Лев Трапезников
«Вагнер» – кровавый ринг

© Лев Трапезников, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается всем тем, кто с оружием в руках защищал, защищает или будет защищать интересы страны. Посвящается живым и павшим, и пусть потомки помнят нас всех!

Его не донесли. Один из группы эвакуации мне потом рассказал, что, когда его несли, у него была лихорадка, его всего трясло. На перекрестке он просто прокричал: «Я музыкант!» – и погиб. Позывной его «Кэмэл».

Из рассказа командира штурмовой группы

От Автора

Перед тобой, уважаемый читатель, вторая моя книга о войне. Первая книга о войне «Вагнер» – в пламени войны» наполнена была событиями из первой моей командировки: бытовыми деталями, показана там же жизнь на базе «Вагнера», мое эмоциональное отношение к окружавшим меня событиям предвоенной и военной моей деятельности, а также моими мыслями, отражающими мое мнение о происходившем тогда. Здесь же, во второй книге, «Вагнер»: кровавый ринг», также будут и детали, и описание боевых операций, и людей, и их характеров, а также мои мысли, выраженные главным образом в заключительной главе книги, хотя свое отношение ко многим вещам я лаконично высказываю на протяжении всего этого труда. Но, главное, здесь будут истории из жизни многих людей.

Да, в эту книгу я ввел реальные истории людей, которые мне рассказали о своих боевых днях. Изначально задумывалась эта книга как художественное произведение, но получился очерк, в котором я пишу раз за разом о людях в тех событиях. Да, я брал интервью у бойцов, и потому, читатель, все изложенные здесь моменты не художественный вымысел, и даже не ситуации, основанные на реальных событиях, а что ни на есть настоящие факты о войне, имевшие место точно быть. Могут быть и спорные где-то моменты, не отрицаю, но ведь это война, и часто описать критическую ситуацию можно, но в память иногда западают именно те моменты, которые, наверное, связаны более с большим риском для жизни. Часто на войне трудно запомнить дороги, переходы с одного места на другое, и здесь необходима уже работа специалистов, историков, ученых… Пусть собирают материал, а мы им поможем восстановить все так, как было… Пусть людей опросят, и еще раз опросят, и потом будет вот вам и целая картина того, что тогда происходило.

Не отрицаю, что могут быть неточности, но только неточности, так как невозможно было досконально запомнить все в условиях, когда человек находится на грани жизни и смерти, все детали или очень точное свое положение в смысле географии – но речь идет сейчас здесь именно о реальных событиях. И сейчас я и мои товарищи по оружию собираем осколки происходящего, надеясь, что когда-нибудь из этих осколков будет выстроена вся мозаика тех дней.

А главное, читатель, углубись в саму атмосферу войны, читая строки книги, попытайся проникнуться тем, что прошли люди, которые показаны здесь. Да, книга складывалась из многочисленных интервью с реальными бойцами, которые о своей войне не любому журналисту-то расскажут и которые молчат о войне даже в кругу своей семьи.

Кстати обо мне… Здесь, в этой новой книге про войну, я уделю некоторое внимание дням, проведенным мной дома после первой командировки, а затем пройду по своей военной жизни штурмовика-артиллериста, работающего на С-60. С-60… да, такие орудия применялись в спецоперации и подразделениями группы «Вагнер», и подразделениями Министерства обороны России, и украинской стороной. Рассказ свой я буду вести все так же не спеша, не перетруждая читателя заумными фразами, и, кстати, от лирики я тоже как всегда буду очень далек. Хотя насчет лирических отступлений… Будут отступления такие, но немного совсем.

Почему книга называется «Вагнер»: кровавый ринг»? В моем сознании образ той борьбы ассоциировался и сейчас ассоциируется с рингом. Ты заходишь на этот ринг биться с противником насмерть, и нельзя выйти за его пределы. Выйти за ринг – это против правил, а драться в кровь, насмерть и без всяких правил внутри него позволено, и это надо делать. Надо победить противника, загнать его в угол или просто надо выстоять на ринге… Это ринг. Кровавый ринг. Да, ринг, на котором «Вагнер» спасал положение, в которое попали основные силы российской армии в начале спецоперации, ринг, на котором он побеждал и выстоял. Наверное, история «Вагнера» – это, образно говоря, и история того, как надо побеждать. Это история победителей.

Да, конечно, многие вещи я не смог вынести на страницы своей первой книги по понятным причинам, так как для многих фактов время не пришло еще. И в этом случае мне придется про часть многих событий умолчать. Все так же изменена часть позывных, а по многим событиям я не могу вам сейчас дать свою полную оценку. Кстати, есть и интересные цифры у меня по войне, но эти цифры пока нельзя выдавать ни в СМИ, ни в книгах, и потому они пока лежат у меня в столе. Время еще не для всего пришло…

Однако эта книга все же особенная. В этой второй своей работе я сделал все то, чего не было в первой книге, «Вагнер» – в пламени войны». Если в первой книге я описывал происходящие события так, как видел их, проходя командировку, то здесь же я сделал вставки, состоящие из рассказов реальных бойцов. Эти бойцы рассказывают о своих ситуациях, а сами их ситуации говорят о крови и героизме, неподдельном, настоящем мужестве и самоотверженности тех, кто был на той войне. Удивительные истории раскрываются в их рассказах, граничащие порой с мистикой, но все события, описываемые здесь, проверены и потому реальны. Рассказы бойцов я органически ввожу и в диалоги героев книги, и пишу о них от третьего лица, и делаю прямые вставки, в виде рассказов бойцов о себе, со ссылками на имена, фамилии и позывные. Вот имена этих самоотверженных, честных и храбрых людей, которые помогали мне создавать сей труд в качестве рассказчиков:

Свирилка Федор Викторович, сотрудник группы «Вагнер», фельдшер, командир группы эвакуации. Сейчас проживает во Владивостоке, награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Имя в книге его не изменено. Этот человек, как медик, спас 368 бойцов, если брать в расчет только бойцов с тяжелыми ранениями.

Воробьев Максим Александрович, сотрудник группы «Вагнер», медик, руководитель подразделения эвакуации. Ранее девять лет служил в составе сил Главного разведывательного управления, участвовал в боевых операциях. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге обозначен как «Макс».

Гайдаенко Леонид Юрьевич, сотрудник группы «Вагнер», специалист С-60, награжден ведомственными наградами группы «Вагнер». Позывной «Тирмич». Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге позывной не изменен.

Сотрудник группы «Вагнер» с позывным «Салтан», награжден государственными и ведомственными наградами МО и группы «Вагнер», имеет ранения. Участник контртеррористической операции в ЧР, выполнял задания страны в дальнем зарубежье, участник СВО. Сейчас проживает в Ярославле. В книге позывной не изменен.

Абдрахманов Марат Шамильевич, сотрудник группы «Вагнер», специалист расчета СПГ-9. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Позывной «Люс». Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге позывной не изменен.

Редькин Виктор Иванович, сотрудник группы «Вагнер», штурмовик-стрелок, специалист СПГ-9, боец эвакуационной команды. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер». Позывной «Корнеплод». Сейчас проживает в Ярославле. В книге позывной не изменен.

Ряпасов Антон Михайлович, сотрудник группы «Вагнер», командир штурмовой группы. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Сейчас проживает в Республике Марий Эл, в пгт Советский. Позывной «Чиновник». В книге данные не изменены.

Глава первая

Первую свою книгу я закончил тем, что приехал в конце декабря 2022 года в Йошкар-Олу. Приехал раненый, обдумывая следующий свой поход, который по моим планам должен состояться после того, как я вылечу рану… И события этой книги будут уже событиями второй моей командировки… Однако не хочу однобоко рассматривать ситуацию этой войны и несколько разбавлю свой рассказ о тех событиях историями других людей, фактами из других направлений работы нашей Конторы. А потому начну я этот труд не с марта 2023 года, когда я и отправился после ранения во вторую свою командировку, а отмотаю время немного назад, к середине 2022-го… Битва, в которой снова проверялся русский характер на прочность, как это было и чуть ранее, и в другие века, шла под Бахмутом на многих направлениях…

Итак, 2022 год, 12 сентября. Группа из четырех человек, старшим которой был Болотник, продвигалась к «Перекрестку». Задача группе была поставлена командиром батальона 3-го штурмового отряда Уорлоком такая: «Прибыть в район Перекрестка и влиться в состав основных сил, которые должны будут начать штурм объекта на Перекрестке». Перекресток? Это условное обозначение оборонительных сооружений вэсэушников, которые находились прямо на слиянии дорог. Перекресток представлял собой как бы букву «Т» – дорога, ведущая из Курдюмовки, упиралась в дорогу, поворот которой налево шел в Майорск, а направо если повернуть, то дорога шла в Бахмут. Вот это и есть тот самый известный перекресток, похожий на букву «Т». Важно было отобрать у ВСУ это слияние дорог, чтобы их группировки оставить без боекомплекта и продуктов, которые и шли подразделениям через этот перекресток из тыловых районов украинской армии.

Группа шла со стороны дачных поселков и зайти должна была к Перекрестку со стороны дороги, ведущей к Бахмуту. Передвигались по лесополосам, меж кустарников и деревьев. Группа состояла из командира с позывным «Болотник», двух пулеметчиков и бойца с позывным «Корнеплод». Корнеплод с самого начала сентября воевал и был уже, как говорится, обстрелянным бойцом, успевшим за это время поработать и на Сапоге, и раненых с двухсотыми потаскать. Спешили, бежали бегом, отдыхать было некогда, на себе несли боекомплект, гранатомет и две одноразовые «стрелы». Сам Корнеплод нес на себе боекомплект с морковками для РПГ.

Группа спрыгнула в овраг и пошла вдоль него… Разрыв, еще один и еще один за ним раздались по краю оврага где-то сзади, метрах в пятнадцати от группы.

«Минометы, нет… верно работает Сапог…» – пронеслось молнией в голове Корнеплода, однако было не до раздумий, и все, что происходило вокруг, Корнеплод воспринимал как данное, как обычное природное явление, так как организм за эти девять дней, что он был на войне, уже смирился со всем и заблокировал в голове его что-то очень важное, что должно воспринимать краски этого мира или выражать по поводу чего-то эмоции… Нет уже эмоций, а есть констатация факта: дождь – это бесполезная вода, солнце и зеленая листва деревьев – это только яркий шар в небе и определенный окрас растений, разрыв мины – это громкий звук и где-то там земля с пылью. Все на этом, и яркое восприятие этого мира отрублено – это тоже называется войной.

Группа, продвинувшись метров восемнадцать, попала на развилку, один проход в овраге вел прямо, а другой чуть правей вперед по диагонали. Куда идти? Командир группы Болотник повернул в правый овражек, и группа двинулась за ним. Два бойца, лежащие тут же, попадаются по пути. Это двухсотые, и лица их еще не почернели, но понятно сразу, что это мертвые… Их там по лицам определяешь сразу. Корнеплод перешагивает тела мертвых своих боевых товарищей и вместе со всеми пробирается все дальше по овражку. Здесь тупик, – констатирует факт Корнеплод, – бойцы уперлись в деревянный блиндаж и дальше прохода уже нет.

– Возвращаемся… – командует спокойным тоном Болотник, и группа поворачивает назад.

Наконец добрались до этой же развилки в овраге, но теперь уже завернули направо и пошли прямо, выйдя затем в траншею.

– Нам необходимо туда, – показывает Болотник рукой в сторону леса, находившегося за полем. – Только вот там открытка… а переходить поле все равно придется, – объясняет командир группе задачу.

Закурили.

– Готовы? – спрашивает Болотник группу.

Один из пулеметчиков чуть заметно кивнул головой.

– Попробуем, чего же… – резюмировал пулеметчик ситуацию.

А ситуация складывалась очень серьезная, ведь преодолеть открытку, это еще какая игра с судьбой. С этого поля можно уже не вернуться живым.

Однако, конечно, все готовы к броску.

Корнеплод, поправив ремень своего рюкзака, в котором содержалось пять боезарядов к гранатомету, понимал, что любой осколок теперь, если попадет в его боекомплект, может поставить крест на его жизни в секунду. Однако Корнеплод не сомневался, ведь он пришел сюда добровольно, пришел в том числе и рисковать. «А какая же война без риска», – подумал без всякого оттенка иронии этот боец из Ярославля. Да, Корнеплод был ярославским русским мужиком, и звали его Виктор, Виктор Иванович. «Надо так надо!» – пронеслось в его голове, и когда группа рванула вперед из траншеи в поле, Корнеплод, помогая себе левой ногой и упершись правым коленом в край траншеи, рывком поднял себя, встал на ноги и, немного пригибаясь, побежал к лесополосе. Уже когда добегал до края лесополосы, благо поле было не широким, начало разрывами поднимать землю вверх где-то сзади, сбоку, слева… Начались прилеты мин.

Болотник и один из пулеметчиков уже вбежали в кустарники, что были на краю леса, оставалось несколько шагов Корнеплоду и другому бойцу. «Бежать!» – неслось в голове Виктора, и вот уже деревья… У кромки лесополосы лежал совсем почерневший убитый боец, верно не успевший когда-то добежать до деревьев и получивший осколок или пулю, оставшись здесь лежать… «Здесь так не в первый раз переходят поле», – подумалось Виктору.

Кстати, сказать, если ты близко не знаком с человеком, то такой человек, скажем так, погибший боец, не воспринимается остро твоим организмом, он часть природного ландшафта. Бойцы, вбежав в лесополосу, сразу засели за деревьями, чтобы перевести дух от бешеного бега. А в поле, ближе к его центральной части, раздавались еще разрывы от прилетов украинской арты, пока все не успокоилось. Затем, собравшись вместе, снова продолжили движение. Быстрым шагом продвигались по тропе.

Шли, казалось, долго, пока не наткнулись на достаточно большую группу наших бойцов, в которых Корнеплод узнал тех, с кем еще проходили вместе спецподготовку в Молькино, а затем ехали на Донбасс. Абзай, Борцоне и тот маленького роста человек, похожий на якута, Тирасполь, Мальчик – вот все позывные тех, кого Корнеплод узнал. Командовал этой группой Абзай, он и должен был здесь на месте осуществить штурм. Затем, влившись в группу Абзая, продолжили движение и, перескочив дорогу, оказались в лесополосе.

Немного объясню читателю, как это выглядело… Если стоять лицом к Т-образному перекрестку, то справа будет дорога из Курдюмовки, которая и упиралась в этот украинский укреп, называемый «Перекресток». По правую и левую стороны дороги из Курдюмовки, прямо у пересечения дороги из Бахмута и Майорска, в сторону самой Курдюмовки находились украинские укрепления, что-то вроде блиндажей… или дотов. Сама дорога в этом месте была перекрыта в нескольких местах бетонными блоками, заваленными метровым слоем земли, и намотанной на эти все сооружения колючей проволокой. Потому, если кто-то хотел проехать этот участок дороги и завернуть затем направо к Бахмуту или налево к Майорску, то должен был ехать зигзагами, объезжая эти бетонные блоки с землей и колючей проволокой.

По дороге в сторону укрепа промчался старый советский «Москвич» зеленого цвета. По команде Абзая два пулеметчика, Корнеплод и еще несколько бойцов перебежали на другую сторону дороги и заняли там позицию среди кустарников, а остальная группа заняла позиции здесь же у края лесополосы, готовились к штурму и ждали по рации команды комбата. В этом месте наших было одиннадцать человек и плюс бойцы на другой стороне дороги. После команды по рации группа начала штурм. Корнеплод, пригнувшись, держа автомат в боевом положении, двинулся вперед по лесополосе в сторону укрепа…

Украинцы не ожидали нашего удара, и пять их бойцов, ничего не подозревая, у края лесополосы ломали молодые деревья, верно нужные им для хозяйственных нужд на объекте.

