Дейзи Гаррисон
Еще шесть месяцев июня

Daisy Garrison

Six More Months of June

Copyright © 2024 by Daisy Garrison

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

Иллюстрация на переплете DAFNA

В оформлении авантитула использована иллюстрация:© Olisia / Shutterstock.com / FOTODОМИспользуется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

В дизайне внутреннего блока использован элемент оформления: © TarnishArt / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Е. Прокопьева, перевод на русский язык, 2025 ©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Свежий, волшебный взгляд на классическую янг-эдалт историю любви, которая одновременно заставляет задуматься и доставляет удовольствие, умудряется быть романтичной и в то же время очень реальной».

Кэти Котуньо, автор бестселлера «99 дней»

* * *

Классу-2016,

который выпустился в 2020 году

* * *

Из всех чудесных островов Нигдешний самый уютный и удобный: все в нем рядом, прямо рукой подать, и приключений хоть отбавляй.

Джеймс М. Барри. Питер Пэн и Венди[1]

Еще бы шесть месяцев

Этого чувства…

Но даже их будет мало.

Ханна Лачау. Еще шесть месяцев июня

Мина

– И… записываем!

– Итак, Кэплан Льюис. –  Я мысленно представляю его. Думаю, что бы он хотел, чтобы я сказала, и только потом понимаю, что молчу слишком долго. –  Сорри, может, начнем сначала?

– Нет, это было очень мило. Просто продолжай.

– Ладно. Значит, Кэплан Льюис… Он, ну… Глупо его описывать, потому что все знают Кэплана.

Девушка, ответственная за съемку, машет руками и кивает в сторону парня с камерой. Наверное, она хочет, чтобы я смотрела прямо в объектив, но мой взгляд направлен чуть-чуть влево, на плечо оператора, а потом я и вовсе опускаю глаза вниз.

– А что тут еще можно добавить? Кэплана знают все. Так было всегда. –  Я смеюсь. –  Вряд ли найдется хотя бы один ученик или учитель, да хоть кто-нибудь в этой школе, на этой планете, кто не знает и не любит Кэплана Льюиса. Все просто обожают его.

Кэплан

– Пишем?

– Да.

– Мина Штерн –  мой лучший друг.

Они ждут, когда я добавлю еще что-нибудь.

– Вот и все, пожалуй. Но это очень много значит. Она самый дорогой для меня человек.

1

Кэплан

Где-то в марте, прямо посреди урока, Мину вызывают к директору по громкой связи, что очень забавно –  это ведь Мина.

– Тебя собираются исключить из школы, –  говорю я.

Раздается смех, но это не Мина. Я не знаю никого, кому бы так же здорово удавалось сохранять невозмутимое выражение лица, как ей, особенно если на нее смотрят. Иногда, задним числом, она рассказывает мне, что изо всех сил старалась не рассмеяться, или не расплакаться, или не закатить глаза, но, по-моему, она врет, потому что ее лицо всегда остается бледным и серьезным.

Тут я вспоминаю, что однажды ее уже вызывали вот так в кабинет директора посреди урока, чтобы сообщить об отце, и чувствую себя последним козлом.

Она все не возвращается даже к тому времени, когда я сам отправляюсь в канцелярию, чтобы сделать утренние объявления. Когда я вхожу в кабинет, она стоит перед столом, скрестив руки на груди, а директор и его заместитель выжидательно смотрят на нее. На секунду меня охватывает беспокойство, что случилось что-то ужасное.

Она поворачивается и видит меня.

– Это должен сделать Кэплан.

Я встаю рядом с ней.

– Но это традиция, –  отвечает директор. –  Чтобы…

– Но я не могу этого сделать, а Кэплан будет только рад!

– Конечно! –  говорю я. –  Только о чем речь?

Директор объясняет:

– Это традиция –  на выпускном прощальную речь должен произносить лучший ученик.

Я поворачиваюсь к Мине, но она не смотрит на меня, а твердит что-то о демократии и голосе народа.

Директор вздыхает.

– То есть ты предлагаешь голосованием выбрать того, кто будет произносить речь на выпускном?

– Я предлагаю того, кто уже у нас есть. Кэплан –  президент класса. Ему и нужно произносить речь.

То, что я стал президентом класса, –  результат моего пари с Куинном. Думаю, это известно всем. Я всего лишь делаю утренние объявления и несу какую-нибудь мотивационную галиматью.

– Выступать на выпускном –  это большая честь, и речь… –  Директор смотрит на нас обоих: сначала на Мину в вязаной безрукавке, прижимающей к груди учебники, потом на меня в ветровке с логотипом футбольной команды нашей школы и отсутствующим выражением на лице. Я осознаю, что жую жвачку, и быстро проглатываю ее. –  …в идеале должна соответствовать духу мероприятия.

Мина ждет, пока я закончу с объявлениями. Мы идем на уроки, и она говорит мне:

– Ты поднял вверх кулак. Когда объявлял о победе нашего шахматного клуба.

– И что?

– А то, что тебя никто не видел. Тебя только слышали. –  Она едва заметно улыбается. –  Я и не думала, что ты такой фанат шахмат.

Я толкаю ее плечом.

– Я и сам не заметил, как сделал это.

Она по-прежнему улыбается сама себе.

– Перестань следить за мной, –  говорю я.

– Ладно, –  отвечает Мина и поворачивает за угол, к классу углубленного математического анализа, не попрощавшись.

– Я тоже не хочу выступать с речью! –  кричу я ей вслед.

– «Не знает сна лишь государь один»! [2] –  отзывается она.

Мы еще несколько недель собачились из-за речи на выпускном. Я сказал Мине, что соглашусь, только если она напишет текст, а она ответила, что ей нечего сказать ни о старшей школе, ни об учениках, ни об учителях. Я заявил, что это довольно грубо и высокомерно, но она лишь прищурилась и спросила, о ком я мог бы сказать что-нибудь хорошее.

Я сел и постарался написать хотя бы одну хорошую вещь про каждого одноклассника. После пятидесяти я уже устал. Мне казалось, что получилось вполне себе здорово, но Мина только посмеялась. Она сказала, что нельзя подняться на трибуну на выпускном и объявить, что Джейми Гэррити однажды придержал дверь, когда ты опаздывал на занятия. Я возразил, что мог бы написать целую хвалебную речь о ней, или о Куинне, или даже о Холлис и что вся эта штука с выступлением на выпускном –  полная тупость, и вообще, лучше всего будет, если каждый из нас скажет что-нибудь хорошее о тех, кого знает, и так мы обойдемся без всяких там речей. Мине это понравилось. Она сказала, что это как просунуть ногу в дверь, но я не понял, и ей пришлось объяснить:

– Ну когда дверь закрывается, а тебе нужно еще что-то сказать, и это твой последний шанс.

Вот так мы и пришли к этой идее. По-моему, директор уже настолько устал от наших споров про речь на выпускном, что сразу согласился.

Я снимаю свою часть видео в первый день июня –  погода для шортов и свитшотов, небо ярко-голубое.

Сняв ролик, я иду в столовую и петляю между рядами столиков на улице. Все заняли свои обычные места, а Мина сидит в сторонке на лавочке с книжкой.

– КЭП-ОУ! –  кричит мне Куинн, и я поднимаю руку в знак приветствия, как раз проходя мимо лавочки Мины.

– Ты снаружи.

– Хорошая погода, –  отвечает она, не отрываясь от книги.

– Пойдем! –  Я забираю у нее книгу, прекрасно понимая, как сильно она разозлится. Как-то раз, когда мы были маленькими, я бросил ее книгу на песок у озера, так она потом несколько дней со мной не разговаривала.

– Отдай.

– Отдам, конечно. Читать-то я все равно не умею.

– Ха-ха.

– Давай, пообедай с нами!

Мина скрещивает руки, потом ноги.

– Ничего, не умрешь. Обеденный перерыв, прекрасный день. Ты выползла из библиотеки на свет божий. Хоть с людьми пообщаешься. –  Я делаю шаг в сторону приятелей, не выпуская ее книгу из рук.

– КЭП! –  снова кричит Куинн. –  Хватит там флиртовать!

Мина почти улыбается, но сжимает губы.

– Как ты собираешься заводить друзей в Йеле, если не начнешь практиковаться сейчас? –  спрашиваю я.

На лице Мины мелькает такое выражение, как будто она вот-вот заорет, но вместо этого она спокойно говорит:

– Тебе не кажется, что уже поздно для этого?

– Мина, он тебя достает? Хочешь, я ему наваляю? –  кричит Куинн.

Мина тут же смеется и выглядывает из-за моего плеча, ища глазами Холлис, которая, как пить дать, восседает на одном из столов, как королева на троне. Точно не могу сказать. Мы расстались, так что пока я стараюсь не смотреть на нее прямо, только краем глаза. Это не так уж и трудно –  из-за ее очень длинных рыжих волос, которые всегда распущены.

Мина видит ее –  или еще что-нибудь, не предвещающее ничего хорошего, –  и качает головой.

Я протягиваю ей книгу, но как только она забирает ее, хватаю лямку ее рюкзака и направляюсь к приятелям, вынуждая Мину пятиться вслед за мной.

2

Мина

Кэплан вечно куда-то меня тащит. И так с самого детства: в воду, когда мы отдыхали в дюнах; на снег, когда отменяли школьные занятия; на фильмы ужасов, хотя нам еще не исполнилось семнадцать; на середину зала на школьных танцах. Похоже, это уже вошло у него в привычку. А так как Кэплан вырос в талантливого спортсмена, обладающего недюжинной физической силой, мне пришлось ходить и на футбольные матчи. Я всегда сижу с его мамой и младшим братом, на трибуне над секцией для учеников, и нас разделяет яркое бушующее море его фанатов: девчонок с его номером на щеках и парней, скандирующих: «О, Кэплан! Мой капитан! »[3] –  пьяных, счастливых и увлеченных игрой. Меня же футбол никогда не интересовал, но тем не менее я была на каждом матче, а это что-то да значит. Он как магнит. Или как солнце. Но, слава богу, не только я вращаюсь на его орбите. Ведь солнце яркое и теплое и все такое.

Иногда я чувствую себя благодарной ему, но чаще всего он выводит меня из себя. В первый по-настоящему теплый день нашего последнего года в школе, когда мы снимали все эти унылые видео, он заставил меня обедать со своими друзьями, забрав книгу. Я знала, что это из-за Холлис, с которой он в очередной раз расстался. Мне не нравится, когда он вот так меня использует. Тем более из этого никогда ничего не выходит, потому что не существует вселенной, где я могла бы представлять угрозу для чьих-либо романтических отношений. Дурацкая шутка, как и то, что мне придется сидеть за одним столом с людьми типа Куинна Эмика и Холлис Каннингем.

Я крепко держу книгу, чтобы чем-то занять руки, когда мы подходим к столу. Никто уже не ест. Холлис сосет фруктовый лед на палочке, от которого у нее весь рот красный. Я мысленно заключаю пари сама с собой, что к концу недели они снова будут вместе. На ней бейсболка Куинна с вышитым крошечным деревцем, которую он всегда носит. Ах, любовь и война! Кэплан садится и придвигает к себе наполовину съеденный сэндвич одного из парней.

– Где ты был? –  спрашивает кто-то.

– Снимал видео, –  с полным ртом отвечает Кэплан.

– Поверить не могу, что он выбрал Мину! –  говорит Куинн. –  И кто теперь скажет что-то хорошее обо мне?

Я смотрю на Кэплана, а он смотрит на Холлис. Та невозмутимо встречается с ним взглядом, поднося ко рту фруктовый лед. Наверное, мне стоит уточнить: Холлис вселяет страх одним своим видом.

– Я скажу, –  говорит она, повернувшись к Куинну.

– Ох, Холли, правда?

Холлис доедает мороженое и кидает в него палочку, в то время как одна из ее подружек смотрит на нее с отчаянием в глазах. Видимо, Холлис уже пообещала записать видео о ней.

– А что такого? Подумаешь. –  Она на секунду задерживает взгляд на Кэплане, а потом переводит его на меня.

Я предпочитаю наблюдать за другими со стороны, тихо-мирно и оставаясь незамеченной, поэтому когда кто-то вдруг решает посмотреть на меня, это всегда неприятный сюрприз. Вот почему актеры никогда не смотрят прямо в камеру, если того не требуют обстоятельства.

– Мина, –  говорит Холлис таким тоном, будто только что меня заметила. –  В пятницу у меня день рождения.

– Ой! С днем рождения! –  отвечаю я.

– Нет! –  Она смеется. –  Ты такая забавная. Я хотела сказать, что устраиваю вечеринку по случаю своего дня рождения. Мама заставила –  так, ничего особенного, просто потусим у меня дома. Ты придешь?

Я пялюсь на нее во все глаза.

– Э-э-э, да, конечно.

– Нет уж, мне не нужны одолжения! –  говорит Холлис.

– Что ты! Я с удовольствием приду! Спасибо за приглашение.

Звенит звонок, и Кэплан встает, чтобы подобрать с земли палочку от фруктового льда. Затем он направляется к мусоркам, Холлис вздыхает, тоже встает и идет вслед за ним.

– Они все скучнее и скучнее, –  говорит Куинн, ни к кому конкретно не обращаясь, когда их компания, увлекая за собой и меня, возвращается в школу. Все вроде как соглашаются, продолжая наблюдать за парочкой у мусорных контейнеров –  солнечный свет ярко освещает их, а ветер раздувает волосы, рыжие и золотистые. Красиво.

Пока мы толпимся у дверей столовой, пытаясь протиснуться внутрь, я случайно сталкиваюсь с одной из подружек Холлис, Беккой, –  той самой, которой Холлис пообещала записать видео для выпускного. Она бросает на меня откровенно злобный взгляд. Я прибавляю шагу. В коридоре я наклоняюсь, чтобы завязать шнурки, и тогда она толкает меня сзади, а потом, обходя и красуясь перед друзьями, говорит: «Лежать, собачонка!» Я падаю на четвереньки, но встаю через секунду, убедившись, что мое лицо ничего не выражает, и направляюсь на урок физики.

В средней школе, когда я проходила мимо, они все время кричали: «Гав-гав!» Я решила, что это что-то типа «неудачницы» или «уродины», и старалась не обращать внимания. И начала носить наушники. Это вполне соответствовало моему недавно данному самой себе обещанию ни на кого не смотреть и ни с кем не разговаривать без крайней необходимости. Они годами мучили меня за то, что я всегда была готова ответить на уроке, что была для них слишком умной, но когда я попыталась стать тихой и невидимой, они возненавидели меня еще больше. Это было даже смешно, если бы я была в состоянии смеяться.

Но я поняла смысл этого «гав-гав!» в свой адрес только в восьмом классе, в женском туалете, спустя несколько месяцев своего молчания, когда услышала фразу: «Мина Штерн бегает за Кэпланом Льюисом, как щенок».

Когда шаги сплетниц стихли, я вышла из кабинки одновременно с Лоррейн Дэниелс. В детстве мы часто играли вместе, потому что наши мамы хорошо общались и она жила рядом. Но потом мой папа умер, мама стала немного странной, и я, наверное, тоже. К тому же Лоррейн переехала. Но иногда мы все же сидели вместе на каких-нибудь уроках. Она носила очки с толстыми линзами в красной оправе, из-за которых над ней постоянно глумились, но Лоррейн не собиралась менять их или переходить на линзы. Я завидовала ее уверенности в себе. Лоррейн была тихой и умной, и порой я задавалась вопросом, смогли бы мы стать настоящими подругами, но ей, похоже, было совершенно комфортно в обществе самой себя. Думаю, я произвожу то же впечатление.

– Они просто завидуют, –  сказала Лоррейн, мо`я руки и не глядя на меня, за что я была ей благодарна –  в тот момент я плакала. –  Что? Так и есть. Он нравится той Шарлотте Земляничке[4]. Она сама так сказала до того, как ты вошла.

Прозвище так себе, потому что Холлис не похожа на куколку и рост у нее под метр восемьдесят.

– И раз уж на то пошло, это он все время за тобой бегает.

Знаю, говорят, время лечит, но это воспоминание с годами лишь обострилось, раздражало все больше, а все потому, что в тот раз я впервые осознала всю правду. То, что я почти все время проводила с Кэпланом, не делало меня ярче и лучше. Наоборот, я блекла рядом с ним. И к тому же не мне одной казалось чудом, что он хотел дружить со мной.

Тот факт, что мы провели блаженное детство, словно сиамские близнецы, –  это целиком его заслуга. Он никогда, даже на переменах в средней школе, не переставал обмениваться со мной замысловатыми рукопожатиями в коридоре и не пытался держать нашу дружбу в тайне. Мы взрослели, но Кэплану и в голову не приходило, что ему стало бы легче, что его мир обрел бы больше смысла, если бы он перестал дружить со мной или исключил меня хотя бы из некоторых сфер своей жизни. Ничего такого не было. Кэплан делает все, что захочет, и очень редко задумывается о том, что подумают люди. Когда мы учились в десятом классе[5], он получил какую-то небольшую травму и не мог бегать. От скуки, любопытства и, будем честными, из-за тяги все время находиться в центре внимания он прошел прослушивание на роль в пьесе «Ромео и Джульетта». И, конечно, у него все отлично получилось, конечно, он зажег на сцене, конечно, спектакль вышел крутым.

На прослушивании он разложил смятую распечатку текста на полу у ног на случай, если забудет реплики. Режиссер обратил внимание на его манеру чтения –  этот способ я придумала, чтобы помочь ему сориентироваться в ритме. Он спросил Кэплана, где тот узнал о пятистопном ямбе, но Кэплан ответил, что понятия не имеет, что это такое, а заучить текст ему помогала подруга. После того как он получил роль, они спросили меня, не хочу ли я тоже поучаствовать в постановке в качестве драматурга. Мне пришлось посмотреть обязанности, и я отказалась, потому что, по-видимому, мне бы пришлось слишком много общаться с другими людьми, но я согласилась напечатать брошюры о метрике стиха и Вероне в Италии, чтобы раздать их в первый день репетиций.

Той весной мы с Кэпланом часами разучивали его реплики. Стоять на сцене и выглядеть как кинозвезда было для него естественно, но сами слова, их значения и запоминание –  тут ему нужна была я. Пожалуй, единственное, в чем Кэплан сомневается, так это в своих умственных способностях. Возможно, это потому, что миллион лет назад ему потребовалось немного больше времени, чем остальным, чтобы научиться читать. Помню, как я наблюдала за его напряженной и упрямой работой, как он стремился понять смысл и сказать все правильно и как сильно все это поразило меня.

«Как же такое возможно, –  думала я, –  что в тебе уживаются все эти многочисленные версии? Как ты можешь быть капитаном команды по футболу, королем на школьном балу, президентом какого-нибудь братства в недалеком будущем и в то же время быть этим парнем, который учит Шекспира в моей спальне, лежит, уткнувшись лицом в ковер, и спрашивает меня о том, что это еще за “неведомое что-то, что спрятано пока еще во тьме”»? [6]

3

Кэплан

Я знал, что Холлис пойдет за мной к мусорным бакам. Вот что значит долго с кем-то встречаться –  ты можешь наперед предсказать каждый его следующий шаг.

Когда я разворачиваюсь, она стоит и просто смотрит на меня. Молчит. Я жду. Но Холлис словно играет в игру «Кто первый струсит».

– Не стоило мусорить, –  говорю я ей.

– Ты записал видео с Миной?

– А тебе-то что?

– Как будто вы вместе? Пара? С чертовыми брачными клятвами?

– Ты бросила меня.

– О! Так ты заметил?

– Холлис. –  Я сжимаю пальцами переносицу.

– Что? Что ты хочешь, Кэплан?

– Я хочу, чтобы ты сняла эту чертову бейсболку Куинна, –  говорю я, делая вид, что пристально изучаю свою руку.

Холлис снимает бейсболку и бросает ее мне. Ее глаза гневно блестят, но при этом на губах едва заметна улыбка.

– Не надо было так с Миной. Тем более при всех.

Она перестает улыбаться.

– Если ты хотела, чтобы я пришел на вечеринку, могла бы просто позвать меня, –  говорю я.

– А может, ты тут и ни при чем? Может, я иногда бываю милой без всяких причин?

Я фыркаю от смеха.

– А ты бы пришел на мой день рождения, если бы я позвала?

– Ну да. Мы же всегда будем… друзьями.

Я мну в руках бейсболку Куинна и заставляю себя посмотреть на Холлис. У нее такой вид, будто она вот-вот заплачет, но ни тени смущения. Какое-то время мы оба стоим молча. Звенит звонок.

– И я не бросала тебя, лишь сказала, что нам нужно немного отдохнуть друг от друга. Чтобы подумать.

– Ну и? –  спрашиваю я. –  Ты как? Подумала?

Она смеется:

– Это не мне нужно было подумать.

– Значит, ты это сделала, чтобы посмотреть, что буду делать я.

– Ага.

– Чтобы добиться от меня реакции.

– Угу.

– Это как-то по-детски, тебе не кажется?

– Боже мой! –  Холлис вскидывает руки. –  Кэплан, конечно, мне так кажется! Разве тебе никогда не нравился человек, который был к тебе совершенно равнодушен?

Она ждет, что я отвечу. Ненавижу, когда она все вот так подстраивает и вынуждает меня сказать что-то определенное.

– Все, ладно! Поздравляю! Ты очень взрослый, не способный к ревности и вообще бездушный! Рада за тебя.

Холлис поворачивается, чтобы уйти.

Во двор столовой маленькими компаниями стекаются девятиклассники, и многие поглядывают в нашу сторону.

– Может, поговорим где-нибудь в другом месте? –  спрашиваю я, раскачиваясь на пятках. –  Ты сегодня на машине?

– Я не собираюсь пропускать урок, чтобы сидеть в машине и слушать, как ты называешь меня ребенком.

– Я не называл тебя ребенком, я сказал, что ты повела себя по-детски.

Холлис пристально смотрит на меня, потом качает головой и поворачивается.

– Это не так, –  говорю я намного громче, чем мне бы хотелось, –  я не равнодушен. К тебе.

– Спасибо. Спасибо большое! Это прекрасно.

Теперь целый столик девятиклассников пялится на нас уже в открытую.

– Правда, тебе стоит записать это. Да что там! Тебе стоит написать книгу! Тебе стоит…

– Какой у тебя сейчас урок? –  спрашиваю я.

– Самоподготовка.

– Господи, Холлис! Ты можешь просто… Я хочу поговорить, я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой. Мы можем…

– Что? Еще раз поссориться? Зачем?

– Затем, что ссориться с тобой весело и интересно.

– И? –  Она корчит рожицу, ожидая продолжения.

– И я скучаю по этому.

Она гневно смотрит на меня. Этот фирменный взгляд Холлис чертовски красив –  глаза так и сверкают от ярости.

– И я лучше буду ссориться с тобой, чем не говорить совсем.

Она снова сверлит меня взглядом. Но потом вздыхает и проходит мимо. Уже почти на парковке она разворачивается ко мне.

– Ну что, ты идешь?

Вот как мы с Миной подружились. Она была маленьким гением, а я –  маленьким злым придурком. Мы встретились во втором классе. Через год после того, как мой отец ушел от нас и мы переехали из Индианы в Ту-Докс[7], штат Мичиган, в маленький квадратный белый домик на Кори-стрит, стоявший прямо напротив замка из красного кирпича с голубой парадной дверью и огромным латунным дверным кольцом. Для меня это было как раз вовремя.

Никто никогда не учил Мину читать. Она была легендой школьного родительского комитета. Однажды, когда ей было года три, а я, наверное, все еще учился говорить, она сидела в машине со своими мамой и папой. Родители о чем-то спорили и пропустили нужный поворот. Мина со своего места крикнула им, что Элпайн-стрит осталась позади. Когда они спросили, как она об этом узнала, Мина ответила, что увидела знак. Остаток дня родители возили ее по городку и показывали на знаки, а она просто называла их –  Уиллоу, Гейтс, Брайтон (как будто «р» произносить так легко), Хьюрон, Манси, Бьюфорт –  чертов Бьюфорт!

Помню, когда я впервые услышал эту историю, мне захотелось швырнуть свои наггетсы в лицо женщине, которая ее рассказывала. Я не понимал, зачем она дразнит маму рассказами об этом чудном даровании, которое жило прямо через дорогу от нас, об этом Моцарте книг, учитывая, что мне было семь с половиной лет, а я, хоть убей, не мог различить «б» и «п»? После того вечера мама строила планы так, чтобы наши семьи собирались вместе, и все время предлагала поиграть с Миной. Тогда я думал, что она считала, будто общение с этой девочкой положительно скажется на мне и сделает умнее. Сейчас же мне кажется, что ей было просто одиноко без папы и хотелось завести друзей, пусть тогда она еще не знала, что маме Мины вскоре тоже придется растить ребенка одной. Не знаю.

