь тогда, когда увидел то, что от них осталось: три клювика и три пары лапок. Вместо всего остального в голубином гнезде виднелись только какие-то измочаленные ошмётки.

Иванушка сразу уразумел, что именно здесь произошло. С силой втянув носом воздух, чтобы не расплакаться, он стиснул руки в кулаки. А потом заозирался по сторонам, закричал:

– Эрик, чтоб тебя разорвало!.. Где ты?

Но рыжий бандит, конечно же, не отозвался.

Эрик Рыжий – ему тогда едва исполнился год – был, в общем-то, милейшим котом. Пушистый, огненной масти, красавец с белым жабо на груди и в белых «чулках», поверх одного из которых, на левой задней лапе, имелся белый «браслет», был он ласков, любил мурчать на коленях у Иванушки и у его отца да и мышей ловил хорошо. Но, как и все кошки, отличался обжорливостью. И сожрать трёх птенцов – этого ему и на завтрак не хватило бы.

А сейчас Эрика и след простыл. Котяра явно удрал тем же путём, каким проник сюда: по приставной лесенке, ведшей к слуховому окну. Иванушка и сам по ней поднимался на голубятню, но обычно всегда убирал её, уходя. А вот вчера сплоховал – про лесенку позабыл. Так что, проклиная теперь котофея, Иванушка в глубине души отлично понимал: в том, что произошло с птенцами, повинен не рыжий разбойник, а он сам.

Потому-то его так и ужаснули звуки, которые донеслись вдруг со двора.

Иванушка знал: в Живогорске полно бродячих собак. Знал, что они сбиваются в стаи и пугают до чёртиков одиноких прохожих, многие из которых бывают ими покусаны. Но подобные происшествия случались обычно после наступления темноты. Или же – где-нибудь на окраинах или на пустырях, вдали от человеческого жилья. А чтобы бездомные псины среди бела дня забегали в чей-то двор – это было дело неслыханное!

Но яростное гавканье, которое долетало сейчас до ушей Иванушки, явно не принадлежало их сторожевой собаке – умной чёрной суке корсиканской породы по кличке Матильда. Чистопородного щенка тётка Софья Кузьминична двумя годами ранее прислала им из Италии, где безотлучно жила вместе с сыном. И вот теперь сквозь многоголосый лай чужих псов отчётливо пробивались отчаянные кошачьи вопли.

Иванушка кинулся к слуховому окну, высунул из него голову.

Во дворе на Эрика наскакивали с разных сторон три крупных кобеля дворянской породы, отрезав котофею все пути к отступлению. Эрик выгибал спину, шерсть у него на загривке стояла дыбом, и он крутился между осатаневшими псами, как юла, пока что не позволяя им вцепиться себе в бока. Однако у Иванушки при виде этого будто всю кожу присы́пало ледяной крошкой. Эрик был такой маленький в сравнении со злобными тварями, что атаковали его! И купеческому сыну уже доводилось видеть кошек, растерзанных собачьими стаями. Ничего более жуткого ему в жизни не встречалось.

«Это всё из-за меня! – решил Иванушка. – Я пожелал, чтобы Эрика разорвало, и вот вам – пожалуйста!»

– Пошли отсюда, ироды! Прочь! – заорал он псам, чуть не срывая голос.

Но те к нему и голов не повернули. Они всё так же бешено скалили громадные жёлтые зубы, а из их раззявленных пастей капала в пыль слюна. А потом Эрик чуть зазевался, и один из псов цапнул его сзади чуть повыше бедра – выдрал кусок меха с мясом. Котофей пронзительно взвизгнул, его задняя правая лапа окрасилась алым, но всё же он каким-то чудом сумел отскочить чуть в сторону – не позволил вцепиться себе в правый бок. И лишь клацнули в воздухе собачьи зубы там, где он только что находился.

Иванушка схватил с крыши махалку – шестик с навязанной на него белой тряпицей, которым он гонял голубей. И стал с сумасшедшей поспешностью слезать по лесенке вниз, во двор. Как на грех, там не было сейчас ни одного человека: ни бабы Мавры, ни кучера, ни кухарки с горничной, ни отцовских работников. Так что никто не пришёл Иванушке на помощь, когда произошло то, что произошло.

Спускаться, держа под мышкой длинный шест, было нелегко – тот задевал перекладины лестницы, норовил не пустить Иванушку вниз. Однако упал купеческий сынок не из-за махалки. На третьей снизу ступеньке он оступился и ухнул наземь потому, что всё вертел головой: глядел через плечо, как там Эрик. Кот ещё оборонялся, но явно из последних сил. Белый чулок на его правой задней лапе сделался красным, и кот всё сильнее на эту лапу припадал.

Иванушка упал, да так неудачно, что о последнюю ступеньку лестницы треснулся со всего маху верхней губой, отчего ему показалось, будто во рту у него взорвалась шутиха размером с яблоко. По его рубахе тут же заструилась кровь, а рот пронзила острая боль, как если бы ему в десну вонзили иззубренный осколок стекла. Но в запале и страшной спешке Иванушка почти не придал этому значения. Он тут же вскочил на ноги и побежал, вопя и размахивая шестом с тряпкой, на выручку непутёвому рыжему коту.

Внезапность Иванушкиного появления сыграла свою роль: псы немного отступили. Так что Иван подхватил Эрика с земли одной рукой, прижал раненого зверя к собственной окровавленной рубашке – и хотел уже ретироваться с чёрного хода в дом. Да не тут-то было.

Псы учуяли его кровь, подскочили к нему с трёх сторон, и один тут же вцепился ему в лодыжку. Иванушка покачнулся, но устоял на ногах. Сапог его был прочный, из свиной кожи, и пёсьи зубы его не прокусили. Зато кот в смертельном ужасе так вцепился в изгвазданную кровью рубашку, что Иванушке показалось, будто в него вонзилось с десяток рыболовных крючков.

Иванушка хлестнул махалкой по морде пса, который всё стискивал пасть на его ноге. Но злобная бестия будто и не почувствовала удара. Иван перехватил шестик покороче и ткнул им в пёсью морду, как копьём, метя в глаз. Озверевшая дворняга взвыла и наконец-то Иванушкин сапог выпустила. Но почти тут же ещё один пёс изловчился и с наскока куснул мальчика в ляжку, чуть повыше колена. Боль от укуса вспыхнула ярко, как олеиновая лампа, а Эрик ещё глубже вонзил свои коготки. Но Иван снова ткнул махалкой – угодив дворняге прямо в окровавленную раззявленную пасть. И вместо того, чтобы отступить, пёс вцепился своими страшными оскаленными зубами в шестик, потянул его на себя.

Дерево затрещало, хоть шест и не обломился. Однако сердце Иванушки дало перебой, а потом застучало так же часто, как у Эрика, который прижимался к нему. Купеческий сын понял, что вот-вот лишится единственного своего оружия. А ведь с момента, как он вступил в схватку с псами, едва ли полминуты прошло.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнул Иванушка жалко и тоненько.

И тут же третий пёс наскочил, глубоко вонзил ему зубы в запястье правой руки, которой он сжимал махалку. Иван зашёлся криком, уронил шест с тряпицей в пыль и чуть было не упал следом и сам: из-за повисшего на нём пса потерял равновесие.

Эрик Рыжий вывернул шею, дико глядя на псов. А потом весь напружинился и издал боевой клич, перешедший в конце в низкое утробное гудение: в-а-о-у-у-у-в-в… Кот явно приготовился к последней схватке и решил дорого продать свою жизнь.

Но вдруг собачьи зубы на Иванушкиной руке разжались. Пёс отвалился от мальчика, шмякнулся в пыль, а потом, позорно скуля, пустился наутёк. Две другие бестии тоже отскочили в сторону, скаля на кого-то зубы. И только тут Иванушка повернул голову.

Старший приказчик из отцовской лавки, Лукьян Андреевич Сивцов, то ли увидел Иванушку в окно, то ли услышал его крики. И выскочил во двор с толстенной дубовой палкой в руках. Такие в алтыновских лавках держали, чтобы не давать спуску ворам. Этой дубиной приказчик сделал два ловких взмаха – и оставшиеся псы немедленно припустили за своим товарищем.

А приказчик тут же поспешил к Иванушке, который – так и не выпустив Эрика – осел наземь.

– Ну, ну, не плачь! – Приказчик помог мальчику подняться, и тот лишь тогда понял, что ревёт в голос. – Сейчас пошлём за доктором Красновым! И ведь надо же! – Мужчина в досаде покачал головой. – Я ещё утром заметил, что Матильда в течке – увёл её в сарай! Так эти оглоеды всё равно учуяли её – заявились на собачью свадьбу!

И только тут Иванушка уразумел, что их чёрная корсиканская собака по двору на цепи не бегает.

Доктор же, за которым послали коляску, прибыл очень быстро. И раны от собачьих зубов оказались не такими уж серьёзными. А уж от когтей Эрика – и подавно. Только вот с собственным Иванушкиным зубом дело обстояло куда хуже. При падении с лестницы купеческий сын выбил себе верхний передний резец, который раскололся прямо у него в десне. Так что доктору Сергею Сергеевичу Краснову пришлось извлекать все эти осколки. Иванушка при этом орал так, что потом на него со смущённой жалостью глядели все в доме, включая даже кота Эрика. Ему доктор тоже наложил повязку на раненую лапу – и на котофее всё зажило быстро, как на кошке.

А к Иванушке после всего случившегося среди городской ребятни приклеилось обидное прозвище – Щербатый. И это было ещё не самое худшее. Худшим было другое – из-за чего породистую и умную суку Матильду пришлось продать: какой-то собачник из губернского города отвалил за неё пятьсот рублей. Но не в деньгах, конечно, было дело. Когда б ни чрезвычайные обстоятельства, Митрофан Кузьмич Алтынов ни за что не продал бы сестрин подарок.

3

Пока Иван Алтынов предавался воспоминаниям о событиях семилетней давности, его двоюродного брата занимали мысли совершенно иного рода.

Валерьян Эзопов, бывший ученик флорентийского чернокнижника, понятия не имел, сработает или нет тот обряд, за гримуар с описанием которого (и за дополнения к этому гримуару) он выложил в Италии такую сумму, что от батюшкиного наследства остались рожки да ножки. Да и существовали наверняка куда более простые способы совершить то, что он замыслил. Вот только Валерьян хотел испробовать. Жаждал выяснить доподлинно, кто он, Валерьян Эзопов, такой есть: болван и простак, спустивший на фальшивку всё своё состояние, или обладатель величайшего секрета во всём человечестве?

Если болван, ну, тогда что же – он примется за ненавистное ему купеческое дело. Потрафит матери и дяде. А вот если второе… Валерьян даже зажмурился – так сильно ослепляли его перспективы, встававшие перед ним в этом случае. Однако он должен был поторопиться со своей проверкой: неясно было, сколько времени пробудет Митрофан Кузьмич в фамильном склепе. А что Иван к нему не присоединится – это Валерьян знал наверняка со слов своей матери.

Гримуар Валерьян принёс с собой на погост в сумке из чёрной замши, проданной ему вместе с книгой. И очень кстати пришлось то, что ему оказалась чуть великовата одежда Ивана Алтынова, в которую Валерьян переоделся – опять же по настоянию матери. Они с Иваном были одного роста – оба весьма высокие. Но сынок Митрофана Кузьмича был пошире в кости и покрепче сложением. Так что Валерьян сумел без всяких усилий спрятать под чужим пиджаком сумку с не слишком толстым томом.

И теперь, укрывшись за чьим-то богатым памятником из чёрного мрамора, Валерьян аккуратно положил на траву эту сумку и вытащил из неё свою бесценную книгу.

Гримуар имел обложку не чёрного, а густо-красного цвета. И переплетён был не в кожу, а в какую-то очень плотную хлопковую ткань – причудливого и явно старинного плетения. Название книги было на её обложке не напечатано, а вышито – золотой нитью, потемневшей от времени: De potestate lapides et aqua fluens. На латыни это означало – «О силе камней и струящейся воды». И конечно, Валерьян знал, о каких именно камнях идёт речь. Чтобы приобрести необходимые дополнения к этой книге, он истратил почти столько же, сколько заплатил за сам гримуар. Но ведь камни – они означают ещё и надгробья, символы якобы вечного сна.

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир,
Под камнем сим вкушает мир, —

пробормотал Валерьян строки из Александра Пушкина – поэта, по неведомой причине боготворимого всеми здесь, в России. Так что и его самого в гимназии заставляли заучивать громадные куски из «Онегина».

Бывший гимназист раскрыл книгу на заранее заложенной странице и вытащил из чёрной замшевой сумки такого же материала мешочек. Его содержимое он ссыпал себе на ладонь, и оно заискрилось самоцветным сиянием в лучах августовского солнца. Здесь были морион – чёрный хрусталь, рубины – сгустки крови Дракона, обсидиан – чёрно-крапчатые слёзы вулканов, хризопраз – камень удачи и самая главная драгоценность Валерьяна – чёрный бриллиант размером с крупную ягоду рябины.

А после всего он вытащил из сумки – почти благоговейно – небольшую бутыль синего стекла. И в ней закрутилось ожерелье из воздушных пузырьков – чудесным образом сохранившееся с того самого момента, как Валерьян наполнил этот сосуд водой из родника на склоне Везувия.

Валерьян стиснул камни в одной руке, а склянку с водой – в другой. И принялся вполголоса читать латинские заклятия из тёмно-красной книги. Читал он быстро, но ни разу не сбился.

Глава 3
Вода и камни

1

Иван Алтынов – которому как-никак шёл уже двадцатый год! – мог бы, конечно, найти себе занятие и посерьёзнее, чем гонять голубей над Живогорском. Но вот поди ж ты: за те семь лет, что прошли с момента, когда его кота едва не растерзали собаки, купеческий сын только ещё сильнее пристрастился к голубиной охоте.

Да и Эрик Рыжий – заматеревший и порядком обленившийся кот – своих привычек не переменил. Когда Иванушка выбрался в голубятне на приполок – маленький балкончик без перил, устроенный специально, чтобы гонять голубей, – то сразу заметил: во дворе, возле нижней ступеньки приставной лестницы, отирается котофей. Теперь-то Иванушка всегда эту лесенку убирал, когда покидал голубятню. Но котяра явно дорожку туда не забыл.

– Пошёл, пошёл отсюда! – прикрикнул на него Иван с деланой строгостью.

Кот запрокинул голову и смерил хозяина взглядом жёлтых глазищ. Потом помедлил немного, но всё-таки развернулся и пошёл по двору прочь – неспешно, вальяжно. Иванушку он совершенно не боялся, но всегда выказывал ему послушание, по крайней мере, внешне. Кошки – памятливые звери. И Эрик Рыжий явно не забыл, кто спас его от страшной смерти. Так что он выделял Ивана из всех людей в доме: тёрся о его ноги, ластился, а порой и приносил по утрам задушенных мышей к самой его кровати.

Иванушка между тем насторожил тайник – приготовил сеть с верёвкой на случай, если его турманы приманят с собой чужих голубей. А потом выпустил первого голубя – своего любимца Горыныча, одного из белых орловских турманов. Прозвание своё он получил и за бесшабашную удаль, и за драчливый норов – из-за чего его постоянно приходилось отсаживать в отдельную клетку.

Птица сразу взмыла ввысь, сделала круг и тут же изготовилась кувыркаться в воздухе. Турман хлопнул крыльями и залещил: плавно проплыл сажень или полторы в небе. А потом – у Иванушки, который глядел на это, запрокинув голову, даже дух захватило, пусть он видел такое уже тысячу раз – белая птица сложила крылья. И скрутила себя в подобие кольца, так что хвост коснулся головы, после начала переворачиваться в воздухе, словно живое колесо. С каждым вращением турман приближался к городским крышам. И, хоть начал он кувыркаться чуть ли не под облаками, снижался он как-то очень уж быстро. Вот – до земли осталось пятнадцать саженей, вот – и десяти не осталось.

Сердце у Иванушки припустило галопом, и он прошептал:

– Ну, всё, всё, Горыныч, хватит уже!

Он мгновенно припомнил, как пару лет назад отец привёз ему в подарок полдюжины бессарабских двучубых турманов. Красивые были птицы, но слишком уж отчаянные. После того как два турмана разбились насмерть на глазах Ивана, прокувыркавшись до самой земли, оставшихся он подарил своему приятелю, жившему на другом конце города. И тот сразу же посадил бесстрашных птиц в отсадок: нечего им летать – пускай выводят птенцов для продажи.

Однако с орловцами у Иванушки никогда подобных неприятностей не возникало. До сего дня. Белый турман всё кувыркался и кувыркался – три сажени до земли, две… И лишь когда до пыльного алтыновского двора оставалось расстояние не более человеческого роста, Горыныч развернулся-таки, распустил крылья и, почти с сонной ленивостью взмахивая ими, подлетел к голубятне. И плавно опустился на крышу у самых ног Иванушки.