Один из бойцов, бежавших чуть впереди и справа от Корнеплода, заняв позицию у дерева, открыл огонь в сторону вэсэушников, с той стороны открыли ответный огонь. Корнеплод, кинувшись к дереву, также с ходу открыл огонь по отстреливающимся укровоякам… Очередь, еще длинная очередь, еще очередь… Корнеплод поменял магазин и снова начал бить очередями по кустарникам, из-за которых огрызались автоматы украинцев. Вэсэушники начали отходить назад к блокпосту от края лесополосы, и один из них, встав на правое колено, затем резко рухнул на правый бок, «Готов!» – пронеслось в голове Корнеплода. Двое других же, не поворачивая своих спин к штурмовой нашей группе, отстреливаясь, продолжали отходить. Рядом не унимался автомат соседа, а Корнеплод крыл очередями и менял магазины, ведя огонь и по кустарникам и перенося его на отходивших вэсэушников… Еще короткая очередь и еще – огонь автоматов за кустарниками стих, но со стороны блокпоста украинцы вели огонь теперь уже из пулемета… Где-то сверху пулеметная очередь над головой Корнеплода обломала ветки, и потому думать о прямом накате на блокпост с этой стороны уже не представлялось возможным.

С той стороны дороги шел также бешеный бой, где-то возле украинского укрепа разорвалась граната, заставив замолчать автоматы с обеих сторон буквально на три секунды, но не более, и бешеная перестрелка возобновилась. На этой стороне крыл из блиндажа украинский пулемет. Наш пулеметчик был тяжело ранен, ему прошило горло с правой стороны и ногу, и, оттащив его в глубь лесополосы, один из бойцов начал оказывать ему помощь. Однако Абзай, взяв с собой одиннадцать человек, смог обойти по лесополосе блиндаж, из которого велся огонь по нашим бойцам, и начать непосредственно штурм траншей и блиндажей за дорогой, идущей из Майорска в Бахмут. Теперь перекресток был взят в клещи, и противник, не ожидавший такого напора с нашей стороны, в панике просто оставлял свои позиции, уходя в ближайшие лесополки.

Еще какое-то время шла перестрелка с противником, но перестрелка уже не оборонительного характера, если бы вэсэушники пытались удержать этот Перекресток, а более для того, чтобы только прикрыться огнем, который поможет украинцам уйти с самого объекта. Перекресток был взят. У края лесополосы, где Корнеплод и еще один боец бились из автоматов, лежали два вэсэушника, мертвые, и далее между лесополосой и блиндажом еще один украинский двухсотый. Совсем рядом с украинским блиндажом валялись тела еще двух вэсэушников, которых уничтожили другие бойцы своим огнем из этой же лесополосы, в самом же блиндаже никого не было… Пулеметчик ушел. Там и здесь, и в других местах лежали трупы врагов.

За дорогой, ведущей из Майорска в Бахмут, шли зигзагами траншеи противника, и там же штурмовики обнаружили пять блиндажей. Блиндажи около самой дороги также имели бетонные перекрытия, и тот блиндаж, что справа, был сделан из железобетона и покрыт толстым слоем земли. Внезапный и уверенный удар по объекту принес свои плоды. Замечу, что если в районе девяти утра начали штурм, то закончился он уже только к вечеру. Придет время, и все бойцы, участвовавшие в этом военном деле, будут опрошены…

Необходимо будет узнать потом все моменты штурма, опросить всех его участников, а это уже работа специалистов-историков[1]. Штурм и удержание Перекрестка – это история героизма, и с этой победой, описанной мной выше, сама история Перекрестка еще не закончилась – объект потом придется отдать и снова забирать у противника. Но это будет потом, а сейчас…

К вечеру Корнеплода и других бойцов, принимавших участие в штурме, заменило другое подразделение «Вагнера» на захваченном объекте, а участников штурма отвели в лесополосу, что шла вдоль дороги по правую руку, если стоять спиной к Курдюмовке и лицом к Перекрестку. В этой лесополосе распределили бойцов по два человека на расстоянии в десять метров друг от друга, то есть выставили посты. Старшим был назначен здесь Борцоне. Бойцы начали окапываться. Однако Корнеплоду нормально окопаться не удавалось, так как то «птичка» в воздухе, то прилет мин украинских мешал это делать.

Через два часа с украинской стороны был выпущен боезаряд, поразивший Перекресток и убивший нескольких штурмовиков, заменивших Корнеплода и его товарищей на объекте. Были и раненые, одному оторвало ногу, и он истек кровью, а один из командиров отделения, которому осколок так вдавил грудь, что создавал для раненого особые мучения, выбил его из строя. Позывной этого старшего был Пожарник. Когда-то на гражданке он и правда работал пожарным, потому у него и был такой позывной. Потом уже, вечером, когда стемнело, этот командир, чтобы медленно не умирать здесь и чтобы с ним не возились его товарищи, и понимая, что эвакуационная группа просто физически не сможет дойти до Перекрестка, достал тихо… гранату и подорвал себя. Вечная память тебе!

Уже когда стемнело, ко всему этому начался еще и ливень, заливавший все вокруг… Разрывы мин и снарядов, сильный дождь и грязь – это все, что пришлось выдержать тем, кто был тогда там… Корнеплод просто во всей этой ситуации накрылся спальником от дождя и ждал утра. Настало утро, и уже часам к одиннадцати наконец-то в лесополосу к бойцам пришел Абзай и предложил сварить кашу. Начали варить, найдя чан и поставив его на огонь вместе с водой. Однако лживую тишину нарушил шум моторов и тот звук техники, который невозможно перепутать. Где-то ползла техника.

«Это БМП или БТР, а может быть и танк…» – пришло на ум Виктору. То есть, судя по доносящемуся шуму, что-то предстояло… Но все же сильно хотелось есть, так как пайки досюда не доходили еще, слишком уж далеко группа врезалась в оборону противника, и кругом стояло немало украинских точек. В этом случае не до пайков, и штурмовики пользуются тем, что добывают на позициях врага, – это боекомплект, еда, спальники, чай, сигареты, одежда… «Каши сейчас хоть поедим, согреемся», – думал так Виктор, с позывным Корнеплод. Но не удалось поесть сегодня… Начался бешеный удар украинской арты – шквал огня обрушился по занятым вагнеровцами позициям и по лесополосе, в которой они расставили цепь из постов. Работало по лесополосе все – сапог, АГС, полька, рвались снаряды и крупного калибра.

Корнеплод лежал в своем окопе, а осколки с тупым звуком впивались в толстые деревья, и мины рвались недалеко от его окопа. Разрыв снаряда засыпал Корнеплода землей… В этой ситуации приходилось только ждать окончания обстрела и надеяться лишь на провидение и на волю всех богов и демонов мира. Казалось, что обстрел идет уже час и более, но это только казалось, – удар украинской арты по времени продолжался с полчаса. Затем звук техники стал доноситься все сильней. По дороге со стороны Майорска к Перекрестку продвигались танк Т-72 и БТР. Заехав на объект, танк обстрелял блиндажи и лесополосу, подходящую к Перекрестку…

Начали рваться снаряды, и один из них, выпущенный из украинского Т-72, разорвался за сто метров от окопа Корнеплода… Украинский БТР, заехав на Перекресток, также начал бить по всему, что только сопротивляется. С БТР высадился украинский десант, как высадилась и с брони танка группа бойцов. Силы уже были не равны, явно. Штурмовики начали отходить, речи об обороне не могло и быть – не готовы были увидеть здесь технику такую. Штурмовики-вагнеровцы покинули блиндаж, или дот, называемый потом «норой», отойдя в лесополосу; то же самое делали и те подразделения, что заняли позиции в украинских траншеях. Начали уходить к старым своим позициям. Однако отступление остановил приказ Зомби, командира 3-го штурмового отряда, который приказал во что бы то ни стало собрать силы в кулак и отбить потерянный Перекресток.

– Помощь с воздуха будет, – пообещал Зомби.

Абзай начал организовывать людей. Отступление было прекращено, и группы, усиленные еще людьми, вскоре готовы были к новому штурму. Однако снова штурмовать Перекресток Корнеплоду не пришлось…

Необходимо было доставить на точку эвакуации раненых. Один раненый лежал на носилках, другого решили нести на плече и поддерживать сзади за ноги, и еще один, раненный в ногу, опираясь на свой автомат как на костыль, мог идти сам. Итого четыре здоровых и три раненых, два из которых идти не могут. Так и поплелись, взяв по дороге спальник из окопа Корнеплода и использовав его как средство для переноски раненого. Кстати, Перекресток все-таки отбили… Удар по танку и БТР нанесли с вагнеровского самолета.

Точно не знаю, и, наверное, еще были применены какие-либо для этого системы огня, но Перекресток был отбит. Затем, насколько я знаю, он снова будет потерян, и потом снова его отберут у врага. И еще отмечу кое-что важное… Здесь я писал о Борцоне, который принимал участие в штурме Перекрестка, а потом и был тем старшим той группы, которая стояла в лесополосе рядом с Перекрестком. Так вот, этот самый Борцоне был не простым человеком. На гражданке, до «Вагнера», он занимался бизнесом, был достаточно состоятельным человеком и пошел на войну по соображениям, так скажем, мировоззренческим. Я сам этого человека, Борцоне, помню еще с Молькино, а потом помню в эти же дни сентябрьские, как Борцоне и его друг Мальчик сидели вместе на корточках на «Велосипеде»[2], куда оружие и пайки свозили. Я на этом «Велосипеде» тогда гранатометы забирал.

– Вы откуда здесь? – спросил тогда я их.

А они так, с еле заметной улыбкой, просто очень, смотрят на меня, кивают мне оба, и Мальчик говорит:

– Так всю ночь на Перекрестке от танков уходили, они там блиндажи, которые мы заняли у украинцев, гусеницами разворачивали. Перекресток-то мы взяли, – продолжил он рассказывать, – но они ночью на танках явились к нам.

Этот момент я хорошо помню в том сентябре 2022-го. Так вот, Борцоне потом ранен был два раза и оба раза возвращался обратно на передовую штурмом, хоть ему и должность другую поближе к тылу и в самом тылу предлагали, но Борцоне все время отказывался. Так и погиб героем на передовой, в бою. Хорошо помню его лицо, спокойный очень был, волевой человек.

Далее Корнеплод продолжил свою работу уже в эвакуационной команде. Эвакуационная команда? Другими словами, эвакуационная команда – это сверхнапряжение сил, это высокая мораль и высокий дух, это когда надо через не могу больше даже, чем это бывает у штурмовика-стрелка, это когда очень много вокруг крови и оторванных конечностей, это когда мертвого надо дотащить до точки эвакуации, чтобы потом его тело могли получить родственники, или раненого дотащить во что бы то ни стало, чтобы вернуть его жене, матери, детям. Группа эвакуации – это надежда (!) на жизнь у того, кто истекает кровью. Эвакуация, медики, военврачи – это та неотъемлемая часть войны, которая постоянно находится на ногах, которой некогда приложить голову для сна, которая всегда под ударом противника наравне с командирами, пулеметчиками и кордистами, это та часть воинского сообщества, которая только по одному своему названию «военмедики» уже являются героями. И выражение на войне – группа эвакуации – обозначает надежду. Это как ангелы, только они не в белых халатах и не с крыльями.

Теперь Корнеплод жил в бывшем дачном поселке, который находился относительно близко к тому самому Перекрестку.

Я неоднократно проходил по этому поселку и могу вам описать его в двух словах только для понимания того окружающего мира, в котором все это действо происходило.

Дачный поселок… Этот поселок состоял не из каких-либо больших дач или там коттеджей – нет, совершенно нет, это были обычные совсем маленькие и побольше садовые домики. Садовые домики были разными: от деревянных будок три на три метра в длину и ширину, покрытые скатными крышами, до кирпичных домиков, четыре на шесть метров в длину и ширину. Двухэтажных домов лично я там не видел. Из белого кирпича и редко из красного там были дома. Были домики, собранные вообще из всякой шелухи и замазанные глиной, а потом оштукатуренные, имевшие белый цвет. Рядом с домиками находились очень небольшие сады, садики даже, сказал бы так. А вот дома, где имелись хорошие подвалы, и такие были, использовались нашими подразделениями для устройства там штабов, перевалочных пунктов для бойцов и складов.

В одном таком домике в подвале, помню, жил тыловик с позывным «Лобзик», и из этого же подвала он руководил своими людьми, доставлявшими пайки, генераторы и другое на позиции или перемещавшими все это по необходимости с места на место. Помню его подвал в кирпичном доме, по-моему, из красного кирпича, и помню подвальное просторное помещение, с бетонными перекрытиями в виде потолка. Лестница туда еще вела вниз обычная деревенская, какие к сеновалам в сараях обычно приставляют. Стол там у входа стоял у Лобзика и рация на столе… Как сейчас помню… вот ходит с деловым видом Лобзик около стола, курит сигареты, слушает рацию, что стоит у него на этом столе, и командует по этой рации, а еще выражает очень заумные мысли… А там же, помнится, в подвале, что еще использовался как перевалочная база для бойцов, сидят сами бойцы, продвигающиеся к передовой, на контактный бой с ВСУ… Сидят вдоль стен и в центре, молча сидят, ждут, автоматы у кого в руках, а кто-то положил перед собой свой АК, курят сигареты, а на улице, там вверху… слышны разрывы от украинской арты. И только у стола движения какие-то, где Лобзик со старшими подразделений что-то обсуждает временами, и рация работает, а в помещении, в котором человек сорок – тишина, все молчат, тихо курят, не хочется разговаривать. Это я помню. Это я для тебя, читатель, пишу о тех днях 2022 года, чтобы ты атмосферу саму тех дней уловил, как бы схватил эту атмосферу за хвост, а затем уже и представлял то, о чем рассказываю здесь…

Корнеплод теперь был в эвакуационной команде, которая и проживала в этом дачном поселке, и уходила отсюда за ранеными и убитыми. В эвакуационной группе, в которую входил Виктор, было четыре бойца, если считать вместе со старшим группы. А старшим был человек с позывным «Пастор». Жил Пастор в подвальном помещении, где и работал с рацией и своими бумагами, двое других бойцов жили в блиндаже, в глубокой земляной яме, накрытой бревнышками и поверх их черным пакетом, в которые пакуют двухсотых, и поверх этого пакета еще была накидана земля и лежало три старых бронежилета марки «Модуль-Монолит». Корнеплод, то есть Виктор Иванович, жил недалеко от блиндажа своих коллег и «офиса» Пастора в подвальном помещении…

Так рассказывал потом после войны сам Виктор Иванович о тех суровых военных днях:

– Утром ранним, в пять часов утра просыпаешься, и вставать не хочется, а надо. Если дождь, то с потолка капает вода, сыро же в подвале. В те дни я мало спал. И если весь день я работал на эвакуации, то и ночью покоя тоже ведь не было. Могли и ночью поднять. Временами вообще не спали. Тогда в эвакуационной команде я вытащил в составе группы более пятидесяти человек с позиций. Точное число раненых сейчас и не упомню. Бывали очень необычные случаи. Так вот один раз вдвоем несли раненого с позиции на носилках, несли долго очень. Вышли с раненым к Велосипеду, потом вышли с Велосипеда на дорогу и пошли направо к точке эвакуации. Должна была машина уже ждать нас. У раненого была сильно задета осколком нога. Глядим, медицинская машина, УАЗ наш, навстречу нам едет по дороге, и водитель показывает знаками мне, что он сейчас «за ранеными съездит, заберет и вернется скоро», чтобы нашего раненого погрузить. Тогда остановились мы у дома двухэтажного из красного кирпича, чтобы подождать машину, когда она возвращаться назад будет. Носилки около кустов поставили подальше от дороги, а я лично сел около стены дома. Хоть отдохнуть, думаю. С ночи не спал и днем с носилками все время. Сижу. Ждем машину назад. Через какое-то время едет наш УАЗ санитарный, «буханка», назад. Я смотрю на него и думаю, что вот-вот сейчас что-то произойдет. Вот через мгновение, но что-то опасное будет с этой «буханкой». И только она к нам подъезжать начала, как прилетело от украинцев что-то и разорвалось с той стороны у дороги. Осколками никого не задело, машина, разумеется, не остановилась и проскочила мимо нас, а мы просто в укрытие кто куда. Там еще один прилет и разрыв дальше от нас на метров двадцать. Я встаю и бегу к раненому, а мой напарник, с кем носилки несли, тоже туда к носилкам уже несется. Забегаем за кусты, а носилки пустые, раненого на носилках нет! Нашли его тут же у стены гаража, подхватили и в подвал дома закинули, пинком его с лестницы вниз спустили и сами за ним. Переждали, пока прилеты арты украинской не закончились… Он и правда сильно ранен в ногу был и не мог стоять, но в такой ситуации ускакать смог и на одной ноге за гараж, метров пять-шесть точно скакал. За семь месяцев, что я был там, историй много разных.