Тем временем на уроках мы погрузились в адское чтение вслух. На тот момент я уже довольно хорошо играл в футбол и командовал остальными на поле, так что другим детям, пожалуй, было весело каждый день наблюдать мои стыд и унижение, когда учительница называла нас, пассажиров трясущегося Поезда Судьбы, по очереди. Я всегда читал максимум слова четыре. Потом все начинали смеяться, и учительница называла следующего. Той осенью нас с Миной посадили рядом. После того как я заикался, словно пещерный человек, по жестокой, но очевидной иронии судьбы настала очередь Мины. У нее был очень приятный чистый голос, она не читала слишком быстро, чтобы произвести впечатление, но и не бубнила монотонно или забывала, как дышать. В ее голосе звучали мудрость и умиротворенность, словно ей была известна тайна, спрятанная за всеми этими словами, которой она, возможно, решит когда-нибудь с нами поделиться. Она не была особо популярной, но всем нравилось слушать, как читает Мина.

Тогда я ненавидел ее всем сердцем. Мне, восьмилетнему, одержимому лишь собой и собственным местом в этом мире, казалось, что Мина делала все это специально, что она существовала лишь для того, чтобы выставить меня в плохом свете, чтобы внести разлад в естественные правила и порядок мира, в котором я был королем. Она читала даже на переменах. И именно это бесило меня больше всего. Перемены были для того, чтобы кричать, бегать и пинать мячи –  для всего того, в чем мне не было равных. И тогда я выплеснул на нее всю свою ярость –  начал издеваться над ней. Я был трусом и уже тогда не умел выяснять отношения, поэтому никогда ничего не говорил открыто. Но при всех, кто готов был слушать, я обзывал ее «зубрилой», «чудилой» и «неудачницей». Довольно примитивно, но удивительно: остальные это подхватили. Я называл ее «очкариком» и «пучеглазой». Я говорил, что ее веснушки –  заразная болезнь всех зубрил. Что у нее длинные и темные волосы, потому что она ведьма. Моя война была подпольной, но на следующий день другие дети повторяли все это ей в лицо. Мина была другой, особенной. Я указал остальным на это, и мы все отвернулись от нее.

Но она сносила это все с высоко поднятой головой, и я бесился еще больше. Мина никак не реагировала, она не плакала, никому ничего не говорила. Словно она вообще нас не слышала, а если и слышала, то ей было плевать. Мина была выше всего этого. А потом, на Хеллоуин, когда мы все пришли в школу в костюмах, она явилась в огромных игрушечных очках, которые увеличивали ее глаза, раскрасила веснушки зеленым и черным и, конечно, надела ведьмовскую шляпу. Это было круто, что уж говорить.

Спустя неделю мисс Леви решила утереть мне нос и этим, похоже, изменила ход моей жизни. Однажды она задержала нас после урока и объявила, что с этого дня у нас будет читательский клуб, в который будем входить лишь мы двое. Мы с Миной должны были стать партнерами по чтению. Хоть я был самой бестолочью в классе, но даже мне хватило мозгов, чтобы понять –  мне, тупице, нужна помощь гениальной Мины. Я выбежал из класса, но Мина бросилась вслед за мной:

– Постой! Куда ты?

– На перемену, к друзьям. Отстань от меня!

– Погоди минуту. –  Она тяжело дышала от быстрого бега. –  Что тебя огорчезлило?

– Огорчезлило?

– Ты огорчен и злишься.

– Нет такого слова. И почему ты такая странная? –  Но ей удалось так сильно обескуражить меня, что я остановился. Я хотел понять и не чувствовать себя глупым. –  А что не так со старым добрым «злишься»?

– Я бы не стала разговаривать с тобой, если бы ты просто злился. У меня нет времени.

Я посмотрел на нее и ощутил укол совести. Это было новое, но не очень приятное чувство.

– Прости, что назвал тебя «странной».

– Все нормально. Меня так все называют.

– И за это тоже прости.

– Что за глупости? Это не твоя вина.

Я стоял и молчал.

– Меня называли странной еще до того, как ты сюда переехал.

Эти слова должны были принести облегчение, но я почувствовал себя еще хуже.

– И мне жаль, что так случилось с твоим папой.

– О! –  ответила она. –  Спасибо.

Я переминался с ноги на ногу. Мина пристально смотрела на меня, и это заставляло меня нервничать.

– Я встречался с ним однажды. Он делал мне укол.

– Ну это была его работа.

– Да, только в тот раз мне было совсем не больно.

Мина недоверчиво уставилась на меня:

– Уколы –  это всегда больно.

– А тогда мне было не больно. Из-за того, как его сделал твой папа.

– И как он его сделал?

– Я ни капельки не боялся, –  ответил я, уже жалея, что вообще заговорил с ней.

– Что ж, я всегда считала его хорошим доктором. Здорово, что кто-то еще считает так же.

– Конечно.

– Ладно, а почему ты огорчен?

Я вздохнул.

– Потому что для меня чтение –  это что-то невозможное. Пусть мне лучше поставят десять уколов, чем я прочту хотя бы страницу.

– Ты серьезно?

– Да, наверное.

– Ну ты ошибаешься. Сам увидишь.

Сказав это, она пошла вперед по коридору, и я последовал за ней.

Нам дали особое домашнее задание: мы с Миной должны были читать по полчаса каждый вечер. В тот раз Мина перешла через дорогу, постучалась в мою дверь, и мама впустила ее. Она, чувствуя себя как дома, прошагала в мою комнату с первой частью «Гарри Поттера» под мышкой.

– Ты издеваешься? Тут же миллиард страниц!

– Это отличная история, так что ты будешь только рад, когда прочитаешь ее.

В течение следующих тридцати минут, отсчитываемых моими новыми водонепроницаемыми электронными часами, мы читали друг другу вслух. Мина читала пять страниц, я две –  медленно, с запинками, но все же читал. Она оказалась права, это была классная история, и тридцать минут быстро пролетели. Тем вечером, поужинав, я слонялся по дому, гадая, что будет дальше с мальчиком, который жил в чулане под лестницей.

– Пойду прогуляюсь, –  объявил я.

Мама появилась из ниоткуда, перекрыв входную дверь рукой. На ней была медицинская форма, потому что она так и не переоделась после смены.

– Уже почти восемь, Кэплан. Ты никуда не пойдешь.

Я вздохнул.

– Я собираюсь к Мине Штерн. Через дорогу. Мне нужна помощь с чтением.

Эти слова оказались волшебными. Мама улыбнулась противной взрослой улыбочкой и дала мне пройти. Я перешел дорогу в темноте, затаив дыхание из-за позднего времени и странности своего успешного побега. Я немного задержался у входной двери, чувствуя себя неловко. Затем обошел дом сбоку, пока не увидел приоткрытое окно наверху. Белые занавески с маленькими серебряными звездочками развевались на ветру. Крыша, которая выступала над боковым крыльцом прямо под окном, была всего в каком-то футе[8] от игрового комплекса, поэтому я взобрался на него и позвал, обращаясь к звездам. Занавеску отдернули в сторону, и появилась Мина в фиолетовой ночной рубашке с узором из планет и ракет. Меня тут же поразила голубизна ее глаз без очков, а затем она приоткрыла окно пошире и спросила меня, что, черт возьми, я здесь делаю, и не собираюсь ли я упасть и сломать себе шею.

– Я пришел, чтобы почитать. Мне нужно знать, что будет дальше.

Как вы понимаете, есть определенные вещи, которые нельзя пережить, не обретя друзей. Одно дело –  сразиться с огромным пещерным троллем. Совсем другое –  вместе читать вслух перед сном всю серию книг о Гарри Поттере.

– О чем ты думаешь? –  спрашивает меня Холлис. Мы лежим на разложенных сиденьях ее машины, заднее стекло занавешено покрывалом.

– Да ни о чем, –  отвечаю я, не открывая глаз.

– Удивительно, как парни могут думать ни о чем.

– В смысле?

– Как я понимаю, у тебя бывают периоды, когда ты буквально ни о чем не думаешь. Просто выключаешься. Белый шум.

– А у тебя разве так не бывает?

Она смеется, и ее голова подпрыгивает на моем животе.

– Нет, у меня в голове всегда какие-нибудь мысли.

– По-моему, это утомительно.

– Угу.

– Думаю, тебе нужно вздремнуть, –  говорю я, притягивая Холлис еще ближе. –  А сейчас ты о чем думаешь?

– Сейчас я думаю о том, –  отвечает она, упираясь подбородком в мое плечо, –  что на самом деле это очень по-детски –  называть свою девушку ребенком. Это сексизм.

– Значит, ты снова моя девушка?

Холлис улыбается. Я перекладываю ее на себя, и теперь она лежит на моем на животе. Она сплетает свои руки и ноги с моими, наши лица прижаты друг к другу, щека к щеке, только я смотрю в одну сторону, а она в другую. Холлис кладет свои ладони поверх моих.

Это наша традиция, наш прикол, когда мы обнимаемся в машине, –  извлекать максимум из пространства, чтобы как можно больше друг с другом соприкасаться. В первый раз она заявила, что не хочет, чтобы ее тело касалось заднего сиденья их семейного авто. Кстати, у Холлис огромный «Шевроле Субурбан». Куинн однажды даже сказал, что, раз родители купили ей такую машину, они явно ждали, что она будет заниматься в ней сексом. Она чем-то кинула в него и ответила, что это для того, чтобы она могла забирать после школы всех своих младших сестер. Я очень хорошо помню тот день. Одиннадцатый класс, ранняя осень, Холлис, недавно получившая водительское удостоверение, вертит ключи от машины, висящие на длинном шнурке с логотипом старшей школы Ту-Докс. Мы только что потеряли девственность друг с другом. По разговору в столовой все сразу поняли, что у нас был секс, и я сидел красный как рак. Все стебались надо мной, но Холлис, похоже, ни капли не смущалась. Скорее наоборот –  она выглядела весьма довольной собой. Гордой. И я помню, как мне было хорошо от этого. Каким крутым я себя чувствовал.

– Ты весь потный, –  говорит Холлис.

– Да и ты тоже.

– Нет, это твой пот, не мой. Я вся покрыта твоим потом.

– Фу, мерзотно.

Какое-то время мы просто лежим, счастливые.

– Поверить не могу, что сейчас ты думаешь о том, что значит «вести себя по-детски».

– Уже нет. Я перестала думать об этом почти сразу, как только ты спросил.

Тут я сам решаю поразмышлять на эту тему:

– Думаю, ты права, но скажи еще что-нибудь. Чтобы парень с белым шумом в мозгах все понял.

– Не буду говорить, что повела себя правильно. Просто твой выбор слова…

– Мой выбор слова. Господи…

– «По-детски». Как будто ты ставишь себя выше меня.

– Нет, это совершенно не так.

– Вот и хорошо. Потому что это и правда не так.

– И вообще, сейчас я под тобой. Забавно, правда?

Холлис шлепает меня по ладони.

– Если честно, я и правда вела себя по-детски. И я знала это. И ты это знал. Я хочу, чтобы ты был честным со мной. И указывал на мои недостатки. Но еще мне хочется, чтобы ты чувствовал себя сексистом, когда так делаешь.

Я начинаю хохотать, из-за чего наши тела трясутся, и Холлис тоже смеется.

– Тогда больше никаких фокусов, чтобы выяснить, что я чувствую.

– Может, если бы ты просто рассказал мне о своих чувствах, я не стала бы так поступать. –  Холлис съезжает вниз, ставит локти мне на грудь и кладет подбородок на руки. –  Кэплан.

– Да.

– Ты придешь на мой день рождения?

– Да, Холлис. Приду.

– Мы больше не в ссоре?

– Это ты мне скажи.

Она целует меня. Где-то в недрах машины начинает вибрировать мой телефон.

– Нам пора на уроки, –  скатываясь с меня, говорит Холлис.

– Как скажешь, но мы уже выпускники, –  отвечаю я, выуживая телефон с переднего сиденья. Мама звонила. А потом отправила сто сообщений.

Ты получил письмо из Мичигана!

Потом:

ПОЗВОНИ МНЕ!

Потом:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, несмотря ни на что.

– Блин! –  говорю я.

– Что такое? –  спрашивает Холлис.

– Так, ничего. –  Я натягиваю боксеры, носки, обувь, футболку, но потом снова приходится снять кеды, чтобы надеть штаны. Я чуть не пинаю Холлис в лицо.

– Кэп, что случилось?

– Ничего не случилось. Я просто забыл кое о чем, что должен был сделать. Мне пора, прости. Спишемся.

– Подожди, мне тоже пора. Секунду, –  возясь с лифчиком, говорит Холлис.

– Хочешь сказать, что поторопишься, не будешь раз пятьдесят расчесывать волосы, наносить на лицо какую-то там дымку и все такое?

Холлис прищуривается:

– Ладно, топай.

Я уже готов вылезти из машины, но оборачиваюсь и целую ее на прощание. А потом бегом направляюсь к черному ходу, молясь, чтобы кто-то оказался рядом и впустил меня.

4

Мина

Я стою у доски в кабинете физики, потому что пришла моя очередь решать уравнение, и вдруг замечаю за чистым стеклянным окном в двери Кэплана. Лицо у него красное, и он скачет на месте, будто хочет в туалет. Потом манит меня рукой. Я поворачиваюсь к доске. Через минуту снова смотрю на него, и он складывает руки в безмолвной мольбе.

– Мина, –  спрашивает мисс Тернер, –  ты закончила?

– Почти, извините.

Дверь в класс открывается, и Кэплан просовывает голову в образовавшуюся щель.

– Здравствуйте, мисс Ти. Извините за беспокойство…

Учительница поднимает взгляд от контрольных, которые проверяет.

– Кэплан, чем могу помочь?

Понятия не имею, откуда преподаватель физики продвинутого уровня знает Кэплана и когда они встречались.

Кэплан одаривает ее ослепительной, но застенчивой улыбкой:

– Мину вызывают к директору, на минутку.

– Ох! –  Она возвращается к контрольным. –  Ладно, но пусть сначала закончит.

Я качаю головой, глядя на Кэплана, который ухмыляется мне. Решив уравнение, я поворачиваюсь к нему и складываю руки на груди.

Мисс Тернер поднимает глаза.

– Все верно. Можешь идти, –  говорит она и вызывает к доске следующего ученика.

Когда учительница отворачивается, Кэплан снимает со стула мою сумку и забирает с собой.

– Следует понимать, я больше не вернусь на урок? –  спрашиваю я, когда мы оказываемся в коридоре.

– Зависит от того, что там говорится.

– Где «там»?

Его энергия и фиглярство вдруг пропадают. У него такой вид, будто его сейчас вырвет.

– Кэплан, что происходит?

Он лишь качает головой и тащит меня в мужской туалет.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

– Ну уж нет!

– Да ладно тебе! Здесь никого.

– Нет и еще раз нет!

– Мина, пожалуйста…

– Скажи мне, что случилось.

Он сует мне под нос свой телефон, одновременно пытаясь затащить в уборную. На экране уведомление –  электронное письмо из Мичиганского университета. Кэплан пребывал в листе ожидания вот уже два месяца. Я перестаю хвататься за дверной проем, и мы оба вваливаемся в туалет. Кэплан залетает в одну из кабинок и садится на пол спиной к двери.

– Тебя сейчас стошнит? –  спрашиваю я.

– Ты можешь его открыть?

– Я не могу. Это должен сделать ты.

– Мина. Пожалуйста! Открой.

– Слушай, все будет хорошо…

– Я сделаю все, что попросишь, только открой это гребаное письмо!

– Ладно-ладно, –  соглашаюсь я.

Пин-код –  день рождения его мамы, 0223.

– Здесь говорится об обновлении на портале.

Кэплан издает стон и бьется затылком о дверь.

– Хочешь, чтобы я проверила?

– Да.

– Какой у тебя логин?

– Адрес школьной электронной почты, –  отвечает Кэплан, –  и пароль: Malfoy-boy17[9]. С большой буквы М.

Я сдерживаю смех, решив приберечь это на потом.

– Эй, Кэплан?

– Да?

– Ты мой лучший друг.

– Ты тоже мой лучший друг, Мин. Ты это говоришь, потому что я не прошел?

– Нет, дай мне пару секунд.

Я обновляю страницу. Волнительность момента заставляет меня задержать дыхание, пока крутится иконка загрузки. Я надеюсь, я молюсь –  чего почти никогда не делала, –  чтобы он поступил, чтобы у него всегда все получалось и чтобы он одерживал победы всю свою жизнь. Но тут приходит сообщение от Холлис:

Ты забыл презик в моей машине.

Он прилип к Келлиной клюшке для лакросса[10].

Нас посадят за это.

Страница Мичиганского университета наконец обновилась.

– Кэплан, выходи! Ты что, плачешь? Иди сюда!

– Черт! –  отзывается он. –  Проклятье, мать твою!

Кэплан с грохотом открывает дверь кабинки, заслонив локтем одной руки лицо, а вторую руку он протягивает к телефону. Какое-то время он смотрит на экран, а потом поднимает на меня ошарашенный взгляд.

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы, и тоже плачу, как пить дать.

– Я прошел?

– Ты прошел!

Кэплан издает радостный вопль. Потом воет в потолок и вскидывает кулаки в воздух, как делает всякий раз, когда кто-то из его команды забивает гол, а затем крепко прижимает меня к себе, поднимает и начинает кружить.

– Поставь меня, –  смеюсь я, –  и позвони своей маме!

– Мама! –  кричит он. –  Боже, я должен позвонить маме!

Он хватает мою сумку и поворачивается, чтобы уйти, но тут же пихает мне ее.

– Прости, это твое. Прости. Что за хрень? –  Кэплан проводит рукой по волосам, качает головой и широко улыбается. –  Поверить не могу!

– Ну а я могу.

– Мина… Это же Мичиган!

– Да. А ты –  это ты, Кэплан.

Он снова обнимает меня, быстро, но крепко, и вот его уже и след простыл. Интересно, каково это –  точно знать, чего ты хочешь и в чем твое призвание? Конечно, Кэплан уже во всем определился. Он считает себя простым человеком и не раз говорил мне об этом, но на самом деле он просто чист душой. В Кэплане нет ничего дурного. Ни пороков, ни затаенных секретов. Я встряхиваю головой. Иногда так бывает, что даже после недолгого пребывания рядом с Кэпланом у меня возникает что-то похожее на похмелье (как мне кажется, именно так оно должно ощущаться). У меня как будто начинается ломка. Я ощущаю хандру. Иногда, когда он уходит, возвращение в реальность очень разочаровывает. Но Кэплану такое не знакомо –  он всегда купается в лучах солнца.

Я прислоняюсь к стене и некоторое время стою так, добавляя ситуации чуть больше драмы. Потом не спеша возвращаюсь на урок физики.

5

Кэплан

Вечером того же дня я паркую машину вторым рядом, чтобы забрать Мину с работы в «Дастиз Букс», и изо всех сил налегаю на клаксон –  просто мне хочется немного пошуметь. Она выходит в своем классическом образе: с легким раздражением на лице и в то же время едва сдерживая улыбку. В ее руках большая коробка.

– Из-за тебя меня уволят, –  говорит Мина, садясь в машину и опуская коробку мне на колени. На ней черным маркером выведено большими буквами: «КНИГИ ДЛЯ МИНЫ». Я отъезжаю с такой скоростью, что взвизгивают шины.

– Господи, Кэп!

– Тебя не уволят, –  говорю я. –  Сара любит меня.

– Да, все женщины определенного возраста тебя любят.

– Эй! Меня любят все женщины всех возрастов!

Она закатывает глаза и открывает окно.

– Прости, это была шутка.

– Заткнись.

– Так, а что в коробке? –  спрашиваю я. –  Еще одна кучка книг, которые никто не хочет покупать?

– Нет. Я специально так подписала коробку, чтобы спрятать ее на работе. Это подарок тебе.

Я резко останавливаю машину у тротуара, чуть не переехав бордюр.

– И вылезай из машины, –  говорит Мина. –  Неуравновешенный тип. Я поведу.

Пока она обходит машину спереди, я открываю коробку. Внутри лежит еще одна коробка, обувная, а внутри оказывается пара синих высоких конверсов, прошитых желтыми нитками, с желтым язычком[11]. Мина открывает водительскую дверь.

– Мин… –  Я вытаскиваю один кед и верчу его в руках. На пятке, тоже желтым, вышито: «КЭП». Мина, прислонившись к двери, наблюдает за мной. –  Ну ты даешь!

– Я же говорила, что ты поступишь.

– Отступление от традиций? –  Я легонько пинаю ее потрепанными черно-белыми кедами, которые сейчас на мне.

– У нас новая традиция. Я решила, что в них ты будешь выглядеть совершенно по-идиотски на вечеринках и на фотках в соцсетях.

Я вылезаю из машины и обнимаю ее, по-прежнему сжимая в руке кед.

– Спасибо!

– А, ерунда.

– Это не ерунда! Ты действительно думала, что меня возьмут.

Мина высвобождается из объятий.

– Я не думала. Я знала. –  Она садится за руль.

– Обожаю, когда ты ведешь себя как стерва, –  с гордостью заявляю я, усаживаясь на пассажирское сиденье, и тут же принимаюсь развязывать шнурки старых конверсов, чтобы надеть новые клоунские кеды. Мина широко улыбается.

– Сними ноги с приборной панели.

– Это моя приборная панель. А почему ты так улыбаешься?

– Да так, не важно.

– Давай-ка без всяких этих «не важно».

Это у нас с детства. Мы оба остались без отцов в восемь лет, и у нас с Миной часто стали появляться мысли, которые не хотелось озвучивать. Поэтому Мина стала часто повторять эту фразу, чтобы мы не замыкались в себе. Не ребенок, а гений.

– Кстати, ты только что наконец послушался меня. Я про «быть» и «вести себя».

– В смысле?

– Я однажды запретила тебе называть меня или кого-то еще сукой, но разрешила говорить, что я веду себя как сука. Или как стерва. Ну типа раз в год. Когда так и есть.

Я думаю о Холлис и о том, как она придралась к моим словам по поводу ее детского поведения, и тут же вспоминаю, что до сих пор не рассказал Мине, что мы снова вместе.

– Стой, не туда! –  говорю я.

– Но это дорога к тебе домой.

– Нам еще нужно забрать Куинна. Он до сих пор в школе. Отбывает наказание.

– За что?

– Наверное, снова катался по коридорам на скейте.

– Похоже на то.

Мы останавливаемся на парковке и ждем Куинна. Мина снова улыбается. Подозрительно часто за один день.

– А теперь что? –  спрашиваю я.

– Поверить не могу, что мы сможем учиться в одном универе!

– Мина, да ладно тебе!

– Разве ты никогда не думал, как весело будет мешать мне, когда я буду сидеть в библиотеке? Иначе ты не узнаешь, как она выглядит изнутри.

– Мина, ты будешь учиться в Йеле. Ты же уже твердо это решила.

– Я всегда могу изменить свое решение, –  отвечает она, словно это какая-то шутка. –  Я прохожу и в Мичиган, чтобы ты знал.

– Ну да, это был твой запасной вариант.

– Мичиган не был запасным вариантом. Я буду рада учиться там. Иначе я бы поступала и в другие университеты.

– Да, но ты не стала, потому что исполнилась твоя мечта –  тебя взяли в Йель.

– А ты что, не хочешь, чтобы я училась с тобой в Мичигане? –  Тон ее голоса тут же меняется. Она смотрит на свои руки, сжимающие руль.

– Нет! Что? Мина, я думал, ты прикалываешься!

Она так сильно сжимает руль, что костяшки ее пальцев белеют.

– Эй, ты чего? Спустись на землю. О чем ты думаешь? –  Я убираю ее руки с руля и кладу их на ее колени.

– Ой, прости, –  отвечает Мина, тряхнув головой. –  Все нормально.

– Нет уж, хватит. Конечно, это здорово, если мы будем учиться вместе! Ты мой лучший друг! Это будет… Это будет круто. Я даже мечтать о таком не могу. Да и не стоит об этом думать. Ни мне, ни тебе. Твое место в Йеле.

– А мне кажется, мое место рядом с тобой.

Что-то в ее голосе заставляет меня покраснеть.

– Хэй-о! –  раздается в открытое окно голос Куинна. Он гигантскими прыжками пересекает лужайку перед школой, победно размахивая над головой скейтбордом.

Мина отворачивается от меня, глядя в другое окно.

– Что это было? –  спрашиваю я у ее плеча.

– Не важно, –  отвечает она и заводит двигатель, потому что Куинн уже забирается на заднее сиденье.

С ним в салон проникает ночной воздух. По моей коже пробегают мурашки.

– По-моему, тебя предупредили, что в следующий раз заберут эту штуку, –  как ни в чем не бывало говорит Мина, кивая на скейтборд, и выезжает на темную улицу. Но мне не видно ее лица, потому что ветер раздувает ее волосы, скрывая его от меня.

– Куда им! –  отвечает Куинн и стискивает меня в медвежьих объятиях, почти оказываясь на переднем сиденье. –  СИНИЕ, ВПЕРЕД[12], МАТЬ ВАШУ!

– Пристегнись, –  наказывает ему Мина.

– И ты позволишь ей вот так говорить со мной в твоей машине?

– Ага, –  отвечаю я, отталкивая его от себя. –  Позволю. Смотри, что она мне подарила.

Я сую ему под нос свою ногу.

– Хрена себе! –  Он смеется. –  Значит, вы, ребята, больше не будете ходить в одинаковой обуви?

– А ты дерзкий, –  говорит Мина. –  Очень бесстрашно с твоей стороны упоминать о моих кедах.

– Эй, да ладно тебе! –  отзывается Куинн. –  Все знают, что в младших классах мальчишки ведут себя как мудаки, потому что втюрились.