Купеческий сын со свистом втянул в себя воздух – до этого забыл дышать.

– Слава тебе, Господи! – Он размашисто перекрестился. – Уцелел.

И мысль о том, что он обещал через час прийти к отцу, начисто выветрилась из его памяти.

2

Книгу в красной обложке Валерьян вернул в замшевую сумку. А горстка камней уже лежала полукругом на земле – возле стены алтыновского склепа, к которому перебежал, согнувшись в три погибели, Валерьян. Духовское кладбище выглядело пустынным, и никто его заметить вроде бы не мог. А имевшееся в склепе единственное круглое оконце, в котором поблёскивали многоцветные витражные стёклышки, находилось слишком высоко, на фронтоне, образованном двускатной крышей. Поглядеть в него изнутри было невозможно: высота склепа составляла никак не меньше шести аршин[2]. Но Валерьяну всё время чудилось: кто-то за ним наблюдает со стороны старинной церковки с шатровым куполом.

Так что, раскладывая камни возле склепа, Валерьян то и дело воровато оглядывался через плечо. Один раз он услышал громкий пронзительный скрип и весь оледенел, припал спиной к стене склепа – решил, что это взвизгнула петлями дверь усыпальницы, – когда оттуда вышел Митрофан Кузьмич. Надоело купцу первой гильдии дожидаться своего сынка-шалопая! Но – нет. Скрип раздался снова, и Валерьян понял: это под ветром подвывает старая засохшая липа.

И вот теперь настало время откупорить бутылку с той драгоценной водой, что струилась когда-то из земли рядом с сожжённым городом Помпеи. Человек, продавший Валерьяну гримуар (если, конечно, это и вправду был человек), сказал ему:

– Такая вода наилучшим образом подойдёт для вашего обряда, синьор. Она вобрала в себя посмертные флюиды тысяч неупокоенных помпейских душ. Стала мёртвой водой, фигурально выражаясь.

– А она не… – Валерьян Эзопов пощёлкал тогда пальцами, подбирая наиболее подходящее слово, потом нашёл его: – …не выдохнется, пока я довезу её до России?

– На этот счёт можете быть спокойны! – Прежний владелец гримуара издал короткий смешок. – Раз уже она не выдохлась за те века, что прошли с помпейской катастрофы, что для неё несколько месяцев?

– Но как я… – Валерьян снова заколебался, боясь задать тот вопрос, который крутился у него на языке.

Однако итальянский букинист и сам всё понял – мгновенно посерьёзнел, произнёс уже без улыбки:

– Как вы узнаете, синьор, продал ли я вам подлинную книгу о воде и камнях или просто решил провернуть этакую мистификацию? Да-да, не протестуйте: я знаю, насколько трудно поверить в то, что эта книга обещает. Ну, так вот, если вам не удастся совершить обряд, на который вы рассчитываете, я верну вам денег вдвое больше, чем вы сейчас заплатили мне за гримуар. И вам даже не понадобится для этого приезжать ко мне. Достаточно будет уведомить меня письмом, можно – прямо из России. Я переведу вам деньги немедленно – в тот банк, который вы мне сами назовёте.

Не то чтобы Валерьян поверил ему тогда абсолютно – он сомневался в действенности гримуара до сих пор. Однако он знал: такие букинисты дорожат репутацией даже больше, чем деньгами. Если бы Валерьян захотел эту репутацию подорвать – продавец гримуара потерял бы несравненно больше, чем получил от своего русского покупателя. Так что сделка тогда состоялась.

И теперь Валерьян по очереди окропил пресловутой мёртвой водой каждый из лежавших на земле камней. А потом ещё трижды облил кладбищенскую землю вокруг, рисуя водой подобие равнобедренного треугольника.

Вода вылилась вся до капли. Но опустевшую склянку Валерьян не выбросил – сунул обратно в сумку. А потом перебежал назад, к мраморному памятнику, за которым он прятался до этого. И стал ждать.

Сперва не происходило ничего. Только скрипел на ветру сухой ствол старой липы да щебетала в ближних кустах сирени какая-то птаха. Валерьян, сидевший за надгробием на корточках, высунул из-за него голову – поглядел в сторону склепа, возле которого валялись на земле камни, стоившие целое состояние. Со своего места он их не видел, однако кто бы мог их забрать? Разве что Митрофан Кузьмич…

Но докончить свою мысль Валерьян не успел. Земля под ним вдруг мелко задрожала и словно бы потекла. То есть так он в первый момент подумал: что потекла земля. На деле же откуда-то из-под могильного холмика, над которым красовался мраморный обелиск, вдруг забил родник. Бесшумный и какой-то ленивый: вода сочилась из-под земли как бы с неохотой. Валерьян даже вздрогнул: о подобных последствиях обряда ни продавец гримуара его не предупреждал, ни в самой тёмно-красной книге ни слова не говорилось.

А потом в точности такой же медленный родник забил ещё возле одной могилы. И возле следующей. И – возле стены склепа, так что вода должна была бы подтопить лежавшие полукругом драгоценные камни.

И Валерьян только-только подумал, что надо бы их всё-таки забрать – пока их не укатило куда-нибудь водой, – когда земля рядом с ним задрожала уже по-настоящему: сильно и глубоко. В тот же миг маленькая птичка выпорхнула из сиреневых кустов и, заполошно взмахивая крылышками, устремилась прочь – полетела к Духовской церкви. А Валерьян перестал прятаться – встал возле обелиска в полный рост, опираясь на него одной рукой. Когда б ни эта опора, он почти наверняка упал бы. Причём даже не из-за того, что земля в прямом смысле уходила у него из-под ног.

Литой чугунный крест, установленный на соседней могиле, вдруг резко ухнул вниз – его словно бы кто-то утянул под землю. А потом могильный холм просел – обратился в неглубокий провал. И наружу из этого провала через пару мгновений высунулось что-то округлое, желтоватое, покрытое подобием старой пакли.

«Я ошибся – поднял из гроба не того мертвеца? – ошалело подумал Валерьян. – Или с чем-то переборщил?..»

И ответ он получил тотчас.

Из могилы, на которой только что стоял чугунный крест, начало выползать существо с чёрными провалами на месте глаз, с почти лысым черепом, в одежде, истлевшей настолько, что неясно было: мужчине она принадлежала когда-то или женщине? И одновременно с противоположной стороны от Валерьяна стал осыпаться внутрь ещё один могильный холм. А потом – вздрогнула и чуть просела чёрная глыба мрамора, на которую Валерьян облокотился.

И он не стал ждать, что произойдёт дальше. Наплевав на драгоценные камни, что так и остались лежать возле алтыновского склепа, махнув рукой на то, чтобы воочию узреть результаты своего эксперимента, Валерьян Эзопов отскочил от провала, в котором тоже уже наметилось некое шевеление. И очертя голову побежал к видневшимся за деревьями воротам в кладбищенской ограде.

Те располагались недалеко. Однако по пути Валерьяну пришлось совершить три или четыре козлиных прыжка, чтобы перескочить через возникающие ямы в земле – всё новые и новые. А один раз он и вовсе решил: ему конец! Кто-то бросил прямо посреди погоста чугунный прут с заострённым наконечником, явно выломанный – неведомо зачем – из кладбищенской ограды. Валерьян запнулся об эту чёрную пику, начал заваливаться вперёд – и как раз в этот момент соседний могильный холм стал проседать. Лишь каким-то чудом, махая руками, будто голубь – крыльями, Валерьян сумел устоять на ногах. И, весь в ледяном поту, понёсся дальше.

Кладбищенскую калитку кто-то замкнул на ключ: сколько ни дёргал её Валерьян, она не поддавалась. А ведь когда он давеча в неё входил, она была открыта! Не иначе как здешний поп, уходя, решил её запереть. И Валерьяна уже окатывало волнами ужаса: из земли лезли всё новые и новые кадавры. Но тут вдруг он заметил, что двустворчатые чугунные ворота погоста закрыты чисто символическим способом. Толстая железная цепь стягивала крайние прутья воротных створок, однако никакой замок концы этой цепи не скреплял. И Валерьян кинулся её разматывать.

3

Иванушка после турманов выпустил в небо чистых голубей. Те летали не так затейливо, но зато годились для «голубиной охоты»: приманивали к себе на голубятню чужих птиц.

Сначала Иван спугнул из голубятни правиков – тех птиц, которые имели привычку закладывать круги вправо, когда спускались к земле. Потом пришёл черёд левиков. Птицы стали нарезать в небе сходящиеся круги, а Иванушка, запрокинув голову, следил, не вмешается ли в его стаю чужой голубь, которого его «охотники» могли бы завлечь к себе на голубятню. На этот случай у Ивана был заготовлен у слухового окна тайник – сеть, которую нужно было быстро набросить на пришлеца, чтобы не дать ему улететь. Но пока что ни одного чужака он среди своих голубей в небе узреть не мог.

Смотрел он в основном вверх. Что делается на земле, не видел. И в сторону Духовского погоста поглядел чисто случайно, когда с полдесятка его голубей вдруг отбились от общей массы и полетели вдоль Губернской улицы к Духову лесу.

Зрением купеческий сын обладал чрезвычайно острым – даром что ли высматривал турманов в заоблачных высях! Но сейчас он поначалу разглядел только Зину: она стояла на самой верхотуре церковной колокольни, на огороженном чугунной оградкой круговом балкончике под колоколенными часами. Белое платье так трепыхалось от ветра на тоненькой Зининой фигурке, что невысокая девушка походила издалека на голубку с распущенными крыльями. Соломенная шляпка свалилась с её темноволосой головы и держалась на одних только лентах – Иванушка и это разглядел! И, уж конечно, увидел он и то, как Зинуша отчаянно, заполошно размахивает обеими руками, вскинув их над головой.

Зину Тихомирову, дочку протоиерея Александра – настоятеля храма Сошествия Святого Духа, – Иванушка знал с самого детства. А его собственный отец по нескольку раз в году посылал Зине в подарок большую корзинку со сластями из своей лавки: на Пасху, на Рождество, на именины, ко дню рождения. И даже заводил с сыном разговор – не приглянулась ли ему поповская дочка? Однако Иванушка очень долго и сам не знал, чувствует ли он к этой пригожей черноглазой девице что-то большее, чем просто дружеское расположение. А когда разобрался с этим, его отец отчего-то перестал свои вопросы задавать. Решил, должно быть, что проку всё равно не будет: его сынок ленив сердцем так же, как и умом.

Иванушка – надо отдать ему должное – не раз и не два порывался с отцом откровенно поговорить. И хотя бы намекнуть, что – да: Зина нравится ему. Однако всякий раз ему что-то мешало это сделать. А потом из-за границы вернулась Иванушкина тётка вместе с его двоюродным братцем Валерьяном. И красавчик Валерьян, едва только Зину увидел, так и принялся вокруг неё увиваться! То подносил ей в подарок парижские каталоги с изображениями дамских платьев. То декламировал ей какие-то непонятные стихи на иностранном языке. То просил её спеть – и аккомпанировал ей на фортепьяно. А на её именины – восьмого июня – вызвался сам отнести ей корзинку со сладкими подарками.

И Зина – ничего: принимала его знаки внимания, не возражала. Мило улыбалась Валерьяну. А уж какими он улыбками её одаривал! У него-то все зубы были на месте – никто его Щербатым дразнить не стал бы… Даже и то, похоже, не вредило ему в глазах поповской дочки, что он никогда не посещал церковь – на что отец Александр не раз ему пенял.

– Надеюсь, сын мой, увидеть тебя в храме Божием, – сказал как-то раз священник Валерьяну в присутствии Иванушки.

И у Ивана Алтынова болезненно защемило под рёбрами слева, когда он услышал, как протоиерей Тихомиров называет сыном его двоюродного брата.

Так что, увидев Зину на колокольне, купеческий сын усомнился: а ему ли девушка машет? И может ли она видеть его с такого расстояния? Да и с какой стати ей вообще вздумалось карабкаться на колокольню?

«Да ну её!..» – с досадой подумал Иванушка и снова перевёл взгляд на голубей.

Он знал: поповская дочка частенько помогала своему отцу в храме – отливала из воска свечки, к примеру. И делала это весьма искусно – в маленькой мастерской за церковью. Вот и сегодня она наверняка должна была именно этим делом и заниматься, а не забираться черт-те куда и размахивать руками. Для чего бы это могло ей понадобиться?

Впрочем, Иван Алтынов тут же сам себя и одёрнул. Какая ему, в сущности, разница, для чего Зина залезла на колоколенный балкончик?

– Не моё дело, – в полный голос произнёс Иванушка. – Пифагоровы штаны на все стороны равны…

Но, следя за теми птицами, что кружили над Духовским кладбищем, купеческий сын снова перевёл взгляд на колокольню. И удивился тому, что Зина продолжает махать – причём делает это с поразительным упорством, почти с отчаянием.

«Может, – подумал Иван, – с батюшкой моим что-то стряслось?»

Но тут же он эту мысль и отринул. Будь так, поповская дочка догадалась бы воспользоваться телегой, на которой отправился к храму его отец. И быстрёхонько доехала бы сюда – рассказала, в чём дело. Ведь что это была за диковинная мода: размахивать руками, стоя на верхотуре? Никто вовек её не увидел бы – снизу. Иванушка и сам бы её не заметил, когда б не находился на крыше.

Купеческий сын несколько раз махнул Зине в ответ – отмахнулся от неё. Дескать, не мешай. И стал присматриваться: не пора ли ему выхватывать сеть из насторожённого тайника? Его птицы вполне могли сегодня привести с собой пополнение.

«Но для чего же она всё-таки там, на колокольне, крутится? – почти помимо воли возник у него в голове вопрос – любопытство разбирало его. – Может, там есть что-то ещё, чего я не усмотрел?»

И он снова поглядел в сторону солнца, клонящегося к западу: на храм и погост. Только теперь, посмотрев на колокольню, где всё так же мельтешила Зина, он перевёл взгляд вниз – поглядел в сторону кладбищенских ворот. И от неожиданности выронил свой шестик с белой тряпицей на конце, который, гулко ударившись о кровельное железо, скатился с крыши и упал чуть ли не на голову Эрику, который снова ошивался у подножия приставной лесенки.

Котофей с возмущённым мявом отпрыгнул вбок, но Иванушка этого даже не заметил.

Глава 4
Тайна Иванушки, неведомая ему самому

1

Митрофан Кузьмич понял уже, что ему не дождаться нынче сынка-недотёпу. Тот на своей голубятне опять позабыл про всё на свете. Да и сам купец первой гильдии уже не столько молился на гробе своего отца в фамильном склепе, сколько отвлекался на мысли мирские и суетные.

Впрочем, а не для того ли, чтобы именно эти мысли привести в порядок, он и пришёл сюда? Ведь надо было что-то решать насчёт привлечения к делу племянника Валерьяна. И в зависимости от принятого решения переписывать или не переписывать свою духовную.

– Все мы под Богом ходим, – пробормотал Митрофан Кузьмич.

В пустом склепе его тихие слова гулко отразились от каменных стен и самому купцу показались чуть ли не оглушительными. Ему даже почудилось, что от его слов слегка вздрогнула дверь, которую он запер, заходя в погребальницу, чтобы никто не мог ему здесь помешать и отвлечь его. Иванушка – тот постучал бы, да. И в первый момент Митрофан Кузьмич решил: сынок его всё-таки явился и хочет, чтобы его впустили. Но нет: Иван так робко стучать не стал бы. Кто-то словно бы кончиками пальцев провёл по двери снаружи. Иван же вмазал бы по двери всем кулачищем – деликатностью манер он не отличался.

«Может, это Валерьян?» – подумал Митрофан Кузьмич.

Его племянник в последние дни держал себя с ним как-то странно, непонятно. Причём наметилась эта странность сразу после того, как Митрофан Кузьмич намекнул сыну своей сестры, что хочет сделать его первым помощником и доверенным лицом по купеческому делу. Но Валерьян, который до этого усердно ему помогал и должен был бы, по всем вероятиям, такому развитию событий обрадоваться, выказал в ответ что-то вроде смущённого недоумения. И с тех пор избегал встречаться со своим дядей глазами. А если тот пытался навести разговор на вопрос о будущности племянника, Валерьян быстро и ловко от этой темы уходил.

Но сейчас он, пожалуй что, мог решить: пора без обиняков обсудить всё с дядей с глазу на глаз. А какое место подошло бы для такого обсуждения лучше, чем это? И Митрофан Кузьмич сделал уже два шага к двери склепа – проверить, не стоит ли за ней его племянник. Но тут же и застыл на месте, словно его обухом оглоушили. И не потому вовсе, что понял: Валерьян не мог ничего знать о том, куда он, Митрофан Алтынов, сегодня отправился.