Вот так. И как ты понимаешь, читатель, работать приходилось Корнеплоду в совершенно разных условиях и в постоянном режиме, без продыху. Представь себе, что позиций много, и потому эвакуационная группа бывает на совершенно разных участках войны, и если здесь от дачного поселка до первых позиций на передовой, грубо говоря, было километра два, то от дачного поселка до первой точки эвакуации тоже два километра. Это грубо и по прямой, если линию так провести. А в реальности все еще сложней. К примеру, вот вам тяжелораненый, и значит, группу вызывают на определенную точку, и приходят они на точку, а там не один раненый тяжелый, а два или даже три. Или бегут на позицию за раненым, а на другой уже точке та же самая ситуация с ранеными, и те тоже ждут группу эвакуации. И людей для эвакуации раненых не хватает, и бойцов с передовой снимать нельзя, так как они там на передовой позиции держать должны.

«Несешь его, а он бывает так, что еще и стонет, и просит, требует ослабить или снять жгут», – рассказывал о тех днях Корнеплод. Часто ругался Корнеплод и со своим прямым начальником, старшим группы Пастором, и требовал его работать, работать и работать так же, как это делал сам Корнеплод, Виктор Иванович, так как Пастор бывало любил из себя «строить» и генерала, который бумажки только подписывает.

– Ругались с Пастором бывало, я его все заставить хотел, чтобы он на всех операциях бывал, исключительно на всех, так как троим нести раненого издалека руки устают и меняться надо, а бумаги подписывать каждый может, и я могу, а ты с нами носилки марш таскать, – объяснял свое недовольство Корнеплод.

О взаимоотношениях старшего группы эвакуации Пастора и Корнеплода сам Корнеплод так говорил:

– Он, Пастор, так рассердится на меня, что закричит мне, что «все, ты уволен, я увольняю тебя с этой работы». Мне часто странно или смешно даже было это от Пастора слышать… куда с войны уволить человека можно? Так что увольнял меня там несколько раз мой начальник, – с улыбкой о тех днях вспоминал Виктор Иванович.

Как-то эвакуационную группу Пастора вызвали на Галину-29.

Точку под кодовым названием «Галина-29» я, автор этой книги, хорошо помню. Я там стоял в передовом окопе когда-то. Так вот… вызвали их на эту точку. Это, видимо, было в районе 25-го или 26 октября 2022 года, так как с этой точки мы ушли на штурм Галины-30, под руководством командиров Бекера и Вамбы[3], именно примерно в это время. Могу плюс или минус на день ошибаться. И вот через сутки после нашего ухода наш окоп, который когда-то там был передовым окопом и контролировал и участок справа за полем, и последний кусочек лесополосы у поля, куда загнали подразделение ВСУ, и лесополосу за небольшой открыткой впереди, был уничтожен украинским гранатометчиком. Этот окоп и раньше хохлам мешал и крови у них много попил, и после даже нашего продвижения дальше окоп мог угрожать тем, кто был в лесополосе слева через поле, и мешал эвакуации вэсэушников, загнанных в остаток лесополосы.

Так вот, мы ушли тогда вперед, а нас на этом участке другое подразделение заменило, и вот уже через сутки вечером, когда стемнело, у этого окопа из нового состава прибывших бойцов шесть человек собралось. Подробности, почему собрались (?), не знаю, и придумывать не буду. Передвижения на Галине-29 были комбатом запрещены. Однако именно ночью по ним и ударили, предположительно из гранатомета. Попали точно (!) в окоп. Пять человек – двести, и один – триста. Вот за этим трехсотым и пришла группа эвакуации из двух человек, один из которых был Корнеплод. Сразу скажу, что это очень далеко от дачного поселка. Чтобы добраться от дачного поселка до Галины-29, нужно преодолевать и дороги, где-то открытые места, не защищенные кронами деревьев, и долго идти кабаньими тропами по лесополосам. А эти двое из эвакуации пришли туда ночью. То есть дошли ночью по всему этому бездорожью!

В этих местах бойцов-то с проводниками водили. Так вот нести трехсотого пришлось с трудностями. И только по моим расчетам, наверное, они несли его, если это была ночь, часа четыре. Мало того что многочисленные ранения, так еще и в спину опасное ранение, класть его на носилки на спину нельзя, так и несли его, положив на бок и проверяя всю дорогу его, на боку ли он лежит… А несли в темень, по тропам, по завалам черт знает каким, и непонятно, как они ориентировались. А теперь, читатель, представь себе, что они за сутки могли в подобных местах, эти бойцы эвакуации и медики, бывать в разных… И всем оказать помощь надо медицинскую, и вынести по бездорожью в темноте. Ладно, что Корнеплод, как он потом мне объяснил, ориентировался в пространстве хорошо, так как в прошлом своем проработал долго водителем профессиональным. Да еще, на этом же примере с Галиной-29… И этот пример говорит тоже, что доходили группы эвакуации до самого передка, до чуть ли не зоны прямого контакта с противником, ведь на Галина-30 уже прямо к противнику «лицом к лицу» стояли, можно сказать. Если же это день, то те, кто нес раненого, часто открытые места преодолевали бегом. А перевалы? Перевалы, эти холмы с трехэтажку, а то и с пятиэтажку… Крутые перевалы, спуски и подъемы, и нельзя уронить или протащить по склону или подъему раненого, его необходимо удерживать руками.

Бывает часто и так, что эвакуационные группы попадают и под огонь противника, под прилеты его арты. И, кстати, при любой критической ситуации, буквально любой ситуации, раненого медики не бросают. В эвакуационных командах такие люди работают, что и представить себе даже не могу, чтобы они бойца бросили – в случае чего, отбивать его будут до конца, хотя профессиональному медику, то есть человеку с медицинским образованием или с особой медицинской спецподготовкой, позволяется инструкцией прикрывать себя раненым в критической ситуации. Хотя насчет раненых и вообще насчет взаимоотношений в «Вагнере», скажу, что там никто никого не бросал. Кстати, медик, попавший в поле зрения противника, – противником уничтожается. Это я тебе, читатель, пытаюсь объяснить, что такое война, что такое атмосфера войны и как это бывает… работать на войне.

Однако в этой книге вы еще найдете и настоящие интервью, которые я брал лично у военных медиков, бойцов эвакуационных групп.

Сам Корнеплод, Виктор Иванович, за ленточкой, на этой спецоперации пробыл целых семь месяцев безвылазно. Отпусков у него не было.

Но прежде чем перейти к очередной истории, предлагаю читателю посмотреть еще на судьбы людей. Я понимаю! Знаю (!), что описать все то, что там происходило, просто не смогу физически, так как здесь необходима будет работа целых многочисленных групп специалистов, которые когда-нибудь займутся историей группы «Вагнер», в том числе и ее действий на Донбассе. Однако мы начнем писать о вагнеровцах, о тех днях, и пусть другие подхватят и напишут еще больше. Нужно с чего-то начать рассказывать о судьбах на войне. Да, возьмите любое направление работы вагнеровцев тогда на Донбассе, любое время, ткните пальцем в карту и назовите временной отрезок, и вы получите бои, бои, бои и мужественные поступки настоящих людей, людей с большой буквы. Вы получите настоящие характеры.

Вот рассказ от первого лица бойца-вагнеровца о тех днях… Рассказ сухой и не киношный, но наполненный правдой, той военной реальностью, которую не показывают сегодня в широких СМИ. Штурмовик-вагнеровец Антон Михайлович Ряпасов, с позывным «Чиновник», дал мне интервью. Он рассказывал о тех днях так:

– 18 сентября 2022 года группа добровольцев из Марий Эл в составе компании «Вагнер» прибыла на аэродром Миллерово, что находится в Ростовской области. Садясь на борт, мы были тепло одеты, ведь в Марий Эл уже было похолодание в это время. В Ростовской же области, когда спустились с трапа самолета, погода была еще летняя, солнце светило, еще можно было загорать. Нас встретил сотрудник компании, провел краткий инструктаж по дальнейшим действиям. Специально были подготовлены автобусы, в которых нас отвезли в ангар для получения обмундирования. У всех настроение было на подъеме. До ангара колонной двигались минут десять, и ждали у ангара каждый своей очереди, так как до нашего приезда прибыла другая группа добровольцев из другой области нашей Родины. Пока ждали, на аэродроме взлетали «грачи», на боевую работу. Многие с интересом смотрели, как и я. Не каждый день такое увидишь. Подошла наша очередь, мы подошли к ангару. Там стояли столики и сотрудники компании. Нам дали заполнить первичные документы о согласии в участии в Специальной военной операции. После заполнения документов мы продвинулись дальше по ангару, получать обмундирование. В ангаре царила суматоха и ажиотаж, так сказать. Ангар был забит военным обмундированием: одеждой, обувью, сумками и другим. Получив новое обмундирование, старые вещи, в которых прибыли, скидывали в огромную кучу. Только с нашей группы образовался целый курган из старого шмотья.

– А что выдали вам в ангаре, на этой перевалочной базе группы «Вагнер»? – спрашиваю я у Чиновника.

– Что я получил тогда? Получил два комплекта военной формы, ботинки, нательное белье, носки, сумку, коврик, спальник, панаму, бутылку воды и сухой паек. Принцип выдачи был «иди туда, где свободно, и получай все кардинально быстро». Двигались мы от начала ангара к концу, к выходу. Там стояли сотрудники компании, проводили инструктаж, требовали всех оставлять мобильные телефоны, сим-карты, иные технические средства, письма, фотографии, блокноты и тому подобное. На выходе нас ждал автобус, который вез до вертолета, доставляющего в учебный лагерь, я успел на самый крайний рейс. Другие же добирались на КамАЗах. Вылетели мы с аэродрома и полетели на Донбасс. Летели очень низко, в иллюминатор смотреть было страшновато, так как я первый раз на вертолете летел, тем более на малых высотах. Высадили нас в центре поля, откуда бегом перемещались к КамАЗам. Перед тем как загружаться в машину, нас пересчитали, далее мы быстро закидывали свой «шмурдяк»[4] в КамАЗ и сами занимали место, кто где мог. В самой машине мы сидели как килька в банке. После загрузки мы двинулись в учебный лагерь. Вечером этого же дня мы приехали к заброшенному пионерскому лагерю, заброшенному не от попадания снарядов, пожаров, а просто от времени. Находился он в глуши. Мы оперативно выпрыгнули из машин, построились, и сотрудники компании повели нас в летний актовый зал для заполнения контракта. Разместились под крышей, уже было темно, так что все достали фонарики. Сотрудники раздали всем бланки для заполнения и проинструктировали перед началом заполнения. Они всем все разжевывали, как и что заполнять. Тех, кто путался, как написать, они звали к себе, и их помощник под диктовку заполнял им бланки. После заполнения бланков нас отвели в столовую, там мы подкрепились сухпайками. В ангаре раздавали один сухпаек на троих. Но были те, кому не хватило, так как кто-то не стал делиться, и один из сотрудников высказался всем по этому поводу в нехорошем тоне.

После столовой нас отвели в «жилые» дома, старые бараки, где размещался личный состав. В каждый дом селили примерно по восемьдесят человек. Для размещения в домах были сколочены двухъярусные нары, было немножко тесновато. Пока размещались, сотрудники выбрали старших из наших групп, старшие выбирали желающих встать на «фишку»[5]. Потом всех проинструктировали, чтобы никто в темное время суток не отходил от своего дома, если в туалет, то только по двое. Когда вся суета завершилась, мы легли отдыхать. Ночь прошла спокойно, хотя было слышно где-то вдалеке разрывы. Рано утром всех подняли, кто-то пошел сразу в туалет, кто-то умываться, кто-то чай пить. Все ждали сотрудников и дальнейшего плана действий. В этом лагере мы находились четыре дня. За эти четыре дня мы толком ничего не делали, только получили оружие, бронезащиту, разгрузку и некоторые вещи по мелочи. Кого-то забрали на обучение по специальностям – на минометы, на ПТУР и на другое.

22 или 23 сентября нас поделили на группы, часть людей из Марий Эл и Костромы, и отвезли на пункт временной дислокации, откуда мы будем ездить на полигон для занятий. Нашим ПВД были автосервис и кафе, все на одной территории. Вечером как обычно кто чем занимался. Время на сон у нас было от двух до четырех часов. Кто как успеет. Рано утром мы вставали, грузились на КамАЗы и отправлялись на полигон. В КамАЗах было очень тесно, иногда даже не двинуться, а если кто-то еще на твою ногу присел, то приходилось терпеть до полигона, подвинуться было проблемой для всех. Везло только тем, кто сидел у выхода. На полигоне нас ждала муштра, различные виды боевой подготовки. Настолько там уставали, что день за днем пролетали быстро. В один из моментов муштры уже была мысль: «Поскорей бы на передок, а не вот это вот все…», причем не у меня одного. Нас обучали огневой подготовке из АК-74, ПКМ, «Корда». Так как я отлично отстрелялся из пулемета, то меня и назначили на специальность пулеметчика. Те, кто изъявил желание стать гранатометчиком, тот обучался стрельбе из РПГ-7. Гранаты метали один раз. Помимо огневой подготовки, проводили занятия по топографической, медицинской, тактической подготовке. На тактической подготовке была самая жара. Проходя полосу препятствий, инструкторы стреляли в землю рядом с бойцами, особенно когда ползешь. Таким образом за все время на полигоне был только один трехсотый, ему попал рикошет в спину и его увезли в госпиталь. Также нам показывали принцип действия БПЛА, кому-то удалось лично поуправлять «птичкой». А в основном на полигоне была муштра, муштра и еще раз муштра.

В конце сентября, когда мы были на полигоне, нас резко собрали, погрузили в КамАЗы, и мы поехали в автосервис, где временно размещались. По приезде те, кто оставался на фишке, получили БК, нас тоже отправили получать. Я пошел сразу получать ПКМ и БК к нему. Получив, пошел в расположение и начал забивать ленту патронами. Зарядил половину ленты, и здесь один из бойцов прибежал и сказал, что уже надо грузиться в машину. Пришлось попросить помочь добить ленту. Добив ленту и взяв вещи, я побежал к машине – наши уже грузились. Я закинул свой рюкзак за борт кузова и стал ждать своей очереди запрыгнуть в кузов. И вот я в кузове. Мы отправились ближе к ленте. Ехали около трех часов, стало уже темно. Прибыли в агломерацию Лисичанска. Насколько понял, это был частный сектор. Точно разузнать, где находимся, не могли, так как от машин не отходили, а вокруг были кусты, деревья, пруд, а вдали виднелись здания, в которых мерцал свет. Там мы ждали сотрудников, инструкторы должны были нас им передать. Там же мы подкрепились, сделали свои дела. Когда пришли сотрудники, они переписали наши позывные, номера жетонов, проинструктировали, и мы загрузились в машины и отправились на ПВД. Приехали мы на ПВД, это был один из цехов Лисичанского НПЗ. Там мы доукомплектовались боекомплектом, познакомились с командиром направления.