Мина закатывает глаза.

– Улет! –  сообщает Куинн, рассматривая желтую вышивку.

– Завидуешь? –  спрашиваю я.

– Размечтался, капитан!

Мичиганский университет почти сразу отклонил заявление Куинна. Он не особо расстроился. Куинн вообще никогда не расстраивается.

– Красный мне больше идет, –  говорит он. –  Да и девочки в Индиане будут погорячее. Ой, сорян, Мина!

Он откидывается на спинку сиденья и застегивает ремень безопасности.

– Да ладно, не надо изображать из себя рыцаря ради меня.

– Нет, что ты! Я настоящий рыцарь! До мозга костей. Я извинился, потому что ты тоже поступила в Мичиган –  похоже, туда поступают лучшие девчонки.

Мина показывает мне язык. Не припомню, чтобы она хоть раз так делала раньше.

– Вообще-то Мина собирается в Йель, –  говорю я.

– Я же сказала, –  возражает она, –  что буду учиться там, где захочу.

– Да, черт побери! Может, Мина хочет устроить бунт? –  говорит Куинн. –  Пошлет к чертям альма-матер и наконец заживет полной жизнью!

– Вот именно, –  соглашается Мина. –  Знаешь что, Куинн? За это ты можешь включить свою музыку.

– Мы должны слушать мою музыку, –  ворчу я. –  Это моя машина.

– Это машина твоей мамы.

Куинн врубает музло, и вместо того, чтобы отчитать его и приказать не кричать, Мина открывает окна сзади и подпевает:

– О, детка, у тебя есть все, что мне нужно, но ты говоришь, что он просто друг. –  Она поворачивается ко мне, явно простив. –  Но ты говоришь, что он просто друг[13].

За что она меня простила? Да плевать. Прохладный воздух наполнен чем-то необъяснимым, словно сейчас начало года, а не конец. Мина ведет машину, подняв одно колено, Куинн поет во всю глотку, раскинув руки в стороны и распластавшись на заднем сиденье, и воет, как волк на луну. Мимо проносятся уличные фонари, то освещая наш маленький мир, то снова оставляя нас в темноте, как в старом кино, как будто кто-то переключает затвор камеры, и два моих самых старых школьных друга едут со мной домой.

6

Мина

На мой восьмой день рождения папа подарил пару черных высоких конверсов, потому что я увидела их на рекламном щите по дороге домой и сказала, что их могла бы носить шпионка Гарриет[14], книжку про которую я тогда постоянно перечитывала. Ее жизнь была полна приключений, мода ее не интересовала, ей было важнее решать поставленные задачи. А потом, через месяц, папа погиб в аварии на том же самом шоссе. Это произошло за милю[15] от того рекламного щита и съезда к нашему дому. У другого водителя случился сердечный приступ, так что никто не был виноват. Это было очевидно.

Я не собиралась снимать эти кеды –  ни на похороны, ни во время первой панической атаки, когда маме удалось стянуть с меня одежду и засунуть под душ, чтобы я успокоилась, и, конечно, я носила их в школу. Когда я в первый день вошла в них в кабинет нашего третьего класса и у Кэплана Льюиса, моего главного мучителя, оказались на ногах точно такие же кеды, я сразу поняла, что это не сулит ничего хорошего. Куинн Эмик тут же встал на стул и, показывая пальцем, объявил, что я ношу мальчишескую обувь, потому что у Кэплана такая же. Все засмеялись. Поначалу я продолжала носить их в школу, чтобы одноклассники думали, будто мне плевать, а потом, через две недели, мне и правда стало плевать. Потому что папа умер. Я носила эти кеды каждый день. Одноклассники перешептывались, что я, наверное, не снимаю их, даже когда ложусь спать, а потом, посмеявшись, они возвращались к своим делам.

К сожалению, новость о гибели отца распространилась очень быстро. Он был одним из трех педиатров в Ту-Докс. Почти все мои одноклассники знали его в лицо. Думаю, многие родители использовали эту новость как возможность в мягкой форме рассказать детям о смерти. Ведь это было не то же самое, как когда умирали их бабушки или дедушки. Это была трагедия. Помню, как многие взрослые тогда использовали именно это слово. По-моему, они считали, что я все равно не пойму, в отличие от мамы. Но тогда мама периодически впадала в ступор, несколько недель подряд не снимая белую ночную рубашку с голубыми цветами –  ту самую, которую она надела в тот день, когда пришла домой с работы после трагичного звонка, а у меня был отличный словарный запас.

Не уверена, что папина известность в городе сильно помогала нам с психологической точки зрения. Помню, в то время я мечтала, чтобы все перестали пялиться на меня. Я была окутана облаком грустной неловкой жалости, которая сделала меня идеальной кандидатурой для детских праздников и вечеринок по случаю дня рождения до конца моего подросткового возраста. В основном меня приглашали исключительно из-за отца. Руби Каллахан сказала мне это в лицо, в своей милой искренней манере: «Я знаю, мы не друзья, но моя мама сказала, что я должна пригласить тебя, потому что… Ну ты понимаешь. Так что вот».

Я не пошла. Остальные девочки получили в подарок повязки на голову с разными искусственными цветами и всю следующую неделю носили их в школу.

Тогда я, конечно, этого не понимала, но, думаю, в глубине души мне было приятно, что остальные тоже скорбят. Я не стану утверждать, что папа был эдаким героем нашего городка. Но, как сказала мне на похоронах одна пожилая дама, которая, поняв, что мать не собирается встречаться с ней взглядом, наклонилась и взяла меня за обе руки своими, холодными: «Он был просто замечательным парнем». От нее сильно пахло коричной жвачкой, и у нее была блестящая брошь в виде слоника. Это все, что я помню из того дня.

Через пару недель после похорон, на уроке рисования, когда кто-то, скорее всего одна из девочек, громко прошептал, что я ношу черные кеды из-за отца, я в конце концов не выдержала и начала плакать. И тут случилось чудо. Кэплан Льюис ударил кулаком по столу, со щелчком закрыл крышку маркера и очень громко, чтобы слышал весь класс, заявил, что, может быть, это не я ношу мальчишескую обувь, а он носит девчачью. Никогда не забуду выражение лица Куинна, у которого от удивления отвисла челюсть. С тех пор никто больше не насмехался над моими кедами. И заодно не упоминал моего отца. Они потешались над чем-то другим, Кэплан оставался королем на переменах и делал вид, словно ничего не произошло, но каждый день надевал в школу те же черные кеды.

Через несколько месяцев мы стали партнерами по чтению, а потом подружились, и тогда я рассказала ему, что кеды подарил папа на мой последний день рождения. Следующим летом мой день рождения, первый без отца, прошел довольно тоскливо. Мама все еще ходила по дому как лунатик и плакала в самые неожиданные моменты, ей явно было не до торта, подарков и песен. Но Кэплан в тот день вернулся из футбольного лагеря пораньше и устроил мне сюрприз. Мы вместе посмотрели третий фильм про Гарри Поттера, потому что недавно закончили читать книгу. Он принес с собой капкейки, сэндвичи с горячим сыром и подарок –  новую пару черных высоких кедов, в точности таких же, какие были у меня, но на размер больше –  на вырост. Когда в марте наступил его день рождения, я тоже подарила ему новую пару. Конверсы быстро изнашиваются, особенно если носишь их каждый день. И с тех пор мы так и продолжали дарить кеды друг другу на дни рождения. Конечно, теперь мы уже не носим их каждый божий день. Я в полном порядке, и мне больше не нужна терапия.

Но иногда мы все же надеваем их, и четыре черных кеда шлепают по линолеуму школьного коридора.

Мама Кэплана задерживается на работе в клинике и, когда мы подъезжаем к его дому, пишет ему, чтобы он начал готовить ужин. Я звоню своей маме, чтобы спросить, не захочет ли она присоединиться к нам, но попадаю на автоответчик. Чуть позже она пишет мне, что у нее снова мигрень. Если честно, мама бездельничает. Хотя на самом деле когда-то была очень важным библиотекарем. Думаю, до смерти папы она много кем была, но не сейчас.

Знаю, «важный библиотекарь» звучит как насмешка, но мама была одной из первых, кто успешно оцифровал систему библиотечной классификации, когда аналоговые отошли на второй план. Затем она консультировала, кажется, каждую библиотеку Среднего Запада, начиная от крошечных отделений в церковных подвалах и заканчивая университетами. Я знала наизусть десятичную классификацию Дьюи[16] еще до того, как выучила таблицу умножения. И хотя в душе мама была традиционалисткой и любила коллекционировать библиотечные карточки известных изданий или любимых книг –  листочки ванильного цвета со списками читателей, которые брали ту или иную книгу, и она им понравилась (иногда несколько раз подряд, иногда каждые пять лет, иногда один раз с задержкой срока сдачи, а потом больше никогда), –  но именно она была одной из тех, кто придумал, как внедрить систему Дьюи в компьютеры и тем самым сохранить библиотеки, которые, ввиду растущей популярности электронных книг, начали умирать. Благодаря ей стали возможны такие вещи, как, например, межбиблиотечный абонемент. Помню, как папа говорил мне, что она супергерой. Что, если бы не мама и не другие библиотекари типа нее, многие книги запаковали и оставили бы где-нибудь пылиться, а то и вовсе –  уму непостижимо! –  выбросили бы. Мне была невыносима мысль о том, что кто-то может выбросить книги, которые многие читали и любили, так что я даже не сомневалась в его словах. Мама и правда была из разряда супергероев. Только она спасала не людей, а книги и библиотеки.

А для меня она сохраняла библиотечные карточки. Я запоминала десятичный индекс на них и придумывала жизни и личности каждому, кто был записан на обороте. Я воображала разговоры, которые мы могли бы вести, какие книги я могла бы порекомендовать, если им, как и мне, понравилась «Трещина во времени» [17] (813.54, Североамериканская художественная литература, 1945–1999 гг.). Возможно, она сохранила их для меня, потому что чувствовала себя виноватой из-за того, что предала старую систему. А может, дело было не в чувстве вины. Может, ей просто нравились эти учетные документы и трудно было расстаться с прошлым. Впрочем, после папиной смерти последнее ей только мешало.

Теперь я даже не уверена, читает ли мама вообще. Она в конце концов сняла белую ночнушку с синими цветами, но к работе так и не вернулась. Как я поняла, в этом не было особой необходимости –  денег хватало после продажи папиной лечебницы. Не знаю, что мы будем делать, когда они закончатся. Мамины родители умерли еще до моего рождения, а семья папы не особо нас жалует. Возможно, мы напоминаем им о том, что его больше нет, –  и это довольно справедливо. И тем не менее я еще никогда не встречала людей, которые с большей страстью участвовали бы в жизни тех, кто им не нравится и кого они не одобряют, чем бабушка и дедушка. Они были в восторге от того, что я поступила в Йель, как и отец. Узнав об этом, они прислали очень красивый букет. Впервые после похорон я увидела на нашей кухне живые цветы. Но маме это не понравилось, и мы их выбросили.

Когда прошлым августом она спросила меня, собираюсь ли я подавать документы в Йель, я, удивив саму себя, ответила: «Да». Еще бы. Она была вместе со мной, на кухне, и в кои-то веки проявила участие. И за последние четыре года еще не было момента, когда бы мы оказались настолько близки к тому, чтобы произнести папино имя.

Мы решаем приготовить сэндвичи с горячим сыром, пока ждем маму Кэпа, потому что сэндвичи с горячим сыром –  это ответ Кэплана на любую ситуацию, хорошую или плохую. Закуской нам послужат макароны. Оливер слышит, как мы гремим на кухне.

– Бро! –  кричит он с верхнего пролета и несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки, боком, чтобы видеть нас и кухню. Оливер всегда так спускается. Я помню его малышом, когда он, держась за эти же перила двумя ручками, делал маленькие шажки с одной ступеньки на другую. Сейчас ему четырнадцать.

– Ты козел! –  говорит он, обнимая Кэплана. –  Но ты козел, который может все что угодно.

– Не выражайся, Олли, –  делает замечание Куинн.

– Предпочитаю Оливер, я ведь теперь учусь в старшей школе.

Куинн и Кэплан начинают хохотать.

– Братан! –  возмущается Оливер, глядя на Кэплана.

– По-моему, Оливер больше тебе подходит, –  говорю я ему.

– Спасибо, Мина, –  отвечает, краснея, Оливер.

Он намного светлее брата, с кучей веснушек, бровей почти не видно, и поэтому, увидев его пунцовые щеки, Куинн и Кэплан начинают гоготать во весь голос. Оливер типа влюблен в меня еще с детства. Он шлепается на стул.

– Да ну вас! –  бормочет Оливер. –  И все же еще раз поздравляю тебя, козлина.

Я ставлю воду на плиту, парни вытаскивают хлеб и сыр.

– Все девятиклассники только и говорят о том, как вы с Холлис поругались во время ланча и ты довел ее до слез, –  говорит Оливер, а потом поворачивается ко мне: –  Они как дети малые.

Я пытаюсь спрятать улыбку, нагнувшись к кастрюле.

– Холлис никогда не плачет, –  замечает Кэплан. –  Если только это не нужно, чтобы добиться своего. А, кстати! –  Он вытаскивает из рюкзака бейсболку Куинна и пихает ее другу. –  Она попросила передать тебе.

– Значит, вы опять вместе? –  спрашивает Куинн.

– Э-э-э, да, –  отвечает Кэплан, притворившись, что занят хлебом, и принимается аккуратно отрезать корочки.

– Зачет, мужик! –  говорит Куинн своей бейсболке и тут же натягивает ее на голову. –  Ты так обрадовался, что поступил в универ?

– Вообще-то, это случилось до. Я оставил ее в машине, когда пришло письмо.

– Вы занимались этим в ее машине?

Кэплан смеется, качает головой и пытается закрыть руками уши Оливера, но тот отмахивается.

Вода в кастрюле закипает.

– Прости, что не сказал тебе, –  говорит мне Кэплан.

– Я не хочу ничего знать о твоем сексе в машине, –  отвечаю я, надеясь, что получилось иронично.

– Нет, я про то, что мы снова вместе.

– Так вы снова вместе?

– Да, пожалуй, что так.

– Ну здорово.

– И все?

– Теперь мне не придется идти на ее день рождения.

– А, ну да.

– И на выпускной, кстати, тоже. Так себе перспективка.

– Ненавижу этот бред.

– Ты о чем? –  спрашивает Куинн, поедая тертый сыр прямо из упаковки.

На кухне вдруг становится невыносимо жарко, и я снимаю свитер.

– Хватит! –  Я забираю у Куинна сыр. –  Сначала руки помой, что ли. И это не бред. Если Холлис и Кэплан снова расстанутся до выпускного, он потащит с собой меня.

– У тебя нет пары на выпускной? –  спрашивает Оливер.

– А что, хочешь пригласить ее на дискотеку в девятый класс? –  гадким голосом спрашивает Кэплан, что совсем на него не похоже.

– Конечно, у меня нет пары. Поэтому Кэплан знает, что может рассчитывать на меня.

– У тебя нет пары, –  говорит Кэплан, размахивая передо мной кухонными щипцами, –  потому что все знают, что ты не хочешь идти.

– Никогда я такого не говорила!

– Мина. –  Куинн опускается передо мной на одно колено.

– Прекрати, –  говорю я ему, вынимая из ящика столовые приборы, чтобы начать накрывать на стол.

Куинн забирает их у меня и снова встает на одно колено, протягивая букет из ножей и вилок.

– Мина Штерн, не окажете ли вы мне честь…

– Так, хватит. Ты прав, –  поворачиваюсь к Кэплану. –  Я не хочу идти. Теперь я в этом уверена.

– Хотя бы на одну гребаную секунду ты можешь посмотреть на меня, а не на Кэпа? –  вмешивается Куинн. –  Я серьезно.

– Я просто прикалывался, –  говорит Кэплан. –  Мина не умрет, если пойдет на выпускной…

– Мина, если ты правда хочешь, на дискотеке для девятого класса должны быть старшие… –  вставляет Оливер.

– ВСЕ СЕЛИ И ЗАТКНУЛИСЬ! –  кричит Куинн. –  Кроме тебя, Мина.

Я остаюсь стоять и скрещиваю руки на груди.

– Куинн, поднимайся.

Куинн продолжает стоять на одном колене с букетом из столового серебра.

– Мина Штерн, –  говорит он. –  Ты не чей-то запасной вариант, и ты заслуживаешь пойти на выпускной. Пожалуйста, перестань выпендриваться…

– О боже мой…

– Ты классная, не пойми меня неправильно, но перестань выпендриваться, потому что ты наш друг, потому что выпускной –  наш последний шанс сделать что-то вместе, это будет офигенная вечеринка, и ты просто обязана там быть! В качестве моей пары. Потому что когда-нибудь, когда ты закончишь универ из Лиги Плюща и утрешь мне нос работой с шестизначной зарплатой, я смогу похвастаться, что водил тебя на выпускной. Не лишай меня такого шанса.

Я поворачиваюсь к Кэплану. Он снимает нас на видео.

– Ты заплатил ему за это? –  спрашиваю я у него.

– Нет!

– Ты сейчас серьезно? –  спрашиваю я у Куинна.

– Да, черт побери! –  отвечает он.

– Ладно, я пойду с тобой на выпускной, если Кэплан никуда не выложит это видео.

Кэплан и Оливер аплодируют, только Оливер немного вяло. Куинн с грохотом бросает столовые приборы и стискивает меня в таких крепких объятиях, что мои ноги отрываются от пола.

Забавно. Не помню, чтобы ко мне прикасался какой-нибудь парень, кроме Кэплана. И конечно, в разгар всего этого веселья я начинаю думать именно об этом. Сначала я боюсь, что разрыдаюсь, но Куинн продолжает прижимать меня к себе, и я пользуюсь моментом, чтобы немного прийти в себя, уткнувшись лицом в его плечо.

– И не вздумай надеть клоунский костюм! Знаю я твои шуточки, –  говорю я ему, когда он отпускает меня.

– Клянусь! –  Куинн, что странно, смущается, его глаза блестят. –  Это будет совершенно серьезный, романтический, традиционный выпускной.

– Забудь, что я сказала. Надень клоунский костюм.

– Хорошо, может быть, только нос.

Тут входит Джулия, мама Кэплана и Оливера, с желтыми и синими воздушными шарами и тортом с бенгальскими огнями. Все вокруг плачут, кричат и обнимаются. У нас все подгорело, поэтому мы начинаем все заново и устраиваем соревнование, кто приготовит лучший сэндвич с жареным сыром, судья –  Кэплан. Победил мой бутерброд с чеддером и острым соусом на хлебе из цельнозерновой муки. Вскоре раздается тихий стук в дверь, который почти теряется в радостном гвалте. Это моя мама, похожая на сонного ребенка, во вчерашней одежде, но она улыбается и в руках у нее бутылка шампанского. У Льюисов нет фужеров, поэтому мы разливаем шампанское по одноразовым стаканчикам, а Кэплан пьет прямо из бутылки. Я вижу, как Джулия приглаживает волосы моей матери и обнимает ее. Я никогда не понимала их дружбы. Моя мама такая холодная и отстраненная, а Джулия – ее полная противоположность, теплая и неизменная, эдакая стена любви. И тут я понимаю: они такие же, как мы с Кэпланом. Я удаляюсь в ванную на тот случай, если мне снова захочется поплакать, а остальные переходят в гостиную, чтобы поиграть на приставке в Just Dance, еще одну любимую игру Кэплана.

Когда я выхожу из ванной, он стоит в коридоре.

– Привет.

– Привет.

– Ты брызгала водой на лицо. И на запястья.

– Здесь жарко.

– Ты… ну понимаешь… немного распереживалась тогда?

– Когда?

– Когда Куинн обнял тебя.

– Ах, это. Наверное. Совсем чуть-чуть. Сейчас я в порядке.

– Хорошо. –  Кэплан улыбается. –  Ты сказала мне «не важно», кстати. В машине. Я не забыл.

– Правда? –  Я вздыхаю. –  Прости.

– Что случилось?

– Я почувствовала себя немного неловко, потому что ты подумал… ну когда я сказала, что мое место рядом с тобой…

– Понял. Это было глупо. Я повел себя глупо.

– Я хотела сказать… по жизни. Мы лучшие друзья и связаны друг с другом по жизни. Поверить не могу, что ты подумал… о чем-то другом… ну ты понял. Я бы хотела, чтобы все оставалось вот так.

– Как?

Я пожимаю плечами. Наши матери смеются, громко и беззаботно, когда Оливер и Куинн начинают свой новаторский танец под песню It’s Raining Man.

– Вот так, –  отвечаю я, махнув рукой в сторону лестницы.

– Все так и останется. Я обещаю, –  говорит Кэплан.

– Вот и хорошо.

– Ты тоже должна пообещать.

– Ты у нас оптимист.

– Мина, пообещай тоже.

– Обещаю, –  говорю я, потирая пальцем бровь, –  что если что-то и изменится, то только в лучшую сторону.

– Ладно, это меня тоже устраивает.

– Поздравляю, Кэплан.

– И я тебя! –  Он ухмыляется и подмигивает мне.

– Ой, а меня-то с чем?

– Тебя пригласили на выпускной!

Я толкаю его, он толкает меня в ответ, и мы спускаемся вниз.

После Льюисов у нас дома, кажется, даже тише, чем обычно. Я спрашиваю маму, не хочет ли она выпить чаю, но она отвечает, что слишком устала. Я все равно решаю заварить ей чашку, принести ее маме в кровать и поговорить о Йеле.

Когда спустя пять минут я захожу в мамину комнату, она уже спит, лежа прямо в одежде на покрывале. В поисках одеяла, чтобы укрыть ее, я впервые за десять лет открываю ее шкаф.

Ее старые сарафаны разных цветов, словно конфеты на бусах, все еще висят там. Я, будто глядя в телескоп на другую вселенную, представляю маму, которая учит меня танцам со смешными названиями, а папа ставит старые пластинки. Она коллекционировала в старинных маленьких коробочках отжившие свой век библиотечные формуляры, он –  пластинки. Сейчас я не могу представить его лицо, не посмотрев на фотографии, но помню его смех, раздававшийся сквозь музыку, когда мы с мамой танцевали. Не знаю почему, но из тех времен мама мне помнится лучше, чем папа. Может, потому что она все еще здесь, рядом, а я знаю, что случится со всеми этими деталями из прошлого.

Я помню, как все ждала и ждала, когда мама снова наденет один из своих сарафанов, пока она ходила, словно привидение, по нашему дому в ночнушке с синими цветами. Однажды вечером, уже после похорон, после того как суета стихла, когда мама уснула на диване все в той же ночнушке, я залезла в их шкаф, чтобы посмотреть на ее платья –  мне хотелось убедиться, что они и в самом деле там, что это не плод моего воображения. Конечно же, они висели на вешалках, чистые и свежие, но печальные, рядом с папиной одеждой. Думаю, уже тогда я понимала, что придет кто-то из взрослых, чтобы разобрать его вещи, и их постигнет та же судьба, что и книги, если закроются библиотеки: их выбросят, и они будут позабыты, исчезнув в уголках вселенной, куда отправляется все подлежащее забвению. В тот раз я вытащила из родительского шкафа несколько папиных рубашек с накрахмаленными воротничками и аккуратными рядами маленьких твердых пуговиц и спрятала их в своем шкафу, чтобы об их существовании кто-то да помнил. Пусть даже этому кому-то восемь лет и подол рубашки достает ей до колен.

Затем, словно почувствовав, что какая-то незримая сила грозит ворваться в мою жизнь и уничтожить, по сути, бесполезные вещи, я собрала все старые библиотечные карточки, которые отдавала мне мама и которые гордо покоились в маленькой коробочке на моем столе, и спрятала их в складках папиных рубашек.

Я выхожу из оцепенения и понимаю, что слишком долго простояла перед маминым шкафом и чай уже давно остыл. Я выливаю его в раковину, забираю из гостиной покрывало, чтобы укрыть маму, и выключаю свет в ее комнате.

7

Кэплан

После торта я провожаю Мину и миссис Штерн домой, а потом мы с Куинном отправляемся на озеро Понд[18], чтобы покурить.

Он мчится на скейте вперед, я не спеша иду за ним. Когда я добираюсь до озера, Куинн уже сидит на нашем обычном месте –  в конце восточного пирса, где довольно темно и с берега ничего не увидишь.

Всем известно, что наш город называется в честь двух пирсов, но еще в четвертом классе я узнал, почему озеро называется Понд, и просветила меня, конечно, Мина. Это была первая годовщина смерти ее отца, и я помню, как сильно нервничал, догадываясь, что это очень важная для нее дата, но не знал, как ее поддержать, и боялся сделать или сказать что-то не так, тем самым расстроив ее еще сильнее. Я решил, что лучше будет оставить Мину в покое, но мама вернулась утром с ночной смены и принесла купленный в магазине черничный пирог. Она сказала, что собирается отнести его в дом через дорогу, Штернам. Помню, как спросил ее, откуда она знает, что пирог не напомнит им о плохом и не заставит их грустить еще больше. Мама ответила, что невозможно напомнить людям о том, о чем они никогда не забудут и всегда будут носить в себе. И что это нормально –  бояться печали других и отстраниться от них из-за этого. Но даже если все это неидеально, странно и пирог может им не понравиться, все равно стоит попытаться. Стоит дать им понять, что они не одни.