Гроб с телом его отца, Кузьмы Петровича Алтынова, стоял на невысоком постаменте возле стены склепа, упрятанный в гранитный саркофаг. Может, конечно, и нехорошо это было, что он оставил его поверх земли, но не мог Митрофан Кузьмич себя заставить отца закопать. Положить его в здешнюю торфянистую грязь, к червям и личинкам. А так он тешил себя иллюзией, что отец всё ещё рядом с ним. В буквальном смысле рядом: всего в нескольких вершках от него, хоть и упрятан в дубовый гроб и гранитный футляр поверх него.

И вот теперь внутри этого дубово-гранитного вместилища что-то явственно зашевелилось – как если бы там передвинулся с места на место джутовый мешок с грецкими орехами.

Митрофан Кузьмич вздрогнул, словно ему попала за ворот летнего сюртука тающая сосулька. И ощутил, как грудь его сдавило. Медленно, отказываясь верить себе, он повернулся к гранитному саркофагу, сделал к нему один шаг. А на втором шаге застыл, уже занеся над полом ногу. И при этом будто со стороны увидел себя: мужчину в добротном летнем костюме, с аккуратно подстриженными волосами и светлой бородкой – и со сведённым судорогой ужаса лицом.

– Он всё-таки вернулся… – На сей раз Митрофан Кузьмич говорил громко, в полный голос. – Решил спросить с меня за всё – и это через столько-то лет!..

2

Зина Тихомирова, черноглазая поповская дочка, продолжала взмахивать руками на колокольне. Но Иванушка видел её теперь лишь краешком глаза. Всё его внимание приковала к себе кованая чугунная ограда погоста, примыкавшего к Духову лесу.

Губернская улица, что выводила к кладбищенским воротам, казалась тихой и безлюдной. А сами ворота были закрыты. Как и маленькая калитка рядом с ними, через которую всегда проходила Зина – верила, дурочка, во всякие там приметы. Будто бы ворота предназначаются для мёртвых, и невместно живым через них идти на погост. Однако калитку она за собой сегодня хоть и закрыла, но явно не заперла: чугунную дверку всё время колыхало в створе вперёд-назад.

И купеческий сын быстро уразумел: колыхал калитку отнюдь не ветер! Серые силуэты, казавшиеся издалека несуразно тощими и какими-то дёргаными, налегали на неё и почти что её выдавили. Вот только Иванушка ясно помнил: церковная калитка открывалась не наружу, а внутрь. И эти серые, вместо того чтобы пытаться сорвать её с петель, могли бы просто-напросто потянуть за ручку. Однако их подобная мысль отчего-то не посещала.

Зато самого Иванушку почти одновременно посетили сразу две мысли. Первая составилась так: «А что это я всё ещё здесь, когда я обещался прийти к батюшке – помолиться с ним в погребальнице?» А вторая мысль была: «Так ведь батюшка сейчас как раз на Духовском кладбище!»

Иванушка ссыпался по приставной лесенке вниз, чуть было не наступив на Эрика, всё ещё крутившегося у её подножия. И даже не вспомнил, что лестницу нужно положить наземь – защитить птенцов от пушистого зверя.

– Надо позвать Валерьяна! – прошептал Иванушка. – И сказать обо всём тётеньке! И ещё – отцовским приказчикам!..

Но тут же купеческий сын разозлился на самого себя: а почему это он в первую голову подумал о Валерьяне? Что, разве его двоюродный братец – жених Зине? Почему именно его следует извещать, если с Зиной случилось неладное? И выходило: подспудно Иванушка считал, что у Валерьяна есть какие-то права на дочку священника. Осознание этого не просто разозлило Ивана – привело его чуть ли не в бешенство, чего с ним почти никогда не случалось.

А ещё он пришёл в смятение, когда подумал: что он должен людям сказать? Что Духовской погост запрудили твари, смахивающие на вылезших из земли покойников?! Так ведь он, Иван Алтынов, и без того слыл в Живогорске чуть ли не за дурачка! Когда б ни положение батюшки в городе, Иванушку, может, задразнили бы уже давно уличные мальчишки… Ну, вот, ляпнет он сейчас такое – про ходячих покойников, а потом серым силуэтам отыщется самое обыденное объяснение! А ему, сыну купца первой гильдии, будут поминать этот случай по гроб жизни.

И всё же купеческий сын знал, кто не станет в случае чего глумиться над ним!

Иванушка пробормотал:

– Баба Мавра – она не такая, она обязательно мне поверит.

И он опрометью припустил к пристройке для прислуги, где днём обычно находилась ключница.

Вот только пристройка оказалась заперта изнутри.

– Эй! – Иванушка долбанул пару раз в дверь кулаком. – Кто-нибудь, отоприте!

Но никто не ответил ему. И никакого шевеления за дверью он не уловил. Он оглянулся – хотя снизу, с земли, увидеть колокольню, конечно же, не мог. Но он будто кожей ощущал, как Зина его призывает: «Беги сюда! Скорее!»

Иванушка быстро выхватил из травы кусок угля. Им в доме топили печи, и во дворе он валялся там и сям. А потом прямо на двери, в которую безуспешно стучал, накорябал печатными буквами: «Я на погосте. Пришлите помощь. Иван». Баба Мавра знала грамоту – она прочла бы это послание. И, бросив уголёк обратно в траву, Иванушка собрался бежать к Зине.

Но сперва сделал две вещи.

Во-первых, возле приставной лесенки он подхватил под брюхо проныру Эрика Рыжего, который уже намылился лезть на голубятню. И тут же затиснул кота в стоявшую возле неё деревянную клетку-переноску, предназначавшуюся для птиц. Эрик издал возмущённый вопль и попытался даже просунуть сквозь прутья лапу с выпущенными когтями – цапнуть хозяина. Но решётка была частой – кошачья лапа не пролезла.

– Извини, приятель, – сказал Иванушка и сделал вторую вещь: поднял с земли шестик с привязанной к нему белой тряпицей.

Никакого иного оружия, кроме голубиной махалки и рыжего кота, у купеческого сына под рукой не оказалось.

Насчёт Эрика купеческий сын отнюдь не был уверен: стоит ли тащить с собой рыжего зверя, который издавал гневные завывания в голубиной переноске? Однако Иванушка прочёл немало книг по древнеегипетской истории, пока сидел в городской библиотеке. И знал, кем египтяне считали когда-то кошек.

Так что, зажав под мышкой клетку-переноску, Иван выскочил со двора, куда ни один человек так и не вышел. И пустился бежать к храму и погосту. Эрик поначалу ворочался в тесной для него клетке, протяжно мяукал и вновь пытался достать хозяина лапой с острейшими коготками. Но быстро понял, что проку от этого не будет. А потому притих – временно покорился судьбе.

3

Митрофан Кузьмич перенёс наконец свой вес на занесённую ногу и шагнул вперёд. Однако на большее его сил уже не хватило. Все те воспоминания, которые он даже от самого себя пытался отогнать – не то что поделиться ими с сыном или с домочадцами, – теперь нахлынули на него. Прорвались наружу, как вода через плотину в половодье. Хотя нет, какая там вода: хлынули, как кровь из повреждённой вены.

– Кровь… – Митрофан Кузьмич зажмурился, что ему совершенно не помогло: картина перед его глазами не стала менее отчётливой. – Откуда же в тебе, Танюша, взялось тогда столько крови?..

Полная правда о том, что случилось в ту ночь, когда появился на свет Иванушка, была известна только самому Митрофану Кузьмичу, его отцу Кузьме Петровичу да тому доктору, которого они вызвали к роженице. Даже Мавра Игнатьевна всех подробностей не знала, хоть её – единственную из прислуги – допустили в спальню Татьяны Дмитриевны. А все остальные обитатели дома на Губернской улице делали вид, что понятия не имеют о нездоровье хозяйки. Поскольку считается: чем меньше народу знает о страданиях роженицы, тем меньше она мучается.

Вот только в доме Алтыновых всё вышло иначе.

Умник-эскулап сразу же завёл речь про какое-то там предлежание. Но сказал, что надежда на благополучный исход есть – молитесь, дескать, а я сделаю, что смогу.

Только вот смог-то он маловато. Простыни, так пропитавшиеся Таниной кровью, что их потом пришлось отжимать, да иссиня-бледное лицо жены – вот и всё, что Митрофан Алтынов отчётливо запомнил о той ночи. А всё остальное перекрыли собой истошные, как будто даже не человеческие вопли Татьяны. И когда они стихли, Митрофан Кузьмич едва не возблагодарил Бога – хоть и решил, что означает эта тишина кончину его Танюши.

Но нет: она лишилась чувств, не умерла.

И тут же доктор цепко схватил Митрофана Кузьмича за руку и произнёс – резко, почти зло:

– Нельзя ни секунды терять! Решайтесь: пока она без сознания, я могу сделать кесарево сечение. Но мне нужно ваше на то согласие.

Митрофан Кузьмич заколебался тогда: слишком страшно было давать разрешение резать жену.

– А она – выживет? – спросил он каким-то чужим голосом: сыпучим, словно сухой речной песок; о ребёнке он уже и не спрашивал: не надеялся ни на что.

И тут в комнату даже не вбежал – влетел Кузьма Петрович. Чуть было дверь с петель не снёс – как видно, прямо за дверью стоял и всё слышал.

– Я вам даю такое разрешение! – заявил он. – Делайте, что должны! Спасёте мою невестку – уплачу вам пять тысяч рублей. А спасёте внука – десять тысяч.

Митрофан Кузьмич хотел было возмутиться – что жизнь его жены отец вдвое меньше ценит, чем жизнь младенца. Однако его горло словно бы забил тот самый речной песок, не позволил вымолвить ни слова.

– А ты, Мавра, – Кузьма Петрович повернулся к Таниной нянюшке, суетившейся подле постели роженицы, – будешь господину доктору подсоблять. Делать, что он скажет.

Так что Мавра Игнатьевна всё выдумала насчёт того, будто Татьяна Алтынова держала перед смертью на руках новорождённого сыночка. Ничего такого Мавруша не видела: подавала доктору какие-то инструменты – глядела на них. А ещё – на страшный разрез на теле своей воспитанницы. Сам Митрофан Кузьмич тоже присутствовал при кесаревом сечении – стоял вместе с отцом в углу под иконами. Но смог разглядеть только, как из рассечённого живота его Танюши доктор вытягивает за ножки какое-то склизкое существо: всё в кровавых потёках, похожее на гигантского лягушонка. С матерью его соединяла лиловая, вся какая-то узловатая пуповина, которую доктор тут же защипнул двумя зажимами и чикнул ножницами точно между ними.

Младенец не дышал, когда его извлекли из тела матери. Уж это-то Митрофан Кузьмич понял сразу! «Мёртвеньким родился», – только и подумал он.

Но эскулап смириться с таким исходом не пожелал: положил ребёнка на спинку, вычистил ему носовым платком ротик, а потом, зажимая крохотный нос младенца, принялся в этот ротик вдувать воздух. Мавра ничего этого не видела: следуя указаниям доктора, придавливала чем-то Танюшин живот. И к младенцу находилась спиной. Она могла бы догадаться, что с новорождённым не всё хорошо – раз он не подаёт голос. Но догадалась она или нет – о том Танина нянюшка помалкивала. А сам Митрофан Кузьмич впоследствии так и не решился её об этом спросить.

Между тем доктор всё колдовал над младенцем: целую минуту – а может, и больше. А ведь должен был бы заняться родильницей: она-то, хоть и со взрезанным чревом, продолжала дышать! И Митрофан Кузьмич уже думал с каким-то отрешённым оледенением: он своими руками порешит врача-неумёху, если окажется, что он, купец Алтынов, потерял этой ночью и жену, и сына. А потом пойдёт в каторгу – и какое это будет облегчение! Но нет: младенец вдруг хрипловато втянул в себя воздух и тоненько, как крохотный котёнок, запищал. И Митрофан Кузьмич одновременно с этим сам начал беззвучно рыдать, крестясь на иконы и шепча какую-то бессвязную молитву.

Младенца немедленно передали Мавре, которая приняла его на руки – в приготовленную загодя пелёнку. А доктор наконец-то занялся Татьяной Дмитриевной. Она – слава Господу Богу! – так и оставалась в бесчувственном состоянии всё то время, пока её зашивали и накладывали бинты.

И в тот день доктор покинул дом на Губернской улице, став богаче на пятнадцать тысяч рублей: Кузьма Алтынов своё слово всегда держал. Вот только едва Татьяна Дмитриевна пошла на поправку, доктор стал за версту обходить дом Алтыновых. Как видно, Кузьма Петрович и ему сказал то же самое, что и своему сыну – сразу, как отбыл доктор. А меньше чем через год эскулап и вовсе из Живогорска уехал – продал свою практику тому самому врачу, который потом пользовал Иванушку после нападения собак: Сергею Сергеевичу Краснову.

Митрофан Кузьмич припоминал, что тогда, много лет назад, отец его прямо-таки взъярился, когда узнал, что в Живогорск прибыл именно доктор Краснов. Кричал, что тот и года здесь не продержится. И в чём состояла причина такой злобной ярости Кузьмы Алтынова, даже его сын вызнать у него не сумел. Тем не менее выжить Сергея Сергеевича Краснова из уездного города старому купцу так и не удалось: новый доктор пережил своего недруга и до сих пор продолжал пользовать пациентов в Живогорске.

Впрочем, и без всяких докторов Иванушка рос на удивление здоровеньким – даром, что появился из чрева матери бездыханным. А что вырос мальчонка чудаковатым – не от мира сего, так стоило ли тому удивляться? Ведь ни одному миру он в полной мере не принадлежал: ни миру живых, ни, слава богу, миру мёртвых.

– Гляди у меня, – сказал в день его появления на свет Митрофану Кузьмичу отец, – не проболтайся никому о том, что сегодня здесь произошло! И особливо – от жены крепко это таи. Не сможет она любить сынка, если узнает, что был он мертворождённым, а доктор его оживил. А паче того – не сможет, когда узнает, что других деток у неё после этого сечения не будет никогда. Коли сболтнёшь ей об этом, так я тебя и с того света достану!

А Митрофан Кузьмич отцовский завет не исполнил. И неважно было, что сказал он Татьяне правду при обстоятельствах чрезвычайных – и когда его отца уже не было на свете.

Так что этот стук, раздавшийся теперь из отцовского гроба – Митрофан Кузьмич словно бы ожидал его услышать. Знал, что рано или поздно отец потребует с него ответа: почему он раскрыл жене тайну, раскрывать которую не имел права? А сейчас ещё и вознамерился отстранить Ивана, любимого внука Кузьмы Алтынова, от семейного дела?

– Нет! – Митрофан Кузьмич замотал головой, отгоняя морок. – Никто там, в гробу, стучать не может! Отец уже почти полтора десятка лет как в райских кущах. А я просто слишком долго был на жаре, и потом ещё тут, в погребальнице, духотой надышался. Вот мне и блазнится всякое.

Купец первой гильдии снова развернулся и по второму разу пошагал к запертым дверям погребальницы. На сей раз он без колебаний отодвинул засов и даже попытался распахнуть дверь – она открывалась наружу. Вот только – не тут-то было! Те, кто недавно в эту дверь постукивал, никуда не ушли. И были это не сынок и не племянник купца Алтынова, отнюдь нет!

4

Когда купец надавил на дверь, пытаясь её отворить, в щель между нею и косяком тут же просунулись пальцы: человеческие, вот только числом куда более десяти! На каждой пятерне они выглядели по-разному. Где-то выглядели бледными, будто вылепленными из парафина, но всё-таки почти живыми. Где-то казались ломкими, словно сухие древесные веточки с ободранной корой. А где-то и вовсе были неполными: с недостающими фалангами, а то и на четырёхпалых или трёхпалых кистях.

Митрофан Кузьмич рванул на себя прочную железную дверь прежде, чем успел подумать: кому такие пальцы могли бы принадлежать? И она перерубила персты, всунувшиеся внутрь. Так что они попадали вниз, прямо к носкам сапог Митрофана Кузьмича. Попадали, однако не перестали при этом шевелиться – подёргиваться и извиваться, словно толстые бледные гусеницы. Купец торопливо задвинул дверной засов, наступив попутно на несколько таких гусениц – и даже сквозь подошвы сапог ощутил их тошнотное, непрерывное, упорное копошение.

– Матерь Божья! – Митрофан Кузьмич осенил себя крёстным знамением. – Да что же это! У меня видения? Я умом двинулся?

Он опустился на колени, поднял с каменного пола один из пальцев – отсечённый на уровне второй фаланги – и поднёс его к самым глазам.