Еще на полигоне мы поделились на свои группы, кто с кем хотел, но командир перемешал все группы. Я попал в группу, в которой было четверо наших из Марий Эл и трое бойцов из Костромы. На ПВД мы пробыли до вечера и начали грузиться на машины. Поехали не все сразу, только первые три группы. Ехали мы в сопровождении БТР, до н. п. Золотаревка. Времени это заняло минут десять. Прибыв на место, мы выгрузились, и наша группа, состоящая из восьми бойцов, пошла в один из домов н. п. Золотаревка. Подождав около часа в одном из домов, мы выдвинулись на точку эвакуации, что располагалась недалеко от н. п. Золотаревка. Идти было очень тяжело, так как на себе несешь бронежилет, каску, пулемет, боекомплект, рюкзак с пристегнутым к нему спальником. Дойдя до точки эвакуации, которая раньше была ремонтным цехом местного «колхоза», расположились в гараже и стали ждать дальнейших приказов. Поздно вечером приехал командир, рассказал, что да как, показал карту боевых действий, позиции врага, наши позиции и точку, которую нам нужно было занять. После краткого инструктажа командир поставил задачу занять позицию в лесополосе, окапываться, маскироваться и работать. Проводник и наша группа выдвинулись в сторону лесополосы. Рядом со зданием стоял подбитый танк Т-80. Путь наш прокладывался в основном через «открытку», по полю. Шли быстро, тихо. Было тяжело, так как ноша была тяжела. Проходя по одной тропе, проводник показал, где располагаются мины, мы аккуратно их обошли и прибыли в лесополосу. Командир группы рассредоточил нас, поставил одного бойца на «фишку», и мы начали окапываться. На фишке стояли по очереди. Окапывался я быстро, так как это не первый был мой окоп. Вообще, я был больше подготовлен, чем мои товарищи, так как в прошлом я окончил военную академию.

– А кстати, – останавливаю я рассказчика, – речь о какой академии идет? Где вы учились до войны? – уточняю я у Антона Михайловича.

– Я учился в Военно-космической академии имени А. Ф. Можайского, в Санкт-Петербурге. Но продолжу… Окапывались мы всю ночь, утром, когда рассвело, в один момент услышали жужжание, сразу стало ясно, что это беспилотник. Благо была осень, листва еще не опала, и «птичка» нас не заметила. Рядом с нашей позицией находилась группа подразделения «Ахмат». Целый день занимались оборудованием позиции, каждый своим окопом. Совет нам дали: чем глубже, тем лучше. Вечером командир группы и два бойца отправлялись на точку эвакуации за боекомплектом и провизией. Эта точка была под кодовым названием «Ноль». На данной позиции мы находились два дня. За это время ничего интересного не происходило. Все было спокойно. Вскоре командиру по рации передали, чтобы мы собирали вещи и двигались на Ноль. Мы оперативно собрались и выдвинулись. На Ноле мы загрузились в пикап, взяли дополнительный БК и провизию и двинулись на другую позицию. Приехали на Ноль около МПЗ, выгрузились и пошли пешком до позиции. Шли около часа, все уставшие. Пришли на позицию, это оказалась высота, около железнодорожных путей и автомобильной дороги. С высоты виднелась часть укрепрайона ВСУ. На новую позицию мы прибыли ночью. Не теряя времени, начали окапываться. Я, как пулеметчик, выбрал самую крайнюю позицию с хорошо просматриваемым сектором обстрела. В первый минометный обстрел мы попали дня через два-три. Адреналин и инстинкт выживания сделали свое дело. Окапывались, маскировались постоянно. Естественно, не забывая стоять на фишке, наблюдать. На этой позиции мы пробыли около месяца до конца октября 2022 года. Все так же днем занимались наблюдением по фронту. Так как я пулеметчик, моя задача была держать оборону на своей огневой точке, следить за сектором обстрела. Как и все остальные бойцы. По очереди отдыхали. Самое сложное стало с начинанием дождей, особенно когда окоп не закрыт пленкой. Тяжеловато стоять, когда ты до нитки вымок, грязный, холодный и голодный. Но стремление выжить помогало преодолевать все тяжести. На Ноль за боекомплектом, заряженными батареями для рации и провизией ходили по очереди. К середине октября командира группы сняли с должности и меня поставили вместо него. Я получил рацию, гаджет и азбуку – шифровку для общения по рации. Весь октябрь выравнивался фронт, поэтому мы никуда и не двигались.

К концу октября прибыло пополнение, в частности, нашу группу поделили на две отдельные. Командиром группы я также остался, только в группе числилось теперь пять человек. Вечером 31 октября 2022 года на Ноле командир направления поставил задачу утром продвигаться по заданным координатам и занять позиции. Как поняли, фронт выровнялся, начали двигаться. После Ноля мы двинулись на позицию и начали готовиться. Никому в тот день не спалось, все были на мандраже. Ночью по лесополосе отработал наш танк, разминировал лесополосы, а мы экипировались. Я своим бойцам сказал брать самое необходимое и побольше боекомплекта. Наступило утро, по рации прозвучала команда к продвижению. Мы начали двигаться. С нашей позиции двигались две группы. Моя группа была замыкающей. На Ноле командир наказал: «Командир группы всегда двигается последним», и изначально я следовал этому. Пройдя метров сто от позиции, необходимо было перебежать по открытке метров триста, – сначала спуск, переход через железнодорожный путь, подъем и по полю до следующей полосы. Первая группа выдвинулась, мы через пять минут после них. Дождались, когда они перейдут открытку, и начали сами перебегать по одному. Все было хорошо, но в небе появилась «птичка». Начал работать АГС по этой открытке, через которую нам нужно было перебегать. Но приказ есть приказ, заднюю не дашь. Я дал команду направляющему по последнему разрыву быстро бежать до плит, на подъеме лежали плиты, это походу был строящийся когда-то автомобильный мост, и там переждать до следующего прилета, и перебегать дальше. И так по очереди. Увидели и услышали последний разрыв снаряда, первый боец побежал… Сначала бежал нормально, но на подъеме пошел пешком, и один из снарядов залетел прямо ему под ноги. Сразу крик, стон и одна фраза: «Помогите, помогите…»

Я, понимая, что сейчас его закидают, так как «птичка» в небе и наверняка корректирует, принял решение вытягивать его и заодно всем перебежать в другую лесополосу. За нами как раз шла группа эвакуации. Я с группой бойцов рванулся к трехсотому, и мы начали оттягивать его в канаву – там на подъеме была небольшая канава. Оттянули, и я сразу же начал оказывать первую помощь раненому. У бойца была разорвана кисть правой руки, посечено лицо и ноги. На руку наложил жгут, перевязал бинтом кисть. Все это происходило лежа, под прилеты снарядов АГС. Кричал я там так, как никогда в жизни еще не кричал, а группа эвакуации просто встала как вкопанная в лесополосе, откуда мы и начали перебежку. В этой канаве мы пережили четыре или пять прилетов, только тогда группа эвакуации побежала, но АГС не умолкал. Двое из группы эвакуации начали оттягивать трехсотого в сторону лесополосы, где располагались ополченцы, расстояние до которых было метров пятьдесят. Как только они начали оттягивать раненого, мы переждали последний прилет[6] и, резко встав, побежали по назначенному маршруту. За все это время, пока оказывали помощь бойцу, больше никому не досталось. Потом я этому очень сильно удивлялся и до сих пор удивляюсь.

Подбежав к лесополосе, мы начали двигаться пешком, все выдохлись. В небе был слышан беспилотник. Идти до позиции оставалось еще метров семьсот. Вдруг резко услышали жужжание. Над нами зависла «птичка», мы остановились и не двигались. Ждали, когда она улетит. До этого дня это срабатывало. Висела она минут пять, и мы услышали «выходы» снарядов АГС, и сразу все разбежались и упали на землю, прикрыли головы и ждали прилетов. Противник стрелял три раза по пять снарядов. Первый залп прошел удачно, никого не зацепило, снаряды ушли дальше нас. Вслед за первым залпом, с разрывом в пять или шесть секунд, пошел второй залп. Я прокричал, чтобы никто не поднимался, так как было опасно, а ведь в нас, как я подсчитал, прилетело в общей сложности тридцать снарядов. Их было очень хорошо слышно, когда они приближались все ближе и ближе. Я каждый разрыв считал про себя, чтобы дать команду на подъем и начать передвигаться к позиции. Двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый – разрыв. Я прямо почувствовал, как тридцатый снаряд разорвался позади меня, осколок пробил РД-шку[7] и попал в затылок. Сразу потемнело, звон в ушах и боль была такая, как будто очень сильно ударили палкой по затылку. Я сразу ладонью схватился за затылок, почувствовал, как хлынула кровь. Думал, все: «Приехал…», давай сразу доставать перевязочный пакет. Одной рукой держу затылок, другой достаю пакет перевязочный, разгрызаю зубами и начинаю перематывать голову. Один ПП использовал, достал просто бинт, начал и им перематывать. Лег на спину и ждал, ждал с мыслью, если все плохо, то засну. Но проходит пять минут, я в сознании, слышу в радейке свой позывной. Беру рацию, отвечаю. Командир спрашивает, как у моей группы состоят дела с продвижением. Я доложил, как полагается, добавил, что получил осколочное в затылок. На что мне передали, что придется ждать до темноты, рисковать отправлять группу эвакуации не станут. Я ответил, что понял. Полежав еще с минуту, решил, что мне не требуется эвакуация. Я встал, АГС по нам уже не работал. Начал собирать своих бойцов, благо никто из них не пострадал, все находились в радиусе десяти метров. Собрав всю группу, мы продолжили продвижение. Вскоре мы догнали первую группу, аккуратно начали подходить к ним. Метров за пятнадцать вдруг командир этой группы подал сигнал остановиться и не двигаться. Я сначала подумал мины, но оказалось, в небе над ними зависла птичка. Они находились в роще, под открытом небом. Моя же группа была незаметна для птички, поэтому мы чуть отошли в сторону и стали ждать, когда «птичка» улетит. Но «птичка» не улетала, а корректировала. И тут начались прилеты АГС, 82-го и 120-го минометов.

После прилета одной мины от 120-го миномета двоих бойцов из первой группы сильно зацепило, и это было слышно по их крикам. Они начали звать меня по позывному, чтобы я помог им. Командиры нас инструктировали, что если группа попадает под обстрел и там есть трехсотые, то не надо сразу туда бежать и оказывать помощь, так как с большой вероятностью тебя тоже ранит. Я прождал тридцать секунд и не выдержал, своим сказал оставаться на месте, окапываться… Я не мог просто слушать крики о помощи и бездействовать. Я подбежал к раненым, одному осколок залетел прямо под броник и, как я понял перебило позвонок, он не мог двигаться. Я быстро осмотрел его на предмет кровотечения, его не было. Он лежал недалеко от большого поваленного дерева, куда я его оттащил и сказал, чтобы он терпел и ждал, пока я помогаю другому трехсотому. Второй трехсотый был метрах в пяти от первого… Я, пригнувшись, подбежал к нему и понял, что у него тяжелая контузия, посечена рука и нога, все в крови. Он потерялся в ориентации, начал бредить, пытался на четвереньках уползти подальше. Я его остановил, оттащил под другое дерево и начал оказывать помощь. Его же жгутами перетянул ему руку и ногу. Наложил перевязочный пакет. Вколол промедол. Пока я оказывал ему помощь, он все мне кричал, чтобы мы все отсюда уходили, что нам конец. Я понимал, что он бредит, и просто молча оказывал помощь. А прилеты так и продолжались. После того как я оказал помощь второму, снова побежал к первому трехсотому. Он лежал на месте, я еще раз осмотрел его и заметил рваную рану, из которой сочится кровь. Взял тампонаж, заткнул рану и наложил перевязочный пакет. Вдруг боковым зрением вижу, как второй трехсотый встал в полный рост и пошел в сторону тыла. Я кричу ему, чтобы он упал на землю – и тут прилет 120-й мины метрах в десяти от нас. На моих глазах его еще раз посекло. Вокруг черный смог, звон в ушах. Первого трехсотого я накрыл плащ-палаткой и сказал, чтобы ждал, возможности эвакуации сейчас нет. И тут слышу крики, что командира первой группы тоже ранило. Я крикнул, что сейчас подбегу. Но сначала подбежал ко второму трехсотому. Начал его оттаскивать подальше от места обстрела, боковым зрением присмотрел упавшее дерево, оттащил его туда. Ему посекло вторую руку. Наложил свой жгут на нее и перевязал. Еще раз сказал ему, чтобы никуда не уходил и оставался здесь, ждал эвакуации. И побежал к командиру группы. Вместе с командиром группы был еще один боец, который успел уже вырыть приличный окоп, но командира первой группы сильно зацепило. Осколок залетел в руку, он сказал, что не чувствует ее, было видно, как сочилась кровь. Из медицины[8] у меня уже ничего не осталось, а его медицина была потеряна при передвижении, как он сказал. Пришлось с головы снимать бинт, разрывать чистые места на кусочки и затыкать рану. Заткнув рану, разорвал на нем рукав и им же перевязал.

Чтобы вы понимали, я метался от одного раненого к другому под прилетами снарядов и только потом понял, как мне повезло. Ни один осколок в тот момент меня не нашел. Уже дома, вспоминая это, я выдумал себе, что оказался невредим только из-за того, что помогал товарищам и мои ангелы охраняли меня в этот момент. Словами ту ситуацию толком не передать. В один момент, когда я одновременно оказывал помощь двум своим товарищам, по рации меня вызывали и спрашивали, что с моим продвижением до моей позиции. «Я оказываю помощь», – наконец ответил я им по рации, на что услышал мат и требование быстро передвигаться на назначенную позицию. Разговор был не долгий. Я крикнул своих бойцов, а в ответ тишина… Побежал к месту, куда сказал им сместиться, а они окапывались так усердно, что не слышали меня. Я всех поднял и приказал бежать за мной. «Птичка» все так же висела над нами, так же все прилетало. Я на десять секунд взглянул на карту, чтобы сориентироваться, куда бежать, – еще нужно было преодолеть триста метров, – запомнил, и мы побежали. В этот раз я был направляющим, так как понимал, что от меня сейчас зависят жизни бойцов. Я побежал, пробираясь через бурелом, повернул к железнодорожным путям, перебежал их, побежал вдоль железнодорожных путей прямиком до назначенной позиции, одновременно контролируя, чтобы никто не отставал.

Как только мы побежали, «птичка» последовала за нами. Прибежав на позицию, я увидел ливневую трубу под дорогой и приказал всем туда забежать, потому что «птичка» нас спалила, и соответственно сейчас будут прилеты по нам, а без укрытия поляжем все. Я подождал, когда все залезут в трубу, и сам залез туда. Труба была засорена на другом конце, я приказал расчистить, чтобы был второй выход и сектор для обстрела. Я начал отбивать свои координаты и пытался передать в штаб. В трубе связь не ловила, поэтому пришлось чуть вылезать на открытку. Где-то с минуту пытался связаться со своими по рации и краем глаза увидел, как прямо в меня летит горящий огонек. Через секунду разрыв, меня откинуло вовнутрь трубы, звон в ушах, в глазах потемнело, но меня не посекло. Бойцы на меня так удивленно посмотрели, когда я просто начал отряхиваться. И тут нас начали накрывать все теми же АГС, 82-м и 120-м минометом, раза четыре недалеко были прилеты от танчика. Я решил подождать с докладом и переждать, когда перестанут обстреливать. Где-то через полчаса обстрел прекратился, и я решил попробовать связаться со штабом. Вновь пришлось вылезти из трубы – связываюсь со штабом и опять вижу, как прямо на меня летит горящий огонек. И по новой так же откидывает, звон, темнота. И тут мне опять повезло, весь целый. Как понял, снаряд попадал выше трубы. Еще подождав с полчаса, я вышел на связь, успешно доложил и сказал, что сейчас буду пробивать тропу до Ноля. Как раз начинало темнеть, «птичку» уже не было слышно. Я получил одобрение и, взяв одного бойца, пошел пробивать тропу. Другим бойцам поставил задачу оборудовать огневые точки и держать оборону. И так как продвигались на эту позицию в суматохе, в темноте с трудом различались следы, поэтому я взял ветку, на ветку привязал шомпол, на шомпол – часть бинта с головы, и мы пошли потихоньку в сторону первой группы.