И вот я перешел через дорогу вместе с мамой, стараясь вести себя так, как будто это обычная суббота. Мина была на кухне, ела тост. Помню, что это была корочка, тот самый дерьмовый кусок, который никто никогда не хочет есть. Она сказала, что ее мама еще не вставала, и тогда моя мама отрезала нам по куску пирога, положила на тарелки, а остальное понесла наверх, в комнату мамы Мины, захватив только две вилки.

Мы съели пирог и решили отправиться на прогулку, потому что наши мамы до сих пор не спустились. Это был первый холодный день после жары в том году, и я очень удивился, когда мы пошли к озеру. Мина дошла до конца западного пирса и села там. Может, она плакала, но я решил не мельтешить рядом и не пошел за ней, а обогнул озеро, шагая по холодному песку. Из трубы одного из больших домов на южной стороне озера поднимался дым. Помню, как подумал тогда, что лето ушло от нас слишком рано. Я подошел к восточному пирсу, тоже сел, прямо напротив Мины, и стал ждать. Не хотелось думать, что озеро, такое неспокойное и сверкающее, скоро замерзнет. Я вспомнил, что всего чуть больше года назад наблюдал, как Мина катается по нему на коньках вместе со своим отцом. Я надеялся, что в тот момент она думала не о том же самом. Вскоре Мина встала и тоже пошла вокруг озера. Сначала она казалась такой маленькой, пока шагала с другого берега, засунув руки в карманы куртки, но чем ближе подходила, тем больше становилась. Мина уселась рядом со мной. Я не мог придумать ничего успокаивающего, поэтому спросил первое, что пришло на ум:

– Как думаешь, почему озеро Понд так называется?

– Я не думаю. Я знаю. Я прочитала об этом в книге о Ту-Докс.

Она говорила чуть-чуть гнусаво, как при простуде, кончик ее носа покраснел –  то ли от слез, то ли от холода. Я выжидающе смотрел на нее.

– Ладно. Итак, в восемнадцатом веке…

– И у кого может быть восемнадцать век?

– Век –  это сто лет. А веко –  это часть глаза.

– О, как ресницы и зрачок?

– Ты хочешь узнать про озеро Понд?

– Да, прости. –  Я едва сдержал улыбку, потому что Мина становилась собой.

– Когда Ту-Докс стал городом…

– Как город может стать городом?

– Он уже город, но это должно быть прописано в специальном документе –  уставе, –  чтобы другие люди, не горожане, знали, что это по-настоящему.

– Но те, кто живет в городе, уже это знают?

– Более-менее. Я могу продолжать?

– Да.

– И вот, когда Ту-Докс стал городом, люди поняли, что озеру нужно дать название, потому что горожане называли его то прудом, то озером, но два картографа…

– Картографа?

– Это те, кто составляет карты.

– Это такая работа?

– Да.

– Ясно. Круто. Мне бы понравилась такая работа. Продолжай.

– Эти два картографа были закадычными друзьями, и они стали придумывать название для озера. Но тут между ними возник спор, озеро это все-таки или пруд. Они спорили до глубокой ночи…

– Это правда или ты выдумываешь? –  спросил я. Мина вздохнула, но я знал, что она уже не думает о том, о чем думала, сидя на западном пирсе.

– Так говорится в книге. Это что-то типа легенды.

– Ладно.

– Итак, по легенде, они спорили до поздней ночи. А потом, прямо перед рассветом, отправились измерять озеро. Каждый пошел по берегу, начав с одного из пирсов, потому что раньше люди измеряли дистанцию при помощи шагов. Выяснилось, что оно чуть больше озера, но картографы не могли не принять во внимание, что под описание пруда оно тоже подходит.

– Ха! Значит, это и то и другое?

– Да. Два картографа спорили и спорили, а когда взошло солнце, они устали от споров. Им больше не хотелось ссориться, но они так ни к чему и не пришли и тогда решили: пусть озеро называется прудом. Озером Понд.

– Озеро Понд. Ясно. Это была хорошая история. Спасибо.

– По-моему, из тебя получился бы отличный картограф.

– С чего ты взяла?

– Ты всегда знаешь, куда идешь.

Обходя озеро, чтобы встретиться с Куинном на восточном пирсе, я прохожу мимо компании ребят возраста Олли, от которых разит травкой.

– Будьте осторожней! –  говорю я им, пытаясь насмешить, но они лишь пялятся на меня.

– Это же Кэп Льюис! –  говорит один из них.

Куинн уже на пирсе. Он снял обувь и носки, опустил ноги в воду и теперь скручивает косяк. Куинну в этом нет равных. И это удивительно, потому что у него огромные руки и странные, похожие на паучьи лапки, пальцы. Но он всегда был мастером в таких вещах. Когда мы были маленькими, Куинн был одержим оригами. Он отрывал кусочки от листов тетрадей и складывал их в крошечных зверушек, которых выстраивал в ряд на своей парте, при этом не отвлекаясь от урока, так что учителя не особо злились.

– Отвратительно, –  говорю я, глядя на его ноги, бледными пятнами выделяющиеся в темной воде.

– Давай, золотой мальчик! Или боишься запачкать свои пальчики?

Я скидываю обувь и стягиваю носки, а потом сажусь рядом с Куинном и беру у него косяк.

– Видал тех желторотиков? –  спрашивает он.

– Ага, они меня узнали.

– Охренеть можно.

– Ага, я проходил мимо, и они такие: «Это же Кэп Льюис!»

Куинн откидывается назад.

– Чувак, иногда ты ведешь себя как настоящий козел.

– Именно так я себя тогда и почувствовал.

– Да ладно тебе, наслаждайся. Это сейчас у тебя такая жизнь: ты все делаешь правильно, имеешь все, что захочешь, но в следующем году ты опять окажешься на самом дне.

– Не говори так, –  отвечаю я, передавая ему косяк. –  Мы не можем иметь все, что захотим.

– Эй, я могу тебя кое о чем спросить?

За все десять лет, что я знаю Куинна, он ни разу не хотел кое о чем меня спросить.

– Ты что, убил кого-то?

– Ха-ха. –  Куинн пытается раскурить тлеющий косяк. Затем несколько раз щелкает зажигалкой, но та не загорается. Я протягиваю ему свою.

– Ну в чем дело?

Он смотрит, как сворачивается разгорающаяся бумага. Потом вздыхает и делает длинную затяжку.

– Вне школы Мина выглядит совсем по-другому.

– В смысле? –  спрашиваю я. Не из-за любопытства. Я рассеянно наблюдаю, как вода двигается вокруг наших лодыжек. Куинн и Мина довольно редко виделись вне школьных стен, мимолетом, да и то благодаря мне.

– Она выглядит по-другому, когда ее волосы убраны.

– Убраны?

– Ну наверх. С лица. Когда его видно.

Я не знаю, что ему ответить, и поэтому затягиваюсь косяком.

– У нее милое личико, –  продолжает Куинн, не глядя на меня.

– Никогда не замечал. Для меня она всегда выглядит одинаково.

Куинн кивает.

Мы снова сидим молча. Я думаю, что он закончил, но тут он добавляет:

– Как считаешь, она западет на меня?

Я вдыхаю слишком много дыма и начинаю кашлять.

– Западет на тебя? –  едва удается выговорить мне.

– Она будет встречаться со мной?

– Кто?

– Мина.

– С тобой?

– Да, со мной.

– Ты и Мина?

– Да, что думаешь?

Горло саднит из-за дыма, на глаза наворачиваются слезы. Я отвечаю лишь через пару секунд:

– Честно, плохая мысль, как по мне. Ты же ее знаешь. Она… ну типа… закрытая.

– Да, но с нами, мне кажется, она совсем другая.

Меня вдруг раздражает, что он ставит нас в один ряд. Что он считает, будто мы с ним одинаковые.

– И по-моему, ты не в ее вкусе, –  добавляю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Что вы, ребята, очень разные. Не знаю. Да и она не в твоем вкусе.

– Она секси, а значит, вполне в моем вкусе, –  отвечает Куинн, и мы оба начинаем смеяться. Сначала короткими смешками, но вскоре мы уже покатываемся со смеху, заваливаясь друг на друга и задыхаясь.

– Блин, Мина –  самый дорогой мне человек, –  говорю я, –  но она не секси.

– Чувак, у тебя что-то со зрением!

– Она одевается как ученица католической школы!

– Кэплан, это же как в порно!

– Что за хрень? –  Мы оба под кайфом и ржем как кони, и весь этот разговор кажется чушью. Как сказки доктора Сьюза[19].

– Только не говори мне, что никогда не думал об этом, когда она появляется в своей школьной юбке!

– Господи, нет, –  сквозь смех отвечаю я. –  Она мне как сестра.

– А мне нет.

– Так, значит… она, типа, распустила волосы и стала вдруг тебе нравиться?

– Я же только что говорил тебе: мне нравится, когда она убирает волосы наверх!

– Ну и что дальше?

– А то… стоит мне рискнуть?

– Конечно, –  отвечаю я. –  Твое дело.

– Не будь мудаком. Я спрашиваю, не будешь ли ты против.

– Нет, конечно. Я тут ни при чем. Решение за Миной, не за мной. –  Я прикусываю щеку изнутри при мысли об этом –  просто сразу представляю выражение ее лица, когда он попытается наклониться к ней. Она будет смотреть на него как на спятившего. Но он, по ходу, и правда спятил.

– Знаю, но ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Нет.

– Вы, ребята, как будто созданы друг для друга.

Я качаю головой и передаю ему косяк. Куинн берет его и, улыбаясь чему-то в воде, продолжает:

– Не в этом смысле. Но между вами есть какая-то непостижимая связь.

Звонит его телефон.

– Это Холлис, –  объявляет Куинн, глядя на экран, потом отвечает на звонок: –  Привет, Хол!

– Привет! Как дела?

– Я с Кэпом на озере.

Холлис молчит.

– А что? Что-то случилось? –  спрашивает Куинн.

Она смеется в телефон.

– Я просто хотела спросить у тебя, в порядке ли он. Он сегодня так быстро сбежал из моей машины, как будто на пожар торопился, а потом не отвечал на мои сообщения.

– Ох, черт! –  говорю я, открывая мессенджер на телефоне.

– Кэплан очень извиняется, что был таким идиотом, –  говорит Куинн, –  и прямо сейчас набирает тебе ответ.

– Спасибо, Куинн. А ты у меня под каблуком, да?

– Нет.

– Да, скажи это.

– Я у тебя под каблуком. –  Он вешает трубку.

– Проклятье! –  Я прямо-таки вижу, как Холлис сейчас смотрит на нашу переписку, как видит троеточие рядом с моим именем и смеется надо мной. Она и правда писала мне несколько раз. Один раз во время учебы что-то забавное про презервативы, потом спрашивала, в порядке ли я, а потом было еще одно сообщение, в котором она обозвала меня мудаком.

– Ты сомневаешься? –  спрашивает Куинн.

– Нет, ничуть. Я отвлекся. Что мне ей сказать?

– Просто скажи, что ты забыл про нее.

– Да блин, я не могу сказать, что забыл про нее!

– Тогда поезжай к ней и начни кидать камешки в ее окно.

– Уже почти полночь.

– Ну и что?

– Завтра нам в школу.

– Ой, да ладно тебе! –  Куинн встает и протягивает мне руку. –  Мы в выпускном классе. На нас лавры победителей. Мы как в кино. Вот и веди себя как в кино!

Спустя десять минут я стою на лужайке перед домом Холлис и набираю ее номер. Она отвечает:

– Привет, Кэп.

– Куинн посоветовал бросать в твое окно камешки. Но я ссыкло.

Я вижу, как загорается свет в ее комнате. Она открывает окно.

– Ну и?

– Привет.

– Привет.

– Прости, что не отвечал на твои сообщения.

– Зачем тебе вообще телефон? По ходу, ты все равно им не пользуешься.

– Просто я предпочитаю личное общение, –  отвечаю я. –  Ох уж этот век цифровых технологий! Мы рабы экранов, не способные воспринимать реальный мир…

– Боже, заткнись!

– Ты встретишь меня?

– Иди к черному ходу.

Я иду по подъездной дорожке, стараясь держаться ближе к дому, чтобы не сработали датчики движения и не зажглось уличное освещение. Холлис открывает дверь подвала, москитная дверца с легким стуком ударяется о стену дома. Это напоминает мне о лете, о прогулах в средней школе, о нашем девятом классе, когда я, запинаясь, вот так же со стуком открыл эту дверь, чтобы проблеваться в саду. Я сбежал во время нашего первого минета, который случился сразу после того, как мы залпом выпили несколько банок пива. Странное дело, Холлис умеет пить пиво залпом прямо из банки.

– Привет, –  снова говорю я.

Она шикает на меня и затаскивает внутрь.

– Ты под кайфом, что ли?

– Нет. Да. Немножко.

– Из-за тебя моя постель провоняет травкой.

– Мне не стоило приходить?

– Нет. –  Она упирает руки в боки. –  Нет. Я рада, что ты пришел. Ты сейчас такой милый.

– Милый?

– Забавный. Красивый.

– Ты тоже красивая, –  отвечаю я. И это правда.

– Почему ты держишь в руках носки?

– Мы намочили ноги в озере.

– Гадость какая. Пойдем, потерянный мальчик.

– А что, ты не собираешься прыгать с пирса перед выпускным?

– Справедливо.

Холлис на цыпочках ведет меня по покрытым ковролином ступенькам подвала, а потом по ужасной деревянной лестнице в прихожей, которая вечно скрипит. Мы проходим мимо ее школьных фотографий в рамках, висящих вперемежку с фотографиями ее сестер на стене. Я останавливаюсь, чтобы сфотографировать, переборщив с зумом, одну из фоток –  Холлис в балетной пачке и короне, с розами в руках и без передних зубов. Она тянет меня за руку.

Мы занимаемся сексом в душе, как и всегда, когда ее родители дома, а потом, мокрые, отправляемся сразу в постель. Обычно она этого терпеть не может, но сегодня ведет себя мило.

– Ты не будешь расчесывать волосы? –  шепотом спрашиваю я. Она всегда расчесывается после душа. Я еще ни разу не видел ее волосы мокрыми и спутанными.

– М-м-м, очень спать хочется.

– Хочешь, я расчешу тебя?

Она открывает глаза.

– А ты умеешь?

– Я сто раз видел, как ты это делаешь. –  Я беру расческу с тумбочки рядом с кроватью. –  Давай, садись.

Холлис садится, согнув колени и положив на них подбородок, я устраиваюсь сзади, вытянув ноги по бокам от нее, и начинаю расчесывать волосы с кончиков, как обычно она это делает.

– Из тебя получится отличный отец, –  вдруг ни с того ни с сего говорит Холлис.

Я рад, что она не видит моего лица.

– Сомневаюсь, особенно если унаследовал гены папаши.

– Не унаследовал, –  отвечает она. –  Надеюсь, у тебя будет дочка. Я уверена, что ты будешь хорошим папой.

Я продолжаю расчесывать ее волосы, хотя они и так уже гладкие. Оказывается, это прикольно –  монотонные движения успокаивают. Холлис открывает мой телефон и смотрит на фотографию самой себя в детстве, которую я сделал, когда мы поднимались по лестнице.

– Хочешь, я поставлю ее на заставку? –  спрашиваю я.

Она оборачивается ко мне.

– Что? Слишком слащаво?

– Да, –  отвечает она, но ставит фото на заставку, прижимаясь губами к коленям. Свет от экрана подсвечивает ее лицо голубым.

Я остаюсь у нее до тех пор, пока она не засыпает.

8

Мина

В пятницу Кэплан пропускает биологию, чтобы посидеть со мной в библиотеке, пока у меня окно. По его словам, он хочет подготовиться к сегодняшнему экзамену по испанскому. Он не замечает иронии в том, что прогуливает урок, чтобы позаниматься.

– В биологии я хорошо разбираюсь, а вот английский, свой родной язык, едва ли сдам, так что хотя бы подготовлюсь к испанскому.

– И все равно тебе не стоит прогуливать. Ты не можешь позаниматься во время ланча?

– Нет, сегодня же у Холлис день рождения.

– Я думала, вечеринка будет после школы, нет?

– Да, но девчонки притащат в школу воздушные шарики и все такое. Будет скандал, если я не появлюсь.

– Ладно. Но я тебе не нужна. Я не говорю по-испански.

– Я лучше занимаюсь, когда ты рядом, –  отвечает он. –  Что? Я мешаю тебе в десятый раз читать «Гордость и предубеждение»?

Я не обращаю на него внимания. Но когда Кэплан начинает возиться с дидактическими карточками, я поднимаю глаза. Он смотрит на них так, словно пытается прожечь насквозь, даже язык высунул.

– Ты гримасничаешь.

Он издает стон, собирает карточки в кучу и толкает в мою сторону, а сам с удрученным видом падает на стол.

– Я не сдам.

– Сдашь.

– Ладно, сдам, но я на семьдесят девятом месте по баллам в классе, так что самая высокая оценка мне явно не светит.

– Вряд ли это имеет какое-то значение, –  отвечаю я.

– Хочешь сказать, что не готовишься к итоговым экзаменам?

Я сердито смотрю на него, прищурившись.

Он снова начинает перебирать карточки, а я возвращаюсь к книге. Только это «Эмма», а не «Гордость и предубеждение», но читать уже расхотелось.

И тут я чувствую, что на нас кто-то смотрит.

– Та девчонка только что сфотографировала нас, –  говорю я.

Кэплан поднимает голову и машет рукой девчонке, словно он, мать его, управляющий этой библиотекой.

– Это Руби, –  говорит он. –  Ты знаешь Руби. Наверное, она делает фотографии для школьного ежегодника.

Конечно, я знаю ее, она одна из подлиз Холлис, но они все время притворяются, что не помнят моего имени, так что… баш на баш. Если честно, я больше чем уверена, что фото было сделано для их общего чата, чтобы посплетничать обо мне. Я возвращаюсь к книге, но не перестаю думать о том, как ужасно все это может выглядеть с такого расстояния. Сейчас у телефонов отличный зум. А у меня прыщ на подбородке. Вернее, он уже превратился в болячку и выглядит намного хуже, чем просто прыщ.

– Хочешь, я проверю твой доклад для экзамена по истории? –  спрашиваю я.

Кэплан поднимает на меня глаза. Он столько раз проводил пальцами по волосам, что сейчас они торчат в разные стороны.

– Это будет потрясающе! Тебе точно не в лом?

– Нет, мне просто скучно. Давай его сюда.

Он корчит гримасу.

– Что?

– По правде, я еще даже не начинал.

– Круто, сдать-то надо в понедельник.

– Я просто подумал, может, ты поможешь мне? Ну, типа, набросаешь что-нибудь?

– Нет. Я прочитаю доклад, когда ты его закончишь.

– Ми-и-ин…

– Например, в три часа ночи в воскресенье, да и то лишь потому, что готова пойти тебе навстречу.

– Бубонная чума… она просто убивает меня.

– По-моему, она многих убила, –  отвечаю я.

– Просто подкинь мне хотя бы маленькую идейку. Ну же! Я знаю, у тебя их не меньше десяти.

– Нет! –  говорю я. –  Это ужасная тема. Но даже если бы у меня была хотя бы одна идея, я ни за что не стала бы ее тебе говорить, потому что не собираюсь делать за тебя домашку. Мы выше этого.

– Ты да. Я нет. –  Он громко вздыхает, съезжая на стуле. –  Просто направь меня в правильное русло.

– «Русло» –  отличное слово.

– Это мое слово дня.

Я отрываюсь от книги:

– Твое слово дня?

– Да. Я установил себе приложение.

– Приложение, которое выдает слово дня?

– Да. Я скачал его, чтобы улучшить словарный запас и чтобы тебе не стало скучно со мной разговаривать.

– Ну что за бред?

– Помнится, к списыванию ты была не так строга. Помнишь, как ты продавала доклады о книгах в началке?

– Еще бы забыть такое! Мой самый большой успех на сегодняшний день. И это было не списывание.

– Было. –  Кэплан упрямо качает головой. –  И ты еще наварилась на этом. Пятьдесят центов за штуку!

– Нет, сначала я всегда убеждалась, что вы, ребята, прочли книгу. С меня была лишь письменная часть. Вы читали –  я помогала.

– Нет уж, не оправдывайся. Так что свидимся в аду.

– Я буду рядом с закусками.

– А как ты узнавала, читали мы книги или нет? –  спрашивает Кэплан, откинувшись на стуле, который теперь балансировал на двух ножках.

– Я задавала вам вопросы.

– Да, но тогда, значит, тебе пришлось прочитать все книги, что и нам. Жесть! Ты что, прочитала все книги в библиотеке начальной школы?

– Не совсем. Мне пришлось еще читать «Милых обманщиц» для Холлис.

Кэплан смеется, а стул с грохотом опускается на все четыре ножки.

– Я и забыл об этом!

– А я нет. Мне несколько недель снились кошмары. Эта слепая девушка меня очень пугала.

– Что за предубеждения к инвалидам?

– Она лишь притворялась слепой, так что… Ладно, забей. Не важно.

– Никаких «не важно»…

– Она меня пугала до усрачки. Вот и все.

– Но ты прочла книгу?

– Да, все двадцать три в серии, –  отвечаю я. –  Потому что Холлис пугала меня еще больше, даже тогда.

– Да, это я помню. –  Он улыбается. –  Господи, двадцать три! Ты была у нее под каблуком.

– Мы все под каблуком у Холлис.

– Можешь не продолжать. И раз уж мы заговорили о Холлис. Я должен попросить тебя кое о чем.

– Да?

– Об одном одолжении.

– Ладно.

– Знаю, ты говорила, что не собираешься сегодня на вечеринку к Холлис…

– Кэплан, она же не приглашала меня на самом деле.

– Нет, она тебя пригласила. И недавно снова говорила со мной об этом.

– То есть?

– Ну она, типа, очень надеется, что ты придешь. Так она сказала. А я ответил, что ты, вероятно, решила, что ее приглашение –  просто шутка…

– Именно, потому что она…

– А потом она спросила, не думаешь ли ты, что она такая стерва, что…

– Ну и ну! –  Я обхватываю голову руками.

– И потом спросила меня, не думаю ли я, что она стерва…

– Но ведь она та еще стерва!

– И в итоге, –  на одном дыхании заканчивает Кэплан, –  я сказал, что я, пожалуй, ошибся и что ты наверняка очень тронута ее приглашением и с радостью придешь.

– Ну ты даешь!

– Да. И она была очень довольна.

– Погоди, она что, собирается вылить на меня свиную кровь?

– Это отсылка на что-то? Не совсем понимаю.

– Это из «Кэрри» [20].

– Что еще за Кэрри?

– Не важно.

– Никаких…

– Кэп. Чего ты от меня хочешь?

– По-моему, она, типа, хочет, чтобы ты пришла. Она пытается быть милой. Ладно тебе, не надо вот так выгибать брови! И я… да, я тоже думаю, что будет здорово, если ты придешь.

– Кэплан, почему…

– Потому что вечеринки –  это весело. Все любят повеселиться. Понять не могу, почему ты их так избегаешь.

– Тебе бы следовало посмотреть «Кэрри».

– Это из-за твоих проблем с запахами? Из-за алкоголя?

– Нет, –  начиная раздражаться, отвечаю я. –  Я уже это переросла. И ты сам видел, как я пью. Вчера вот, например, мы пили шампанское.

– Так приходи! –  И Кэплан умоляюще смотрит на меня, на щеках проступают ямочки, он снова укладывается на стол и виснет на моих руках, которые я скрестила на груди. –  Пожалуйста?

Внезапно он садится прямо и убирает руки.

– Куинн тоже будет очень рад.

– А Куинну-то что за дело?

– Он сказал мне, что ты, типа, ему нравишься.

Я в шоке пялюсь на Кэплана.

Он смотрит на меня и пожимает плечами.

– Нравлюсь ему?

– Типа нравишься.

– Тебе что, пять лет?

– Ладно тебе, я тут ни при чем.

– Так. Это все такой идиотизм, что я даже не буду утруждаться и отвечать.

– Люди хотят проводить с тобой время.

– Ты хочешь проводить со мной время.

– Да, хочу. Так ты придешь?

– Я подумаю об этом.

– Отлично! Спасибо.

Я собираюсь отметить страницу, на которой остановилась, но на ней уже сложен уголок, потому что я до сих пор не прочитала ни одного предложения.

– Куинн и правда говорил что-то обо мне?

– О-о-о! –  Кэплан встает со стула и запихивает карточки в рюкзак. –  Теперь ей стало любопытно. Придется тебе прийти сегодня на вечеринку, тогда все и узнаешь.

– Нельзя вот так взять и вывалить дерьмо, а потом прятать голову в песок. Черт-те что!

– Это у тебя на голове черт-те что! –  Кэплан ерошит мне волосы.

– Какой ты сегодня странный. Дал пять охраннику утром.

– Просто у меня хорошее настроение, –  отвечает Кэплан, выходя из библиотеки вслед за мной. –  Что я могу поделать? Утро пахло летом. И сегодня мы идем на вечеринку!