Палец был толстый, явно мужской – указательный или средний перст. Жёлтый пористый ноготь на нём треснул точно посередине, кожа почти вся слезла, а перерубленная кость крошилась, как старое мыло. И всё равно дьявольский перст вёл себя так, будто в нём ещё теплилась жизнь: сгибался и разгибался в своей единственной фаланге и явственно пробовал вывернуться из руки Митрофана Кузьмича.

Купец первой гильдии швырнул его обратно на пол, вскочил на ноги и принялся топтать разбросанные у входа персты с таким остервенением, словно это были ядовитые аспиды или чумные крысы.

– Нет уж, вы сдохнете!.. – бормотал он, ощущая сухую расползающуюся ломкость под сапогами. – Придётся вам сдохнуть, хотите вы того или нет!..

Однако полностью расправиться со своими противниками ему оказалось не суждено. Из отсечённых дверью пальцев на полу продолжало шевелиться с полдесятка, не более, когда прямо у себя за спиной Митрофан Кузьмич вдруг услышал адский грохот, от которого вся монументальная погребальница словно бы подпрыгнула – взвилась над землёй и тотчас опустилась на неё снова.

Купец медленно повернул голову – поглядел через плечо: гранитный саркофаг с гробом его отца на постаменте возле стены больше уже не стоял. Как-то кривенько, неопрятно он валялся на боку. Гранитная его крышка отвалилась, раскололась надвое. А из внутренности саркофага – из дубового гроба – доносились уже не просто звуки шевеления. Крепкая древесина, без единого пятна гнильцы, вся будто шла волнами, когда кто-то изнутри раз за разом ударял в неё.

Глава 5
Кадавры города Живогорска

1

Пока Иванушка бежал к Духовскому кладбищу, ему на всей Губернской улице не встретилось ни единого человека. И купеческий сын понятия не имел, радоваться он должен или же пугаться. С одной стороны, хорошо было, что Иванушку не увидел никто из знакомых, когда он выскочил со двора в заплатанных штанах, с нелепой махалкой в одной руке и с котом в клетке, зажатой под мышкой. Но, с другой стороны, куда, спрашивается, этим тёплым летним днём могли подеваться все соседи? Да, Губернская улица пролегала не по центру Живогорска. И Алтыновы продолжали жить на ней только потому, что Митрофан Кузьмич не хотел покидать родовое гнездо. А не то они давно бы уже переехали в центральную часть города. К примеру, на Миллионную улицу, где купец первой гильдии Алтынов владел роскошным доходным домом – аж в четыре этажа.

Но даже и здесь, на мещанской окраине, во второй половине дня так пусто не бывало никогда. И ребятня по улице сейчас не носилась. И молодухи возле колодца не пересмеивались. И на завалинках домов не сидели вездесущие старухи – не лузгали семечки, не чесали языками.

Впрочем, Иванушка на бегу не столько взглядывал по сторонам, сколько поминутно вскидывал голову – пытался увидеть навершие Духовской колокольни. Понять, там ли ещё Зина. Однако рассмотреть ему удавалось только то, как его голуби двумя сходящимися стаями возвращаются восвояси. Он вроде как даже заприметил среди них пару чужих птиц, но сегодня этому нисколько не порадовался.

Между тем деревянная мостовая Губернской улицы закончилась, и дальше был перекрёсток, от которого расходились две дороги. Одна – превосходно укатанная – была почтовым трактом, что вёл к губернскому городу. Из-за этого тракта вся улица и получила своё название. А вторая дорога – две тележные колеи с травяной полосой посередине – вела к храму и погосту на опушке леса. Ездили по ней обычно одни только дроги. Да ещё Митрофан Кузьмич Алтынов привозил на телеге что-то, надобное в церковном хозяйстве. Или же при параде ездил в храм на коляске вместе с Иванушкой. Нечасто, правда – в основном по торжественным случаям. Но всенепременно – в первый понедельник после Троицы: в Духов день, когда в храме был престольный праздник.

На этом перекрёстке вековые деревья кладбища уже не так застили обзор. Так что Иванушка приостановил бег и снова запрокинул голову. Платье Зины по-прежнему белело на фоне часов, что увенчивали колокольню. Но поповская дочка больше уже не размахивала руками. Теперь она глядела вниз – Иванушке показалось, что прямо на него. А ещё она свесилась через перила колоколенного балкончика, держась за них только одной рукой. Другой же рукой указывала куда-то вниз да ещё и вскидывала то и дело лицо, словно желала проверить, видит её Иванушка или нет.

Купеческий сын проследил направление её указующих жестов – и сердце у него похолодело. Он оглянулся на Губернскую улицу – не появился ли там хоть один человек? А когда увидел, что улица по-прежнему пустынна, хотел даже вернуться и начать стучать во все подряд окна и двери – звать людей на помощь. Ибо теперь-то уж точно никто не стал бы поднимать его на смех!

Но если бы он сейчас повернул обратно, то потерял бы несколько лишних минут, которых у Зины уж точно не было. Он хорошо рассмотрел, на что девушка указывала ему. Даже стволы деревьев и разросшийся кладбищенский кустарник не могли в полной мере скрыть немыслимую картину.

И купеческий сын припустил по одному из двух укатанных дорожных желобов к чугунным воротам, в которые упиралась дорога.

Вначале он бежал так же быстро, как и всю дорогу до этого. Потом сбавил ход – перешёл на неуверенную рысцу. А под конец, когда до ворот оставалось саженей десять, и вовсе перешёл на шаг, который становился всё более и более медленным. Только теперь он как следует разглядел тех, кто штурмовал открывавшуюся внутрь кладбищенскую калитку.

Он и раньше догадывался, кто они. Вот только не предполагал, как они выглядят. И какие намерения выказывают явственно и непреложно.

– Как же это я не подумал-то? – прошептал Иванушка и крепче притиснул к боку клетку с Эриком Рыжим; тот перестал шебаршиться внутри – сидел тихо, напряжённо, будто закаменел. – Ведь мне нельзя туда! Никак нельзя!..

2

Митрофан Алтынов прежде всегда считал, что волосы шевелятся на голове – это просто такая фигура речи. Но вот теперь купец первой гильдии осознал, как сильно он заблуждался на сей счёт! На затылок ему будто кто-то подул – выпустил целую струю ледяного воздуха. От этого кожа на голове Митрофана Кузьмича вся пошла пупырышками мурашек. И в центре каждого из них вздыбился – купец явственно это ощущал – стронувшийся с привычного места волосок.

Удары, доносившиеся изнутри дубового гроба, были сильными и непрестанными. Но вместе с тем были они ещё и однообразными – до такой степени, что казались какими-то равнодушными. Тум, тум, тум – так стучит о стену незакреплённый оконный ставень, когда в него ударяет ветер.

Митрофан Кузьмич сделал маленький шаг вперёд, но ухитрился наступить при этом на обломок расколовшегося саркофага. И даже успел подумать: «Дрянной мне тогда подсунули камень!» – когда его повлекло вниз – он стал заваливаться носом в пол. Купец попытался предотвратить падение: совершил такое движение ногами, будто намеревался убежать. Однако это ему не помогло: он рухнул прямо на крышку гроба, выпавшего из саркофага.

Лицо о гроб своего отца он всё-таки не расшиб: успел выставить перед собой руки. И отбил себе обе ладони о твердокаменную лакированную древесину. Но боли в руках Митрофан Кузьмич почти что и не почувствовал. Теперь, когда он лежал прямо на дубовой гробовой крышке, он всё ощутил куда явственнее: и вздрагивание дерева от мерных ударов, и приторный дух тлена – несильный, перебиваемый запахами ароматических смол и притираний. Не зря же ведь он когда-то приглашал из губернского города лучших бальзамировщиков! Но главное – Митрофан Кузьмич услышал, отчётливо и не мнимо, как изнутри по поверхности гроба что-то поскрёбывает.

Он припал ухом к самой крышке – вжался в неё так, что ушную раковину пронзило болью. Но он и этого почти что не заметил. С четверть минуты он вслушивался в доносившиеся изнутри звуки. А потом совершил нечто такое, за что его и впрямь следовало бы отправить в сумасшедшие палаты.

– Батюшка? – произнёс он неуверенным шёпотом, всё ещё лежа ухом на поваленном гробе; но потом чуть привстал, опёршись о него руками, и выговорил уже громко, приблизив губы к тому самому месту, в которое стучали и скреблись: – Батюшка, это вы?

Звуки внутри стихли на мгновение-другое. И у Митрофана Кузьмича возникла дикая, но непреложная уверенность: там тоже прислушиваются. Во второй раз волоски у него на загривке зашевелились. Но теперь не от страха, отнюдь нет! Митрофан Алтынов, купец первой гильдии, испытал чувство, которому он мог найти только одно наименование: благоговение.

И тут из гроба донёсся уже не стук: внутри что-то явственно перевернулось. И Митрофан Кузьмич готов был бы поклясться на Святом Писании: перевернулось с тихим вздохом. А потом снова принялось ломиться сквозь крышку. Теперь уже словно с энтузиазмом.

– Батюшка, я сейчас! Я выпущу вас!

Митрофан Кузьмич вскочил на ноги, заметался по склепу, ища хоть что-то, чем можно было бы взломать дубовую крышку. Однако ничего, как на грех, ему на глаза не попадалось. Так что купец снова упал на колени, схватил один из обломков гранитного саркофага, выбрав самый острый, и уже занёс его над дубовой крышкой, метя туда, где виднелась заржавленная шляпка гвоздя. «Здесь древесина быстрее всего поддастся», – решил он.

Но тут кто-то словно бы схватил его за запястье, так что он едва не выронил своё орудие.

– И кто, по-твоему, мог бы там дышать – в гробу, который полтора десятка лет простоял заколоченным? – услыхал он чей-то голос.

И только долгие секунды спустя до него дошло: это выговорил он сам! Не простофиля-муж, не отец сынка-недотёпы, а негоциант-миллионщик, который в жизни не пошёл бы на поводу у всяких фантастических идей.

– Да ты и сам видел, кто сейчас шастает по кладбищу, – произнёс всё тот же здравый, рассудительный голос. – Погляди – их персты до сих пор на полу шевелятся.

И голова Митрофана Кузьмича повернулась – как если бы кто-то сдавил её двумя руками и обратил его лицо в сторону двери.

Обрубленные дверным полотном пальцы и вправду всё ещё подёргивались – но как-то вяло, почти что незаметно. Так что больше походили теперь на обломанные прутики с ободранной корой. И Митрофан Кузьмич высвободил свою голову из хватки тех невидимых рук, что её сжимали. У него даже шейные позвонки хрустнули при этом.

А потом он опять обратил взор к отцовскому гробу, из которого помимо стука снова донеслось сухое шелестение, походившее на тихий вздох.

– Нет, – сказал Митрофан Кузьмич твёрдо, – я должен удостовериться.

Он поднял обломок гранита высоко над головой, а потом с размаху вонзил его острый скол в край гробовой крышки.

3

Валерьян Эзопов стащил с себя одежду своего кузена, даже до собственной комнаты не добравшись: Мавра Игнатьевна завела его в маленькую каморку под лестницей, куда заранее принесла его прежнее платье. И Валерьян почти с наслаждением скинул чужую пиджачную пару, которая и подмокла, и местами перепачкалась, пока он метался по кладбищу.

– Ничего, я всё вычищу! – пообещала ему ключница.

Валерьян всмотрелся в её лицо: загорелое, но зато гладкое, почти без морщин – хоть ей уже стукнуло шестьдесят. И невольно передёрнул плечами. Он знал, по какой причине «баба Мавра», как называл её Иван, взялась помогать ему. Но от этого знания на душе у него было муторно.

А ключница прибавила между тем, пока Валерьян переодевался, стоя за дверцей старого, с покоробившимся шпоном, шифоньера:

– Поднимайся к себе безбоязненно – никто тебя не увидит. Софья Кузьминична уехала к портнихе, а Иванушка – тот и со двора-то сорвался!

И она, держа в руках свёрнутое платье Ивана, вышла за дверь. Валерьян даже не успел спросить, куда именно сорвался его кузен.

– Чёртова старуха… – пробормотал он.

Как будто мало ему неясностей и неопределённостей в этом деле – ещё и она решила напустить туману! Тревога снедала его с того самого момента, как он сбежал с кладбища. Сбежал, едва не забыв забрать бесценную книгу в красной обложке. И бросив в размокшей грязи каменья несусветной стоимости, с которыми теперь наверняка придётся распроститься.

Да, при своём бегстве он принял некоторые меры предосторожности. Во-первых, снова намотал цепь на прутья кладбищенских ворот. Во-вторых, прочёл по красному гримуару заклятье, которое должно было не подпустить кадавров – ходячих мертвецов – к этим воротам. А в-третьих, торопливо шагая по Губернской улице к алтыновскому особняку, Валерьян по памяти произнёс несколько заклятий, которые призваны были удержать обитателей улицы в их домах. Не позволить им высунуть носы наружу и увидеть что-то неподобающее. А от бабы Мавры он знал: вечерней службы сегодня в Духовской церкви не будет. И отсутствие прихожан никого не насторожит.

И всё же Валерьян ясно осознавал: контроль над ходом событий он утратил. Он-то планировал поднять только одного кадавра: покойного отца своего дяди. Да и то, по правде сказать, не воспринимал он собственную затею как выполнимую. Обряд мог не сработать. Митрофан Алтынов мог не выпустить своего отца из гроба, даже если бы понял, что тот восстал. Особенно если понял бы это! Да и все устрашающие легенды о поднявшихся из гробов кадаврах могли оказаться чистой выдумкой. С чего бы это они стали неудержимо стремиться к человекоубийству? Любое стремление предполагает наличие эмоций, а эмоции свойственны только живым – отнюдь не мёртвым!

Но вот поди ж ты: вместо одного восставшего покойника он получил их целое кладбище! Да, разумеется, шансы Митрофана Кузьмича выбраться из этой передряги живым теперь падали почти до нуля. И, если бы купец умер, не изменив своего завещания, план Валерьяна сработал бы. Однако возникало много непредвиденных вопросов. Как быть со всеми теми кадаврами, что запрудили сейчас Духовской погост? Не позже завтрашнего утра их обнаружат обыватели, желающие попасть в храм! И что будет, если эти существа всё-таки вырвутся за пределы некрополя? Ведь даже калитку рядом с чугунными воротами Валерьян никакими заклятьями не защитил – просто не подумал об этом.

И самый пугающий вопрос: что он, Валерьян Эзопов, станет делать, если кто-то уличит его в содеянном?

Впрочем, тут же одёрнул он себя, старая ключница уже приняла кое-какие меры, дабы такой опасности не возникло. А в случае чего обещала Валерьяну и дополнительную помощь. Но до чего же не хотелось ему эту помощь от неё принимать!

– Ну, да что уж теперь, – пробормотал он. – Поздно идти на попятный.

И он, распахнув дверь каморки, вышел за порог и направился к лестнице, ведшей на второй этаж алтыновского дома.

4

Иванушка застыл, не дойдя до ворот и калитки шагов пяти. И даже не потому, что не решался идти вперёд: он не решался и пуститься в бегство. Боялся повернуться спиной к этим (псам) чудищам, которые скалили чёрно-жёлтые, гниющие зубы за калиткой – высотой не больше человеческого роста. За незапертой калиткой, ключ от которой так и торчал в замке снаружи! Уж наверняка там его оставила Зина, выманившая Иванушку сюда – на погибель! А он, как последний дурак, к погосту помчался – прямо (в зубы) в руки к вылезшим из земли мертвякам!

И тут до него донёсся голос поповской дочки.

– Ванечка! – кричала ему Зина с колокольни, и голос её звучал с каким-то потусторонним отчаянием. – Они добираются до него! И сюда тоже!

С усилием – как если бы его шею сковали колодками – Иванушка поднял голову, поглядел на балкончик с часами. Зина, которая теперь ясно видела его, ещё раз повела рукой, указывая вниз. Но купеческий сын уже успел увидеть то, к чему она хотела привлечь его внимание. И отцовскую телегу, гружённую воском, возле которой (адские псы) мертвяки доедали сейчас лежащую на боку, растерзанную лошадь. И стоявший на некотором отдалении, за деревьями, фамильный алтыновский склеп, который обложила целая стая тварей с гниющими зубами. И подножие колокольни, где возле низкой дверки, ведущей внутрь, мертвяки тоже топтались. Даже налегали на дверь – хотя и как-то вяло, механически, словно заводные куклы.

Грудь Иванушки сдавило, и всё тело его покрыла испарина. Он ощущал, как в ноги ему врезается острый камешек, попавший под подошву старого сапога. Как бьющее с запада солнце прижаривает ему правую щеку. Видел, как шатровый купол старинной Духовской церкви блестит в предзакатном свете. И слышал даже, как шуршит и проминается песчаная почва под ногами мертвяков, что осаждают калитку. Но вместе с тем он, Иван Алтынов, – это словно бы стал теперь не совсем он.