Перейдя через железнодорожные пути и входя в лесополосу, я начал протыкать землю этой приспособой, чтобы обойти мины, если они там были. Занимался этим я примерно минут десять, потом все бросил и на везение пошел к первой группе. Мне повезло, не подорвался. Когда пришел к первой группе, первый трехсотый, у которого осколок был в спине, так и лежал у дерева, – живой. Я подошел к нему, спросил о том, как он себя чувствует, и дал воды. Мы попробовали его поднять, но как только начали поднимать, он сильно стал кричать от боли. Нужны были носилки, которых у нас не имелось. Сказал ему, что сейчас иду пробивать тропу, а он пусть ждет группу эвакуации. Начал двигаться дальше. Командир первой группы к вечеру погиб – я узнал у товарища, что ему два раза посекло ноги, и ему перетянули ноги жгутом, но где-то не дотянули, и командир истек кровью. Далее увидел двухсотого с разможженной головой и здесь же рядом еще одного трехсотого. Раненого я спросил, как он здесь оказался, и тот мне рассказал, что они вдвоем продвигались к позиции и попали под птичку, а после удара арты дерево упало на товарища и разбило ему голову насмерть.

Мы пошли дальше, вышли к одной из групп, их тоже накрыло. У них также были трехсотые и двухсотые. Мы зашли к ним на позицию и начали ждать группу эвакуации. Прождали полчаса, нам сказали, что группа прибудет только через два часа, так как один проводник увел их не в ту лесополосу. Про себя проругавшись, мы пошли обратно к первой группе и начали пытаться самостоятельно эвакуировать трехсотого. Было уже совсем темно, пробираться через бурелом трудновато. Мы положили трехсотого на плащ-палатку, которой он был укрыт, и потихоньку начали тащить его, так как поверхность земли не ровная, везде ветки, бурелом. Трехсотому от того, что мы его тащили, было очень больно. Протащили мы его метров пятьдесят, а дальше не стали рисковать, потому что могли еще хуже сделать всем. Вернулись на свою позицию и начали окапываться, ожидая, когда прибудет группа эвакуации. По рации сообщили, что группа эвакуации двигается в нашу сторону и нужно ее встретить. Мы выдвинулись навстречу, встретили и довели ее до трехсотого. Погрузили его на носилки и вшестером понесли его на Ноль. Донеся до асфальтированной дороги, группа эвакуации понесла его, а я с другим бойцом пошли обратно на свою позицию. Пришли на позицию и продолжили окапываться. На следующий день я узнал, что трехсотого донесли до перекрестка и он там умер. До Ноля его не донесли. Один из группы эвакуации мне потом рассказал, что, когда его несли, у него была лихорадка, его всего трясло. На перекрестке он просто прокричал: «Я музыкант!», – и погиб. Позывной его «Кэмэл».

Такова история бойца с позывным «Чиновник». Вот это и есть реалии войны… Но с Чиновником здесь мы еще не прощаемся… это еще не все.

Да, жестокая борьба шла на всех участках под Бахмутом в те дни, в те месяцы. И не было там островка в тех местах, где можно было бы отсидеться, спрятаться в тыловых местечках от прилетов украинской арты или быть спокойным по поводу того, что вот здесь уж точно не работает вэсэушная диверсионная группа, или, находясь на самой передовой, чтобы можно было отсидеться в окопе и просто постреляться с врагом. Этакая перестрелка… и вот тебе война? Нет! Постреляться не получится, здесь такого не было, и если уж человек попал на линию соприкосновения с противником, то здесь нужно биться в кровь, насмерть, отдавая все свои силы ради победы. Встреться с любым бойцом-вагнеровцем, и тебя ждет рассказ, полный событий, и не зря я как-то говорил, что о каждом из этих ветеранов можно отдельную книгу писать… Однако я и другие только начинаем писать эти материалы, а потом и профессиональные историки начнут изучать и говорить о той героической странице истории русского оружия в истории «Вагнера». Затем придет время, и многие начнут писать художественные романы и снимать фильмы о группе «Вагнер» и ее боевом пути на Донбассе. Однако, чтобы все это было, необходимо сначала выдать вот такие книги, то есть начать говорить о тех днях… Да, возьми любое время и любой участок борьбы в тех местах на Донбассе, и ты получишь историю самоотверженности и мужества.

Теперь возьмем, к примеру, навскидку ноябрь 2022 года…

2 ноября. Ночь… «Урал», кузов которого накрыт брезентом, десять бойцов группы «Вагнер», закончив обучение в учебном центре под Луганском и отработав затем на полигоне свои знания с инструкторами, теперь перебрасываются на передовую. Первая остановка, где группа теперь сойдет с машины, будет село Зайцево, что находится относительно недалеко от известного всем Бахмута. Да, ночь и десять бойцов едут на позиции… Большие рюкзаки, с пристегнутыми к ним спальниками, были сложены посередине кузова, в проходе между сиденьями, здесь же лежали баллоны с водой. Люс, держа автомат обеими руками за цевье, сидел рядом с самым бортом кузова. Трудно было различить, что там за бортом… «Деревья, дорога», – скупо неслись мысли ни о чем в голове Люса. Люс не беспокоился, так как это чувство для него было неизвестно… Вернее, то, что обычный человек принимает за страх или за тревогу, у таких людей, как Люс, организм воспринимает совершенно иначе, по-своему, притупленно реагируя на жесткие ситуации этого мира. Люс фактически был сверхчеловеком, и не удивляйся этому, читатель. Да, есть такие люди на Земле, и их не очень много… Их эмоции несколько иначе выглядят, а вернее эмоции-то им как раз не мешают жить, но эти люди очень адекватные, умные, и они великолепно умеют рассчитывать ситуацию, складывающуюся вокруг их. Из таких людей получаются отличные воины и отличные руководители… Кстати, этот типаж человека и руководит миром.

Машина наконец-то остановилась.

– Выгружаемся! – слышится за бортом голос сопровождающего, или старшего группы, который должен доставить бойцов на позиции.

Сотрудники начинают вставать и продвигаться к борту кузова, захватывая с собой сразу рюкзаки. Люс, выпрыгнув у обочины дороги, сразу ушел влево, дальше от дороги, как учили… Затем, когда все покинули кузов машины, «Урал» дернул вперед и ушел, пропав в темноте из виду… Луна освещала дорогу, и тем более потому нельзя было на нее группе выходить. Двигались вдоль заборов, дальше от обочины, иногда останавливаясь и снова продолжая движение. Группа, нагруженная рюкзаками, под завязку набитыми пайками и другим необходимым, у каждого в руках по баллону или даже по два баллона воды, шла за сопровождающим. Кто из читателей не знает, тому объясню, что под баллоном воды здесь имеется в виду шесть полуторалитровых бутылок с водой, упакованных в пластиковый пакет. И такой пакет с каждым километром становится все тяжелее и тяжелее. Это я к тому, чтобы вы представили себе саму ситуацию, сам момент всего происходящего… Кроме того, бойцы несли с собой одноразовые гранатометы, по одной или две трубы на человека. А теперь внимание: по бездорожью группа должна пройти 15 километров пешком. Необходимо было добраться до села Отрадовка.

Сопровождающий объяснил бойцам:

– Если идти напрямую, то здесь совсем недалеко до Отрадовки. Но напрямую опасно, тогда придется по открытке идти. Значит, идем в обход, сейчас к лесополосе выйдем, – заключил старший.

Группа, следуя за своим старшим, вышла к лесополосе, рассыпалась в шахматном порядке и пошла вдоль дороги по разные ее стороны, соблюдая расстояние между бойцами. Каждый в таком построении видел спину направляющего впереди себя и фигуру того, кто идет сбоку слева или справа по диагонали впереди. Дело все в том, что по дороге к пункту назначения группа или могла попасть в засаду, или же могла быть обнаружена украинским разведчиком с воздуха, или же быть атакована «птичкой», несущей боезаряд. Именно поэтому группа в таких случаях часто разбивается. В принципе, при плохой ситуации кто-то должен обязательно выжить, дойти до назначенного места или оказать медпомощь раненым, или кто-то должен принять бой. Напомню читателю мысли мои, которые я излагал еще в первой своей книге: ваша задача на войне победить противника, уничтожить его в атаке или в обороне, а не умереть геройски. Ваш труп или ваши ранения выгодны врагу, а потому надо себя беречь для боев, ведя войну грамотно. Такая установка у вас, по крайней мере, должна быть. Но идем далее…

Люс шел с правой стороны дороги сразу за старшим, неся на себе огромный, больше человеческого туловища рюкзак, с пристегнутым к нему спальником, а в руках – два баллона воды. Ноши, которые казались ранее еще легкими, теперь становились все тяжелее и тяжелее с каждыми десятью метрами. Пройдя по этому бездорожью километра три, пришлось остановиться, так как многие посчитали, что придется скинуть с себя лишний груз, который мешает экономить силы. Люс также снял с себя рюкзак, если уж группа сделала остановку, хоть и мог выдержать еще и не такую нагрузку физическую, но на всякий случай решил скинуть часть пайка и одежды в траву.

«Главное дойти, а там разберемся», – пронеслась мысль в голове Люса. И вот, упаковались и снова продолжили движение, уже четвертый километр пошел. Луна освещает часть пути.

«Черт его знает, хорошо или плохо это, когда луна», – констатирует ситуацию мозг Люса.

Пока вроде тихо, группа идет молча, упорно, и все это даже кажется бойцам, которые только-только вот попали в такую ситуацию, интересным, и в то же время организм устает, потому в мозг прокрадываются мысли: «а черт бы вас всех побрал, дойти бы побыстрее». Затем, пройдя еще четыре с лишним километра, по команде сопровождающего свернули вправо, к оврагу. Шли долго друг за другом в колонне по оврагу, спускаясь в низины и поднимаясь по ним, проходя через кустарники и целые невысокие заросли. Луна то пропадала, а то появлялась снова в небе… Выбираясь из оврагов, быстро проходили открытые места и снова попадали в низины, двигаясь так долго и нудно, молча и все так же упорно. Дорога по этому полному бездорожью по низинам, оврагам и овражкам составила около восьми километров…

Вот и первые строения видны, уже раннее-раннее утро, но еще не светло совсем. Группа зашла в село. Длинная улица из двух рядов домов, и улица эта похожа даже была на какую-то ветку села, что-то вроде деревеньки, примыкающей к самому селу. Завернув налево, вошли в разбитый, неухоженный двор. Слева, в свете луны, просматривался сарай, старые доски которого похожи на свисшую испорченную одежду убогого бомжа. Пройдя мимо этого сарайчика, бойцы могли видеть длинное низенькое строение, покрытое серой шпаклевкой. Низкие двери и несколько грязных, запыленных окон было в этом строении.

«Хозяйство…» – пронеслось в голове Люса, и этим словом он констатировал тот факт, что похоже эти строения представляют собой склад всякого деревенского хлама, который сейчас и не нужен более никому, даже бывшим хозяевам, убежавшим в ту или иную сторону от войны.

Завернули влево на крыльцо дома, начали по одному за старшим заходить внутрь веранды, затем прошагали по сеням метра четыре и вошли внутрь дома. Здесь большая комната, освещенная фонариком, пристроенным на диване, или, так скажем, на остатках того дивана, во что он превратился за последнее время. Диван стоял у стены напротив узеньких окон, что находились сразу у входа слева в шагах трех. Сам диван этот спинки не имел, был разложен, и во многих местах его торчали из больших рваных мест клоки поролона. Это я передаю здесь саму обстановку войны, ту действительность, в которой происходит все это действо, и потому пытаюсь показать ту жизнь в деталях и без прикрас. И чтобы больше было для тебя, читающий эти строки, понимания происходящего, сравню этот диван со старым сюртуком из каких-нибудь прошлых веков, сюртуком не только выцветшим, но местами мокрым и грязным, висящим в старом сарае, пропахшем застарелым гнильем и отдающем плесенью. Так смогу точнее передать состояние вещей в заброшенных домах, где приходится останавливаться бойцам. Это потом, что возможно еще, приводится хоть в какой-то порядок, а если это только временное пристанище, то здесь… главное, просто «приложить голову до утра», как говорится. Это было временным пристанищем для группы, как и для других групп, которые до этого момента в заброшенном доме побывали уже.

Итак, большая комната с диваном и еще одна комната, поменьше, в которую вел вход прямо из этой же комнаты. Этот проход был справа чуть наискосок напротив входной двери в дом. В маленькой комнате фонарик осветил большую тахту, покрытую то ли ковриком, то ли жестким покрывалом. Люди наконец-то сбросили с себя рюкзаки, есть не хотелось, а хотелось только спать. Начали устраиваться на том, что было, чтобы где-нибудь прилечь и наконец-то уснуть. Сбросили с себя бронежилеты и разгрузки, которые все же оставили под рукой, а кто-то и не снимал с себя ничего, другие все же решились снять бронежилет и пристраивали свои разгрузки у себя под головой. Спальники не распаковывали. Все оставалось так, как принесли сюда. Но кто-то в той большой комнате уже поставил кипятить чай. Там несется караул. Ночью все равно будут нести все по часу дежурство на веранде. Так надо – кто-то один должен отвечать за жизни всех, пока группа отдыхает. Пост, или, как здесь говорят, «фишка» – это святое. Заснули быстро, и вот уже кто-то из бойцов в темноте, при тусклом свете фонарика, трогает Люса за ногу, бережно его подталкивая. Люс, полусонный, сразу поднимается со своего места и, забирая с собой бронежилет с разгрузкой, бредет в большую комнату, где начинает на себя надевать эти латы. Затем выходит на веранду…

Тишина, отдает холодом, уже все же ноябрь, и ночью теперь далеко не тепло. Да, погода здесь на Донбассе гораздо уютней и теплей, ласковей, чем в средней полосе России или там, на Севере где-то, но это днем и при условии, что ветра с дождем нет, а ночи, да еще и в осенний месяц под зиму, конечно, холодные. Благо одежда верхняя демисезонная и под бушлатом есть теплая военная куртка на молнии, что обычно и выдается всем вагнеровцам в такое время года. Час прошел быстро, и Люс, пробравшись к своему месту, снова заснул, но не сразу. В голове крутились события в учебном центре «Дружба», вспоминалась спецподготовка, когда их расчет из четырех человек готовили к работе на СПГ-9. При Люсе четыре расчета на «Дружбе» готовили. Учил курсантов старый профессионал, знавший свое дело как свои пять пальцев и владевший всеми нюансами работы на СПГ-9 и других боевых смежных этой системах. Инструктор Люса прошел Африку и Сирию, и потом еще не раз Люс вспомнит своего инструктора добрыми словами.