Вечером этого же дня, когда я уже собираюсь выходить из дома, меня останавливает мама, что очень необычно.

– Ты куда-то собралась?

– Потусуюсь с Кэпланом.

– Это свидание?

– Мам! С чего ты вообще это взяла?

Она стоит на верхней ступеньке лестницы и смотрит на меня сверху вниз.

– Просто ты такая красивая, вот мне и стало интересно, почему ты так нарядилась.

– Я не наряжалась.

– Как скажешь, Мина. –  Мама вздыхает и прикладывает пальцы к левой брови. Она поворачивается, чтобы вернуться в спальню.

– Я иду на вечеринку.

– О?

– Да, с друзьями Кэплана. У его девушки сегодня день рождения.

Она как-то странно улыбается.

Я сердито смотрю на нее.

– Я рада, что они пригласили тебя, –  говорит мама, спускаясь по лестнице. –  В выпускном классе так бывает: всем становится все равно, кто популярен, кто в тусовке, а кто нет.

– Ну спасибо, мама!

– О нет, прости! Я не хотела…

Я не даю ей закончить, крепко обняв. Она кажется мне такой маленькой, такой худенькой, тоньше меня, но мама так же крепко обнимает в ответ.

– Я просто тебя поддразнила, –  говорю я в ее волосы, –  знаю, я ведь не Мисс Старшая школа.

– Мне нравится, как ты сегодня выглядишь, –  отвечает мама, дернув меня за косу. –  Но почему ты не надела линзы?

– Так, все, мне пора.

– Тебе так идет, когда ты убираешь волосы с лица, вот и все!

– Пока, мам! Люблю тебя!

– Зачем прятать лицо?

– Если я приду не в очках, –  говорю я из дверей, –  они решат, что я слишком стараюсь.

– Иногда не помешает чуточку постараться, –  возражает мама.

– Могу сказать тебе то же самое.

Я дергаю за пояс ее халата. Она смеется. Ее смех удивляет нас обеих. У мамы такой вид, будто она сейчас заплачет, но вместо этого я слышу:

– Надо будет купить тебе новую пару. К следующей осени.

••

По-моему, даже когда папа был еще жив, из них двоих она все равно была более замкнутой. Противоположности притягиваются и все такое. Теперь у нее есть только одна настоящая подруга –  Джулия, да и то лишь потому, что она не поставила на ней крест и живет по соседству. Когда-то давно, в промежутке между периодом ночнушки с синими цветочками и тем состоянием, в котором она пребывает сейчас, у нее бывали приступы какой-то нездоровой активности. Я прекрасно это помню. Она словно выплывала из воды на поверхность, судорожно хватая ртом воздух. Она была похожа на путешественницу во времени, которая вдруг не понимает, в каком году оказалась. Помню музыкальные занятия для мам и детей и как унизительно было оказаться намного старше присутствующих там малышей. Она оставила меня в классе, едва закончилась половина первого занятия, а потом я нашла ее плачущей в туалете. Помню книжный клуб для матерей и дочерей, в котором состояли ее бывшие коллеги и к которому мы присоединились, но так и не пришли ни на одну из встреч.

И конечно, были еще ежегодные семейные поездки со старыми друзьями отца из Йеля. Их дети были примерно одного возраста со мной. Их отцы когда-то были молодыми людьми, которые запечатлены на родительских свадебных фотографиях с мамой на плечах на танцполе. У меня остались странные, но прекрасные воспоминания о тех поездках, когда папа еще был жив, похожие на фрагменты калейдоскопа, –  например, как меня с другими детьми завернули в одно огромное яркое полосатое полотенце, как нам было уютно в нем и как мы уснули все вместе прямо на песке. Как чья-то мама мажет мне нос кремом от загара.

После его смерти они продолжали каждый год приглашать нас. Каждый год мама упоминала эту поездку, а я не смела надеяться. Каждый год проходили дни между Рождеством и Новым годом, а мы оставались дома. Не знаю, почему они продолжали держать с нами связь, когда она так долго игнорировала их. Или им просто было очень жаль нас, или узы братства, сформировавшегося в общежитии во время первого курса папиной учебы в университете, были настолько крепким, что даже смерть не могла разорвать их –  они соединили семьи и поколения. Когда мне было тринадцать, приглашение как раз совпало с ее очередным хаотичным приступом энергии, и вот, после пяти лет социальной изоляции, мы отправились с ними на острова Теркс и Кайкос. Если вкратце, поездка прошла не очень удачно.

Мама поправляет пояс на халате и отходит от меня, пятясь к лестнице.

– Ладно уж, иди веселись, маленькая нахалка, –  говорит она.

Я выхожу из дома и сразу же проверяю телефон. Новое сообщение от Кэплана:

Не убивай меня, но я пришел пораньше, чтобы помочь с подготовкой.

Я начинаю печатать, но останавливаюсь. Мы хотели прийти к Холлис вместе. Конечно, это правильно и резонно, что он пришел пораньше на вечеринку по случаю дня рождения своей девушки. И, конечно, это неправильно и глупо, что я не могу пойти на вечеринку без него –  да что уж, я даже в комнату без него зайти не могу. Я пинаю бордюр. Пинок отдается болью. Я сажусь и хватаюсь за ногу, на глаза наворачиваются слезы. Я накрасила их маминой тушью, на мне сарафан, купленный в десятом классе, и я чувствую себя дурой. От Кэплана приходит еще одно сообщение:

Не смей отмазываться, я приду за тобой

Я отвечаю:

Не надо, все нормально

То есть ты идешь?

Я не отвечаю.

Я встречу тебя, как только ты доберешься до места

9

Кэплан

Холлис обожает принимать гостей. Она прямо-таки светится от счастья. Когда я как-то раз сказал об этом, она ответила, что ей просто нравится быть в центре внимания и быть лучшей. Мое первое настоящее воспоминание о ней связано с вечеринкой на ее заднем дворе.

Этот задний двор прямо-таки предназначен для катания на санках –  за угловым домом расположен длинный пологий склон. Когда мы были детьми, она постоянно приглашала всех на первый большой снегопад. Ее сестры тоже звали друзей, одноклассников, детей из квартала, и это называлось «праздником санок». Когда я оказался там в первый раз, нам было лет девять-десять. Мне казалось странным идти тусоваться домой к какой-то девчонке, но Куинн убедил меня пойти, потому что услышал на детской площадке, как Холлис расписывала все прелести катания на санках. Она говорила, что это похоже на полет. Я в жизни не видел столько гирлянд в одном месте, сколько на ее крыльце, где нас ждал горячий шоколад. Я помню эти самые гирлянды, деревья, маршмеллоу и затылок Холлис. Из-под синей вязаной шапочки торчали длинные рыжие косички, и она неслась на санках впереди меня, быстрая, как метель, как детство. Это было так сильно, так ярко и так пронзительно, как первый раз, когда ты понимаешь, что девочки на самом деле красивые.

Сегодня вечером воздух теплый и тяжелый, а ей исполняется восемнадцать. Когда я заворачиваю за угол дома, то вижу, как Холлис балансирует на табурете, пытаясь повесить бумажный фонарик. Она сдувает с лица прядь волос, на ней моя футболка с логотипом нашей школьной команды и обрезанные шорты. Я вдруг ни с того ни с сего чувствую к ней самую искреннюю привязанность, и мне почему-то становится грустно. Увидев меня, Холлис улыбается, потом со стоном протягивает мне руку. Я усаживаю ее на плечи, чтобы помочь повесить остальные фонарики, меня обдает жаром ее бедер, прижимающихся к моей шее. Когда мы заканчиваем, фонари спускаются от их домика на дереве к перилам крыльца. Мы заходим в дом, чтобы Холлис переоделась, и занимаемся сексом.

Когда собирается народ, солнце уже садится, и свет от фонариков становится ярче. Во дворе разводят костер, несколько парней играют в «пивной кубик» [21] на большом листе фанеры, который Холлис положила на два табурета специально для этого. Куинн недавно уехал, потому что по пятницам он обязан выполнять общественные работы, но перед этим мы с ним перевернули фанеру, чтобы показать Холлис его подарок. Я немного помогал ему, сообщая, когда мы куда-нибудь уходим, чтобы он тайком смог порисовать. На листе зелеными и золотыми буквами написано: «СТАРШАЯ ШКОЛА ТУ-ДОКС, ВЫПУСК-2016», ниже, только золотыми: «ТОСТ ЗА ХОЗЯЙКУ: ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА!» Вокруг надписей нарисована карта нашего городка со всеми важными для нас местами: нашими домами, старшей школой, младшими школами, рекой Литл-Бенд, закусочной «Орбен энд Санс», озером Понд. Надо было видеть выражение ее лица, когда мы перевернули лист –  только Куинн мог нарисовать такое: массивные граффити и идеально четкие линии. Я понимаю, что мне следовало бы приготовить ей другой подарок, а не подмазываться к творению Куинна.

Холлис сделала тысячу фотографий фанеры, потом ушла куда-то и вернулась с упаковкой маркеров. Она попросила всех написать свои имена белыми печатными буквами, но сначала посоветовалась с Куинном, пока он еще не ушел, и тот ответил, что она может хоть танцевать на фанере, пока та не расколется пополам. Это ее подарок. Я подписываю: «С днем рождения, самая лучшая девочка в мире, с любовью, Кэп». За это меня дразнят со всех сторон, но мне плевать.

Мне звонит Мина, и я выхожу на подъездную дорожку, чтобы встретить ее. Она выглядит очень напряженной и прижимает к груди сумку. Мне хочется взять ее за руку или сделать хоть что-нибудь, чтобы ей стало лучше, но вряд ли это поможет. Мы вместе идем на задний двор, и я очень хочу, чтобы Куинн уже вернулся –  у него здорово получается рассмешить Мину, –  но тут Холлис выкрикивает мое имя и машет нам рукой.

– У тебя очень красивый задний двор, –  говорит Мина, глядя на бумажные фонарики.

– Пойдем, покажу, что сделал Куинн! –  Холлис тянет Мину к импровизированному столу, немного властно, и Мина вынуждена отпустить сумку от груди. На столе уже расставляют стаканы, но Холлис заставляет ребят подождать, чтобы Мина подписала фанеру.

– Ну вот, теперь все в сборе! –  объявляет Холлис, и Мина улыбается по-настоящему. Она достает из сумки книгу.

– Ты принесла книгу? –  спрашивает Бекка.

Ненавижу Бекку.

– Э-э-э. –  Мина оглядывается по сторонам, а потом опускает взгляд на свой подарок и тут же протягивает его Холлис, которая смотрит на книгу с таким видом, будто ни разу в жизни не читала. –  Это тебе. От Кэплана. Я лишь забрала ее в «Дасти».

– Он забыл забрать ее сам, да? –  спрашивает Холлис, закатывая глаза.

Они вместе смеются, и все опять хорошо.

– Мы можем отметить на этой карте все места, где ты что-нибудь забывал, –  говорит Холлис, показывая на стол. –  Они рассыпаны по всему городу.

– Ой, я думаю, его отвлекли новости из Мичигана, –  говорит Мина.

– Мичигана? –  переспрашивает Холлис и смотрит сначала на Мину, потом на меня.

Я замираю. Вот черт! Я отчаянно пытаюсь вспомнить, говорил ли что-нибудь Холлис о Мичигане. Я ведь должен был! Как я мог ничего ей не сказать?

– Ты поступил?

– Да. Я был совершенно уверен, что…

Но тут она обнимает меня и говорит куда-то в шею:

– Поздравляю!

От облегчения я целую ее.

Все еще мрачная Бекка пытается оттащить от меня Холлис, чтобы сделать фото, но та не собирается отпускать меня, и между ними происходит молчаливый яростный спор.

Бекка поворачивается к Мине:

– Эй, Мина, я хотела попросить прощения за то, что повела себя как стерва тогда, в коридоре.

– О?

– Ну когда я вспомнила ту шутку про щенка. Мне казалось, это смешно, но нет.

– Не волнуйся, –  отвечает Мина. –  Сейчас мы все чувствуем ностальгию по былым временам.

– Точно! Так и есть!

Холлис с довольным видом подмигивает мне и уносит книгу в дом, чтобы с ней ничего не случилось.

– Ну и что я выбрал в качестве особого подарка? –  шепчу я Мине, когда она подходит ко мне.

– Книга называется «Моя гениальная подруга».

– Очень к месту.

– Прости, я запаниковала. Мне казалось, все будут ей что-то дарить, а потом я почувствовала себя не в своей тарелке и…

– Нет, ты спасла мою задницу. Я не приготовил ей никакого подарка.

Мина смотрит на меня и качает головой.

– И понятия не имею, как так вышло, что я ничего не сказал ей про Мичиган.

– Тебе что, нравится летать так близко к солнцу?

– Всем нравится. Не в этом ли смысл того мифа?

Я быстро отхожу, чтобы наполнить свой стакан, делаю глоток пива и возвращаюсь обратно.

– А что это за шутка про щенка?

– Ой, я уже и не помню.

Это почти то же самое, что и «не важно». Но я решаю оставить Мину в покое, потому что она все еще немного нервничает, и говорю:

– Хорошо, что ты пришла. Холлис очень обрадовалась, точно тебе говорю.

– Поверить не могу, что Куинн нарисовал на той карте и мой дом, –  отвечает Мина.

– Ну еще бы. Он рядом с моим.

– А где он, кстати?

– А, на общественных работах. Вернется часам к девяти.

– Классный подарок, –  говорит Мина, глядя на лист фанеры.

– Да. И кстати, я ему помогал. Выманивал Холлис из дома и все такое.

Тут кто-то выключает музыку, и две девчонки спускаются по ступенькам заднего крыльца с тортом в руках. Все поют для Холлис, которая так и лучится довольством –  пока я не встречал никого, кто бы точно знал, что делать, когда ему поют «С днем рождения», кроме нее. Мина слегка подталкивает меня, и я подхожу, чтобы встать рядом с виновницей торжества. Холлис целует меня, а затем закрывает глаза и загадывает желание. После того как она задувает свечи, все хлопают в ладоши и кричат. Кто-то окликает ее, спрашивая, что она загадала.

– Не отвечай, –  шепчу я ей на ухо. –  Пусть катятся к черту, сохрани свое желание в тайне.

Она берет бутылку водки со стола, поднимает ее в тосте и говорит:

– За еще шесть месяцев июня!

Кто-то встряхивает бутылку шампанского и начинает обливать нас. Холлис делает глоток водки и передает бутылку мне. Кто-то снова включает музыку, все танцуют и обнимаются, даже Мина.

– НА КОЛЕНИ! –  кричит один из парней и начинает заливать водку в открытые рты всех желающих. Холлис, мокрая и липкая от шампанского, целует меня, и тут… Все происходит очень быстро. Народ, сталкиваясь друг с другом, проходит мимо нас. Кто-то из толпы протягивает бутылку над Миной. Она качает головой, но тот, кто вытянул руку, не видит этого или не понимает. Бутылка наклоняется. Мина, крепко сжимая рот, пытается увернуться, но толпа за спиной ей мешает.

И вот она мокрая насквозь. Как и все мы. Остальные смеются и танцуют, но я вижу, как меняется в лице Мина. Я отпускаю Холлис и в одну секунду оказываюсь рядом с Миной, у которой уже подгибаются колени. Она задыхается. Люди начинают понимать, что что-то не так.

Я несу ее в дом. Пьяные одноклассники медленно оборачиваются на нас. Холлис бежит за нами, спрашивая, что случилось. Я не обращаю на нее внимания.

Как только мы оказываемся в доме, Мина начинает всхлипывать. Я несу ее в подвал, где есть ванная. Когда я включаю воду, она немного приходит в себя, но продолжает часто и тяжело дышать. Мина снимает очки, немного прибавляет температуру воды и просит меня уйти.

– Я останусь.

– Иди, я справлюсь.

– Мина!

– Пожалуйста, возвращайся на вечеринку. –  Она поворачивается ко мне спиной. –  Пожалуйста. Как будто ничего не случилось.

Я выхожу, сажусь на пол у двери в ванную и прислушиваюсь к звукам воды, чтобы узнать, не плачет ли она.

10

Мина

Мне тринадцать, и здесь слишком темно, чтобы что-то разглядеть, или, может быть, у меня закрыты глаза. Я лежу на кровати в отеле. Кто знает, сколько людей лежало здесь до меня. Я не могу пошевелиться, потому что на мне что-то тяжелое. В воздухе стоит резкий запах.

Мне восемнадцать, и впервые в жизни я не чувствую себя изгоем. В воздухе снова стоит резкий запах, но я заставляю себя оставаться на месте, посреди толпы, дышу через рот и стараюсь сосредоточиться на чем-нибудь. На фоне темно-синего неба раскачиваются золотые шары, из белой глазури торта торчат высокие розовые свечи. И вот так выглядит любовь –  растрепанной и сияющей. Кто-то пытается взять меня за руку и закружить в танце, но мне самой нужны мои руки, чтобы обнять себя и не дать рассыпаться на части. Но вдруг меня окружает обжигающий запах алкоголя. Я закрываю глаза, чтобы спрятаться от него, –  но это ошибка, которую я повторяю из раза в раз.

••

Мне тринадцать, здесь слишком темно, и я не могу пошевелиться. На мне лежит кто-то тяжелый. Кто знает, сколько людей лежало здесь до меня.

Я тру кожу, пока она не начинает гореть. Мне надо очиститься от этого запаха. Снова стать самой собой. Я одна, но я понимаю, где нахожусь, и знаю, что Кэплан тут, рядом.

– Как долго меня не было?

– Фигня. Минут двадцать. Я могу прикоснуться к тебе?

Я качаю головой.

Кэплан протягивает мне полотенце.

– Прости, –  говорю я.

– Не извиняйся. –  Кэплан ведет меня через дом и парадную дверь на улицу. Я сажусь на бордюр, меня еще немного потряхивает, а еще становится холодно. И я чувствую себя глупо.

– Я…

– Пожалуйста, Мина, хватит извиняться.

– Но мне есть за что.

– Если уж кому и надо просить прощения, так это мне. Это я заставил тебя прийти.

– Глупо получилось. Никто меня не задирал. На меня не вылили свиную кровь.

– Ну да, только водку.

– Было здорово. Все веселились. А я все испортила.

Мы сидим молча. До нас доносятся звуки вечеринки.

– Со мной уже давно такого не случалось, –  говорю я.

– Это из-за запаха?

– Да, наверное. –  Я опускаю голову между коленями.

– Я могу прикоснуться к тебе?

– Да, –  отвечаю я земле. –  Сейчас все нормально.

Кэплан опускает руку на мою спину и начинает массировать ее широкими круговыми движениями.

– Я могу спросить тебя кое о чем?

– Конечно.

– Ты поэтому не хочешь учиться в Йеле? Потому что все это случилось с тобой во время той поездки с семьями друзей отца?

– Не знаю. Да, наверное. Он там учится.

Рука Кэплана замирает на моей спине.

– Сейчас он на третьем курсе, а значит, в следующем году все еще будет там.

– Я думал… Ты никогда ничего толком не рассказывала. –  Голос Кэплана звучит как-то странно, искаженно. Это пугает меня. Я решаюсь поднять на него глаза.

– Ты никогда не говорила, что знаешь его, –  продолжает Кэплан. –  Я думал, это какой-то незнакомец. Кто-то из тех, кто остановился в том же отеле.

– Я не очень хорошо его знала, –  отвечаю я. –  Но да, он один из тех детей. Поэтому он и провожал меня до номера. И поэтому… Не смотри на меня так. Иначе я расплачусь.

Кэплан словно язык проглотил.

– Кэплан, не вздумай плакать, черт тебя подери!

Его руки обвиваются вокруг меня. Помедлив, я опускаю голову ему на плечо. Если бы не Кэплан, не знаю, как и когда я бы снова научилась позволять людям касаться меня.

– Их гребаная открытка на Рождество до сих пор висит на нашем холодильнике, –  говорю я и начинаю смеяться.

– Боже, Мина!

– Ну это же смешно!

– Что тут смешного?

Когда я перестаю смеяться, Кэплан спрашивает:

– Зачем ты вообще подавала туда документы? Если знала, что он там учится?

– Я не думала, что меня примут.

Теперь Кэплану приходится ждать, пока я поплачу.

– Знаю, все посчитали меня неадекватной, когда я не стала подавать документы в другие университеты. Но я уже сказала тебе. Мичиган не был запасным вариантом. –  Я рада, что моя голова лежит на его плече и он сейчас не может видеть мое лицо. –  Я просто хочу быть там же, где и ты.

– А я хочу, чтобы никто из нас вообще никуда не уезжал.

Я слышу шорох колес по гравию. К нам стремительно приближается Куинн, спрыгивает с доски и подхватывает ее.

– Привет!

Кэплан не отвечает, я отодвигаюсь от него.

– Привет, Куинн.

– У вас тут все в порядке? –  Он разглядывает нас в темноте.

– Да, все хорошо, –  отвечает Кэплан.

– Как скажешь, –  говорит Куинн. –  Просто вон там, на подъездной дорожке, собрались девчонки, они перешептываются и смотрят сюда с таким видом, как будто это место преступления.

– Я просто как раз собирался проводить Мину домой, –  объясняет Кэплан.

– Нет. –  Я встаю с бордюра. –  Вечеринка еще не кончилась. Возвращайся к Холлис.

– Все нормально, пойдем…

– Не будь тупицей. Ты не можешь уйти.

– Хватит уже. Я провожу тебя домой.

– Я и сама могу дойти.

– Знаю, что можешь, просто…

– Я могу проводить Мину?

Мы оба смотрим на Куинна.

– Ну если ты не против? –  говорит он, засунув руку в карман и пиная кроссовкой бордюр.

Его плечи ссутулены, брови подняты. Он явно нервничает. Ни разу не видела, чтобы Куинн нервничал. Мне снова хочется смеяться. Я чувствую себя странно –  забавно и легко, как будто плыву.

– Ты же только что пришел сюда.

– Да, но лишь затем, чтобы проверить, тут ты еще или нет. В смысле вы с Кэпом. Так что, если ты уходишь, мне с тобой по дороге. Ну почти.

– Хорошо, –  отвечаю я.

– Ты уверена? –  спрашивает Кэплан. Он тоже нервничает. –  Я не собираюсь оставаться с ночевкой, так что забегу к тебе, когда вернусь домой…

– Нет, оставайся, –  отвечаю я, складывая полотенце и отдавая его ему. –  И передай Холлис, что я прошу прощения за то, что мне пришлось уйти. И за то… Короче, просто еще раз поздравь ее с днем рождения от меня.

– Ладно. –  Кэплан продолжает стоять с полотенцем в руках.

Как только мы с Куинном выходим на дорогу, он возвращается обратно по подъездной дорожке.

– Итак, какого хрена ты вся мокрая? –  спрашивает Куинн.

– Ох, это длинная и нудная история.

– И поэтому Кэплан так смотрел на тебя?

– Как?

– Как будто ты маленький птенчик?

– Да. Не знаю.

– Ты… ну, типа, хочешь поговорить об этом?

– Хм.

– Тебе не обязательно…

– Нет, все в порядке.

– Это не мое дело.

Последние фразы мы произносим одновременно. Я по-прежнему чувствую себя странно. Но не в плохом смысле.

– Нет, правда, все в порядке. Ничего такого, я просто перенервничала, –  отвечаю я.

– Больше, чем обычно?

– Ты сейчас прикалываешься?

– Да, немного. –  Уголки губ Куинна чуть-чуть приподнимаются. –  Не смог удержаться. Но и просто спрашиваю.

– Кто-то вылил на меня водку. Я запаниковала, и мне пришлось принять душ, потому что это меня успокаивает. Вот почему я вся мокрая.

– Насквозь, –  говорит Куинн. –  Теперь понятно.

– Правда?

– Ну да. –  Он пожимает плечами. –  У всех нас есть свое странное дерьмо.

– Не думаю, что остальные из-за своего дерьма срываются и портят другим вечеринку.

– Сомневаюсь, что ты испортила вечеринку.

– Но зато точно опозорилась.

– Ну на прошлой неделе, на том же самом заднем дворе, я, пытаясь раскурить бонг, блеванул прямо у всех на глазах, потому что целый день бухал.

– Фу, какая мерзость!

– Зато тебе полегчало? –  спрашивает Куинн. Вдруг свет уличного фонаря падает прямо ему на лицо.

– Знаешь, а вообще да.

– Помнишь, как в четвертом классе мисс Грант не разрешила мне складывать оригами во время теста, тогда я перевернул парту и меня отправили к директору?

– Да, помню.

– Вот видишь?

– Что ты хочешь сказать? Что все будут помнить об этом до конца своих дней?

– Нет. Что у всех нас свои тараканы.

– Спасибо, Куинн.

– Пожалуйста, Мина.

– И спасибо, что провожаешь меня до дома.

– Не парься.

– И еще спасибо, что пригласил меня на выпускной. Даже если ты просто прикалывался.

– Ты благодаришь за то, что мне искренне хотелось сделать, –  отвечает Куинн.

Я искоса поглядываю на него. Его профиль вдруг резко выделяется в свете фар выскочившей из-за угла машины. Мы запрыгиваем на тротуар, и его рука ложится на мою талию, всего на мгновение. У меня сводит живот. Я боюсь, что это очередной приступ паники и заставляю себя расслабиться. Я не хочу испортить момент, когда в моей жизни наконец случается что-то хорошее –  не масштабное или ужасное, не кошмар, не трагедия, а нечто приятное, нормальное. Стоит мне подумать об этом, и я чувствую себя глупо. Меня всего лишь провожают домой. Это просто парень. Просто Куинн.