Иванушка видел себя как бы со стороны: рослого детину с дурацким шестиком-махалкой в руках, в распахнутой на груди белой рубахе, в серых посконных штанах с заплатами на коленях, с клеткой-переноской возле бока. Этот детина хорошо понимал: если он не сделает хоть что-то прямо сейчас, то погибнут они все: и его отец, и черноглазая бойкая Зина, и он сам, Иван Алтынов, малахольный сынок купца первой гильдии. Уверенность в собственной гибели возникла у Иванушки настолько полная, что он даже представил, как его самого будут хоронить: снесут гроб с его телом в фамильный склеп. То-то наплачется тогда баба Мавра!

«А может, и не станет о тебе ни одна живая душа плакать, – произнёс кто-то в голове Ивана. – Отец помрёт раньше твоего, а из всех остальных – ты только одним своим голубям и нужен!»

И эта мысль словно бы что-то сдвинула внутри него. Он снова поглядел на калитку, которая показалась ему слегка размытой, как если бы её укутывало жаркое марево. Зина ещё что-то ему кричала, но её голос странно отдалился. И смысла её слов Иванушка уловить не мог. Листва на кладбищенских деревьях казалась ему теперь не зелёной, а какой-то размыто-бурой. А чугунные прутья ворот как бы истончились, и казалось: воротные створки вот-вот распахнутся под напором (собачьей стаи) своры мертвяков.

Иван сделал шаг вперёд – что-то в нём заставило его этот шаг сделать. А потом – ещё один шаг. Он будто ступал по какой-то блёклой пустоши, где прежде ему ни разу за всю его жизнь бывать не доводилось.

Теперь мертвяки за воротами находились от него так близко, что он без всякого усилия мог бы дотянуться до них концом шеста с белой тряпицей, который так и норовил вывалиться из его вспотевших ладоней.

Дышать Иванушке стало трудно, и его даже слегка затошнило: от запаха разлагающейся плоти, что доносился до него уже совершенно отчётливо. Но паче того – от ужаса, из-за которого желудок купеческого сына будто тисками сжимало.

– Псы, – проговорил он почти в полный голос, – они растерзают меня, как хотели растерзать Эрика. Выпустят мне кишки и будут их пожирать…

Кинофобия – паническая боязнь собак. Вот как это назвал доктор. Вот почему Митрофану Кузьмичу пришлось продать ни в чём не повинную Матильду. Однако доктор, похоже, допустил ошибку. Даже и не собак как таковых Иванушка начал страшиться после нападения бродячих псов на Эрика, а их зубастых морд. И сейчас купеческий сын не мог отвести глаз от десятков раззявленных пастей – с истончившимися губами, со сквозными провалами в щеках, обнажившими заострённые или обломанные, крепкие или гнилые, мелкие или крупные, но уж точно не выглядевшие человечьими зубы.

Неимоверным усилием Иванушка снова толкнул себя вперёд – и очутился уже в трёх шагах от калитки. Ему показалось: ещё немного – и он просто надует в штаны, словно годовалое дитя. Причём это будут отнюдь не Пифагоровы штаны, вечно вертевшиеся у него на языке! И чтобы не позволить этому случиться – чтобы умереть раньше, чем он опозорит себя навсегда, – Иванушка сделал шаг к Духовскому погосту. Потом – второй шаг. А потом – и третий.

Глава 6
Не самоубийца

1

Митрофан Кузьмич сбил гробовую крышку даже быстрее, чем ожидал сам. Может, из-за того, что ему помогали: пока он бил по крышке снаружи острым камнем, изнутри в неё (ударяло мёртвое тело) бил его отец. И всё равно – к тому моменту, как крышка начала сдвигаться вбок, ладони обеих рук Митрофана Алтынова покрывали кровоточащие ссадины. А его льняная сорочка (сюртук он давно сбросил) стала серой от пыли и липкой от пота.

Он почти не слышал, что аккомпанементом к его ударам служат настойчивые постукивания в тяжёлую дверь склепа. И даже не отдавал себе отчёта в том, что нынешний день уже перевалил на свою вторую половину: сквозь витражное окошко над дверью, выходившее на запад, внутрь начали пробиваться солнечные лучи. Так что руки и рубашка Митрофана Кузьмича, пол рядом с ним и разбитая дубовая крышка были окрашены теперь в многоцветные венецианские тона.

Купец налёг обеими руками на крышку, она заныла, застонала – и словно бы с неохотой стала отъезжать в сторону.

Митрофан Кузьмич так был увлечён её сдвиганием, что в первый момент даже и не углядел, как из-под гробовой крышки выдвинулась ссохшаяся, будто обтянутая тёмным пергаментом рука. Лишь тогда, когда негнущиеся пальцы прикоснулись к его ладони, он эту руку заметил.

– Батюшка! – воскликнул он, и та его часть, которая ещё хранила здравомыслие, завопила что было сил: «Беги отсюда!»

Но куда, собственно, он мог бы убежать? За дверью склепа топтались существа, которые явно обладали той же природой, что и обитатель дубового гроба. Причём их за дверью было много. А главное – Митрофан Кузьмич не знал, кто это был.

– А этого человека я знаю, – прошептал он. – И я его люблю.

Он встал на ноги и с размаху ударил в дубовую крышку подошвой сапога. Раскуроченный гроб подпрыгнул на полу, пергаментная рука словно бы взметнулась в приветствии, и крышка наконец-то слетела целиком.

Дорогой чёрный костюм, в котором Митрофан Кузьмич когда-то похоронил отца, походил теперь на заскорузлую тряпку. А вот обрамлённое чёрной бородой лицо и руки усопшего выглядели даже лучше, чем купец первой гильдии смел надеяться: никаких заметных признаков тления на них не просматривалось. Бальзамировщики не зря получили свои деньги – потрудились на совесть. Руки покойника походили на две сухие рыбины с пальцами-хвостами, однако ни единого пятна гнили Митрофан Кузьмич на них не заметил. А лицо Кузьмы Алтынова казалось всего лишь загорелым – не более даже, чем у ключницы Мавры. И, хоть скулы на нём заострились, а рот запал, черты пожилого мужчины остались почти что прежними – прижизненными. Одно было плохо: глаза Кузьмы Алтынова оставались закрытыми. Митрофан Кузьмич видел: веки его отца зашиты тончайшей шёлковой нитью. И то ли это венецианские стёкла создавали подобную видимость своим мерцанием, то ли Кузьма Петрович и в самом деле поминутно подёргивал веками, силясь их разъединить.

– Ничего, – забормотал Митрофан Кузьмич, – ничего, батюшка, сейчас я вам помогу!..

И он склонился над своим брошенным на пол сюртуком, в кармане которого всегда носил маленький складной ножик.

Митрофан Кузьмич извлёк нож, распрямился и выщелкнул лезвие. А потом левой рукой непочтительно ухватил отца за бороду, в которой почти не просматривалось седины, и принялся за дело.

Нитка оказалась прочной – распарывалась медленно, по одному стёжку. Но наконец он разрезал её целиком Сухо прищёлкнув, глаз покойника раскрылся – и купец первой гильдии издал вопль ужаса:

– Господи Иисусе, спаси и помилуй нас!

Митрофан Кузьмич уже начал поднимать правую руку со сложенными в щепоть пальцами – перекреститься. Но не донёс её до лба: всё его тело будто морозом сковало. Разумный Митрофан Алтынов, всё ещё живший где-то в глубине, снова подал голос: «Спрячь его тело обратно! – завопил он в голове купца. – Негоже мёртвым выставлять себя живым напоказ!»

А его мёртвый отец – с одним открывшимся глазом – тем временем перекатился на бок, тяжело, неловко. И стал перебрасывать себя через край гроба.

2

Иван Алтынов глядел на калитку и пытался понять: сумеет ли он перегородить её собою и создать в ней непроходимый затор, когда мертвяки ринутся на него? Криков Зины он уже почти не слышал. И, стыдясь самого себя, Иванушка подумал: если бы он не поглядел тогда на колокольню – не увидел Зину! – то и не очутился бы здесь. И ему не пришлось бы сейчас умирать.

Эрик Рыжий завозился в клетке и коротко, словно бы с предостережением, мяукнул.

Иванушка в последний миг чуть помедлил, сделал кратчайшую ревизию: а готов ли он? И получилось: ну, совсем не готов! Нисколечко. Он не возьмёт в жёны Зину – вообще никого не возьмёт. Да что там – в жёны! Он даже не узнает, как это: быть с женщиной. Он не съездит ни в Петербург, ни за границу. Он не испросит прощения у отца за то, что пренебрегал его желаниями – всегда поступал по-своему. А ещё: его голуби останутся без присмотра.

Однако выбора-то у него не оставалось.

– Зина! – крикнул Иванушка так громко, как только мог. – Ты должна спуститься вниз! И ждать за дверью колокольни, пока я тебя не позову. Если не позову – лезь обратно, наверх. Но если уж позову – выскакивай и беги в город, за помощью! Я открою для тебя ворота.

Зина его слова расслышала, но тут же замотала головой:

– Ты с ума сошёл? А эти? – Она в очередной раз указала рукой вниз.

– Я их отвлеку! – выкрикнул Иванушка с трудом: во рту у него пересохло. – А сейчас – спускайся. И махни мне с предпоследнего яруса, чтоб я знал…

Он хотел сказать: «Чтоб я знал, когда начинать», да горло у него перехватило. Впрочем, Зина и так его поняла. Она поглядела на него – длинно, с выражением, смысла которого Иванушка не уразумел. А потом исчезла с балкончика под часами – явно заспешила вниз по винтовой лесенке колокольни.

Иванушка с усилием сглотнул сухой ком, перекрывший ему горло. И попробовал сделать глубокий вдох. Это получилось у него едва-едва: его колотила дрожь, и лёгкие не желали качать в себя воздух. Он поставил клетку с котом на траву, открыл дверку, и Рыжий тут же выскочил наружу – словно бы только этого момента и дожидался. Секунды три или четыре он крутился возле ног Иванушки, а потом рванул прочь – помчал куда-то вдоль ограды Духовского погоста.

«А ведь я тоже ещё могу убежать», – подумал Иванушка в последний раз, уже с безнадёжным отчаянием. Бежать он не мог, теперь – точно нет.

Он шагнул к воротам, подле которых мертвяки отчего-то не топтались – их будто отгоняло что-то. И начал разматывать цепь, которая стягивала воротные створки. Размотал он её, впрочем, не до конца: пару петель оставил. Решил, что Зина сумеет быстро их сбросить. Поминутно он взглядывал на колокольню – ждал, когда она ему помашет. И когда в арочном оконце второго от земли яруса возникла её рука, нашёл даже силы махнуть ей в ответ.

А потом он посмотрел туда, где серел за деревьями алтыновский склеп, и совсем уж пал духом. Мертвяки осаждали каменное строение, дверь которого открывалась внутрь. И ясно было: давления множества тел, пускай и мёртвых, она долго не выдержит.

– Неужто уже поздно?.. – прошептал Иванушка в отчаянии.

Но теперь-то уж он обязан был проникнуть за ограду, даже если у него почти не оставалось надежды (выжить) найти отца живым.

Он подобрал с земли шест с белой тряпицей на конце, сделал ещё полшага к калитке, которую подпирали ожившие мертвецы, и толкнул её. Мгновение или два она не поддавалась: твари по другую сторону стопорили её. Но Иванушка посильнее налёг на свой шестик, и чугунная дверка с натугой приоткрылась.

3

Покойный Кузьма Алтынов тяжело и неловко упал навзничь – прямо на дубовые обломки гробовой крышки. Один его глаз – освобождённый от нитки – вперился в потолок. А другим глазом – зашитым – он словно бы подмигивал своему сыну, который так и застыл на месте с ножиком в правой руке. Живой купец лишь молча наблюдал за тем, как купец мёртвый закрутился на спине, заюлил, как упавший наземь майский жук, после чего перевернулся на бок. И уже из этой позиции поднялся на ноги.

Кузьма Петрович когда-то был видным мужчиной. Даже, пожалуй, красивым. И прежде многие женщины без памяти влюблялись в него, богатого вдовца. Но нынче, спустя почти пятнадцать лет после своей смерти, выглядел он из рук вон дурно, чего Митрофан Кузьмич изначально не заметил.

При жизни Кузьма Алтынов был высок ростом. Кто-то сказал бы даже: долговяз. Но теперь его длинную сухопарую фигуру словно бы переломило в поясе: в фамильном склепе он стоял скрюченным, как буква «Г». Это было и неудивительно: купец погиб, вывалившись из окна четвёртого этажа своего собственного доходного дома на Миллионной улице. И, помимо прочих увечий, при падении сломал себе спину.

Однако скверность его нынешнего облика состояла не только в этом. Похоронили Кузьму Петровича когда-то в чёрном суконном костюме из английской шерсти. Но, как видно, длительного пребывания в сырости дорогая иностранная ткань не выдержала: дала такую усадку, что почивший купец выглядел в своём костюмчике мальчишкой-переростком, которого скудная средствами мать облачила в платье, ставшее ему тесным ещё пару лет назад. Крахмальная манишка жалким серым лепестком высовывалась из-под лацканов его пиджака. А сама сорочка превратилась в подобие застиранной скатерти из третьеразрядного трактира.

Но, уж конечно, не из-за этого вид покойного отца произвёл на Митрофана Кузьмича столь сильное и тягостное впечатление. Главное было – лицо Кузьмы Алтынова, которое тот вскинул вверх, так что и в своём согбенном положении умудрялся смотреть точнёхонько в глаза сына.

Да, в том-то главный ужас и состоял: единственный открытый глаз Кузьмы Петровича был ярким, каштаново-карим, как прежде, и совершенно живым. Он даже блеска не утратил: сиял так, словно состоял он из тёмного янтаря, вправленного в перламутр.

«Да вправду ли он умер тогда? – посетила Митрофана Кузьмича нелепейшая мысль. – Может, мы его живым похоронили? И он оставался живым все эти годы?..»

Митрофану Кузьмичу тут же вспомнились все те сплетни, что ходили когда-то о его отце. О том, что якобы тот был колдун, продавший душу нечистому во имя успеха на коммерческом поприще. Что он привораживал женщин каким-то особым зельем. Что у него в подполе дома стоял сундук с человеческими черепами и что Кузьма Алтынов будто бы при любых осложнениях в делах отправлялся вниз, доставал одну из мёртвых голов и вопрошал её: как ему поступить и что предпринять? И, главное, стародавние черепа ему будто бы отвечали!

«Уж не он ли натравил всех здешних покойников на меня?» – мелькнуло в голове у Митрофана Кузьмича.

Вот только никаких черепов он в подвале унаследованного от отца дома не находил. И когда-то он самолично приглашал лучших умельцев бальзамировать тело своего отца! Недаром же и лицо Кузьмы Петровича, и его руки, вылезшие из укоротившихся рукавов, сохранили почти что свой прижизненный вид. Однако – именно почти что. Спутать их с частями тела живого человека уж никак было невозможно. И кожа на них потемнела, и маслянистый её блеск был как у красного дерева.

Но вот глаз… Из-за этого глаза Митрофан Кузьмич и допустил оплошность: подпустил покойного отца слишком близко к себе. Так что даже и не удивился, когда тот ухватил его за правое предплечье. Купцу первой гильдии почудилось, что на его руке сомкнулся ледяной капкан. Сомкнулся, впрочем, не слишком плотно – только для того, чтобы удерживать, а не чтобы дробить конечность.

Митрофан Кузьмич закричал – от ужаса, не от боли. И левой рукой отпихнул от себя согбенного отца. Тот не упал от толчка в плечо: Г-образная фигура помогла ему устоять на ногах. Он лишь врезался поясницей в стену склепа и тут же снова шагнул к Митрофану Кузьмичу. И выражение его блестящего, живого глаза при этом сделалось словно бы просительным.

Митрофан Алтынов вскинул карманный нож – остриём вниз. И, сам себе ужасаясь, ткнул им в своего отца – в верхнюю часть его согнутой спины, с левой стороны.

Взрезанные пиджак и сорочка мгновенно разошлись. И то, что предстало взору Митрофана Кузьмича, потрясло его настолько, что он даже не заметил, как выронил ножик – своё единственное оружие.

После гибели Кузьмы Алтынова по всему Живогорску мгновенно расползлись слухи: купец-миллионщик будто бы не случайно выпал из окошка. Он якобы совершил непрощаемый грех: наложил на себя руки. Митрофану Кузьмичу пришлось пустить в ход все свои связи, а заодно потратить не меньше тысячи рублей серебром на взятки, чтобы судебное следствие дало заключение: произошедшее стало результатом несчастного случая. И вот теперь на обнажившейся спине своего отца, прямо под левой лопаткой, он увидел явственное опровержение этого.