Утром поднялись рано. Привели себя в порядок, приготовили крепчайший чай и разогрели пайковую еду на сухом спирте. Затем еще отдыхали, разговаривали и курили. С выходами на улицу сопровождающий всех предостерег, и потому бойцы ходили только по самым необходимым биологическим надобностям недалеко за сарайчик, стоящий во дворе, и то быстрыми шагами или бегом, прислушиваясь к тому, нет ли в небе жужжания «птички». А уже после полудня примерно старший группы объявил, что получен приказ по рации выдвигаться на позиции… Бронежилет, разгрузка, каска, рюкзак за плечи и гранатометы с собой, а также нужно взять оставшуюся воду, кто не сбросил ее еще в пути. Да, часть баллонов сбросили многие, а другие просто выкинули из рюкзаков одежду и часть пайков, и забили сколь смогли освободившееся место бутылками с водой. Читатель, может быть, скажет, что 15 километров пути это небольшое расстояние, но скажу так, что бойцам ночью пришлось идти нагруженными под завязку, а это кроме большущих рюкзаков, гранатометов и воды в руках, еще и бронежилет, разгрузка, набитая магазинами, да еще дополнительный боекомплект в маленьких рюкзаках. И все это по бездорожью, путаясь в кустарниках, шастая по оврагам и бегом перебегая открытую местность… Вы тут еще должны не потерять своих, когда идете, не отстать от группы, ведь это ночь. Вот и подумайте, как ваш мозг будет работать в такой ситуации, выбирая варианты, как вам лучше сэкономить силы, а еще каждый из вас все равно подозревает ту вещь, что по прибытию на место вы можете и не отдыхать, а в бой вступить. Все понимают, что не на прогулку вышли.

Примерно после часа дня группа вышла из Отрадовки в сторону позиций. Шли как обычно молча, продвигаясь по зарослям многочисленных кустарников и деревьев, разросшихся за время войны лесополос, часто превратившихся в маленькие лески. Уже через полтора километра дошли до первой попавшейся на пути группе точки, и после недолгих переговоров по рации сопровождающий оставил на этой позиции, представляющей собой неглубокие окопы, четырех бойцов, причем трое из них были из того самого расчета СПГ-9, в котором состоял сам Люс. В такой ситуации никто не спорил: если так надо, значит так надо. То есть Леня, Саня и Иван, с которыми вместе Люс готовился еще в учебном центре «Дружба», оставались здесь.

Группа продолжила движение, пополняя по пути точки, на которых требовались люди. Переходя овраги, спускаясь по ним вниз и поднимаясь по их крутым склонам, продвигаясь по «кабаньим» тропам среди деревьев и кустарников, наконец-то остатки группы из четырех человек, в том числе и Люс, дошли до самого передка, почти до линии соприкосновения с противником. Здесь уже группа рассосалась кто куда. Люс, оценив обстановку, решил найти старшего точки. Среди деревьев и кустарников в окопах находились бойцы, хождений по территории здесь не допускалось… Неглубокие окопы, чуть выше колена, а где-то чуть ниже пояса, с полтора метра глубиной, были накрыты черными пакетами, в которые обычно паковали двухсотых, но такие пакеты хорошо спасали от дождя, и потому ими накрывали крыши окопов и блиндажей. Высота крыши была разной, где-то по самый уровень земли, только чтобы нырнуть в окоп со ступеньки, с которой еще можно и отбивать атаки противника, а также стоять на посту, а где-то поднималась даже на полметра и с метр и более даже от уровня земли. В качестве перекрытий, кроме пакетов, часто служили еще и старые замызганные спальники, или изредка бревнышки, заложенные сверху бронежилетами, хорошо защищающими от осколков. Все это маскировалось ветками от деревьев. Подпорками для крыш служили те же деревья, специально сломанные для этого, или просто бывало, что и не сломанные, толстые и тонкие деревья приспосабливали в качестве подпорок крышам. Так было и здесь.

– Здравствуй, брат. А командир где у вас? – спросил Люс бойца, сидящего в окопе, что находился между двумя деревьями и был сверху перетянут черным пакетом.

– Прыгай сюда. Здесь лучше не ходить, прилеты.

Люс быстро прыгнул в окоп к бойцу.

– Только пришли сюда, и надо как-то определиться здесь… – поясняет Люс свою ситуацию.

– Командир там, – кивает боец в сторону тропинки, за которой виден блиндаж, накрытый грязными спальниками, пакетами и ветками. – Там он, со старшиной.

Люс кивает бойцу, мол, понятно, и выпрыгивает по ступеньке из окопа, направляясь бегом к командирскому блиндажу. Там объяснил ситуацию с прибытием своим на точку. Командир показал место Люсу, где он должен окопаться и начать наблюдение за полем. Местом этим был правый край разросшейся лесополосы, здесь шли нестройными рядками молодые деревца и кустарники… Вся эта природа, в преддверии предзимнего месяца, уже растеряла свою листву, и только голые сучья, как палки-выросты, торчали во множестве своем из земли, и хмурое ноябрьское небо обещало дождь… Здесь, на краю этой лесополосы, уже был кем-то начат окоп, и глубина той земляной ямы была не более полуметра, а в длину чуть достигала полтора метра и в ширину сантиметров примерно восемьдесят.

«Надо углублять окоп и рыть в этой слякоти…» – констатировал мозг Люса всю эту действительность. Именно констатировал как факт, не преобразовывая все это в мыслеформы или в мыслеслова.

Насчет слякоти, читатель, отвлекусь и немного объясню про все это… Так вот, ноябрь и декабрь на Донбассе это совершенно не то же самое, что предзимние месяцы в средней полосе России или где-нибудь на севере нашей страны. Это несколько другая история про природу… Погоду часто с ноября уже и всю зиму в тех местах можно выразить было бы в виде дождя или ветра с дождем и снегом, а также слякоти, которая временами подмерзает и снова, снова превращается в вязкую жижу. Унылая пора ноября в лесополосах отдает сыростью и грязью, а часто моросящий дождь и серое небо навевают на слабый ум неимоверную тоску. И этой тоске, и этой сырости нельзя поддаваться, необходимо принять ее как данность, как то, что является неотъемлемой частью твоих здесь дней, и надо жить, жить во всем этом со своим делом, ради которого ты сюда пришел, жить ради своих родных, чтобы они могли тобой гордиться, и жить среди всего этого мрака ради своего, именно своего прекрасного будущего. И если только человек потерял образ того своего прекрасного завтра, потерял надежду на то, что его ждут дома, пусть даже не жена и дети, не мать с отцом, но кто-нибудь ждет, пусть хоть сосед или дворовая собака, но ждет, то этот человек, потеряв веру, даже вдали от передовой уже в полушаге от смерти. Что-то хорошее всегда должно быть в голове, чтобы не пасть духом, чтобы мочь сражаться с врагом, причем так, чтобы трепет вызывать своими делами у врага.

Наши вагнеровцы это могли, это было им под силу, и никакая погода не могла поколебать их душевные силы. «Говорить себе, что ты умер уже, это значит сломаться, думайте о хорошем», – говорил когда-то один инструктор в центре спецподготовки, готовя бойцов.

Окапываться… умершая трава, и сырые грязные желтые листья с оттенками серого и черного, и торчащие из холодной, сырой и давно остывшей земли палки кустарников, некогда одетые в зеленую листву, а сегодня представляющие собой только унылые серые выросты. Голые серые деревья, сливающиеся с низкими серыми кустарниками-палками, и сырость, сырость, сырость, и этот моросящий все время дождь… с этим серым унылым небом и непременным спутником осени ветром… Но что же Люс?

А к вечеру Люс все же окопался, обустроился на новом своем месте, несколько углубив окоп, насколько это позволяли обстоятельства, так как в небе время от времени появлялись птицы противника, и после команды «Птичка!» точка замирала. Любое движение разведчик с воздуха мог заметить, и тогда прилеты украинской арты по точке были бы делом времени. А могли бы ведь и активную встряску с прилетами устроить, а в этом случае как минимум будут раненые на позиции. Напомню читателю, кто забыл мои строки из первой книги, что окопы вагнеровского штурмовика это окопы часто или, как правило, украинские, занятые у противника при штурме вагнеровцами.

Представьте себе земляную яму глубиной в тридцать или тридцать пять сантиметров и полтора метра в длину. Представили? Это окоп. Здесь какой-то неизвестный Люсу штурмовик, когда только-только отбили позиции у противника, быстро окапывался, чтобы хоть как-то укрыться от осколков, а может быть, это окоп украинский. Не важно уже чей. Окоп был кем-то брошен… Или группы штурмовые ушли в накат на противника, или попросту времени не было углублять окоп… Такое бывает тоже, когда в постоянном режиме в небе работает птичка врага… Обычно меняют позицию, если уж позиция совсем открыта для птичек или уже нет тактической необходимости в окопе на именно этой позиции, и вот таких окопов в тех местах множество. А могло и просто быть такое, что в этом окопе кто-то был ранен и ушел на эвакуацию.

И вот представьте себе не докопанный, неглубокий брошенный окоп в лесополосе… Это грязная жижа, еще и не притоптанная. Если окоп в глубину достает до глины, то это очень хорошо… В таком окопе мало грязи или нет ее вообще, глиняный пол – он же чистый. А вот земля, и еще и мокрая земля, а еще и если накрапывает дождь, то назвать такое, наверное, нужно было бы жидким тестом… Однако, как бы ни было, но бойцу окапываться надо, от глубины окопа зависит его жизнь, проверено. А значит, придется месить это тесто, эту вязкую слякоть, мешая ее своим телом, ногами, коленями и вытаскивая саперной лопаткой из ямы наружу комок грязи за комком… Саперная лопатка сама, бывает, с трудом из сырой земли вытаскивается, но копать это тесто просто необходимо.

На что похожи бойцы, которым надо быстро окопаться, к примеру, в такой предзимний месяц после дождей? Их форма не такая красивая, как в кино или как на фотографиях… Грязная. Просто грязная. Спасает горячий чай. Нет ничего лучше горячего крепкого чая на войне. Только чтобы обязательно, обязательно он был крепким. Да, война часто это не просто пострелять и побегать, это часто грязная и сырая рутина, это лямка, которую надо тянуть день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Читатель, сможешь в таком окопе трое суток продержаться под моросящим дождем и под прилетами вражеских мин? А две недели? А два месяца сможешь? Да-да, и по два месяца на линии соприкосновения с противником сидят вот в таких окопах наши мужики безвылазно. А потом подморозит, и вроде бы и жить хорошо… Пусть промозглый окоп, но не сырой, и спальником можно накрыться, не теряя внимания за происходящим вокруг. Да, здесь птицы не поют и деревья здесь уже не растут – здесь донбасская осень на передовой. Вот так!

Да, я отвлекся, но отвлекся от рассказа о Люсе, чтобы лучше донести до людей всю ту атмосферу войны, в какой сейчас пребывает Люс. Прочувствуйте эту атмосферу, погрузитесь в нее. Иначе было бы неправильным с моей стороны обозначить только механические действия Люса, слишком уж это простое слово – «окопался», и все же это книга, а не отчет о проделанной работе, а потому буду доносить все во всех красках.

То есть все не так, как в кино или там по телевизору, когда показывают гражданам уютные и теплые блиндажи, елки под Новый год, печурки, где вьется огонь и где боец читает письмо от школьника. Позиция (!), как много в этом слове для тех, кто был там… Настоящая передовая, еще раз повторюсь и буду повторяться, пока все вы не поймете этого, – это земляные ямы, часто очень поначалу не глубокие, и эти ямы бывает и дождевой водой заливает, и если это зима, то они промерзлые, сырые, и враг тут совсем рядом, и разрывы украинской арты происходят на точке каждый день, все зависит только от активности украинских артиллеристов. И чем ближе позиция штурмовика от позиций вэсэушников, тем меньше прилетов по нашим позициям мин и снарядов противника. Арта украинская боится своих задеть… Бывают и исключения из правил. Но близость к противнику, если они в каких-нибудь пяти, десяти или ста метрах от вас, – это то же самое, что каждую минуту или секунду рисковать жизнью. Вот вам и елка с игрушками под Новый год. Вот вам и песня про печурку, в которой вьется огонь… Здесь даже курят, когда стемнеет, наклоняясь к «полу» окопа и прижимаясь плотно к его стенке, закрыв ладонями саму сигарету или выкуривая сигарету под спальником. И у соседей, наших врагов, такая же тишина по ночам.

Итак, еще сутки с небольшим только миновали, как Люс освоился в своем новом окопе и следил за полем, за которым находились вэсэушники. Все банально в этих лесополосах. Здесь наша позиция, за нами тоже расположены точки, на которых окопались наши парни, а впереди по этой же лесополосе стоит враг, и этот враг тоже окопан. Однако атаковать противник может и как по лесополосе, так и через поле, ведь часто бывало и такое, когда вэсэушники осуществляли свои атаки и по открытой местности при поддержке своей техники, используя и БТРы, и БМП, и даже танки… Про танки умолчу, так как их можно сравнить только с тотальной и неизбежной смертью, и тот, кто победил атакующий позиции вражеский танк, сам является богом. И вот Люс наблюдает за полем, еще не темно, но уже сумерки спускаются на землю, а где сумерки, там и ночь. Сам не заметишь, как время бежит… И тут шорохи в кустарниках с той стороны, где наши окопы расположены.

«Кто-то из наших…» – проносится в голове Люса, и этот кто-то все ближе и ближе подходит, кто-то пробирается к нему…

– Краснодар! – подает голос Люс, называя пароль и ожидая ответа. «Ответа не будет, пошлю очередь туда на шум», – проносится в виде какой-то молнии мысль в голове Люса.

– Луганск! – раздается за кустами, и слышно только, как человек на секунду остановился и затем снова продолжил свое движение. И слышно, как ветки царапают тело пробирающегося, скользя по его одежде и издавая присущий этому действу звук. Наконец, появляется лицо бойца, с которым Люс еще близко и не знаком. Боец подходит к окопу Люса и садится на корточки, пригибая ниже при этом свою спину.

– Иди, тебя командир зовет… – сообщает боец, – я тебя меняю.

В результате, когда Люс явился к командиру в блиндаж, тот сразу банально ему выдал фразу:

– Человек нужен на поднос. Пойдешь без сопровождающего к той точке, которую вы проходили вчера, когда сюда шли… На фишку пойдешь, там «поднос» у нас. Усалов там старшим, – объяснил командир Люсу все то, что тот должен проделать.

– Понятно. Надолго?

– Да придешь туда и там остаешься пока, – пояснил командир.

Собрав свои вещи, а это рюкзак и спальник, Люс направился в сторону тыла. Да, на этой новой точке Люс не задержался, отправившись в подразделение «подноса». Но и такое бывает, и часто так людей на войне перекидывают с места на место. Там, на «подносе», сейчас очень нужны были люди. Понятное дело, что старый состав точки, который здесь, так образно скажем, уже пристрелялся и освоился, трогать никто не стал, а вот Люс, как новый человек, был неплохим вариантом для того, чтобы именно его отправить в подразделение «подноса».

Что такое подразделение или группа «подноса»? «Подносом» называли группу бойцов, которая стояла около этих же точек, находящихся на передке, но немного все же дальше от них, примерно за километр. Бойцы с подноса постоянно были заняты тем, что доставляли из условного места к передку пайки, воду, оружие и помогали эвакуировать раненых, а также контролировали со своей точки окружающую их местность. Занятие это также серьезное. Здесь военный труд с ответственностью сопряжен, с добросовестностью людей. Боец «подноса» должен был сходить за оружием или пайками в то место, куда с тыловых баз свозили и выгружали все необходимое для бойцов, и вот такой боец приходит на такой склад импровизированный, набирает пайков, оружия сколько сможет унести и отправляется на передовую. Затем возвращается к себе на точку «подноса» и несет там пост. Бывало, что с передовой бойцы сами доносили раненого до точки «подноса», и тогда бойцы подноса несли раненого до точки эвакуации. За день такой боец подноса мог раза два или три доставить на позиции оружие и пайки, и один раз, к примеру, участвовать в эвакуации раненого. Это как пример. Бывало, что просто помогали нести раненых, так как нести за два или три километра раненого руки устают, и здесь менять человека на носилках или на спальнике необходимо, или же попросту бойцы с передовой очень заняты, и тогда они банально передают своего раненого бойцам подноса. Однако, скажу вам, что все хождения не только на передовой, а рядом с ней, сопряжены со смертельной опасностью. Бойцы подноса ведь под прилетами арты противника часто работают… Вот так…

До точки подноса шел Люс все по тем же тропам и оврагам, в дороге уже стемнело, и потому этот километр, что пришлось пройти бойцу, был долгим. Прибыл в расположение уже в темноте, чуть ли не на ощупь, ладно вышел на тропу правильно, и…

– Краснодар! – услышал Люс голос из темноты.