В детстве Куинн был самым громким и самым неорганизованным из нас. Он рисовал на стенах, ломал вещи и опрокидывал чашку, стоило ему коснуться ее. У него были торчащие уши, острые черты лица и копна темных волос. Я и шагу не могла ступить, чтобы он не подставил мне подножку. Каждый мой ответ в классе сопровождался его хихиканьем. В то время он был для меня олицетворением маленького злобного эльфа.

Я встряхиваю головой.

– Ты дрожишь? –  спрашивает у меня Куинн.

– Нет.

– У тебя мурашки!

– У меня нет…

– Есть, и твое платье еще не высохло.

Я смотрю вниз. Платье действительно мокрое. И просвечивает.

– Вот… –  Он начинает стягивать свитшот. С ним поднимается и футболка, обнажая полоску красных клетчатых боксеров над поясом джинсов и кубики на животе.

– Я в порядке! –  взвизгиваю я и тяну его руки вниз.

– Ладно-ладно! –  Он смеется. –  Больше не буду.

– Не будешь что?

– По-детски флиртовать с тобой.

– Ты и не флиртовал со мной, –  отвечаю я.

– Вообще-то, флиртовал.

Мы идем молча. Я безуспешно пытаюсь придумать, что бы такое сказать, и то и дело обещаю себе, что обязательно что-нибудь скажу после следующего фонаря. После следующего поворота.

– Ладно, прости, я никогда больше не буду предлагать тебе свой свитшот.

– Дело не в этом. Мы просто почти дошли до моего дома.

– А на скейте доберемся еще быстрее. –  В голосе Куинна снова звучат лукавые нотки.

– Я не умею кататься на скейтборде.

– Ты просто не пробовала.

– Я даже стоять не смогу на этой штуке.

– Конечно, сможешь. –  Куинн опускает доску между нами. –  Давай!

– Куинн.

– Просто встань. Он никуда не уедет.

Он берет меня за руки. Я встаю на скейтборд.

– Видишь? Легче не бывает! –  Куинн начинает медленно идти, не выпуская моих рук.

– Так, а вот это уже детский флирт!

– Нет, –  отвечает он, ускоряя шаг, –  это ты едешь на скейтборде.

Я позволяю Куинну пройти еще несколько шагов, совсем не романтично цепляясь за него. Ладони вспотели. Я не могу смотреть на него, потому что слежу за своими ногами –  нескладными, с разбитыми коленками –  и его, обутыми в кроссовки. Он с удивительной грацией переставляет ноги, улица скользит мимо нас.

– Все, хватит. –  Я спрыгиваю с доски, и Куинн бежит ловить ее.

– Ты просто нечто, –  говорит он, трусцой возвращаясь ко мне.

– А ты идиот. –  Я снова скрещиваю руки на груди.

Мы почти у моего дома. Я чувствую разочарование. Мы опять идем нога в ногу.

– Как твои общественные работы? –  спрашиваю я. Как скучно! Чертовски занудный вопрос.

– Отлично. Я просто преподаю в рекреационном центре.

– Преподаешь?

– Да, и думаю, это уже не считается общественными работами. Я уже исполнил свое наказание.

– Когда?

– Э-э-э, в девятом классе. Или даже в восьмом, не помню уже. Так что сейчас это просто работа.

– И что ты преподаешь?

– Рукоделие.

– Ты умеешь шить?

– Ну да. Я сам сделал этого малыша. –  Куинн показывает на маленькое деревце на своей бейсболке.

Мы уже перед моим домом.

– Куинн! Это… такая тонкая работа!

– Наверное. Только никому не говори.

Мы стоим напротив друг друга.

– Значит, по пятницам ты ведешь занятия по вышивке в рекреационном центре?

– Ага. Для десятилетних девочек. И двух очень аккуратных пожилых леди.

Он смотрит на меня так, словно балансирует на краю и ждет порыва ветра, который опрокинет его. Внутри меня что-то обрывается. Я целую его. Или пытаюсь поцеловать. Я прижимаюсь своими губами к губам Куинна. Его бейсболка падает на землю. Тогда я убегаю домой, ни разу не оглянувшись.

11

Кэплан

Как только они выходят на дорогу, я тут же понимаю, что совершил ошибку. Мне не следовало доверять Мину Куинну, когда она еще толком не пришла в себя. И еще я понимаю, что было бы неправильно провожать Мину домой, чтобы избежать столкновения с Холлис. Я прижимаю ладони к глазам и шагаю по подъездной дорожке. У меня начинает кружиться голова. У калитки стоят несколько девчонок и даже не притворяются, что говорят не обо мне. На заднем дворе еще остались какие-то ребята, они курят, усевшись вокруг костра. Через окна кухни я вижу, как Холлис передвигается по дому.

Она складывает стопками липкие одноразовые стаканы, выливает в раковину оставшееся пиво и не сморит на меня, когда я появляюсь в проеме черного хода.

– Помощь нужна?

– Нет, я почти закончила.

– Холлис. –  Я сползаю вниз по кухонным шкафам, снова потирая глаза. –  Мне очень жаль.

– Все нормально.

– Я был нужен Мине. Это сложно объяснить.

– Тебе не надо ничего объяснять.

– Не сердись, пожалуйста. А если ты сердишься, то просто накричи на меня и забудь. А то это еще хуже.

– Кэплан, кем ты меня считаешь?

– Что?

– Я не злюсь.

– Нет?

– Нет. Я уже видела приступы панической атаки, знаешь ли.

– Ой.

– С ней все будет в порядке?

– Да. Сейчас Куинн провожает ее домой.

– Очень мило с его стороны. –  Холлис садится на пол рядом со мной. –  Кэп, почему ты не сказал мне, что поступил в Мичиган?

– Не знаю. Забыл. Прости меня.

– Куда ты пошел, когда сбежал от меня? Поделиться этой новостью с Миной?

– Э-э-э, нет. Я хотел открыть письмо из университета вместе с ней.

Холлис качает головой. Она улыбается, но вид у нее печальный. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, сам пока не знаю что, но она опережает меня:

– Хочешь остаться на ночь?

– Правда? Можно?

Холлис встает и поднимает меня с пола. Положив голову мне на грудь, она говорит:

– Ты можешь всех разогнать, чтобы мы отправились в постель?

Я киваю, и мой подбородок ударяется о ее макушку.

– Ты правда не сердишься?

– Нет, не сержусь.

– Тогда почему ты такая тихая?

– Устала просто.

••

После целого шоу со словами благодарности ее родителям, прощанием и уходом через парадную дверь я снова вошел в дом через черный ход, и теперь мы лежим рядом в ее комнате. Холлис прижимается ко мне сбоку, и мне не видно ее лица.

– Еще раз спасибо, что все понимаешь. И за то, что пригласила Мину.

– Мне жаль, что все так получилось. Надеюсь, в следующий раз будет лучше.

– В следующий раз?

– Я решила, что раз она твой друг, значит, и мой тоже.

– Правда? Это… это круто!

– И я решила больше не конкурировать с ней.

Не знаю даже, что сказать на все это.

– Не могу поверить, что ты всем рассказала о своем желании!

– О, мне и не надо, чтобы оно сбывалось.

– Что ты имеешь в виду?

Холлис перекатывается, чтобы посмотреть на меня. Она о чем-то размышляет, подперев руками лицо.

– Это было сиюминутное желание. Я посмотрела на всю нашу компанию, и мне захотелось, чтобы это лето выпускного класса продолжалось вечно. Но это длилось лишь секунду. На самом деле я не хочу этого.

– Не хочешь?

– Конечно, нет. Я хочу убраться отсюда ко всем чертям. Мы уже переросли этот городок.

– Ты так считаешь?

– Ага. Ты не согласен?

– Не знаю, никогда не задумывался об этом.

– В этом весь ты. Будешь плыть по течению, словно это никогда не закончится, а потом забудешь попрощаться.

– Пока, Холли, –  бормочу я, засыпая.

– Я жду не дождусь, когда окажусь в Нью-Йорке! Там меня никто не будет считать самой крутой.

– Ты этого хочешь?

– Я умею адаптироваться. Только подумай, каких высот я смогу там добиться!

– И не захочешь иметь со мной ничего общего.

– Это даже к лучшему.

– Эй!

– А что, ты хочешь, чтобы я стала просто миссис Холлис Льюис?

– Боже, звучит ужасно. Нельзя этого допустить. Это кошмар. И что мы будем делать?

Холлис несколько секунд молчит, но я точно знаю, что она улыбается.

– Знаешь, я много об этом думаю. Мне нравится мое имя. Я не хочу его менять и в то же время хочу, чтобы у меня была та же фамилия, что и у моей будущей семьи.

– Холлис Каннингем –  отлично звучит.

– Может, я поступлю как твоя мама. Назову сына Каннингем и возьму фамилию мужа.

– Но только если она благозвучная. –  Я притягиваю ее к себе. –  Ты можешь выйти замуж за другого парня, если его фамилия будет лучше моей.

– Хорошо, договорились.

– Привет, Холлис, –  шепчу я.

– Привет, Кэп.

– С днем рождения!

Я просыпаюсь в пять часов утра с легким похмельем и неприятным ощущением пустоты внутри. Холлис все еще спит рядом. Я напоминаю себе, что она не злится. У нас все хорошо. Я быстро целую ее и вылезаю из постели. По дороге домой я отправлю Мине сообщение. Она уже проснулась. Удивительная особенность Мины –  она, похоже, никогда не спит.

Она открывает дверь в старой синей университетской рубашке ее отца, протертой на локтях. Пуговицы застегнуты неправильно. Я иду за ней на кухню и останавливаюсь перед буфетом, разглядывая коробки с хлопьями, а она начинает шагать взад-вперед вдоль огромного мраморного острова. Дом Мины больше и красивее нашего, но такое ощущение, будто в нем никто не живет. Здесь так просторно, что по комнатам разносится гулкое эхо, и безумно чисто. В моем доме нет прихожей. Стоит открыть дверь, как сразу оказываешься посреди нашего барахла: кроссовок и рюкзаков, стопок почты, большой чаши для ключей. Открыв дверь Мины, сразу видишь две колонны из такого же темного дерева, как полы и перила, а над ними –  витражную панель. Когда я был маленьким, дом Мины казался мне слишком навороченным и населенным призраками.

– Какую книгу ты читала? –  спрашиваю я.

– Что?

– Сейчас у тебя такой же вид, как когда ты в процессе чтения самой напряженной части книги.

– Да? –  Она останавливается. –  Нет, я просто думаю.

Мина достает для меня пиалу и вытаскивает коробку с медово-ореховыми колечками, на которых я всегда в итоге останавливаю свой выбор.

– Спасибо.

Она садится и делает себе порцию таких же колечек.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хм?

– Ну после вчерашнего.

Она бросает на меня резкий взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой… э-э-э… приступ паники. И то, что ты рассказала мне. Про Йель.

– А, точно.

– Ты хорошо спала? Все нормально?

– Да, конечно. Со мной все в полном порядке. –  Мина встает, оставив на столе нетронутый завтрак, и снова начинает мерить шагами кухню.

– Так, хватит! Поговори со мной. Как ты?

– Я поцеловала Куинна!

Моя рука с ложкой замирает у рта.

– Ты… что?

– Да, я его поцеловала. –  Мина снова начинает ходить вокруг кухонного стола. –  Как какая-то марсианка, у которой лишь самые элементарные представления о том, как ведут себя нормальные подростки. Все случилось так неожиданно, а потом я просто… я просто взяла и убежала домой! Как тебе?

– Эй-эй-эй! –  Я усаживаю ее на стул и наливаю стакан воды. Она прячет лицо в ладонях и издает протяжный страдальческий стон.

– Это наименьшая из наших проблем! –  говорю я.

– И то правда, спасибо за напоминание, –  не отнимая рук от лица, отвечает Мина. –  Я расплакалась на глазах у всех и испортила Холлис день рождения, а ведь все были так милы со мной! А потом Куинн. Он тоже был так добр ко мне, а я как будто сошла с ума и набросилась на него. С поцелуями! Теперь моя жизнь кончена! А ведь у меня даже не было настоящей жизни. Не знаю, как может закончиться жизнь, которой нет, но, видимо, такое случается, раз сейчас это происходит со мной!

– С чего ты взяла, что твоя жизнь кончена?

– Ты что, совсем меня не слушал? –  Она хлопает ладонями по столу.

– Попей водички.

– Не говори мне, что делать! –  огрызается Мина, но делает глоток.

– Кстати, Холлис не расстроилась. Не знаю почему, но она не сердится. А что до остальных, ты удивишься, но… на самом деле, им есть дело только до самих себя, особенно сейчас. В понедельник об этом уже никто и не вспомнит.

– Ты сам-то в это веришь?

– Да, я в этом глубоко уверен.

– Значит, Холлис сказала, что она не злится? Ты не выдумываешь?

– Вообще-то, если дословно, она спросила: «С ней все будет в порядке?»

– Ого! –  Мина гоняет по тарелке хлопья, собирая их в аккуратную маленькую горку. –  Что ж, очень мило с ее стороны.

– А что касается Куинна…

Мина снова стонет и закрывает лицо руками.

– Это был плохой поцелуй?

– Что? –  Она опускает руки. –  Почему ты спрашиваешь?

– Просто пытаюсь понять, из-за чего ты так расстраиваешься. Тебе не понравилось? Буду честен. Я боялся, что он попытается поцеловать тебя и из этого не выйдет ничего хорошего, а ты снова распереживаешься. Но, похоже, это ты его поцеловала?

– О да, это я его поцеловала. Он стоял себе спокойно, никого не трогал, а я его поцеловала.

– Этот поцелуй не оправдал твоих ожиданий? –  Я понятия не имею, как это все ощущается после того, что случилось с Миной. Как ты можешь вернуть свой «первый раз», когда кто-то уже забрал его у тебя? Возможно, все эти моменты навсегда уничтожены? Не знаю. До меня доходит, что я ковыряю ложкой в тарелке, пачкая стол.

– Э-э-э… Нет, нет, не думаю, что это был плохой поцелуй. Скорее короткий?

– Вряд ли короткие поцелуи могут быть плохими, –  отвечаю я.

– Ты боялся, что он поцелует меня?

– Ага, я же говорил тебе, что ты ему нравишься, разве нет?

– Ну, похоже, я больше не буду ему нравиться, –  с несчастным видом говорит Мина. –  Я была очень странной. Сначала всю дорогу я как будто ненавидела его, а потом вдруг ни с того ни с сего поцеловала и сбежала.

– Мина? –  Я вздыхаю.

– Что?

– Как по мне, –  я с шумом заглатываю остатки молока, –  то, что ты сделала, –  это суперкруто!

Мина забирает у меня пиалу.

– Не хлюпай!

Она встает и, наклонившись над раковиной, смотрит на меня:

– И перестань смеяться!

– Я не смеюсь! –  Только я еще как смеюсь. –  Серьезно, я обалдел просто! Ты молодец. Несмотря на тяжелую ночь, ты зажгла! Охрененно.

– Я убью тебя. –  Но она тоже смеется.

– И не жди никаких последствий…

– Больше ни слова!

– Потому что это Куинн. Он никогда не признается, что целовался с кем-то. Так что он будет вести себя как обычно. Готов поспорить, вы пойдете вместе на выпускной. Он будет шутить, ты будешь шутить, мы все будем танцевать, и все будет хорошо. Ничего страшного не случилось. Ничего не изменилось.

– Ладно. Возможно, ты прав.

– Конечно, я прав. И знаешь…

– Что?

– Это твой первый поцелуй! –  Я поднимаю руку, чтобы Мина дала мне пять.

Она смотрит на мою ладонь. Потом на меня. А потом вскрикивает, словно в боевом кличе, бросается ко мне и начинает бегать за мной вокруг стола.

– Все, хватит, прости! –  Я задыхаюсь от смеха и поднимаю руки вверх в знак капитуляции, но тут же перехватываю ее запястья, когда она пытается шлепнуть меня. –  Ну серьезно? Это же был твой первый поцелуй?

– Да, –  ворчливо отвечает Мина, –  типа того. Если не считать, ну ты сам знаешь. Все, забыли.

Она гневно смотрит на меня, прижатая спиной к холодильнику, а я продолжаю держать ее запястья.

– Прости, –  снова говорю я. –  Правда.

Ее губы изгибаются.

– Все в порядке. Просто… Следи за языком.

– Или что? Ты надерешь мне задницу?

Я хотел пошутить, но что-то пошло не так. Мы все еще стоим в той же позе, и я держу ее запястья. Меня вдруг бросает в жар. Я чувствую, как колотится сердце, ощущаю, как пульсирует в висках. Я отпускаю ее запястья.

– Ты в порядке? –  спрашивает Мина.

– Да. –  Я отворачиваюсь. –  Просто устал. И у меня похмелье.

– Пожалуй, нам надо поспать.

– Я так и знал, что ты еще не ложилась!

Она закатывает глаза.

– Эй, а можно мне поспать на полу в спальном мешке?

– Ты уже вырос из него, –  напоминает Мина.

– Нет!

– И мы уже слишком взрослые для ночевок друг у друга.

– Это не ночевка, уже рассвело. Мы просто вздремнем. Давай же! Почитаем «Гарри Поттера».

– Ладно. –  Мина, склонив голову набок, изучает меня. –  Но ты будешь читать первым, а то сразу уснешь.

Она поворачивается к лестнице.

– Поднимайся. Я догоню, только вымою за собой тарелку, –  говорю я.

– Ты какой-то странный, –  отвечает Мина, выходя из кухни.

Я споласкиваю пиалу и ставлю ее сохнуть на столешницу, потом убираю маленькую горку из хлопьев у Мины в тарелке и наливаю стакан воды. Но останавливаюсь перед холодильником. Открыток на нем не так уж и много. Одна – от моей семьи, одна – от ее кузин, несколько – с фотографиями детей помладше. Есть еще фотография маленькой Мины в крошечных красных резиновых сапожках, она сидит на корточках на берегу озера Мичиган и показывает на гальку, держа за руку своего папу. Рядом висит распечатка из Йеля о ее зачислении. А под ней находится то, что я ищу. Это фотография из похода –  мама, папа и трое парней. Самый высокий из них держит на плечах самого младшего. Он старше меня, но ненамного. У него широкое симпатичное лицо, глаза щурятся от солнца. На нем даже футболка с символикой Йельского университета. На открытке надпись: «Желаем вам мира и радости в Новом году. Кейт, Брайан, Джош (16), Лиам (17) и Дэниел (21)». Я снимаю открытку с холодильника, рву ее на мелкие кусочки, выбрасываю в мусорное ведро и накрываю обрывки бумажным полотенцем. Но и этого мало, как мне кажется, поэтому я выбрасываю весь мусор из ведра, меняю пакет и только потом поднимаюсь наверх к Мине.

12

Мина

На самом деле, несмотря на недавние события, я далеко не дура. И вообще, я чертовски умная. Поэтому все выходные я провожу дома, собирая все факты и анализируя их. Куинн, конечно, вел себя подозрительно. Он из кожи вон лез, чтобы поговорить со мной. И в последнее время он как-то странно смотрел на меня. Скорее всего, он и правда говорил обо мне с Кэпланом. Он предложил проводить меня до дома и даже не попытался столкнуть меня со скейтборда или скинуть на обочину. Но стремление загладить ошибки прошлого, когда он издевался надо мной и мучил, и влюбленность –  это не одно и то же. Плюс ко всему этот старый как мир интерес одеть девицу-изгоя в платье для выпускного. Это же так неправильно, абсурдно, странно и, самое главное, противозаконно. А еще очень соблазнительно. Как желание выдавить прыщик.

Я рассказываю все это Кэплану, когда в субботу мы идем погулять, и он отвечает, что ничего не понял и что если я сравниваю себя с прыщом, то мне нужна профессиональная психиатрическая помощь, а он тут бессилен. Потом Кэплан добавляет, что я, должно быть, читаю слишком много всяких жутких книжек и он конфискует у меня «Джейн Эйр». Я уже собираюсь открыть рот, чтобы признать, что, возможно, действительно нравлюсь Куинну, и спросить, что мне делать дальше, но мне не хочется, чтобы Кэплан решил, будто я питаю какие-то надежды. Я не боюсь опозориться перед Кэпланом. Те времена прошли еще в далеком детстве, когда у меня случилась первая паническая атака, или когда меня вырвало в его машине, или когда он так сильно смеялся, что обмочился прямо в постели. А когда ты не хочешь показать кому-то, что питаешь надежды, это то же самое, что не хотеть надеяться. В воскресенье он пытается уговорить меня пойти поплавать в Литл-Бенд с остальными, но я отказываюсь. Хватит с меня развлечений обычных американских девчонок.

А вечером мама выходит из своей комнаты, чтобы сказать, что звонила бабушка и интересовалась, полностью ли мы оплатили мое обучение в Йеле.

– Я сказала, что да, –  говорит она, не глядя на меня.

– Но мы еще не все оплатили?

Мама осторожно касается плинтуса моей двери, словно проверяя, не рассыпется ли он.

– Мы ведь не оплатили его, да? –  спрашиваю я.

Она вздыхает.

– Мам.

– Мы могли не уложиться в сроки.

– Ты все сделала, ничего мне не сказав.

– А о чем тут говорить? –  Мама слегка разворачивается, как будто собираясь уходить, и становится тонкой тенью в коридоре.

– Я не хочу учиться в Йеле.

И тут она поднимает на меня глаза. Я жду, когда она спросит почему.

– Они предложили оплатить твое обучение в Йеле, –  тихим голосом говорит мама.

– Мичиган тоже готов оплатить мое обучение.

Она не двигается. Просто стоит и смотрит в дверной проем моей комнаты.

– Я не хочу в Йель. Я лучше останусь дома, чем буду учиться там!

– Мина, пожалуйста. Уже поздно вести себя как мятежный подросток. И ты же всегда хотела учиться в Йеле.

Если кто-нибудь еще раз скажет мне об этом, я закричу, честное слово. Мама собирается уходить.

– Значит, дело в деньгах? –  говорю я.

– Что, прости?

– Ну мне их деньги не нужны, значит, нужны тебе?

У мамы такой вид, словно я дала ей пощечину. Я пытаюсь воззвать к чувству вины, но тщетно. Главное, что я добилась от нее хоть какой-то реакции.

– Дело в отношениях. Мы должны поддерживать связь с ними. С твоим прошлым.

– То есть с папой?

– Мина. –  Мама прикрывает глаза ладонью, как будто на нее направили свет софитов.

– Не моя вина, что мы не близки с ними, –  отвечаю я. –  Ты не можешь отправить меня в Йель, чтобы компенсировать это.

– Я пыталась, –  говорит она. –  Эти его друзья, их семьи. Дети твоего возраста.

Внутри у меня все сжимается.

– Они по-прежнему приглашают нас на каникулы. Каждый год. Но когда ты сказала, что больше никогда не поедешь с ними, я не стала спрашивать почему. Я не жаловалась. Я знаю, тебе тяжело заводить новых друзей…

Я отступаю обратно в свою комнату и захлопываю дверь. К горлу подступает тошнота, и мне приходится ущипнуть себя за руку, чтобы прийти в себя. Я стою за дверью и жду, когда мама уйдет.

– Мы отдалились от других не только из-за меня, –  говорит она из коридора.

Утром в понедельник льет как из ведра, а небо такое темное, что я просыпаю, несмотря на будильник. Я оставила очки в ванной Холлис, и мне приходится надеть контактные линзы, но это незначительное неудобство почему-то так сильно выводит меня из себя, что я игнорирую чашку кофе на столе, оставленную для меня мамой, хотя и понимаю, что это извинение.

Из-за дождя Кэплан предлагает подвезти меня до школы, но он опаздывает, потому что ему пришлось подвозить еще и маму. В машине я держусь довольно отстраненно и жду, что Кэплан укажет мне на это, захочет поговорить и будет шутить, пока меня не отпустит, но он молчит. Я вхожу в класс после звонка, похожая на жалкую мокрую крысу. Все пялятся на меня –  наверное, потому что я сильно опоздала. Я сажусь на свое место, бросаю сумку на парту, и тут что-то падает на пол. Это маленький синий слоник, сложенный из бумаги.

Из динамиков раздается голос Кэплана, перемежающийся с помехами. Я осторожно сжимаю слоника в ладони. Одноклассники продолжают пялиться на меня, и я сначала хочу спрятать оригами в сумку, но боюсь испортить его и поэтому возвращаю слоника на прежнее место, поставив его в верхний левый угол стола.

Я нахожу Кэплана у кабинета директора, он по-прежнему не в настроении.

– Ну что, это был кринж?

– О чем ты?

– О приглашении на выпускной.

– В смысле? –  Я стараюсь держать в поле зрения дальний угол коридора. Не хочу, чтобы Куинн застал меня врасплох.

– Я пригласил Холлис на выпускной по громкой связи. Ты что, не слышала?

– Нет. Прости, но меня кое-что отвлекло. –  Я протягиваю ему синего слоника. –  Это такой розыгрыш? Ты подговорил Куинна, чтобы он сделал это?