Рана была небольшой – как если бы её нанесли тонким стилетом. И в своё время было приложено немало усилий, чтобы её замаскировать: рану закрашивало какое-то желтоватое, в цвет человеческой кожи, вещество. Но не заметить эту отметину было так же невозможно, как и не заметить выражение удовлетворения, которое возникло на запрокинутом лице Кузьмы Петровича. Убиенный купец понял, что его сын увидел свидетельство совершившегося много лет назад преступления.

И ровно в тот момент, когда это выражение возникло, дверь склепа – которую Митрофан Алтынов прежде почитал прочной, как у его несгораемого шкафа – вдруг со скрежетом подалась внутрь. Митрофан Кузьмич как раз успел обернуться, чтобы увидеть: между дверью и косяком образовался просвет, который посередине ещё удерживал оставшийся висеть на двух шурупах засов. И в этот просвет снизу уже подлезало щуплое низкорослое существо в каких-то заскорузлых отрепьях, по всем вероятиям – ребёнок, мальчик, при жизни бывший лет восьми, не старше.

4

Иванушка сумел открыть калитку не сразу: мертвецы давили на неё хоть и бессмысленно и нетвёрдо, зато все скопом. При этом воро́т они по-прежнему словно бы и не замечали – даже в своём теперешнем состоянии Иванушка эту особенность подметил и не преминул ей удивиться. Но это была мимолётная мысль, не главная. По-настоящему купеческий сын мог думать только о скалящихся (псах) ходячих мертвецах, которые отступали от калитки как бы с усилием, словно почти не умели шагать спиной вперёд. Юноша с десяток раз ткнул в мертвяков махалкой сквозь чугунные прутья ограды, отгоняя их. И только после этого сумел протиснуться внутрь.

Мертвяки тут же устремились к нему сразу с трёх сторон, как псы или волки, завидевшие добычу. А мир вокруг словно бы утратил все свои краски. Иванушка различал только два цвета: серый – как одежда и гниющая кожа мертвецов; чёрный – как земля под ногами и непомерно огромные зубы (собак) ходячих покойников.

«Это сон, – подумал Иванушка. – Я уснул у себя на голубятне. И мне от жары и духоты привиделся кошмар!»

Но тут же он отринул эту утешительную мысль. Мертвецы, хоть и лишённые красок, отбрасывали тени, воняли и при ходьбе сухо щёлкали тем, что осталось от их ног. И – они явно собирались Иванушкой закусить, как давеча закусили отцовской лошадью.

Глаз почти ни у кого из них не было. Только у недавно похороненных покойников ещё выступали в глазницах белёсые помутневшие шарики. У одних – видные сквозь слегка приоткрытые веки, у других – вовсе без век. Но – удивительное дело! – утратив зрение, все эти существа, похоже, сохранили способность различать запахи. Мертвяки явно принюхивались: то, что осталось от их носов, подёргивалось, словно сердце только что выпотрошенной свиньи.

– Зина! – крикнул Иванушка. – Беги! Сейчас!

Краем глаза он увидел, как поповская дочка выскочила из дверки колокольни и как устремилась к чугунной ограде. Впрямую он на неё не глядел: не сводил глаз с подступавших мертвяков.

– Ворота! – прокричал ей купеческий сын. – Накрути на них цепь, когда будешь снаружи! И зови на помощь всех, кого увидишь! – Мгновение он помедлил, но всё-таки прибавил, хоть и не был уверен, что Зина всё запомнит: – А потом беги на почтамт – отбей телеграмму в Москву. – И он почти на одном дыхании выкрикнул адрес и короткий текст телеграммы.

А в следующий миг что-то ударило его в левую ногу и в бок, отшвыривая от калитки, валя наземь. За одним из своих противников он всё-таки не уследил – и восставший покойник врезался в него, втолкнул в круг своих собратьев, которые тут же сомкнулись над купеческим сыном, скрыв от него закатное солнце.

– Ванечка! – услышал он откуда-то из невидимой дали крик Зины.

И тут же один из мертвяков рухнул на него плашмя, раззявил пасть и щёлкнул зубами прямо у Иванушки перед горлом. А следом за ним и другие твари навалились на купеческого сына, стали хватать его своими размягчившимися осклизлыми пальцами. Или пальцами иссохшими, начисто утратившими кожный покров. Или же руками вовсе беспалыми, на которых от каждого перста осталось не более одной фаланги.

«Вот он – ад», – подумал Иван Алтынов. И последней его надеждой было, что Зина не увидит того, что с ним станется. Успеет унести отсюда ноги раньше. И не повторит судьбу своего несостоявшегося жениха.

5

Зина Тихомирова помчала во весь опор к воротам Духовского погоста, как ей и велел Иван. Подход к ним освободился: все жуткие умирашки, повылазившие отчего-то из своих могил, спешили к бедному Ванечке. Так что сквозь толпу серых мертвецов его белая рубаха уже едва просвечивала. «Сейчас он выскочит за калитку, – подумала Зина. – И мы убежим вместе!..»

Она подбежала к воротам и уже потянулась было разматывать на них цепь, когда две вещи произошли одна следом за другой – почти что разом. Подле ворот ноги Зины будто что-то застопорило – они отказались нести её дальше. И в памяти всплыли слова её папеньки – протоиерея Александра: «Для живых прихожан калитка, а через ворота только усопших провозят». Идти одной дорогой с усопшими было не просто грешно и страшно – это было под строгим запретом отца. Зина насмотрелась на умирашек с детства – на всех тех, кого папенька провожал в скорбный путь. Причём свято веровала в то, что запрет свой отец наложил, исполняя последнюю волю умерших. И, стало быть, не существовало обстоятельств, которые оправдали бы нарушение сего запрета.

А второй вещью – удержавшей Зину на погосте не в меньшей степени, чем папенькины слова – явилось то, что Ванечка вдруг стал заваливаться на бок. Он упал наземь, и полуистлевшие умирашки тут же стали налезать на него со всех сторон. Нависли над ним. Склонились к нему. Сгрудились возле него, как голодные псы возле зайца.

– Ванечка! – вскрикнула Зина, не зная, что ей делать.

Ещё раньше, днём, она видела, что умирашки сотворили с алтыновской лошадью. Девушка как раз обходила тогда храм, направляясь к маленькой мастерской для изготовления свечей, куда Митрофан Кузьмич Алтынов обещал доставить сегодня хорошего воску. Зинин папенька к тому времени уже воротился домой, на Губернскую улицу. И сказал дочери, что хочет выдавшийся свободный вечер использовать, чтобы съездить в одну из деревенек под Живогорском – причастить прихожанина, который давно уже лежит хворый и посетить литургию никак не может. А мать Зины уехала на богомолье ещё неделю назад. Да и в свечной мастерской девушка привыкла управляться одна – без посторонней помощи. Она сказала папеньке – пусть он не беспокоится. И пообещала, что к вечеру отольёт свечей, сколько нужно. После чего отец Александр уехал на их одноконной бричке, предупредив, что может задержаться допоздна.

Но поначалу Зину ничуть не тревожило, что дома её никто не хватится до самой полуночи. До тех пор не тревожило, пока она не увидела, зайдя за угол храма, разгруженную телегу купца Алтынова, подле которой лежала на земле издыхающая лошадь, издававшая словно бы жалобные всхлипывания. В то время как над распоротым лошадиным брюхом скорчилось с десяток странных людей – так решила тогда Зина.

Девушке сразу вспомнились все страшные рассказы папеньки о еретических сектах, последователи которых проводят гнусные богохульные обряды во славу собственной трактовки христианского учения. И почему бы одним из таких обрядов не могло стать пожирание заживо невинного животного на освящённой кладбищенской земле?

Зина на цыпочках, боясь дышать, отступила обратно за угол храма. Затаилась, вжавшись в белёную церковную стену. Но всё же осторожненько, одним глазком, из-за угла выглядывала – любопытство брало верх. Потому-то она и увидала, как со стороны самой древней части кладбища, где имелись ещё старообрядческие захоронения, к месту расправы над лошадью подтягиваются другие сектанты. И теперь она хорошо их разглядела. А разглядев, даже зажала себе ладошкой рот, чтобы не завопить от ужаса.

К храму шаткой походкой ковыляли – не сгибая коленей, не двигая руками – натуральные скелеты в лохмотьях. Ничей глаз уже не перепутал бы их с живыми людьми. Если на их костях ещё и оставалось подобие плоти, то они изрядно ободрали его – явно тогда, когда неведомым способом вылезали из своих гробов. И теперь чуть ли не при каждом шаге они роняли наземь частицы кожного покрова, мелкие косточки, клочки волос.

Но хуже всего оказалось даже и не это. Умирашки – теперь-то Зина уразумела, что это были именно они! – как будто бы втягивали в себя воздух теми пустыми провалами, которые остались от их носов. И ведь не могли же они и вправду его втягивать, если давным-давно не дышали! Но вот поди ж ты: они явно это делали, поскольку те из них, что шли в первых рядах новых мертвецов, Зину унюхали. Старым-то умирашкам, как видно, всё перебивал запах лошадиных кишок, зато новенькие тут же сделали разворот и пошагали в сторону девушки.

Спасло девушку только то, что двигались они совсем уж медлительно. Так что Зина успела броситься бежать и добралась до двери колокольни прежде, чем восставшие из могил покойники преодолели треть расстояния, отделявшего их от неё.

Но вот с выбором убежища Зина допустила громадную ошибку. В тот момент она ещё сумела бы через калитку ускользнуть с погоста – возле чугунной ограды умирашки тогда не топтались. Или ей следовало бы добежать до дверей храма, прочных, кованных железом. За ними она могла укрываться хоть до завтрашнего утра, пока её не отыскал бы кто-нибудь – папенька или пришедшие на службу прихожане. Да и ключ от храма у неё имелся – висел на шее на медной цепочке. Ведь изготовленные свечи она должна была занести в церковь.

Но увиденное слишком уж потрясло Зину. И смекалка ей отказала. Девушка метнулась к низенькой деревянной дверке колокольни просто потому, что до неё было ближе всего. Дверь эта снаружи ничем не запиралась, но изнутри к ней приделали какой-никакой засов, чтобы никто не мешал трудиться звонарям. И Зина решила: вот оно – её спасение.

Однако даже и не за эту ошибку Зина себя прокляла, когда увидела, как сонмище мертвецов окружило упавшего Ивана Алтынова. Самым худшим из того, что она сделала, показалось ей теперь размахивание руками на колокольне. Да, намерения она имела самые благие – хотела не только призвать помощь для себя, но и предупредить остальных. Дать им знак, что на Духовском погосте происходит нечто ужасное. Да вот только вся Губернская улица будто вымерла. И единственным, кто её призывы заметил, оказался Ванечка, которого она, Зинаида Тихомирова, своей глупостью погубила.

Зина всхлипнула и заозиралась по сторонам, пытаясь выискать хоть что-то, способное помочь ей пробиться к другу.

В руках у Ивана Алтынова она совсем недавно видела ту палку с белым платочком, которой он гонял своих голубей. Но сейчас Ванечка выронил её, а подступавшие к нему умирашки оттолкнули махалку в сторону сажени на две. И Зина подумала: если бы она этой палкой сумела завладеть, ей точно удалось бы оттолкнуть нескольких жутких покойников. Они ведь были неповоротливы, просто их сюда притекло очень уж много. Погосту ведь было почти три сотни лет – сколько народу легло здесь в землю за это время! И явно ещё не всем удалось вылезти на поверхность: у кого-то, должно быть, гробы оказались очень крепкими, а кто-то распался в прах, выбираясь наверх. А не то умирашек тут собралось бы куда больше.

– Даже если они меня разок-другой куснут – невелика беда, – прошептала Зина, чтобы саму себя подбодрить. – Меня прежде собаки покусывали – так ничего со мной не случилось…

И она сделала шаг к выроненной Иваном палке.

6

Митрофан Кузьмич подхватил с пола острый осколок гранита – тот самый, которым он разбивал крышку гроба своего отца. И сделал несколько шагов к двери склепа, так и оставив Кузьму Петровича стоять подле стены. Тот проводил своего сына взглядом единственного глаза, и взгляд этот был столь осмысленным и суровым, что у Митрофана Кузьмича в очередной раз зашлось бы сердце, если бы он это заметил. Но живой купец всё внимание сосредоточил на неживом госте. И повернулся к своему отцу спиной.

Мёртвого мальчишку, уже пролезшего внутрь, Митрофан Алтынов ударил камнем точно по темечку. И череп ребёнка-мертвеца раскололся с такой лёгкостью, словно был старым глиняным горшком. А поверженный мальчишка (Митрофан Кузьмич опознал в нём Васятку, умершего лет десять назад младшего сынка местного кузнеца) повалился на пол – носом вниз. И более уже не двигался.

«Мертвяков, стало быть, нетрудно одолеть!» – с неимоверным облегчением подумал купец.

И в ту же минуту последние два шурупа, на которых ещё держался дверной засов, со ржавым взвизгом вылетели из своих пазов.

Надо отдать должное Митрофану Кузьмичу: он не ринулся мгновенно к двери – подпирать её спиной. Хоть первейшим его побуждением было поступить именно так. Вместо этого купец первой гильдии метнулся назад – к своему отцу и его разбитому гробу. Поднатужившись, Митрофан Алтынов приподнял отцовское скорбное ложе и стал тянуть его по полу к двери.

Кузьма Петрович повернул голову к сыну и взметнул вверх тёмную правую руку, словно бы призывая прислушаться к чему-то. То есть выходило: сам он по-прежнему мог слышать! Но Митрофану Кузьмичу было недосуг размышлять о том, какие из органов чувств его убиенного отца продолжают действовать. Живой купец волоком потащил гробовое ложе к двери, в которую протискивались уже двое других покойников: мужик и баба.

Впрочем, пол оживших мертвецов Митрофан Кузьмич определил только по длине их волос. Оба они были теперь пустоглазые, безносые, безгубые. Купец первой гильдии смутно подумал: в земле они пролежали не менее двадцати лет. И уж над их телами бальзамировщики точно не трудились! Впрочем, у обоих мертвецов каким-то образом уцелели зубы – как видно, оба умерли не в таких уж больших летах, не успели их потерять. И оба они щерились теперь, будто голодные волки. А купец продвигался к двери медленно – дубовая домовина двигалась тяжко, неохотно.

Отстранённо, будто не о самом себе, Митрофан Кузьмич подумал: «Я сам почти уже такой же покойник, как и они. Ещё минута – и они меня загрызут. Может быть, и мой отец к ним присоединится». Однако пока что Митрофана Алтынова выручало то, что эти двое застряли в дверном проёме, задерживая друг дружку и сцепившись рёбрами, что выступали из-под их истлевших гробовых одежд. Так что купец сумел нагнуться – подобрать выроненный им давеча складной ножик.

Его он сунул в брючный карман и снова поволок гроб своего отца к двери. А мертвецы возле неё, так и не расцепившись, рухнули на пол – их вдавили внутрь склепа напиравшие на них сзади сотоварищи. Мёртвый мужчина упал поверх женщины, повалившейся навзничь. И выглядело это как адская пародия на любовное соитие. Митрофан Кузьмич ногой в сапоге пнул мужчину, лежавшего сверху. И услышал сухой трест ломаемых рёбер. Но мертвецу, само собой, было хоть бы что. Жуткая парочка извивалась на полу, как до этого – Кузьма Петрович Алтынов. Разве что им было это делать куда несподручнее, и они оба мешали друг другу подняться.

И тут всё тело Митрофана Кузьмича будто серной кислотой ожгло: откуда-то снаружи долетел, проник сквозь толстые каменные стены, крик его сына. Тот будто бы обращался к кому-то – кого-то звал? Звал – его, своего отца?

7

Иван Алтынов даже не пытался сопротивляться – он уверовал в то, что уже умер. Иначе почему он не ощущал того, как зубы ходячих мертвецов рвут его на части? Он просто лежал на спине, закрыв глаза и не двигаясь. И это казалось ему почти благодатью: всё самое ужасающее уже осталось позади. Одно его смущало: вонь, которая по-прежнему лезла ему в ноздри. Да, и ещё: ему было очень неудобно лежать. Левая его нога, согнутая в колене, вывернулась наружу, и её прижимал к земле один из мертвяков. Иванушка и в посмертном своём существовании почему-то ощущал его сухую тяжесть. А правая нога купеческого сына подогнулась так, что пятка чуть ли не упиралась в ляжку. И нечто упругое и горячее не позволяло ей разогнуться. К тому же под спину ему попалось что-то мелкое или колючее – должно быть (отколовшиеся кости), кварцевые камешки, которыми здешние места изобиловали.