– Луганск! – ответил он на пароль. Встретил Люса тот самый Усалов. Далее разобрались, что, как и почему, тем более что Усалов уже ждал пополнение, то есть ждал прихода бойца с передка к нему…

– Вон там окоп… – бросил Усалов Люсу, доведя его до земляной неглубокой и не широкой ямы. – Вещи бросай здесь и спи там. Сегодня ночью разбудим, когда заступать на фишку будешь. Тропа – это и есть фишка. Кто идет по ней, как услышал шорохи, спрашивай пароль. Если не отвечают, шей из автомата, сами виноваты, а здесь у нас украинские ДРГ лазят. Вырежут… – объясняет Люсу Усалов то дело, каким придется здесь заниматься ему сейчас.

Усалов был мужчина лет сорока пяти, носил темную бородку, был худощав, высок, даже очень высок, однако мужчина он был крепкий, нацию имел русскую, но в разговоре чувствовались какие-то южные моменты в его акценте. Лицо старшего точки имело классические, или правильные черты, что говорило, наверное, даже о его достаточно высоком происхождении. Да-да, многие из нас имеют дворянские корни, хотя даже, может быть, об этом и не догадываются… Кровь как карты, она перетасовывается и перетасовывается, и потому неудивительно даже было бы встретить на улочках Питера или Москвы, или даже Йошкар-Олы праправнучку французской королевы или прямого потомка Рамсеса Второго, так почему же в лесу под Бахмутом этого быть не может… Однако в «разговоре Усалов был прост и, как говорится, был без всякой там ерунды», как выразился сам Люс, настоящее имя которого было Марат, рассказывая мне свою историю о войне на Донбассе. Кстати, нужно отметить и тот интересный факт, что люди на войне разные совершенно попадаются, и часто просто бывают такие интересные личности, что стоит только удивляться… Вот, к примеру, этот самый Усалов был один в один похож на актера Кирилла Полухина, игравшего Шугалея. Такое мне уже встречалось, кстати, и такой же полностью реальный случай я описывал в своей первой книге про войну, и потому, рассказывая сейчас историю Люса, я не удивляюсь совпадению с Шугалеем. Дело все в том, что тот или иной актер, как правило, играют определенный типаж человека, и потому часто типажи самих актеров являются отражением десятков и десятков миллионов тех, кто смотрит в кино на их игру. Бывает и так, что и двойники попадаются, как это было с Полухиным или с Мерзликиным из первой моей книги. Но об этом не сейчас. Об этом я подумаю потом… а сейчас война и идем далее…

В это же самое время бои и штурмы идут и на других участках под Бахмутом, превратившимся в кровавый ринг.

Вот что рассказывает тот самый Чиновник, с которым мы уже встречались ранее в книге, о тех ноябрьских днях:

– В эти уже ноябрьские дни мы стояли около водосточной трубы, что проходила под проезжей частью, под дорогой. Здесь у нас были обустроены окопы. Располагались мы где-то в районе Золотаревки. Занимались все той же работой, оборудовали огневые точки, держали позиции, наблюдали. Ходили на Ноль каждый вечер. Это расстояние от нас до Ноля в два километра было. На Ноле забирали боекомплект, провизию, воду и шли обратно. Спал я очень мало, бывали моменты, что просто придешь так, сядешь, закуришь сигарету или даже не закуришь, держишь ее в руках и сидишь. Просто сидишь… и все уже, чувствуешь, как у тебя падает сигарета, падает рация из рук, и уже «рубит» конкретно. Не спал по два, по три дня бывало – всегда был начеку. Единственный раз, помню, мне удалось поспать тогда хорошо, это когда я попросил бойцов посидеть на рации, чтобы они за меня доклады делали. Ну, конечно, если уже какая-то ситуация серьезная, чтобы будили – предупредил. Вот так вот… Это у меня единственный раз так было, когда хорошо поспать удалось, а так я все время бодрствовал. А на той позиции мы трубу использовали как убежище, так как она хорошо защищала от прилетов арты, а также мы окапывались, делали огневые точки рядом с трубой, то есть работали. Днем бойцы сидели на позициях, а я часто решал задачи – пробивал часть пути в тыл по другому маршруту и немного вперед, в сторону позиций противника, насколько это было возможно. Встречал и провожал до позиций группы снайперов, а затем их забирал назад.

Шла первая половина ноября. И вот, дали нам команду продвигаться дальше. А там получалось… Местность, вот считай, эта дорога автомобильная, и если стоять лицом к западу, то будет слева дорога, далее лесополоса, грунтовая дорога, а справа поле и далее там железная дорога, за железной дорогой наши же позиции. И нам приказали продвигаться вдоль этих двух лесополос. Добрались до обозначенной позиции, окопались, подходы к позиции заминировали. С севера и северо-запада открыт был огонь со стороны вэсэушников, причем украинцы били не по нам, а по нашим соседям-вагнеровцам, и мы попали под перекрестный огонь. С одной стороны бьют наши соседи-вагнеровцы, а с двух других сторон – вэсэушники по ним. На одной волне по рации двадцать с лишним штурмовых групп работало, и мы ждали, когда перестрелка закончится. Головы поднять нельзя было, били и пулеметы, и автоматы. Словом, с трех сторон летело мимо нас и поверх нас. Мы окапываемся, а мне матом кроют по рации: «…Продвигайся вперед!» – а мы головы поднять не можем. Потерь не было… Наконец-то смогли продвинуться дальше, заняв пустующую позицию. На новой позиции заняли окопы.

«Если по рации отвечать не будете, значит, мы будем считать, что ваша позиция занята противником», – объяснил мне командир по рации.

Ладно. Обустраиваемся. Я потихоньку копаю окоп себе. Доклады делаю. Доклады делают все по одной волне штурмовые группы. Рация вдруг брать перестала у меня, и доклады мои перестали проходить до нашего командира… А это уже ночь. Отхожу метров на десять, и туда-сюда отхожу, ну не ловит рация. Нас не слышно командиру, нас не принимают они по рации. А сама наша рация принимает, все слышно. И вот слышу, как командир командует АГСникам накрыть нас, накрыть нашу позицию. «Ложитесь в окопы все», – скомандовал я своим. Прилеты начались от своих АГС по нам. Они там думают, что мы уничтожены и наши позиции заняты украинцами. Однако хорошо, что помогли нам высокие деревья… Потерь не было. Я уже потом по другим волнам выходить стал на своих и наконец достучался, смог выйти все же на командира. Объяснил ситуацию. Затем через сутки нас далее по лесополосе отправили. Заняли мы новую точку в лесополосе, окапываться начали. Нас крыло всем, и из пулеметов, и артой. Головы не поднять было. Окапывались. Кое-как вроде окопались. Еще приказ поступил продвинуться дальше.

«Я не могу двигаться дальше, видимость у меня нулевая», – объяснял я командиру. Группы наши шли другие вперед. Одна из групп накрыта была артой, у них появились трехсотые, и они запросили эвакуацию. При этом наступала пехота противника. Штаб приказал мне в срочном порядке идти на помощь группе. Я взял троих бойцов, и мы выдвинулись на помощь к своим. Идем. Повел бойцов напрямик, через поле – времени не было обходить поле по дороге, так как надо быстро вытаскивать наших ребят. Бежим, под ногами мины, то ли не рабочие, то ли повезло просто, лепестки были там, все сплошь усеяно минами… Пробежали поле, вошли в лесополосу, не знаю, как пробежали, но пробежали! Вошли в лесополосу, рассредоточились в лесополосе на покинутых позициях, и, судя по сообщениям по рации, в эту же лесополосу уже заходит пехота противника. «Заходят, на них желтые повязки», – передают мне, а нам еще надо было забрать своих трехсотых. Да, противник заходил в лесополосу, а мы быстро окапывались. Закреплялись. Я начал искать командира группы, в которой были раненые. Найти не могу. Запросил точные координаты группы – координаты группы мне выдали. Троих бойцов я рассадил по окопам, они уже определили для себя огневые точки, чтобы вот эту часть лесополосы держать. А сам пошел искать группу по полученным координатам, и через метров сто пятьдесят я все же их нашел… Оказалось, группа состояла из шести человек, из которых пять человек уже были двухсотыми, и командир их тяжело раненный. То есть пять мертвых и один живой, очень тяжело раненный. Двигаться он не мог, у него были осколками рассечены руки и ноги. Я забрал у него рацию, гаджет и азбуку, сказал ему, что вернусь за ним, так как мне по рации поступил приказ искать еще группу, в которой тоже были трехсотые, и их мне приказали забрать. Я сместился метров на пятьдесят от этого командира раненого и услышал голоса.

– Музыканты! – крикнул я и назвал позывной командира группы. Мне откликнулись, и я пошел на голос. Подбегаю, вижу – траншея, а там в траншее четыре наших дээргэшника.

– Что у вас? – спрашиваю, на что отвечают мне, что они трехсотые. Смотрю, но трехсотые не тяжелые. У одного посечена спина, у другого контузия и кровь из ушей бежит, а третий имел пулевое ранение от снайперской винтовки.

– Снайпер работает, осторожней, – говорят они мне.

Четвертый у них тоже легко ранен был. Я покурил, отдышался немного. Оказалось, что они так сидят уже часов пять. Перевязал их, что они еще на себе не довязали.

– Пошли, – говорю я им, на что они дисциплинированно встали и за мной последовали. Только встали, только вылезли из траншеи, и вдруг звук такой, как будто сработал снайпер рядом. Спрыгнули вниз в траншею. «Снайпера еще не хватало здесь», – думаю. Я же понимаю, что еще и командира группы раненого надо вытаскивать, а значит, время терять мне нельзя… Думаю, что надо как-то выходить – а там еще ход был траншейный, и все там завалено буреломом. Выбираться было трудно, но разгреб все, а потом всех убедил по-пластунски следовать за собой… Поползли. Плохо то, что позиция эта была в самой низине и хорошо простреливалась со стороны противника. С высоты вэсэушники всю позицию простреливали, с севера и с запада, опасная ситуация была. Поползли все же по-пластунски в сторону моих окопавшихся бойцов. Я пополз направляющим, а они за мной ползут. Ползем, и тут удар по спине, как будто чем-то тяжелым меня там огрели.

«Снайпер в бронежилет попал», – понимаю я.

– Давайте-ка перекатимся налево, – предлагаю я бойцам, и мы все перекатываемся влево, к бурелому, туда, где нас меньше видно с высоты. Снова ползем, ползем, ползем… Рядом с головой опять пронеслось, и звон в ушах – ни с чем не перепутаю уже. Снайпер работает… Ползем – опять звон в ушах. Бьет снайпер. Мы уползли дальше к бурелому, и вроде бы даже снайпер перестал бить. Но один из раненых бойцов, видимо, устал и отполз в канавку, зачем-то (!) уселся там… Снайпер не заставил долго себя ждать – боец получил пулю в колено. Боец падает в канаву.

– Есть чем перевязать его? – спрашиваю я одного из бойцов, и он мне отвечает, что есть чем. Его я оставил пока с раненным в колено бойцом, а сам продолжил движение вместе с остальными. Ползем. Надо было как можно быстрей мне раненых увести из опасной зоны. Доползли до бурелома и затихли там. Начали ждать, пока снайпер не успокоится. Надо было теперь довести до своих бойцов раненых, а потом еще командира группы забрать. И тут слышу шорох – раненный в колено боец сам ползет, а с ним второй тоже. Поползли вместе, выползли к полю. Ползем мимо мин. Переползли. Я отправил их дальше, к бойцам, которые были здесь же. Затем я вернулся снова через поле в лесополосу, но не один; я перевел туда еще и штурмовую группу, которая подошла к полю. После этого я еще раз шесть переходил это поле, снабдив еще и своих бойцов водой и пайками и переводя через поле штурмовые группы, которые шли занимать высоты и лесополосу. Мне поставили такую задачу командиры по рации, чтобы я группы через поле переводил как проводник и далее их доводил до позиций, где они потом должны были окапываться. Я переводил группы так: разбивал штурмовую группу по пять человек примерно, потом шел первым и за мной следом двигалась первая пятерка, затем вторая по следу… Там в траве видна была дорожка. Немного, но видна, я ее проделал. Но один раз не получилось провести как обычно людей, так как группа повела себя очень недисциплинированно, неорганизованно. Люди побежали врассыпную по полю. Я смотрел и думал: «Лишь бы не подорвались…» – но поле перебежали. Однако четырех человек не досчитались.

– Где они? – спрашиваю…

Я снова перешел поле и нашел там этих четверых. Забрал их, перевожу по полю их бегом за собой, и тут пулемет заработал. Упали, снова рванули и наконец-то добежали все. Вот когда привел этих четырех человек, то, похоже, устал… От усталости же ошибки все. Идти уже собирался за следующей группой, но уставший был. Пошел к полю, и гляжу, ногу мою подкинуло так жестко, и яркий свет в глазах, боль… Я молча падаю и так про себя терпко, негромко говорю: «Сука…» – как бы констатируя свершившийся факт. Я тогда подумал, что на лепесток[9] наступил. «Не лежи, давай доставай жгут», – говорю я себе, заставляя себя действовать. Достал жгут, перетянул себе ногу жгутом, осматривать стал, и вроде нога целая, и вижу только входное и выходное отверстие. «Снайпер, что ли…» – рассуждаю про себя. Завязал ногу потуже бинтом. Потом я оттянулся в более безопасное место. У бойца, который ко мне подошел, взял еще бинт и перебинтовал себе ногу. Меня еще спросили, не помочь ли мне? Но я им сказал, чтобы своими делами занимались и что я сам справлюсь. Ко мне еще хищник подошел[10] и сказал, что у их группы приказ занять позиции в течение получаса и что они не смогут мне помочь. На это я сказал им: «Идите, занимайтесь своим делом, и главное окапывайтесь глубоко и лежа, так как работает снайпер и потому не передвигайтесь особо там. И держитесь… Но дайте мне бинтов, и сахара, и воды…» Все дали, лежу за деревьями, за буреломом, пью воду, курю. Снайпер работает. Я выполз к краю лесополосы, потом на поле, ползу – кругом мины лежат… Ползу дальше и вижу в воронке икону Николая Чудотворца. Посмотрел я на икону, встряхнул головой и пополз дальше… Тут начал работать пулемет. Видимо, меня заметили вэсэушники, так как мои действия приводили в движение подсолнухи, траву. Заметили меня. Я затаился. Пулемет еще пострелял и перестал, затих.