– Что это?

– Слоник.

– Это я вижу. Он от Куинна?

– Думаю, да.

– Откуда он взялся?

– Стоял на моей парте, когда я зашла в класс.

Кэплан разглядывает маленького слоника. К нам подходит Холлис с розами в руках. Она легонько шлепает цветами по голове Кэплана.

– Спасибо за букет. И, кстати, я согласна.

Кэплан продолжает стоять словно статуя.

– Что случилось? –  Она опускает взгляд на мою ладонь. –  И чей это малыш?

– Куинн положил его Мине на парту, –  наконец подает голос Кэплан.

– Божечки! –  Холлис пихает розы Кэплану и берет в руки слоника. –  Он ужасно милый!

Она возвращает мне оригами.

– Погоди, вы с Куинном теперь вместе?

– Что? Нет! –  Воротник рубашки вдруг сдавливает мне шею.

– Это просто слон, –  с глупым видом говорит Кэплан, сжимая в руках розы.

Раздается звонок, словно сжалившись надо мной, и Холлис уплывает прочь, напоследок успевая выразить надежду, что мне стало лучше. Я заверяю ее, что у меня все отлично, и благодарю, а сама глубоко дышу и напоминаю себе, что знаю все кратчайшие маршруты до женских туалетов в этой школе.

Я думаю отказаться от обеда, потому что все, по ходу, сошли с ума и я больше не понимаю, что происходит, но дождь до сих пор не кончился, и мы оказываемся заперты в столовой. Я вхожу туда в полном раздрае, разрываясь между обычной привычкой смотреть себе под ноги и желанием узнать, здесь ли Куинн. Выбрав нечто среднее, я смотрю прямо перед собой и направляюсь к столику в углу, за которым нет никого, кроме Лоррейн Дэниелс. Я иду на ее красные очки, как на свет маяка, и поэтому не замечаю Куинна, пока тот не вырастает прямо передо мной.

– Привет! –  чуть ли не кричит он.

– Привет.

– Ты без очков. –  Он как будто хочет коснуться моего лица, но, быстро передумав, складывает руки на груди.

– Да, где-то их потеряла.

– Отлично выглядишь.

– О!

– Прости. –  Он почесывает голову. –  Я в последнее время суперстранный.

– Все нормально…

– Все выходные я хотел написать тебе, но слишком долго ждал, а потом стал загоняться из-за этого и уже не смог заставить себя отправить сообщение… А потом подумал, что ты будешь на Литл-Бенд, потому что ты стала чаще с нами тусоваться, но ты не пришла, и тогда я сделал слона и собирался просто отдать его тебе в коридоре, но ты опаздывала, и я поставил его на твою парту… Все смотрели на меня, и я решил, что это какая-то дичь, но было уже поздно, так что я оставил его на парте и ушел. Надеюсь, я не смутил тебя, ничего такого?

Я заставляю себя закрыть рот.

– Все нормально.

Я поднимаю кулак, в котором осторожно все утро сжимала слоника, и разжимаю пальцы. Слоник лежит на боку. Куинн берет его и аккуратно поправляет.

– Тебе же до сих пор нравятся слоны? Я помню, как в четвертом классе ты сделала про них потрясный доклад и твоя диорама заставила нас всех сгорать от стыда. Ты сказала, что слоны твои любимые животные, потому что они счастливые, умные и все помнят.

– Э-э-э… да, верно. –  Я словно издалека слышу собственный голос.

– Круть!

– Что ж, ладно…

– Хочешь, потусим вместе в эти выходные?

– Что?

– Ну сходим в кино или типа того?

– В смысле, на свидание?

– Только если ты этого хочешь. –  Куинн опускает руки, но тут же снова складывает их на груди. –  Это не обязательно должно быть свидание. Я пойму, если…

– Нет, я хочу.

– Правда?

– Да.

– Ок, здорово. Я напишу тебе.

– Хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погоди. Не хочешь пообедать с нами?

– Нет, спасибо, –  быстро отвечаю я, чувствуя, что вот-вот упаду в обморок, –  но ты мне напиши, пожалуйста.

Я заставляю себя идти спокойным шагом, где-то далеко маячит мысль о том, чтобы сесть за стол к Лоррейн, но, похоже, у меня уже нет сил свернуть с пути –  я направляюсь к ближайшему выходу на улицу. Повернувшись, я вижу боковым зрением, как Куинн, засунув руки в карманы, возвращается за свой стол. Кто-то протягивает ему пятерню. А я бросаюсь к дверям и выбегаю под теплый дождь.

13

Кэплан

– Боже, она такая чудная, –  со счастливым видом говорит Куинн, наблюдая через окна столовой, как Мина топает под проливным дождем.

– Так она сказала «да»? –  спрашивает Холлис.

– Ага, хотя я не ожидал. Поверить не могу. Спасибо, что заставила меня. Кэплан сказал, что у меня нет шансов.

– Почему ты так сказал? –  спрашивает у меня Холлис.

Я встряхиваюсь. Весь день я чувствую какое-то странное оцепенение. В голове туман, и я хожу как во сне.

– Мне просто казалось, что Мина и свидания несовместимы. Она не самый общительный человек.

– Точно. Помните, как в средней школе она почти год ни с кем не разговаривала? –  говорит один из парней, Ноа.

Тот самый Ноа, который, я уверен, вылил водку на Мину.

– Вам, придуркам, тоже не помешает поменьше трепаться, –  говорит Холлис.

– Странно, что у нее нет подруг, –  говорит Бекка.

– Ага, это настораживает, –  поддакивает Руби, которая всегда и во всем согласна с Беккой.

– У нее вообще нет друзей, кроме Кэпа, –  вставляет кто-то из парней.

Холлис толкает меня локтем в бок. Я моргаю.

– Есть у нее другие друзья, –  говорю я.

– Такие же одиночки, с которыми она сидит за обедом, –  отвечает Бекка.

– Куинн, –  Холлис поворачивается к нему, –  по-моему, это замечательно.

– Спасибо, Холли, –  отзывается Куинн, но смотрит он на меня.

– Я тоже так думаю, –  говорю я.

К сожалению, Бекка идет на историю вместе с нами.

– Уф, –  обращается она к Холлис, –  теперь она нам нравится?

– Бекка, мы горячие девчонки, а не злые, –  отвечает Холлис. –  И обиды –  это для лузеров.

– Я не обижаюсь…

– Я знаю, ты хотела, чтобы Куинн пригласил на выпускной тебя…

– Ну… я никогда такого не говорила… –  запинаясь, лопочет Бекка.

– Но все это только к лучшему, потому что тебя хочет пригласить Ноа. Он так сказал Кэплану.

– Погоди, серьезно?

Палец Холлис с силой вонзается в мой бок.

– Да, –  подыгрываю я.

– А что именно он сказал?

Я снова перестаю обращать на них внимание, потому что Холлис берет разговор в свои руки, и вот они уже обсуждают рост Ноа и сможет ли Бекка надеть каблуки. Интересно, Холлис уже подговорила Ноа или оставила эту часть мне?

Усевшись на свое место на уроке истории, я достаю доклад, который Мина отредактировала прошлой ночью. Сегодня меня все раздражает безо всякой причины. Если честно, лично я не в восторге от того, что Куинн поведет Мину на свидание. Еще с начальной школы, с того самого момента, как мы с ней сдружились, я приглядываю за ней. Чтобы она была в безопасности и счастлива. А теперь мне вдруг придется наблюдать, как мой второй по счету самый близкий друг попробует замутить с ней и, вполне вероятно, обидит ее. Куинн тот еще хлыщ. Он флиртует с каждой девушкой, но до хотя бы мало-мальски серьезных отношений никогда не доходит. Мне точно придется вмешаться. Они втянут меня в эту историю, из которой ничего хорошего не выйдет. В самом лучшем случае их свидание окажется одним большим недоразумением, а я очень хочу, чтобы Мина, в жизни которой одна ужасная несправедливость следует за другой, хотя бы немного расслабилась. Повеселилась. Да я и сам хотел пригласить ее на выпускной. Холлис сможет прекрасно обойтись и без меня. И, кстати, зная ее, догадываюсь, что здесь что-то не чисто. И мне это не нравится. Я хочу, чтобы все оставалось по-прежнему, но при этом меня уже тошнит от всех и вся. Эти два чувства –  плохой коктейль.

Впервые за все время я позволяю себе подумать о том, что Мина действительно могла бы учиться в Мичигане. В конце концов, может, для нее так будет даже лучше. Даже если все вокруг поменяется –  или закончится, –  наши отношения с Миной всегда будут прежними. При мысли об этом мне становится легче. Сколько раз я буду наступать на одни и те же грабли и решать за Мину? Если она так хочет учиться в Мичигане, мне не нужно спорить с ней. К тому же я не люблю спорить.

Промокшая насквозь Мина, опустив голову, влетает в класс одновременно со звонком и садится передо мной. Я пинаю ее стул. Она, не поворачиваясь, показывает мне средний палец. Я пинаю стул сильнее, и, когда она разворачивается, ее лицо забавно краснеет от смущения и гордости.

– Что?

Я широко улыбаюсь ей:

– Радуешься, что у тебя свидание?

– Да. И не смей прикалываться надо мной, а то все испортишь!

– Я не посмею.

– Знаю, это… Но если все вокруг вдруг посходили с ума, почему мне нельзя? –  говорит она и снова разворачивается к доске. Я наклоняюсь к ней.

– Я тут подумал…

– Пожалуйста, давай сменим тему.

– Я как раз собираюсь.

– Отлично. Что ты хотел сказать?

– Я знаю, что у тебя есть свои дурацкие причины, чтобы не поступать в Йель, но я очень рад, что ты можешь учиться в Мичигане.

Мина чуть поворачивает голову, так что мне видно половину ее лица и ямочку на щеке –  она улыбается.

– Правда?

– Да. Давай просто всегда делать все, что захотим.

На следующий день ярко светит солнце и вдруг наступает лето. Кондиционеры в школе не работают, сколько мы себя помним, и внутри просто отвратительно, но, как по мне, это всегда значит, что скоро каникулы. К тому же довольно забавно жаловаться на жару всем вместе, включая учителей. На уроке испанского я лежу на полу, потому что мистер Очоа – классный мужик и ему до балды, что мы делаем, если это не мешает нам заниматься, и потому что становится все жарче и жарче. Куинн рисует член на парте.

– Даже не верится, что наши яйца потеют в этой душной школе в последний раз, –  говорит он.

– Как думаешь, ты разрисовал членами достаточно парт?

– Где там! Но творчество художника никогда не заканчивается.

– Давай вечером посмотрим «SupeгПерцев»?

– Не могу, –  отвечает Куинн, добавляя визуальных эффектов при помощи ластика. –  Мы с Миной идем в кино.

– Блин, точно! Что будете смотреть?

– Тот фильм, в котором Блейк Лавли борется с акулой[22]. –  Он смотрит на меня. –  Что?

– Ничего. –  Я смеюсь.

– Эй, она сама его выбрала! Вторым вариантом был «До встречи с тобой».

– Звучит романтично.

– Как думаешь, –  Куинн хмуро разглядывает нарисованный на парте член, –  она специально не стала выбирать романтический фильм?

– Ха, не спрашивай у меня. Ты забрел на территорию, куда еще не ступал ни один мужчина. У Мины нет карты.

Мои слова вызывают у него ухмылку.

– Значит, я первый человек на Луне.

– Скорее, ты участвуешь в квесте.

Он перерисовывает член в ракету и как раз начинает добавлять рядом планеты, когда подходит мистер Очоа и делает ему предупреждение, фыркнув от смеха.

Три года подряд, наверное, еще в начальной школе, на каждый Хеллоуин я был астронавтом, а Куинн –  пиратом. Мама даже распечатала фотографии каждого года, вставила в рамки и повесила в моей комнате. В память о былых временах мы решили повторить наши костюмы и в этом году. Холлис же хотела моей смерти: она вбила себе в голову, что мы должны одеться как Дафна и Фред[23]. По-моему, из-за этого мы в очередной раз расстались (хотя это скорее был симптом, нежели причина), но на вечеринке в честь Хеллоуина снова помирились. Она все же надела фиолетовое платье с зеленым шарфиком, а я был просто человеком. В тот вечер мы много шутили про собачью будку.

Я набираю Холлис сообщение:

Помнишь, мы занимались сексом в туалете на Хеллоуин, когда туда случайно зашел Куинн? Ты обозвала его назойливым ребенком и захлопнула дверь.

Она отвечает почти сразу же:

Ага, помню

А потом пишет:

Охренеть как жарко, хочется сдохнуть. Я сижу в библиотеке в спортивном лифчике.

На что я отвечаю:

Дресс-код

Она тут же печатает:

Собачья будка

Гав

Я вспотела

Фу

Может, нам заняться сексом в библиотеке?

Может

Приходи

Правда?

Нет, конечно

За ее последним сообщением приходит еще одно:

Женский туалет на третьем этаже не работает

Опоздав на ланч и обнаружив, что за нашим обычным столом на улице никого нет, мы решаем проверить в столовой. Я не верю своим глазам, когда вижу, что Мина сидит со всей нашей компашкой. Перед ней лежит открытая книга, а рядом устроился Куинн. Когда мы занимаем свои места, она смеется.

– Почему мы внутри? –  спрашивает Холлис.

– Ну Мина села здесь, и я сел с ней, –  говорит Куинн. –  А куда вы запропастились, кстати? И почему вы такие мокрые?

– Сейчас все мокрые, –  отвечает Холлис и тянет меня на другую сторону стола. Здесь все. Наверное, последовали за Куинном. –  И хватит думать там себе всякие непристойности.

– Не могу, –  говорит Куинн. –  Это сильнее меня.

Мина фыркает. Он корчит ей рожицу, сморщив нос. Она строит гримасу в ответ.

– Как все это странно, –  тихим голосом говорит мне Холлис, пока остальные заняты разговорами, а Мина, закусив губу, прячет улыбку и продолжает читать. –  Но мне кажется, они подходят друг другу.

– Насчет этого не знаю, но она выглядит счастливой.

– Да, и Куинн тоже. Они переписывались до трех часов ночи.

– Откуда ты знаешь?

– Куинн похвастался. А еще сказал, что чувствовал себя семиклассником, в хорошем смысле, когда хихикал над телефоном, спрятавшись под одеяло. Он отправил мне несколько скриншотов.

– Я не получил никаких скриншотов…

– Потому что ты не силен в переписках с девушками.

С этим не поспоришь, поэтому я беру лежащее перед Холлис яблоко и откусываю кусок. Оно теплое и мягкое.

– А она и правда очень забавная, –  говорит мне Холлис, задумчиво разглядывая Мину, которая с полуулыбкой сидит над книгой. –  Я даже не думала, что она такая прикольная.

– Я твержу тебе об этом уже много лет, –  отвечаю я. –  Ну и гадость это яблоко! Здесь все теплое и гадкое, включая нас. Мы сидим в теплой гадкой кастрюле, в которой становится все жарче и жарче, и скоро сваримся заживо, а никто даже не заметит.

– Вообще-то нет, –  говорит Холлис, теперь разглядывая меня. –  Ты всегда говорил, что хочешь, чтобы мы подружились, но ничего для этого не делал.

– Я сделаю все что угодно, только давай больше никогда не будем говорить об этом!

– Ладно. Придешь сегодня ко мне, раз оба твоих друга заняты?

– У меня есть и другие друзья…

– Кэп. –  Холлис берет мое лицо в ладони и слегка встряхивает. –  Я дразню тебя. Хватит брюзжать.

– Прости, –  отвечаю я, на мгновение прижимаясь своим лбом к ее. –  Да, я приду. Только сначала мне нужно помочь Мине собраться.

– Я тоже должна пойти, –  говорит Холлис. –  И что ты посоветуешь ей надеть? Черные конверсы? Баскетбольные шорты и полосатую футболку?

– Эй, мне-то скриншоты никто не отправлял. Оставь мне хотя бы это!

– Хорошо, но, если понадобится помощь, набери меня по видеосвязи.

Вдруг между нами протискивается Ноа.

– Йоу, Холлис тут недавно обронила, что одна из девчонок запала на меня, но не сказала кто. Типа женский кодекс и все такое. –  Он закатывает глаза. Холлис не обращает на нас внимания, со старательным видом поедая салат. –  А мне нужна пара на выпускной, потому что Софи из десятого меня отшила.

Я давлюсь от смеха водой, и Ноа хлопает меня по спине. Холлис встает, чтобы выбросить мусор. Я продолжаю кашлять, а Ноа говорит:

– Ты можешь для меня разузнать, что это за девчонка?

Я откашливаюсь и маню его рукой, чтобы он наклонился ближе.

– Я уже знаю. Это Бекка. Но я тебе ничего не говорил.

– Спасибо, –  благодарит он и возвращается на место.

– Ты получишь пятерку с плюсом за свои интриги, –  говорю я Холлис, когда она садится обратно. –  Этот выпускной –  твой лучший проект.

Когда мы сидим в столовой, все болтают друг с другом о всякой ерунде, потому что здесь столы длинные, как на «Тайной вечере». Столы на улице круглые и маленькие, и когда все сидят лицом друг к другу, козни и сплетни не останутся незамеченными. Конечно, этой мудростью со мной поделилась Холлис.

– Большое спасибо, –  отвечает она. –  Вся фишка заключалась в том, чтобы не раскрывать перед ним все карты. Мальчишки ведь все по природе любопытны, как маленькие дети, им нравится выполнять несложные задания и разгадывать тайны. А как только у них возникает какая-то навязчивая мысль, они и сами не могут понять, откуда она взялась. И все, шарик покатился.

– Прямиком к выпускному.

– Именно.

– Они должны знать, кто ими манипулирует, –  говорю я. –  Чтобы потом поблагодарить тебя.

– Я просто хочу, чтобы мы все были вместе. А еще надо делать добро, –  серьезно отвечает Холлис, –  особенно пока никто не видит.

Вечером я прихожу к Мине. Она лежит на кровати лицом вниз, по полу разбросана одежда.

– Я должна все отменить, –  говорит она в подушку.

– Так, а почему? –  спрашиваю я, перешагивая через вещи.

– Потому что, что бы я ни надела, я выгляжу как ряженая кукла, а еще я вспотела. И вообще, я лучше посмотрю кино с тобой!

Глупо, конечно, но эти слова вызывают у меня вспышку радостного триумфа.

– Понятное дело, мы всегда любили это делать. –  Я поднимаю с пола несколько платьев. –  Но жизнь неумолима.

Мина переворачивается на спину и таращится на вентилятор под потолком.

– Это слово дня из приложения. «Неумолимый».

– По-моему, оно слишком простое для тебя.

Я показываю платье, которое она надевала на день рождения Холлис.

– Надень опять вот это, –  предлагаю я. –  Оно хорошо на тебе смотрелось.

– Что ты имеешь в виду под «хорошо смотрелось»?

– Когда я смотрел на него, мне оно казалось хорошим, а не плохим.

– Все равно нет, потому что это будет выглядеть так, будто у меня всего одно платье, как у гребаной Золушки.

– Золушка –  самая клевая принцесса.

– Золушка –  неудачница и размазня, у которой нет отца.

Мне нечего ответить на это. Мина протягивает мне свой телефон.

– Придумай какую-нибудь отмазку. Правдоподобную, но милую. –  Она снова переворачивается на живот. –  А потом оставь меня здесь умирать.

Я открываю их с Куинном переписку. Он написал ей сообщение:

Я боюсь акул и свиданий, но очень хочу тебя увидеть. В чем прикол?

– У тебя сообщение. –  Я возвращаю ей телефон.

Мина смотрит на экран, приоткрыв рот. Я еще ни разу не видел на ее лице такого выражения. Потом она закусывает губу и снова падает на кровать.

– Блин-блин-блин!

– Так. –  Я встаю и достаю свой телефон. –  Судя по всему, пришло время тяжелой артиллерии.

Я звоню Холлис по видеосвязи:

– Что ты делаешь?

Холлис отвечает на звонок с необычайно самодовольным видом.

Услышав ее голос, Мина широко распахивает глаза и начинает яростно качать головой.

– Привет! –  говорю я Холлис, отмахиваясь от Мины. –  Ты была права. Нам нужна помощь.

Я уклоняюсь от туфли, брошенной в меня Миной. Она шипит что-то про неудачный момент.

– Так, дай мне поговорить с Миной.

Я протягиваю телефон. Мина топает ногой, но берет его.

– Привет! –  говорит она Холлис с уже невозмутимым видом. –  Прости, мне так неловко…

– Брось ты! Я это обожаю! Ты хочешь выглядеть трахабельной или миленькой?

– Хм… и так и так, наверное…

– Вот именно. Значит, так, у тебя есть обычная белая майка, типа тех, что мы носим на физру?

– Э-э-э, да.

– Тогда надень ее, а Кэплан пусть сделает маленький разрез сбоку прямо под твоей грудью, ну или чуть ниже –  как тебе будет комфортно. Потом нужно ее снять и отрезать нижнюю часть по метке.

– Ладно…

– И помнишь ту белую юбку, которую ты надевала в девятом классе на весенний концерт?

– Э-э-э, да.

– Я как раз недавно вспоминала ее. Хочу надеть что-то подобное на ужин в честь окончания школы, но не могу найти ничего подходящего, ну, понимаешь, простое, хлопковое и А-силуэта, с вайбами Лины в Греции из фильма «Джинсы-талисман»…

– Я купила ее в «Олд Нэви» лет десять назад.

– Но ты ее не выбросила?

– Возможно. Надо поискать. Но разве она не будет мне сейчас мала?

– Просто примерь ее и покажи мне. Кэп, принеси ножницы!

Когда я возвращаюсь в комнату, Мина стоит на четвереньках перед шкафом.

– Нашла! –  говорит она Холлис.

Когда Мина вытаскивает юбку, к моим ногам падает маленький пожелтевший листок бумаги.

– Круто. Надевай юбку, майку и джинсовую куртку Кэплана. Она где-то на полу в его машине.

– Что это? –  спрашиваю я у Мины, поднимая бумажку с пола.

– Я в ней не утону? –  спрашивает Мина у Холлис.

– В этом вся задумка, –  отвечает Холлис. –  Мини-юбка, кроп-топ[24] и большая куртка. Но перезвони мне, если вдруг получится дерьмово.

Она отключается.

Бумажка в моих руках очень напоминает вырезки из старинного альбома.

– Что такое «Хризантема»? –  спрашиваю я. –  И кто все эти люди?

Мина вздыхает.

– Это просто мусор.

Она раскладывает на кровати юбку и майку. Я беру в руки ножницы. Мина смотрит на них.

– Может, ты просто проткнешь меня ими?

– Мина.

– Можно не в сердце. А в бедро или икру, чтобы мы вместо всего этого поехали в травмпункт?

– Ты правда так не хочешь идти? –  спрашиваю я. –  Если что, ты не обязана.

Мы несколько мгновений молча смотрим друг на друга.

– Все хорошо, ты можешь сказать мне…

– Я очень, очень хочу пойти, –  внезапно говорит Мина.

– Ну что ж, хорошо, тогда давай резать майку.

– Закрой глаза.

Она отворачивается от меня и стягивает с себя футболку. Я зажмуриваюсь. Мне вдруг становится не по себе. Очень не по себе. Мне кажется, что, если я сейчас не скажу что-нибудь, комната взорвется. Или я потеряю контроль над своим телом, случайно открою глаза и увижу спину Мины. Но в спинах нет ничего сексуального, так что не страшно… Не знаю, почему я думаю обо всем этом. Наверное, я просто привыкаю к новой Мине, которая хочет ходить на свидания. И выглядеть трахабельной.

– Я схожу за курткой! –  чересчур громко объявляю я.

Я пытаюсь идти с закрытыми глаза и врезаюсь в стену. Я перехожу улицу к машине, и куртка оказывается именно там, где сказала Холлис.

Я предлагаю подбросить Мину до кинотеатра, но она запрещает мне подвозить ее на свидание, словно я призрак ее отца. И вот я слоняюсь по дому из комнаты в комнату, пока мама не приказывает мне уйти, потому что я действую ей на нервы. Тогда я иду к Холлис.

– Это не Мина только что села в машину Куинна? –  спрашивает Оливер, с которым мы сталкиваемся в дверях.

– Ага, она.

– Ну ты идиот!

– И что это должно означать?

В ответ Оливер лишь качает головой.

– Иди подрочи лучше, –  говорю я.

– Сам иди дрочи!

– Мне это не нужно. Я иду к своей девушке. Это такой особенный человек –  и твоя девчонка, и твой друг, но когда вы оказываетесь вместе одни…

Брат высовывается из дверей и кидает мне в голову клюшку для лакросса, но промахивается.

По дороге к Холлис я достаю из кармана листок бумаги, который подобрал с пола у Мины и который она назвала мусором. Я собираюсь выбросить его в один из баков, которые вынесли на улицу, но тут до меня доходит, что это такое. В детстве у Мины была целая коллекция таких старых библиотечных карточек. Я не могу оторвать взгляд от списка имен, написанных выцветшими чернилами: Элеонора Джейкобс, 16 августа 1996 года. Эйприл Холлоуэй, 1 сентября 1996 года. Мэгги Бриггс, 14 сентября 1996 года. Затем снова Элеонора, шесть раз подряд. И потом, в самом низу, Китти Джейкобс, 11 июня 1997 года. Я переворачиваю карточку. Почерком, похожим на почерк Мины, но более мелким и округлым, написано: «Хризантема» Кевина Хенкеса, первая любимая книга Мины, 2001». Я осторожно убираю карточку обратно в карман, стараясь не помять ее.