Иванушка не выдержал – заёрзал на земле, чтобы хоть как-то избавиться от этого непонятного удобства. И невольно чуть приоткрыл глаза.

Мертвяки по-прежнему склонялись к нему и как бы его обнюхивали, но – что за притча? – ни один из них купеческого сына так пока и не укусил. Их безглазые рожи склонялись к самому лицу Ивана, рты раззявились, и, кабы у мертвяков имелась слюна, они бы уже обмусолили ею всего Иванушку.

«Почему они не нападают? – была первая мысль купеческого сына; и лишь во вторую очередь он подумал: – Так что же это – я всё ещё жив?!»

И второе предположение напугало его настолько, что он едва снова не зажмурился. Но тут обложившие его мертвяки начали шевеление. Да нет – не просто шевеление: они начали отступать от него! Правда, поначалу тех, кто неловко пятился от Иванушки, сменяли другие. Но и они, проведя свой диковинный ритуал с принюхиванием («Чем же они принюхиваются – носов-то почти ни у кого нет?»), теряли к Иванушке интерес и торкались обратно, врезаясь в толпу своих собратьев. И все они дёргающейся походкой устремлялись в одну сторону – к воротам кладбища. Иванушка запрокинул голову и увидел: прутья ворот по-прежнему обматывает цепь.

«Значит, Зина уже успела выйти, – подумал купеческий сын. – И застопорила створки, как я ей и велел».

Вот только времени, чтобы закрепить их как следует, поповской дочке явно не хватило: цепь держалась, что называется, на соплях. И в любой момент могла спасть наземь, открывая мертвякам дорогу в город. Если вдруг они передумают и перестанут осаждать одну только калитку.

Купеческий сын, продолжая недоумевать – почему его не сожрали? – попробовал перекатиться на бок, чтобы подняться на ноги. И даже вздрогнул, когда услышал невероятно знакомый звук: недовольный кошачий мяв. Только тут Иванушка понял, почему его правой ноге было жарко и почему он не мог её разогнуть: его ногу подпирал своей рыжей спиной сидевший подле него Эрик. Его пушистый хвост захлёстывал Иванушкину лодыжку.

– Рыжий, ты вернулся… – прошептал купеческий сын и с удивлением ощутил слёзы на своих глазах. – Эти твари тебя унюхали – потому и отступили!..

И кот – словно подтверждая эти слова – отлепился от Иванушкиной ноги, встал на все четыре лапы и сладко потянулся, словно после сна.

Ивана Алтынова больше никто не удерживал, так что и он встал в полный рост. Но, едва он это сделал, как от ужаса его чуть было не стошнило: Зина никуда с кладбища не ушла! Она стояла возле самых ворот – вжималась в них спиной. И неловко взмахивала перед собой Иванушкиной махалкой – описывала ею в воздухе неровные дуги.

Иван даже не знал, заметила ли девушка, что он поднялся с земли: всё её внимание приковали к себе нападавшие. А подать голос он не решился: если бы он отвлёк её хоть на миг, в Зину тут же могли бы вонзить клыки (псы) ходячие покойники. Уж она-то наверняка показалась бы им съедобной – в отличие от самого Иванушки!

И тут порядок необходимых действий возник в Иванушкиной голове с такой ясностью, что он с трудом поверил сам. Это у него-то, кто даже в гимназии не сумел выучиться, родился такой план? Однако медлить было нельзя.

Иванушка устремился к калитке погоста, распахнул её и выскочил за чугунную ограду, состоявшую из прутьев-пик с острыми навершиями. А в следующий миг уже стоял возле ворот – у Зины прямо за спиной.

– Только не оборачивайся и не дёргайся, – произнёс он ей в самый затылок. – Просто продолжай их отгонять – сейчас я тебя вытащу.

И он в три взмаха руки размотал цепь на воротах, а потом резко их распахнул. Двое мертвяков ещё успели потянуться к Зине – один даже ухватил её изломанными пальцами за кисейный рукав платья. Однако Иван Алтынов уже рванул девушку на себя, и она буквально упала ему на руки. Но махалку с тряпицей на конце она при этом так и не бросила!

Купеческий сын опустил Зину спиной прямо в пыль – на грунтовую дорогу, что вела к погосту.

– Ты цела? – быстро спросил он, склоняясь к ней. – Они тебя не покусали?

– Нет. – Зина глядела на него снизу своими огромными чёрными глазищами, которые выражали даже не страх – непередаваемое изумление. – Но я думала – они сожрали тебя!

Однако Иванушка уже не слушал её. Метнулся обратно к воротам – возвращать на место цепь. Он опасался, что не успеет вовремя: сколько-то мертвяков всё-таки вырвется наружу. Но нет: линию, что разделяла мир живых и мир усопших, ни один из них так и не пересёк. Иван обмотал цепью воротные прутья раз десять, а потом поспешил к калитке и запер её на ключ.

Впрочем, кое-кто всё-таки сумел просочиться наружу: Эрик Рыжий вальяжной рысцой подбежал к Иванушке и с мурчанием потёрся о его правую ногу. Кот не выглядел напуганным, напротив: имел вид победительный и залихватский. Иванушка нагнулся, чтобы погладить его, и только тогда – по длинной косой тени от собственной руки – понял: солнце скатилось почти что к самому горизонту.

Глава 7
Внучка ведуньи

1

– Тебе нужно без промедления бежать за помощью! – Иванушка повернулся к Зине.

Та сидела на земле, подтянув колени к груди, и тихо, беззвучно плакала. Иванушка подумал: будь он чуточку поумнее, знал бы, какие слова ей сказать, чтобы её утешить. А так – всё, что он смог: подойти к ней, опуститься рядом на корточки и неловко обхватить её одной рукой за плечи. Эрик Рыжий покрутился возле них, а потом уселся на траву чуть в стороне. Утешать он тоже явно не умел, как и его хозяин.

Зина не отстранилась от Иванушки: повернулась к нему и уткнулась носом в его рубаху – изгвазданную мертвяками, уже не белую, а серую с грязными разводами. И купеческий сын ощутил у себя на груди тепловатую влагу.

– Твой отец остался там, – сквозь слёзы произнесла поповская дочка. – А эти умирашки с самого начала обложили склеп вашего семейства – я видела с колокольни.

– Ничего, – сказал Иванушка, – я за ним туда вернусь.

– Ты что?! – Зина даже перестала плакать, вскинула к нему лицо. – Они же тебя и так чуть было не растерзали!..

– Я им не по вкусу пришёлся. – Иванушка попробовал улыбнуться, но не был уверен, что у него это вышло. – А ты беги в город – приведи сюда людей. И главное – про телеграмму не забудь.

Иван отпустил плечи девушки и поднял с земли свой шестик с тряпицей. Однако теперь он не намерен был повторять прежнюю ошибку. Хоть времени у него не оставалось вовсе, он собирался вначале спровадить Зину отсюда и только после этого возвращаться на погост.

– А ежели ты ошибся? – попробовала спорить с ним поповская дочка. – Ежели умирашки всё же надумают тебя сожрать?..

Иванушка вздрогнул – ему и самому такая мысль приходила в голову. Однако он очень рассчитывал теперь на Рыжего. И не стал ничего отвечать Зине. Если бы вступил с нею в спор, мог бы поддаться на её уговоры: отказаться от возвращения к мертвякам. На Эрика-то он рассчитывал, а вот на себя самого – не особенно. Раззявленные зубастые пасти так и стояли у него перед глазами.

– Поспеши! – бросил Иванушка Зине. – Лучше всего – найди исправника или подойди к первому же городовому. Скажи: Митрофану Кузьмичу Алтынову срочно нужна помощь. Пусть пошлют сюда всех, кого только смогут!

И он помог девушке подняться с земли. А потом провожал её взглядом до тех пор, пока она не перешла с грунтовой дороги, что вела к кладбищенским воротам, на деревянную мостовую Губернской улицы.

Только после этого он поспешил к замкнутой на ключ калитке, отпер её и снова ступил во владения мертвяков. Эрик Рыжий бежал на шаг позади него – хоть Иванушка ни голосом, ни жестом звать его не стал. Древние египтяне, как видно, не ошибались в своей оценке кошек.

2

Купец Алтынов припал ухом к двери, которую он подпёр гробовым ложем. А у него за спиной двое мнимых любовников тем временем расцепились на полу и оба теперь пробовали встать. Иван крикнул вдали что-то ещё раз, и ему словно бы ответил тонкий девичий голосок.

Митрофан Кузьмич хотел уже отодвинуть домовину от двери – выбраться наружу. Туда, где был его сын. И где кричала сейчас – Зина? Он теперь почти не сомневался, что это была она. Кого, кроме поповской дочки, могло ещё занести некстати на погост, где мертвецы решили ожить? Даже мысленно Митрофан Кузьмич не смел использовать слово воскреснуть – это было бы форменное кощунство. Те, кого он видел сегодня, отнюдь не воскресли – они просто восстали. И живыми от этого не сделались.

Но снаружи мало что доносились крики, за дверью стучали и скреблись притёршиеся к ней мертвецы. Так что Митрофан Кузьмич идею выбраться отринул. Точнее, отринул бы, если бы успел. Однако тут решил вмешаться в дело его отец.

Хотя сперва Митрофан Алтынов даже не уразумел, что это был он. Слишком уж сильно отвлекло его прислушивание к звукам снаружи. И ещё его слишком устрашила мысль о том, что случится, если его сын решит пойти сюда – выручать его, своего отца.

Но Митрофан Кузьмич не успел и это обдумать. Купцу первой гильдии вдруг вообще стало трудновато обдумывать что-либо. Он, всегда втайне гордившийся своей логикой и здравым смыслом – которые после смерти отца помогли ему не только сохранить семейные капиталы, но и приумножить их, – внезапно сбился с мысли. Его отец шёл к нему, вытянув вперёд одну руку, которая показалась Митрофану Кузьмичу несусветно длинной. И широко улыбался. По крайней мере, в первый момент Митрофан Алтынов подумал именно так.

А когда уразумел, до какой степени он ошибся, уже не успел ничего предпринять.

3

Зина Тихомирова помнила, что велел ей сделать Ванечка – память у неё совсем не отшибло. Вот только как её друг детства себе представлял: она прибежит к исправнику, Денису Ивановичу Огурцову, и выпалит ему: «На Духовском погосте бесчинствуют ходячие покойники»? Если Денис Иванович, известный как человек крутого нрава, будет в благостном расположении духа, то просто выставит её из полицейского участка и велит, чтобы она не мешала работать своими неумными шуточками. Ну а коли его расположение окажется дурным, он, чего доброго, отправит её, Зину, на всю ночь в карцер, чтобы она, перегревшаяся на солнце дура, охладила там голову.

Так что побежала поповская дочка сразу к центру Живогорска – на почтамт. Там с подозрением оглядели девушку – в перепачканном платье, без шляпки. Однако деньги у неё при себе имелись. И телеграмму у неё без промедления приняли. А из почтовой конторы Зина поспешила вернуться восвояси: в дом своего отца, священника Тихомирова, тоже располагавшийся на Губернской улице.

Дом встретил Зину полной тишиной, как она и рассчитывала. Родители её оба пребывали в отъезде, а кухарка Глафира, которая не только готовила Тихомировым, но и помогала прибирать дом, все свои дела всегда заканчивала ещё до полудня. После чего уходила к себе – её дом был в двух кварталах отсюда.

– Вот и кстати, что никто мне мешать не станет… – прошептала поповская дочка.

И тут же, приставив лестницу к люку, что вёл на чердак, полезла наверх.

Там, в запертом на ключ сундуке, хранилось имущество, которым владела её покойная бабушка (Зина всегда произносила: баушка). Она была мать её матери. Но последние годы своей жизни прожила у них в доме: кроме Аглаи, Зининой матушки, детей у неё не было. И позаботиться о ней больше оказалось некому. Так что пришлось отцу Александру пустить скрепя сердце тёщу к себе в дом. Хоть и знал он, какими делишками та промышляла.

Из-за этого и ездила теперь маменька Зины регулярно по святым местам: надеялась отмолить душу своей матери. А вот сама Зина никогда баушку особенно не порицала. Ну, и что с того, что та могла наколдовать дождь, всегда знала, где в лесу растёт больше всего грибов, или могла сделать пальцами такой знак, чтобы отогнать бродячих собак? Ведь вреда от этого людям не было никакого! Правда, из обмолвок родителей поповская дочка знала, что в прежние времена бабка её своим ремеслом производила вещи очень даже нехорошие. И если, к примеру, она делала так, чтобы у зловредной соседки скисало разом всё молоко, то это было ещё не самое худшее.

А потому, если бы протоиерей Александр Тихомиров узнал, что Зина собирается сейчас воспользоваться колдовским набором своей бабушки, он бы, пожалуй, мог сгоряча и проклясть дочь. Однако Зинин папенька был сейчас отсюда далеко. И к его возвращению девушка надеялась снова всё запрятать в сундук – так, чтобы и следов не осталось.

Ключ от сундука – запасной, о котором Зинины родители ничего не знали – бабка вручила ей давным-давно, ещё когда была в здравии и помирать не собиралась. И поповская дочка припрятала этот подарочек на само́м чердаке, куда её родители ходить откровенно побаивались. Так что за два года, что миновали с бабушкиной смерти, ключа этого так и не нашли.

Зина иногда задавалась вопросом: отчего это её маменька и папенька не уничтожили оставшийся от бабки сундук – не предали его огню, к примеру? И один раз она даже завела разговор на эту тему с кухаркой – самих-то родителей она спрашивать не решалась. И Глафира ей тогда ответила:

– Давно бы они его сожгли! Да бабка твоя заклятие какое-то на сундук наложила – так что стронуть его с места нет никакой возможности. Ну, не жечь же его вместе с домом?

А Зина подумала про себя: её папенька и дома не пожалел бы! Да только строения на Губернской улице стояли очень уж плотно друг к другу. Начнись пожар – и половина Живогорска могла бы выгореть. Потому-то и оставалось баушкино имущество в целости и сохранности.

Впрочем, кое за что отец Александр должен был бы тёщу Агриппину Ивановну поблагодарить: ему не пришлось отпевать её и хоронить. Перед самой своей кончиной она отправилась в какой-то подмосковный приход – погостить у давней подруги, которая состояла там просвирней. И та благочестивая старушка вскоре отписала Зининым папеньке и маменьке: так мол и так, скончалась родственница ваша – раба Божья Агриппина. И, согласно её последней воле, была похоронена в месте своей кончины, то есть там же, под Москвою.

Зина достала припрятанный за чердачной балкой ключ, отперла сундук своей бабки и подумала: тогда, при известии об Агриппининой смерти, папенька и даже маменька вздохнули с облегчением. А вот сама Зина после этого всю ночь напролёт проплакала в своей комнатке: жалко ей было бабушку, какие бы сплетни про неё ни распускали.

«Только никакие это были не сплетни», – произнёс голос в Зининой голове, вроде как папенькин. Но девушке было не до того, чтобы к нему прислушиваться. Да и, говоря по правде, она и сама знала, что не сплетни. Иначе с какой бы стати было ей залезать в сундук своей бабки?

Как только Зина повернула ключ в замке, крышка тут же откинулась сама собой – была на пружинах. Девушка всего дважды этот сундук открывала после того, как не стало её бабушки. И оба раза просто смотрела на то, что лежало внутри. Да ещё вдыхала источаемые содержимым сундука ароматы: запахи корицы, сушёных грибов, перечной мяты, жжёного сахара и ещё бог знает чего – Зина не могла бы сказать в точности. Запахи эти напоминали ей бабушку с такой силой, что казалось – старая Агриппина вот-вот с кряхтением взойдёт на чердак и спросит с усмешечкой: «Ну, что, внученька, рассказать ли тебе быличку?»

Но сегодня запахи ничем Зине помочь не могли. А вот бабушкины былички – иное дело. Она не забыла, как Агриппина говорила ей:

– Главное – помни: ежели сильно хочешь что-то получить, сначала создай это вот здесь. – Она легонько стучала Зину кривоватым пальцем по лбу. – А когда это создастся у тебя в голове, тогда получится и въяве. Но, конечно, надобно ещё себе помогать. Взять хотя бы вот этих куколок – сейчас я тебе поведаю, какие про них былички сказывают…

И теперь Зина запустила руку глубоко в сундук – под мешочки с сушёными травами, под переложенные тряпицами глиняные горшочки, под какие-то круглые подушечки, сделанные из меха зайцев, волков и даже крыс. А потом вытащила почти что с самого дна сундука средних размеров короб, сделанный из раздвижных дощечек. Его девушка поставила на пыльный пол и тут же сдвинула в сторону крышку: внутри лежали те самые баушкины куклы.