– Как она выглядела? –  спрашивает Холлис, когда я падаю на ее кровать.

– Как ты, –  отвечаю я.

– Это неправда. Я очень старалась продумать ее стиль, чтобы улучшить его, не навязывая свой собственный…

– Я шучу. Она не была похожа на тебя, но выглядела очень мило.

– Не похоже, что ты шутишь. А как выгляжу я?

– Не знаю.

Холлис ложится рядом и начинает водить пальцами по моей руке.

– Я могу кое-что спросить? –  осторожно начинаю я. –  Почему ты так загорелась всем этим?

– Разве не очевидно?

– Нет, –  отвечаю я. –  Я вообще не понимаю ничего из того, что сейчас происходит.

– Ну, наверное, потому что теперь мне больше не кажется, что у тебя две девушки.

Я огорошен ее словами.

– Тебе так казалось?

– Не совсем. Я слегка драматизирую.

Я молчу.

– Ладно. Да, иногда мне так казалось. Как будто Мина –  это твоя девушка для души, а я… не знаю. Для секса.

– Господи… звучит ужасно. –  Я смеюсь. –  Не говори так про себя.

– Да брось, я и сама виновата. Если бы я не была такой ревнивой, мне было бы плевать, что твой лучший друг –  девушка, и у нас бы не было никаких проблем.

У Холлис так легко получается анализировать саму себя. Я мысленно восторгаюсь, и завидую, и чуть не пропускаю ее следующую фразу:

– И еще я была почти уверена, что она тайно влюблена в тебя.

– Она совершенно точно в меня не влюблена.

– Нет, была, но теперь, думаю, уже нет.

Пальцы Холлис замирают на моей руке, и я понимаю, что она ждет ответа.

– Как скажешь.

– По-моему, теперь все будет нормально.

– Что ж, хорошо.

– Раньше я хотела, чтобы мы с тобой были такой парой, которая называет друг друга лучшими друзьями.

– Такие пары очень скучные, –  говорю я, –  и, наверное, никогда не трахаются.

– И то правда.

– Не хочешь принять душ?

Холлис смеется и откатывается от меня.

– Ну-ка пойдем, девушка для секса. –  Я притягиваю ее к себе и закидываю на плечо.

– Вообще-то это не смешно.

– Тогда почему ты смеешься?

••

Но в душе у меня никак не встает. Не скажу, что это нечто из ряда вон. Просто со мной давненько такого не случалось. Класса так с десятого. Мне как будто снова пятнадцать. И очень хочется, чтобы Холлис перестала вглядываться в мое лицо. Я пытаюсь придумать, как отшутиться.

– Прости, –  в итоге говорю я.

– Ничего страшного, –  отвечает она, сидя на краешке ванны в полотенце. –  Я буду волноваться, только если ты начнешь вести себя странно и расстроишься из-за этого.

– Ну, по-моему, я не веду себя странно.

– Но тебе не по себе?

– Нет, я чувствую себя удивительно нормально.

– «Удивительно нормально». Ладно. –  Холлис смотрит на меня, а потом встает и обнимает.

– Прости, –  снова говорю я.

– Все в порядке.

– Хочешь, я поласкаю тебя?

– Нет, но можешь расчесать мне волосы?

– Конечно. Хотя… ой, уже поздно. Мне пора домой.

– Ну ладно.

Холлис подходит к зеркалу, смотрит на себя, перебрасывает волосы через плечо и отжимает их в раковину.

Я ухожу.

По дороге домой я пишу Мине, чтобы узнать, как у нее дела. Она не отвечает, что, по-видимому, означает, что у нее все хорошо и она не прячется в туалете. У дома я бросаю взгляд на ее окно –  света нет. Когда я уже иду по своей подъездной дорожке, из-за угла выезжает машина Куинна. На самом деле у него нет машины, зато есть у его старшего брата, который сейчас учится в университете штата. Он разрешает Куинну пользоваться ею только тогда, когда тот может предложить равноценный обмен. Но даже в этом случае Куинну приходится садиться на автобус до Ист-Лансинга, чтобы забрать ее. В последний раз, когда нам зачем-то понадобился автомобиль, Куинну пришлось выполнять роль «трезвого водителя» для всего братства три недели кряду.

Я останавливаюсь на подъездной дорожке и жду, чтобы помахать, когда они выйдут и увидят меня. Можно будет спросить Куинна, не хочет ли он покурить, но они идут к двери Мины и не замечают меня. Мина сцепила руки за спиной, обхватив себя за локти. Вдруг до меня доходит, что я сейчас похож на гребаного извращенца –  стою и наблюдаю за ними. Я осторожно, чтобы они меня не услышали, поворачиваюсь, переставляю ногу, моргаю… и тут они начинают целоваться. По-настоящему, блин, целоваться, цепляясь друг за друга и раскачиваясь на месте. Охваченный паникой, я прячусь за мусорными баками в конце подъездной дорожки и приседаю, обхватив колени руками и дыша так, словно только что пробежал шесть миль. Словно кто-то уронил что-то очень тяжелое мне на голову. Или даже все небо целиком. Я смотрю наверх. Такое чувство, что улица взмывает ввысь, навстречу звездам. Сквозь туман в голове я представлю, что будет, если кто-нибудь застукает меня скорчившимся за мусорным баком. Мне приходит в голову, что лучше всего будет проползти по подъездной дорожке к дому на четвереньках, чтобы Мина и Куинн меня не увидели, но стоит лишь начать, и я понимаю, что веду себя как последний идиот и мне снова нужно стать нормальным. Чувствовать себя нормально, действовать нормально, например встать и свистнуть им или что-то в этом духе, но когда я поднимаюсь во весь рост, то вижу, что Куинн держит руки на Мининой заднице. Белая юбка задралась до талии. На ней простые белые трусики.

Я заставляю себя развернуться и пойти по подъездной дорожке. Мне едва удается сдержаться, чтобы не перейти на бег и не хлопнуть дверью. В случае чрезвычайной ситуации спокойно продвигайтесь к выходу и все такое. Мама пытается заговорить со мной, когда я прохожу мимо, но с моими ушами, видимо, что-то случилось. Я иду в свою комнату, ложусь на кровать ногами к изголовью и пялюсь в потолок.

Холлис однажды сказала, что парни так легкомысленно относятся к своим чувствам, что не замечают проблем, пока те не перерастают в опухоль. Примерно в четыре часа утра я решаю, что не позволю этому случиться. Я не буду глупым. Я не буду отрицать очевидное. Я буду действовать наперед.

Мне нравится Мина. Ну и что тут такого? Рано или поздно этот день должен был настать. Люди дружат с теми, кто им нравится. Такое случается на каждом шагу. Люди дружат с горячими девушками, и эта дружба не разрушает их жизни. А чувствую я себя так, наверное, потому, что сейчас ей нравится кто-то другой, другой мой хороший друг, и это естественно. Подумаешь!

На следующий день в школе, когда я выхожу из класса после первого урока, Мина стоит с Куинном у фонтанчика с водой. Когда она наклоняется, чтобы попить, он кладет руки на ее талию и прижимает ее бедра к своим. Мина так сильно хохочет, что чуть не давится водой. Глядя на них, я с такой силой врезаюсь в открытую дверь, что искры сыплются из глаз.

Похоже, у меня все-таки уже опухоль.

14

Мина

После моего первого и единственного в жизни свидания я закрываю дверь, сажусь на пол и опускаю голову между колен. «Что бы я ни чувствовала, это не так уж плохо», –  говорю я себе.

Я повторяю эти слова, держась за лодыжки. Все не так уж плохо. Я понимаю, что улыбаюсь. Мне хочется смеяться, но я не понимаю почему. Мы с Куинном вроде как смеялись и вроде как целовались. Все не так уж плохо.

Конечно, в великих фильмах и книгах поцелуи похожи на фейерверки. Я не чувствую ничего подобного. Потом я вспоминаю, как в детстве каждый год Четвертого июля рыдала, потому что салют был слишком большим, слишком ярким и слишком громким. Так что все к лучшему. Я снова закрываю глаза и мысленно проверяю тело. Кажется, все в порядке. У меня даже не болит живот, хотя я съела тонну жевательного мармелада.

На втором этаже из-под маминой двери льется свет. Я заглядываю в комнату, но она уже спит. Я подхожу, чтобы выключить лампу.

– Я устала так долго не спать, –  бормочет мама. –  Мне очень хочется услышать про твое свидание.

– Все хорошо. Спи, мам.

– Я знаю, ты говорила, что оно не настоящее… –  Она вздыхает и кладет руки под щеку.

– На самом деле нет. Оно было настоящим.

– Настоящее свидание?

– Да.

Она улыбается, не открывая глаз. Я жду продолжения, но мама снова уснула. Я иду в ванную, чтобы умыться и почистить зубы, но зависаю перед зеркалом, разглядывая себя и пытаясь решить, изменилось ли что-то во мне. Губы кажутся чуть-чуть припухшими, на щеках горит румянец. Я ощущаю себя расколотой на множество мелких частей. Смущенной, но красивой. Рот выглядит как-то по-другому. А может, мне просто так кажется, не знаю.

В конце концов я укладываюсь спать без обычных ритуалов. У меня непрочитанное сообщение от Кэплана. Он спрашивает, как дела. Я прошу у него прощения за сегодняшнее поведение и благодарю за поддержку. Еще я пишу ему, что мне было весело и что, может быть, я все-таки вырасту в обычного, нормального человека.

На следующий день я словно оказываюсь в чьей-то другой жизни. Куинн провожает меня с урока на урок, и мы идем так близко, что задеваем друг друга плечами.

– На нас все смотрят! –  говорю я.

Он пытается взять меня за руку, и я толкаю его в мусорную корзину. И вот мне уже некогда обращать внимание на других, потому что я не могу перестать смеяться.

Мы идем на урок истории, и Куинн вдруг заходит в класс вместе со мной. Он останавливается в дверях, и всем его отлично видно. Учителя еще нет. Одноклассники наблюдают за нами, словно за актерами в кино.

– Безумие какое-то, –  говорю я, жалея, что не распустила волосы, чтобы только он мог видеть мое лицо.

– Но это же хорошо, правда? –  спрашивает Куинн.

– Пока не знаю.

– Что ж, дай знать, когда поймешь. –  Он делает глубокий вдох, словно готовясь к чему-то, и засовывает руки в карманы.

– Что?

– Я собирался поцеловать тебя в щеку.

– Не надо! Я же умру от смущения.

Сверкнув глазами, Куинн все-таки целует меня, но так быстро, что скорее ударяется о меня подбородком, и тут же убегает.

– Привет! –  кричит мне Кэплан, когда я сажусь за парту перед ним. Он наклоняется вперед, и задние ножки его стула поднимаются.

– Поспокойнее, –  шепчу я.

Кэплан переставляет свой стул в проход между партами, слева от меня. Справа сидит Лоррейн Дэниелс, но она, слава богу, слишком занята рисованием в блокноте и не обращает на нас внимания.

– Так, рассказывай!

– Да нечего тут рассказывать. Я же уже говорила, было здорово.

– Вы теперь встречаетесь? –  Кэплан придвигает свой стул еще ближе.

– Прекрати!

– Мисс Кейн еще не пришла.

– Ты выпендриваешься.

– А ты нет?

В класс входит заменяющий учитель, волоча за собой древний телевизор на колесиках. Она выключает свет, и во мне словно что-то щелкает. Я смотрю прямо перед собой и пытаюсь сдержать слезы. Одно дело – когда тебе кажется, что ты притворяешься совершенно другим человеком. Когда ты просто чувствуешь себя глупо. Совсем другое –  когда ты действительно глупо выглядишь.

– Мина, –  шепчет Кэплан.

Я качаю головой.

– Мина, прости, я пошутил.

Мы сидим в темноте и смотрим документальный фильм о бубонной чуме. Все это время я ощущаю на себе взгляд Кэплана. В конце концов я уже больше не могу этого выносить и отпрашиваюсь в туалет. Кэплан, конечно, идет за мной.

– Кэплан, отстань!

– Мисс эта, как там ее, сказала, что мы должны пойти вместе, потому что пропуск только один.

– Какая случайность!

Когда я наконец поднимаю на него взгляд, он пялится на меня, в кровь искусав нижнюю губу. Под его глазами синяки.

– Что с тобой происходит? –  спрашиваю я.

– О, меня убивает Черная смерть!

Не стоило бы, конечно, но я смеюсь.

– Ты не выпендриваешься. В отличие от Куинна. И я его понимаю, потому что ты… ну… короче, прости. Я сморозил глупость.

– Ничего. Просто все так странно. Очень странно.

– Совсем нет.

Я закатываю глаза.

– Перестань. Все нормально. Можно я тебя обниму?

Вот еще один пережиток прошлого. На протяжении многих лет я буквально подскакивала, стоило кому-нибудь коснуться меня. Кэплан же всегда сначала спрашивал. Мне стало лучше со временем, и ему больше не нужно разрешение, но он по-прежнему спрашивает. То ли случайно, то ли по привычке, то ли и то и другое.

– Конечно, –  отвечаю я.

– Снова друзья? –  спрашивает он, удерживая меня в объятиях чуть дольше, чем я ожидала.

– Только больше не веди себя как козел.

– Понял. Думаю, это мне под силу.

Мы отстраняемся друг от друга и поворачиваем обратно к классу.

– Разве тебе не нужно было в туалет? –  спрашивает он.

– А тебе?

– Нет. –  Он улыбается.

– И мне нет.

Я боюсь, что за обедом Куинн будет вести себя как мой парень, а мне будет неловко, но ему даже не выпадает шанса, потому что со мной постоянно кто-то разговаривает. Я сижу рядом с ним, и, если не могу придумать, что сказать, он тут же вмешивается. Люди, которые никогда раньше и словом со мной не обмолвились, теперь обращаются ко мне по имени. Я думаю, что все начали замечать меня и хорошо относиться только из-за Куинна, из-за парня –  так уж устроена старшая школа. Я печатаю это в заметках и передаю телефон Кэплану. Он печатает в ответ, что, скорее всего, это из-за того, что я наконец отложила книгу. Встрепенувшись, я смотрю на Руби, которая уже во второй раз повторяет мое имя.

– Хочешь пойти, Мина?

– Извини, я задумалась.

И тут она улыбается мне, по-доброму и с пониманием. Как будто знает меня.

– Мы собираемся немного потусить у меня дома перед вечеринкой, ты придешь?

– Ой. –  Я смотрю на Куинна. Если бы он хотел, чтобы я пошла, то наверняка сказал бы об этом. Именно такой стратегии я придерживаюсь в общении с Кэпланом. Раньше я даже не ездила на экскурсии, если он специально не просил об этом –  у него не всегда было настроение нянчиться со мной. Но Куинн не говорит мне, что делать. Он просто улыбается.

– Конечно. Да. Звучит заманчиво, –  отвечаю я Руби. –  Спасибо за приглашение.

– Круто, что Мина стала выходить в свет, да? –  говорит Куинн Кэплану, когда мы возвращаемся на занятия после ланча. Он обнимает меня за плечи.

– Да, круто! Очень круто.

– А что это будет за вечеринка? –  спрашиваю я.

– Какой-то парень из школы Святой Марии зовет всех к себе.

– Вы уверены, что я приглашена?

Куинн смеется, как будто я сказала что-то милое, и тогда я поворачиваюсь к Кэплану, но он молчит, разглядывая кроссовки. Когда мы подходим к классу французского, я вдруг понимаю, что они оба провожают меня на урок.

– Кэплан, можно тебя на секунду?

Куинн дергает меня за хвост и скачет дальше по коридору.

– Все в порядке? –  спрашиваю я.

Кэплан моргает. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, закрывает и открывает снова. Мы начинаем говорить одновременно:

– Ты про вас с Куинном?

– Я про вечеринку.

Кэплан непонимающе смотрит на меня.

– Мне ведь не обязательно идти. Ни на вечеринку, ни к Руби. В смысле, это ведь твоя жизнь и твои друзья, и мне…

– О чем ты вообще говоришь?

– За ланчем ты почти все время молчал…

– Мина, единственное, чего я хочу, –  чтобы ты была рядом. Я каждую пятницу приглашал тебя потусоваться с нами.

– Значит, ты не против?

Он как-то странно на меня смотрит, опять принимаясь кусать губу. Кэплан сегодня сам не свой. Я уже собираюсь сказать ему, что не хочу идти, раз все это так…

– Конечно же, я не против.

Звенит звонок. Я смотрю, как Кэплан бежит по коридору, но на углу его останавливают и отчитывают за опоздание.

Я сижу с ноутбуком на уроке французского. Мы играем в какую-то онлайн-викторину. И вдруг откуда ни возьмись у меня появляется миллион новых сообщений, уведомления звякают одно за другим. Учительница строго смотрит на меня, и я быстро выключаю звук на ноутбуке. Кто-то добавил меня в групповой чат –  номер незнакомый.

Раньше я состояла только в беседах по школьным проектам.

«Ура-а-а! Мина!» –  пишет кто-то, добавив значок фейерверка. Я такой радости не чувствую. Во мне бушует беззвучная симфония шока и благоговейного ужаса.

«Назовите свои имена», –  пишет незнакомый номер, который добавил меня.

Все слушаются. Незнакомый номер, как оказалось, принадлежит Холлис. У меня трясутся руки, я печатаю и удаляю, печатаю и удаляю и наконец останавливаюсь на прозаическом:

Всем привет!

Чат называется «Без стояков». Все оставшееся время я наблюдаю за пьесой, разворачивающейся на экране ноутбука.

Что мы наденем?

Когда мы отправляемся?

Ноа только что рыгнул прямо на уроке

У меня болит живот, но я держусь

Я жду в туалете, чтобы сделать нюдсы, а эти сучки никак не уйдут. Ненавижу это место.

А мне здесь нравится. Мистер Очоа и правда секси или я просто хочу есть?

Он папик, и да, ты хочешь есть

Может, прогуляем восьмой урок и пожрем?

Нет, давайте после школы

Кто на машине?

Поехали в «Квикстоп», я хочу хот-дог

Мерзость

Потрясно, ты гений

Мина, ты едешь с нами!

Она в шоке от нас

Нет! Насчет «Квикстопа» –  я за.

Юху-у-у!

Нам хватит машин?

Втиснемся как-нибудь

После уроков я подхожу к черному ходу, где всегда встречаюсь с Кэпланом, но он пишет мне, что это было его пятое опоздание и его оставили на отработку. Я стою в сторонке и смотрю на телефон, когда дверь вдруг распахивается и вся компания вываливается на послеполуденное солнце. Куинн пытается взять меня за руку, но Холлис опережает его и тащит меня к остальным девчонкам.

– Так нечестно! –  кричит вслед Куинн.

– Встретимся там! –  отвечает Холлис.

Так я оказываюсь на пассажирском сиденье машины Холлис.

– Поездка в багажнике –  обряд посвящения, –  приглушенным голосом говорит Бекка, когда мы выезжаем на дорогу.

– Не издевайтесь над ней!

– Слава богу, –  отвечаю я.

– Ну-ка. –  Холлис тянется мимо меня и открывает бардачок. Внутри лежит банка алкогольного коктейля. Я беру ее, и девчонки одобрительно кричат.

– Мне нужно выпить это залпом? –  спрашиваю я.

– Если я залпом выпью что-нибудь газированное, меня сразу вырвет, –  говорит Руби.

– Тебе не обязательно выпивать все, –  объясняет Холлис. –  Это просто ритуал.

Я открываю банку и делаю глоток. На вкус не так уж и плохо. Заменитель сахара, немного алкоголя –  больше я ничего не узнаю. Девчонки не сидят спокойно: наперебой рассказывают о своих сегодняшних победах и поражениях и делятся надеждами на предстоящий вечер. Я проливаю на себя немного коктейля. Внутри у меня сразу все сжимается, но потом я понимаю, что это просто пятно, которое скоро высохнет, и от этой мысли мне сразу хочется засмеяться и открыть окно, что я и делаю. Холлис –  хороший водитель, она аккуратно едет в толпе покидающих школу учеников. Протянув свой телефон, она предлагает мне выбрать песню, и я предчувствую новый приступ паники, но, оказывается, у нее собраны тысячи плейлистов. Я выбираю один под названием «Девочки собираются». Начинает играть Roses The Chainsmokers, которую, как мне кажется, я ненавижу. Но Холлис прибавляет звук, и я чувствую, как басы вибрируют под ногами и в горле и все клеточки тела пульсируют от счастья. На углу у средней школы Холлис сбрасывает скорость и останавливается напротив долговязой веснушчатой девчонки со спортивной сумкой. Она заглядывает в машину и обводит нас взглядом.

– Значит, мне придется идти домой пешком?

– Прости, Кел. Я придумаю, как загладить вину…

– Давай, –  говорю я, открывая дверцу. –  Втиснемся как-нибудь.

Кел в одну секунду забрасывает сумку под сиденье, садится мне на колени и пристегивает нас ремнем безопасности.

– Если из-за вас мне влепят штраф… –  начинает Холлис.

– У тебя две девчонки в багажнике! Тут ехать-то две минуты!

– Ладно. Но пригнись, если увидишь полицейскую тачку.

Я обнимаю Кел –  по-видимому, сестру Холлис, –  потому что руки девать все равно больше некуда. Ей, кажется, вполне удобно, и следующие пару минут она болтает со мной. Ее вес немного давит, но я не испытываю неприятных ощущений.

– А у тебя есть сестры?

– Нет, –  отвечаю я.

– Везет же! –  Она вздыхает. –  Мне нравятся твои кеды.

Я смотрю на свои конверсы.

– Кстати, а ты кто?

– Келли! –  одергивает сестру Холлис.

– Что? Ну простите.

– Ничего страшного. Я Мина.

– Рада знакомству, Мина. Спасибо, что позволила мне втиснуться.

– Еще бы. Как я поняла, такие у твоей сестры правила.

– Ага, если она в хорошем настроении и хочет быть милой…

– А за эти слова оставшийся квартал пройдешь пешком, –  говорит Холлис.

Келли закатывает глаза и выпрыгивает из машины.

Парни заезжают на парковку, когда мы уже выходим из машины. Куинн цепляется за борт джипа Ноа, спрыгивает и приземляется на землю, словно Человек-паук. По пути в «Квикстоп» я замечаю Лоррейн Дэниелс, которая сидит на низкой ограде перед входом в компании незнакомых мне старшеклассников. От всего происходящего у меня голова идет кругом, и в приступе эйфории я машу ей. Она, кажется, удивляется, но Куинн утаскивает меня прочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Нины Демуровой. –  Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Цитата из «Генриха IV» У. Шекспира, пер. Е. Бируковой.

Вернуться

3

Измененная фраза из одноименного стихотворения американского поэта У. Уитмена «О, капитан! Мой капитан!», посвященного президенту Аврааму Линкольну.

Вернуться

4

Главная героиня одноименного мультсериала про девочек-ягодок. (Примеч. ред.)

Вернуться

5

Второй год обучения в старшей школе в США (9–12-е классы).

Вернуться

6

Цитата из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта», пер. Б. Пастернака.

Вернуться

7

Два пирса (англ.).

Вернуться

8

1 фут равен 30,48 см.

Вернуться

9

Отсылка к Драко Малфою, одному из персонажей серии книг о Гарри Поттере.

Вернуться

10

Контактная спортивная игра между двумя командами с использованием небольшого резинового мяча и клюшки с длинной рукояткой, называющейся «стик». (Примеч. ред.)

Вернуться

11

Синий и желтый –  цвета эмблемы Мичиганского университета.

Вернуться

12

Поддержка спортивных команд «Вулверинс» Мичиганского университета.

Вернуться

13

Песня Just A Friend американской рок-группы Tally Hall.

Вернуться

14

Одноименная книга Луис Фитцью. (Примеч. ред.)

Вернуться

15

1 миля равна 1,609 км.

Вернуться

16

Американская система классификации книг, разработанная в XIX веке библиотекарем Мелвилом Дьюи.

Вернуться

17

Книга американской писательницы Мадлен Л’Энгл.

Вернуться

18

Пруд (англ.).

Вернуться

19

Американский детский писатель, очень значимый для американской культуры. Автор таких произведений, как «Кот в шляпе», «Гринч –  похититель Рождества», «Лоракс».

Вернуться

20

Роман американского писателя Стивена Кинга и одноименный фильм, снятый по этой книге.

Вернуться

21

Настольная игра с пивом, в которой две команды кидают кубик на определенную высоту так, чтобы он либо попал в один из стаканов соперников, либо ударился о стол в зачетной зоне и отскочил от него. Игроки команды соперников должны поймать кубик одной рукой до того, как он упадет на землю.

Вернуться

22

Имеется в виду фильм «Отмель» 2016 года. (Примеч. ред.)

Вернуться

23

Персонажи мультсериала «Скуби-Ду».

Вернуться

24

Укороченный топ. (Примеч. ред.)

Вернуться