– Это Ванечка, – прошептала Зина, беря в руки одну из них – искусно сшитого из материи разных цветов доброго молодца с круглым лицом, на котором прорисовали тончайшей кисточкой и глаза, и брови, и губы, и даже нос. – А это – его пика. – Она приладила к его руке остро заточенный карандаш, специально захваченный ею из папенькиного кабинета. – И разить врагов он будет в голову.

4

Удивительное дело: пока Иванушка и его кот бежали по Духовскому погосту, им не встретилось ни одного ходячего мертвеца. Те либо остались в большинстве своём подле калитки, либо стягивали силы куда-то ещё. И купеческий сын очень скоро понял, куда именно.

Иванушка увидел, что семейную погребальницу Алтыновых мертвяки обложили со всех сторон. И ему будто ржавую иглу вонзили в сердце. Все эти твари – с разинутыми ртами, с чёрными пеньками оскаленных гнилых зубов – заметили его появление. Они стали разворачиваться к нему – всем корпусом, а не просто вертя головой. И многие, сделав такой разворот, потопали прямиком к Ивану Алтынову, который замер шагах в двадцати от склепа.

– Надо бить им в голову, – едва слышно прошептал купеческий сын; он и сам не знал, откуда у него взялась эта мысль, однако же был непреложно уверен в её правильности.

Он изловчился и нанёс удар концом своей махалки в висок тому мертвяку, который пытался приблизиться к нему с левого боку. И да: удар и впрямь оказался смертоносным. Если, конечно, пристало употреблять это слово к тому, кто и так уже умер. Ходячий покойник, облачённый в какие-то вонючие отрепья, тут же рухнул наземь и застыл недвижно. Вот только Иванушка оплошал: ударил его тем концом шестика, на котором болталась тряпица. Крепкая палка вошла глубоко в голову мертвяка с платком вместе. И, когда покойник упал, он утянул за собой и махалку, которая вывернулась у Иванушки из рук, больно ударив его по костяшкам пальцев.

Иван, впрочем, тут же метнулся к поверженному врагу и попробовал своё оружие высвободить. Он даже прижал сапогом голову мертвяка к земле, когда тянул шестик на себя. Но махалка застряла, словно зажатая в тисках.

Купеческий сын выпустил её, завертел головой, выискивая хоть что-то, смахивающее на оружие. И он едва поверил собственным глазам: в шаге от него лежал на земле длинный чугунный прут с острым наконечником: самая натуральная пика! Иванушка понял, что это: часть кладбищенской ограды. Даже припомнил, как протоиерей Тихомиров жаловался его отцу, церковному старосте, что в канун Петрова дня какие-то бесчинники выломали из ограды несколько прутьев, пробрались на погост и всю ночь там выли и стонали, до одури напугав жителей близлежащих домов. Митрофан Кузьмич дал тогда денег на восстановление ограды, но самих безобразников отыскать так и не удалось.

И теперь купеческий сын подхватил с земли чугунную пику – настолько увесистую, что держать её пришлось обеими руками. Предзакатное солнце било ему в спину, и на долю секунды он увидел впереди себя собственную вытянутую тень, похожую очертаниями на силуэт охотника, с одной рогатиной вышедшего на медведя. Только вот – возле ног Ивана Алтынова вместо охотничьего пса ощерился, выгнув спину дугой, Эрик Рыжий.

Иванушка взмахнул тяжеленным прутом – не как пикой, а как палицей, справа налево. Нанести колющий удар не выходило: прут был чересчур длинным, а следующий мертвяк подступил почти вплотную. Иван рассчитывал размозжить жуткому существу череп. Но чугунная палка оказалась погнутой, удар пришёлся ниже цели, и купеческий сын буквально снёс голову с плеч своему противнику, шея у которого переломилась, будто сухая ветка. Череп кадавра отлетел далеко в сторону, в кусты бузины. А обезглавленное тело мгновение ещё постояло, качаясь вправо-влево, но потом всё-таки повалилось брюхом в землю, под сень столетней липы.

Душа Иванушки наполнилась ужасом и ликованием – вперемешку. Поступка более чудовищного, чем обезглавливать усопших, он в своей жизни не совершал. Но и поступка более отважного не совершал тоже. Он ещё раз описал в воздухе дугу чугунной пикой, отгоняя новых врагов. И – невероятное дело! – устрашил мертвяков настолько, что они стали медленно от Иванушки отступать. То есть это сперва ему почудилось, будто он устрашил их. Но потом он припомнил: с такой же безразличной медлительностью отходили в сторону и те, первые мертвяки, окружившие его возле кладбищенской ограды. Стало быть, и теперь покойников то ли отгонял Эрик, не отстававший от хозяина ни на шаг, то ли они решили поискать для себя более лёгкую добычу. Когда б Иванушка не видел растерзанной лошади, то мог бы и вовсе подумать: эти (псы) мертвяки способны больше напугать, чем навредить.

Странно, но и к двери алтыновского склепа ходячие покойники возвращаться не пожелали. Своей вихляющей походкой они побрели куда-то мимо его серокаменных стен. И сын купца Алтынова ощутил при виде этого не только облегчение, но и крохотную толику разочарования. Какая-то его часть хотела снова схлестнуться с зубастыми тварями. И более страха не испытывала – ни перед ними, ни тем паче перед всякими брехливыми шавками, которых он боялся столько лет!

Даже выбитый при падении с лестницы зуб – из-за которого Иванушку наградили обидным прозвищем Щербатый – больше уже не казался ему постыдной чертой. Он подумал: это была важная памятная отметина. С самого начала. Только он не уразумел сразу, что эта выбоина должна была напоминать ему, какие поступки он в самом деле способен совершать.

Иванушка ощущал, что в нём происходит удивительная перемена – прямо сейчас. Он понятия не имел, сколько времени она продлится и куда его заведёт. Но впервые в жизни купеческий сын вспоминал о том происшествии из своего детства – когда он отбил у бездомных собак Эрика – не с ужасом и содроганием. Он думал о нём как о самом волнующем опыте за все годы своей жизни. И превзойти его мог только опыт нынешнего дня, который клонился к закату, но ещё отнюдь не завершился.

– Я должен спасти батюшку, – прошептал Иван. – Идём, Эрик!

Кривоватый чугунный прут удобно лёг ему на плечо, и, придерживая его правой рукой, купеческий сын быстро пошёл к входу в склеп. Мертвяки там более не топтались. И неимоверно красиво переливался в лучах заходящего солнца круглый венецианский витраж – прямо над покривившейся дверью.

Глава 8
Кусачая кукла

1

Под ногами Иванушки захрустел гравий, которым была присыпана ведшая к склепу дорожка. И совсем не так захрустел, как давеча под ногами восставших покойников – текуче и неопределённо. Нет, теперь то были звуки человеческих шагов – твёрдых и вполне осмысленных. Купеческий сын подумал: уже одно это должно подбодрить его отца.

– Батюшка, я иду! – крикнул Иван Алтынов.

И он толкнул дверь каменного строения. Толкнул основательно – со всей молодецкой силушки. Однако такого результата он всё-таки не ожидал.

Дверь не открылась – упала за порог, слетев с петель. И первым, что Иванушка увидел, заглянув внутрь, было гробовое ложе – оно лежало, упёршись верхней частью в дверную боковину. Купеческий сын ощутил, как возле его ног что-то повернулось и заворочалось. Так что, похолодев, он вскинул чугунную пику раньше, чем посмотрел вниз. Но, по счастью, нанести остриём удар не успел: увидел, что это был Эрик. Котофей выгнул дугой спину и вздыбил шерсть, однако не издал ни звука. Словно бы боялся спугнуть добычу.

Купеческий сын шагнул через порог, держа двумя руками, наперевес, тяжеленный прут из кладбищенской ограды. Да так и застыл на месте, отказываясь верить собственным глазам. И это после всего, чего он навидался сегодня!

Такого разгрома в священном для его семьи месте Иванушка даже и вообразить себе не мог. Казалось, какой-то злобный великан прошёлся здесь, круша всё кувалдой: куски гранита валялись там и сям, а под саркофаг Иванушкиного деда будто подложили свою бомбу народовольцы. Однако сильнее всего купеческого сына поразили две вещи.

Во-первых, в фамильном склепе Алтыновых находились теперь как минимум трое посторонних покойников. Как минимум – поскольку точно посчитать Иванушка сумел только тех, кто был целым. Не являл собою разрозненных частей тел. Первыми двумя оказались мужик и баба, сцепившиеся на полу – у обоих в черепах зияли проломы, и оба лежали недвижно. А третьим был мальчик лет восьми – и у него из виска торчала рукоять карманного ножа, который Иванушка мгновенно опознал: то была вещь его отца. Мальчонка тоже не делал никаких поползновений подняться – идея разить в голову явно подтверждала свою правильность.

Но было ещё и во-вторых: Митрофана Кузьмича Алтынова внутри не обнаружилось. Ни живого, ни, слава Богу, мёртвого. Как не было нигде видно и тела, которое могло бы принадлежать Иванушкиному деду, Кузьме Петровичу. И последнее открытие отчего-то показалось Иванушке не менее зловещим, чем исчезновение его отца.

– Он ушёл отсюда и забрал с собой деда? – прошептал купеческий сын, пробуя собраться с мыслями. – Но почему дверь была закрыта, хоть и едва держалась? И почему я не заметил, как батюшка уходил?

«Ну, – тут же оборвал себя Иванушка мысленно, – я мог ничего не заметить, потому что крушил головы мертвякам. Но вот как батюшка мог не заметить меня, когда выходил отсюда?»

Между тем Эрик протиснулся между ногой своего хозяина и дверным косяком, рысцой обежал помещение, не обращая ни малейшего внимания на покойников с изувеченными головами, а потом принялся обнюхивать большой кусок гранита с острым краем, валявшийся у стены.

– И что, спрашивается, я должен теперь делать? Возвращаться домой? Искать батюшку здесь? – прошептал Иван Алтынов, а потом прибавил, вряд ли сам отдавая отчёт в том, что он говорит: – Пифагоровы штаны на все стороны равны…

2

Зину пугало до дрожи в коленках то, чем она сейчас занималась. И она даже не могла сказать, чего она боялась больше. Того, что все эти бабкины приёмчики не возымеют никакого действия? Или того, что действие они возымеют, но при посредничестве таких сил, какие навсегда погубят её, Зины Тихомировой, душу?

Однако, пока она возилась с бабкиными куклами, произошло нечто, напугавшее поповскую дочку в сто раз сильнее.

Она приспособила одну из кукол своей бабки не только под изображение Ванечки. Для верности Зина придала нескольким куколкам вид умирашек: выпачкала грязью и паутиной их одежду, поотрывала некоторым руки или ноги, словно лапки – пойманным мухам. И приговаривала при этом:

– Вы все теперь на Духовском погосте. И всех вас сокрушит раб Божий Иван!

Вот только, когда девушка откручивала тряпичную руку одной кукле – облачённой в очень красивое шёлковое платье лазоревого цвета, – приключилась неприятность. Зина сама не заметила, в какой момент кукла в лазоревом платье пошевелилась. Спохватилась поповская дочка лишь тогда, когда кукла вдруг раззявила рот, только что просто нарисованный красной краской на её лице. А в следующий миг невесть откуда взявшиеся кукольные зубы сомкнулись на правом запястье Зины.

Девушка вскрикнула и отдёрнула руку. А в мелких, словно пшено, кукольных зубах остался большой кусок Зининой кожи с какими-то красноватыми волоконцами на ней. Поразительное дело, но Зина даже не ощутила при этом боли. Она словно во сне увидела, как хлынувшая из раны кровь заливает рукав её белого кисейного платья. А заодно и пачкает лазоревый шёлк на самой кукле.

Зина схватилась за повреждённое правое запястье целой левой рукой. И пунцовые потёки тут же заструились между её пальцами. Но боли по-прежнему не было. Зато правую руку поповской дочки словно бы прохватывало сильным морозом. И непонятное обморожение очень быстро ползло от кисти к локтю.

А тем временем кукла в лазоревом платье не выплюнула кусок Зининой плоти, отнюдь нет! Каким-то образом она втянула откушенную часть себе в рот и даже попробовала её жевать: кукольное личико ходило ходуном, словно её челюсти смыкались и размыкались.

– Ах ты, гадина! – выпалила Зина. – Что ж ты делаешь-то?..

Поповская дочка ничуть не удивилась бы, если бы кукла ей ответила. Да что там: она ожидала от неё ответа. Однако вместо этого кукла встала на свои тряпичные ножки – их Зина, увы, не оторвала! И неуверенно, враскачку шагнула к укушенной ею девушке, оставляя крохотные следы на пыльном полу чердака. При этом кукла издавала свистящие звуки, похожие на протяжные вздохи.

Зина, до этого сидевшая на полу, вскочила на ноги. И что было сил пнула кусачую гадину в голову, так, что та отлетела к Агриппининому сундуку. Будь у куклы фарфоровая голова, она непременно раскололась бы. Однако бабкины куклы были целиком тряпичными, пошитыми ею самой. И при ударе с лазоревой ничего не случилось. Зато Зинина кровь из повреждённой руки тут же залила подол платья и мелкими росинками разбрызгалась по полу. А онемение, охватившее правую руку поповской дочки, стало таким, что девушке почудилось: от локтя и ниже это уже не её рука, а пришитое прямо к живой плоти берёзовое полено.

– Пропади ты пропадом, гадина! – повторила Зина, ощущая не только беспредельный страх, но и ошеломляющий, прежде ей неведомый гнев.

Она подскочила к однорукой мерзавке в лазоревом платье, которая снова пыталась подняться. И наступила на тряпичную голову – смяла её в лепёшку, вдавила в доски пола, принялась утюжить ногой.

– Сдохни, сдохни… – повторяла Зина, тяжело дыша; сердце её стучало часто, как у канарейки, и всё тело пробивала дрожь.

Поповская дочка раз десять прошлась своей туфелькой по тряпичной кукольной голове. И только после этого лазоревая перестала шевелиться – замерла без движения, став похожей на диковинную птицу, побывавшую в лапах у кошки.

Кое-как отдышавшись, Зина сунула руку в карман платья, вытянула оттуда батистовый носовой платочек и принялась левой рукой перетягивать рану на правом запястье. Кровь больше почти не текла, но оледенение, этой раной вызванное, стало подниматься уже от локтя выше – к Зининому плечу. Голова у девушки начала кружиться, перед глазами замелькали тёмные пятна. И Зине пришлось опуститься на бабкин сундук, не то она непременно упала бы – не удержалась бы на ногах.

– Я схожу с ума, – прошептала поповская дочка, не узнавая собственного голоса: он показался ей надтреснутым, как старая фарфоровая чашка, – или уже сошла… Этого всего просто не может быть…

Но ровно в тот момент, когда она закончила накладывать себе повязку, Зина услышала вдруг другой голос: голос её бабки Агриппины. Так ясно услышала, словно та находилась рядом с ней на чердаке.

– Ты должна найти настоящую, – проговорила ведунья. – Ту, в которую обратилась эта лазоревая. И поразить её в голову. Не сделаешь этого – сама станешь такой, как она. И поспеши! Времени у тебя – до захода солнца!

3

Иванушка отбросил чугунную пику, склонился над поверженным мальчонкой и с усилием выдернул отцовский ножик из его головы. Дополнительное оружие уж точно не стало бы лишним. Лезвие ножа высвободилось с мерзким скрежетом, так что у Иванушки разом заныли все зубы. И было это лезвие перепачкано чем-то серо-бурым. Купеческий сын на секунду замер: не оживёт ли мертвяк снова? Но – нет: похоже было, что тот упокоился бесповоротно.

Тут Эрик издал протяжный, взволнованный мяв, и купеческий сын мгновенно, не раздумывая повернулся к входу в склеп. Однако сорванная с петель дверь лежала на прежнем своём месте, и никто не пытался проникнуть внутрь сквозь пустой дверной проём. Иванушка осмотрелся, выискивая взглядом своего кота – да так и замер с разинутым от изумления ртом.

Над серым каменным полом виднелся только пушистый кошачий хвост, который словно бы произрастал из камня наподобие диковинного рыжего цветка. А сам Эрик будто сквозь землю – точнее, сквозь пол – провалился.

Иванушка распрямился, сунул ножик в карман заплатанных штанов и шагнул к этому хвосту-цветку, уже рисуя себе всяческие ужасы, как его котофея растерзали мертвяки. Но тотчас рассмеялся: так просто всё разъяснилось! Эрика не разорвали на части, оставив от него один только хвост, как опасался его хозяин. Кот всего-навсего спустился в круглое углубление, которое обнаружилось в полу фамильного алтыновского склепа, хоть Иванушка никогда прежде этого углубления не видел. И теперь, свесив башку, Рыжий неотрывно разглядывал что-то внизу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сажень = 2,16 м.

Вернуться

2

Аршин = 0,71 м.

Вернуться