Ноябрь это был, первый заморозок пошел, тогда и пальцы мои замерзли, а время было пять или шесть утра, рассветало. Надо было быстрее уходить с поля. Опять выход из украинского орудия слышу, но попадания нигде рядом не было, нигде не разорвалось поблизости. Ползу дальше. Выполз на дорогу, нашел там палку большую. Дошел до своих. «Позовите зама моего», – говорю. Пошли за замом, а я присел и… у меня растерянность. Где люди? – и тут зам выходит. Я им рассказал, как переходить поле, и приказал взять с собой столько-то боекомплекта, пайков и воды. Затем после того, как я дал последние распоряжения своей группе, я начал продвигаться своим ходом к точке эвакуации. От точки к точке шел сам. Наконец, меня двое бойцов на очередной точке подхватили под руки и помогли мне до дороги дойти. Довели до дороги и там уже положили на носилки. «Не можете нести, устали, тогда можете меня волочь просто», – говорю я им. Но они несли. Я им автомат свой не отдавал, лежал и автомат свой обнимал. Дотащили наконец-то до эвакуации. Я хотел есть и пить, замерзли руки и ноги. Там меня накормили. Машины не было долго. Пятнадцать, двадцать минут проходит, рации нет, все рации на позициях. Помогли ополченцы, проезжавшие мимо. Закинули меня в машину, и так я доехал до Лисичанска, где первую помощь мне оказали, а потом по точкам эвакуации… В Лисичанске, кстати, мне срезали всю одежду и сделали перевязку. А потом на «газели» меня по точкам эвакуации возили, пока не довезли до госпиталя в Первомайске. Там я отмыл руки от грязи и крови. Руки были опухшие, растертые все были. Потом в Луганский госпиталь ветеранов меня перевезли.

На этом закончил свой рассказ Чиновник.

Вернемся теперь снова к Люсу. Перенесемся снова в район, географически находящийся в зеленке[11] где-то около объекта «К-21» и Отрадовки. Итак, освоился Люс на новом месте быстро в этом пустующем окопе, который ему приказал занять командир точки подвоза Усалов. Окоп этот доходил Люсу до самого пояса, и там можно было спать, вытянув ноги. Бруствер вокруг окопа был толстым, и в том месте, где окоп смотрел на тропу, был еще и заложен двумя бронежилетами марки «Модуль-Монолит». Здесь же, кроме Усалова, было еще два бойца, окопавшихся поодаль и находящихся в зоне видимости, метрах так в пяти от окопа Люса. Днем пошли Люс с бойцом, позывной которого был «Винт», на объект К-21, где они должны были забрать пайки, воду и оружие для передовой, все то, что смогут взять с собой. Именно на этот объект, К-21, осуществлялся с тыловых баз привоз всего необходимого. К-21 – это бункер железобетонный, пять метров глубиной, и там же импровизированные склады, собранные из шлакобетонных блоков, стоящих буквой «П», в которых также находились продукты, боекомплект и оружие.

Дошли до объекта, взяв воду и пайки. Люс, распаковав баллоны с водой и сложив пластмассовые бутылки прямо в полипропиленовый мешок, закинул его за спину. Винт также набрал в такой же мешок пайков. Так можно было больше унести и удобней. Далее все это несли прямо на край передовой, где и оставляли, затем эти пайки и воду уже разбирали там бойцы из разных подразделений, доставляя все на свои позиции и уже там непосредственно распределяя между бойцами. Носили и оружие. Обычно ходили по двое, так было безопасней, но это правило тоже нарушалось в связи с разными обстоятельствами. В один из дней, примерно 11 ноября, с передовой на спальнике бойцы принесли на подвоз двухсотого и быстро ушли назад. Необходимо было двухсотого дотянуть до К-21, где его потом бы забрали. Спальник они не оставили, унесли с собой, и потому возник вопрос, как тащить убитого… Решили и это, отстегнув от автоматов по одному концу ремня и пристегнув эти концы к другим автоматам, получились носилки из четырех автоматов. Так, положа тело убитого бойца на автоматы, несли его двести метров до эвакуации. Несли? Нет, не несли, а бежали с такими носилками двести метров, так как в небе работали украинские птички.

Птички работали всегда… Так носили раненых и двухсотых, но в другие разы всегда применяли спальники. Бывало, когда Люс нес оружие на передовую, попадал под прилет такого же сапога, на каком сам учился работать когда-то. Украинский СПГ-9 часто посылал снаряды по той дороге, по которой Люс вел доставку боекомплекта и пайков бойцам. В один из ноябрьских дней, это еще шла первая декада ноября, Люс нес большой деревянный ящик с патронами калибра 5,45. Кто не знает, скажу, в ящике таком два цинка с патронами, и вместе с ящиком выходит что-то около 30 килограммов веса. Вот это все и нес двумя руками Люс на позиции, а это сотни метров до того места, где он должен был оставить бойцам этот ящик с патронами. Начался прилет от украинского СПГ-9. Разрыв за разрывом, и хорошо еще, что в стороне и где-то там сзади, иначе все, смерть. Если это осколочный снаряд и он разорвался где-то впереди тебя, то навряд ли ты спасешься от порядка двухсот осколков, летящих в твою сторону. Люс бешено бежал, крепко сжимая в руках боекомплект, ящик в 30 килограммов.

«Беги!» – приказывал мозг Люсу, напрягая весь его организм для борьбы за жизнь, для победы над смертью. «Овраг!» – пронеслось в сознании бойца. Разрыв снаряда пришелся совсем рядом, где-то там сзади, и Люс, не выпуская из рук ящика с патронами, в сумасшедшем беге, оттолкнувшись что есть мочи ногами от земли, рванул в овраг или, вернее даже сказать, нырнул в этот овражек, который сама судьба здесь послала бойцу Люсу. «Боекомплект цел, ну и я цел», – констатировал очень просто и по-обыденному мозг Люса. Он дошел и доставил ящик с патронами на позицию.

Знаешь ли, читатель, что вот благодаря таким бесстрашным и добросовестным людям «Вагнер» был настоящей боевой организацией, ведь каждый вагнеровец на своем месте старался выполнять свои обязанности на совесть. Корпоративное чувство сплоченности и преданность общему делу эту контору делали просто непобедимой организацией. Часто Люс проходил мимо АГСников, которые рядом вели свою работу. По пути на позицию стояло два вагнеровских расчета АГС, находящихся друг от друга на относительно приличном расстоянии. В один из дней, добравшись на позицию с пайками и водой для бойцов, Люс узнал, что тот расчет, который стоял недалеко от передка, за метров двести, был ночью вырезан диверсионной группой хохлов.

– Черт его знает, как это произошло… ночью весь наш расчет АГС вырезали. Оба наших двести. Смотрите там, так что… в тылу ДРГ украинская работает, – пояснил Люсу один из старших, принимавших пайки и воду.

Да, в тылу нашем работали украинские диверсионные группы. Так, в одну из ночей произошел такой случай. Вот ночь… Люс стоит на посту, а вернее, находится в своем окопе и наблюдает за тропой, даже не наблюдает, так как наблюдать в такой темени, когда и луны в небе нет, просто невозможно… Люс прислушивается ко всему, что двигается, шуршит, шевелится, ползает, прыгает и летает, то есть улавливает все то, что издает хоть какие-то звуки во тьме. Да, темные ночи, в которых где-то скрывается смертельный враг и любая твоя ошибка может для тебя быть последним мгновением твоей жизни. Каждая секунда на войне может быть последней твоей секундой. К этому человек тоже привыкает и не думает уже об этом. Но Люс бесстрашен, ведь вы помните, наверное, что я писал о нем еще в начале его истории… Психика Люса не принимает страха и трансформирует обычный человеческий страх, свойственный многим, в тревожное состояние по поводу опасности. Да, тревожное состояние вместо страха, так можно выразить психику Люса в критической ситуации. Но и это тревожное состояние не такое, как у всех, его тревожное состояние заставляет мобилизоваться, принимать необходимые меры для решения проблемы, пусть даже проблемы критической, связанной со смертельной опасностью. Однако Люс – добросовестный боец, азартный и понимающий, что вот сейчас, в данный момент, когда он стоит на посту, от его правильных действий зависит жизнь трех его товарищей по оружию. Если кому-то интересен этот момент, тот может спросить об этом больше у медиков или лучше у психологов, и они расскажут об этой организации организма человека.

А мы идем далее… Более часа уже прошло, как Люс заступил на пост, и здесь нельзя даже немного расслабить себя, так как пост хоть и не на самой передовой, но около нее, и потому враг очень близко. Сидя на вещевом рюкзаке, так, чтобы можно было из окопа только наблюдать за местностью, он всматривался в темноту, пытаясь хоть на каком-то светлом предмете зацепить свой взгляд, хоть как-то разглядеть что-то в этой темени, время от времени поднимая голову вверх, как бы сравнивая взглядом окружающую темноту и небо, которое еще хранило часть света. Тишину нарушила короткая очередь, ударившая в сторону окопа Люса, как бы порезав визгом что-то над головой. Люс метнулся ближе к брустверу, пригнул голову к нему и, подняв автомат на уровень своей каски, дал короткую ответную очередь в темноту, на звук автоматной очереди и вспышки в ночи… С той стороны снова ударили по Люсу две короткие очереди, и он, взяв ствол автомата левее, выдал в ту сторону длинную очередь, после чего ушел вниз окопа с головой… Люс после этого долго сидел, прислушивался, готовый снова уже на любой шорох выдать очередями из своего автомата. «Тихо, вроде тихо, теперь надо доложить…» – пронеслось в его голове, и организм все равно не отпускал, был начеку.

Обдумывая этот случай, можно предположить, что одна из украинских диверсионных групп, проходя мимо поста Люса, банально заметила его через ночник и то ли в качестве страховки, а то ли от кровожадности обстреляла его, получив ответный огонь.

Пока был на подносе Люс, случалось всякое, ведь проходить километры, таская на себе грузы к передовой, это значит рисковать и тянуть лямку войны, тянуть уверенно, стойко, упрямо. А ты, читатель, задумывался, откуда оружие, патроны у бойцов на передовой? Вот так… За полтора километра ходил Люс бывало и к ключу, который бил из земли, в глубоком овраге. Сначала шел по дороге километр, а затем спускался с полкилометра вниз, чтобы выйти к оврагу, где бил ключ. Там можно было и помыться. Но, главное, вода! Вода для бойцов, которые находятся на линии соприкосновения с противником… Так, придет туда Люс, наберет побольше воды в принесенные бутылки и идет назад. Сколько уносил? А 50 литров… И все это в полуторалитровых пластмассовых бутылках. Выходило что-то около 37 бутылок. В мешках нес их назад Люс. Так было дело. Проработал Люс на «подносе» после этого еще суток пять, и поступил приказ сформировать расчет СПГ-9, чтобы заменить старый расчет этого орудия, отправленный в полном составе в штурмы. Старый командир расчета не устраивал руководство «Вагнера», так как в конторе не терпели просчетов в работе, и если в чем-то хоть командир не тянул, то его могли запросто поменять на другого командира, более подготовленного, пусть даже новый командир выходил из простых специалистов. Главное здесь было рациональность и полезность. А перевели Люса на новую точку, на которой расчет под командованием нового командира Ивана уже приступил к работе, потому что одного бойца из расчета выбило из строя. То есть этот боец получил смертельное ранение, стал двести. Звали этого бойца Саня, и попал в этого Саню такой же снаряд от СПГ-9, только снаряд украинский, и разорвало Саню на части, и так разорвало, что и жетона даже не нашли…

Для Люса работа в составе расчета станкового противотанкового гранатомета была знакома, так как в учебном центре «Дружба», напомню, он и учился работать на СПГ-9.

На новой точке блиндаж располагался на самом склоне, полого уходившем вниз, что защищало сам блиндаж от попаданий украинской арты. Здесь часто по точке работал украинский СПГ-9. Дело в том, что рядом с точкой, на которой стоял вагнеровский расчет СПГ-9, работали и АГСники, которые и привлекали внимание вэсэушников. Там, где стоит «Корд», «Утес» или АГС, – опасная зона для этих расчетов, так как при выявлении указанного оружия противник старается его уничтожить. Очень старается, и потому часто «Корды», к примеру, насколько я встречался с такими ситуациями, всегда находились до поры и до времени в секрете и применяться планировались только при подходе украинской техники к нашим позициям. Иначе активные удары обеспечены. И вот так же по АГС били интенсивно хохлы, и снаряды от украинского «сапога» (СПГ-9) часто попадали и по точке вагнеровского расчета СПГ-9. Благо блиндаж находился на склоне холма, что защищало его от осколков снарядов, выпущенных из «сапога». Если же снаряды падали дальше блиндажа, перелетая холм, то они не приносили вреда блиндажу, так как снаряд «сапога», разорвавшись, посылает волну вперед вместе с осколками. Это во многом спасает часто. Речь здесь идет об осколочных снарядах.

Кстати, когда он прибыл на точку к Ивану, уже скоро начался обстрел соседей, АГСников, и один снаряд, выпущенный из украинского «сапога», упал совсем недалеко от блиндажа, в котором Иван Люсу объяснял рабочие моменты на точке. За тридцать метров до блиндажа разорвался снаряд. Для снаряда СПГ-9 это близко. Так вот, блиндаж был на склоне пологого холма устроен, и сам ландшафт укрывал бойцов от прилетов со стороны противника. Боекомплект был складирован метров за десять от блиндажа в окопе, а от этого окопа с боекомплектом до самого СПГ-9 было что-то метров двенадцать или четырнадцать. Все по правилам устроено здесь было, насколько это позволяла ситуация и местность. Координаты получал Иван по рации, и работали именно по этим координатам, поддерживая главным образом штурмовиков, при осуществлении ими штурмов. Был и еще один объект, по которому били каждый день, там у вэсэушников был какой-то бункер, одним словом, важное место.

Стреляли так… В сутки выходило, что выпускали из «сапога» своего по украинским позициям и для поддержки наших штурмовиков примерно от двадцати до пятидесяти снарядов. Это и в день, и в ночь… работа такая. Забирали боекомплект с дороги. Скидывали с машины по два, а то и по четыре ящика. В ящиках этих убирали перегородки и упаковывали под завязку и ящики с гранатами, и ящики с порохами. Прежде на Ивана, на командира, выходило руководство и сообщало шифром по рации, что БК привезут, и тогда уже готовились идти. Сначала шли по зеленке, а затем бегом по открытке до ящиков. Быстро забирали их и с ящиками бегом назад, только бы успеть добежать до разросшейся лесополосы, только бы успеть нырнуть под деревья и отдышаться. Скидывали там боекомплект с машины по два, а то и по четыре ящика. Часто бывало выходили из штаба на Ивана по рации и хвалили за работу на СПГ. Тут главное – крыть позиции противника, когда наши штурмовики в накат[12] идут, чтобы вэсэушники головы при нашем накате поднять не могли.

По разным целям бил расчет Ивана. Часто разная информация доходила до точки, где работал теперь Люс. Эта информация поступала и по рации, и через общение с бойцами из других подразделений. Часто информация была очень даже увлекательной… Например, в этом же ноябре случай был, когда два украинских бензовоза выехали из Бахмута и, перепутав свой поворот, поехали в сторону села Отрадовка. Уничтожили бензовозы из пулеметов, когда они начали подъезжать к объекту К-21, за тридцать метров до объекта расстреляли их из пулеметов. Потом один бензовоз куда-то все же отбуксировали, а с другого долго еще горючее бойцы набирали. Кстати, объект К-21 находился недалеко от позиции расчета Люса и представлял собой, так скажем, нечто вроде поселения или того, что от него осталось. Своего рода объект К-21 был как бы перекрестком, откуда дорога шла в село Зайцево, и через этот самый К-21 дорога проходила от Бахмута до Отрадовки. Был и такой случай примерно в эти же ноябрьские дни, когда из Бахмута выпрыгнул на хорошей скорости здоровый, дорогущий черный джип, гоня на полных парах по дороге в направлении этой же Отрадовки. По рациям передали… Пытались его уничтожить еще с объекта К-21. Так, один командир выскочил из здания с гранатометом, но скорость джипа была большой, и не удалось попасть в него. Шел он на скорости двести километров в час, летел по дороге, не реагируя по пути ни на что. Одним словом, джип на скорости влетел в эту Отрадовку, смог все же доехать.

Оказалось, что за рулем джипа был украинский офицер, и по прибытии в Отрадовку он сдался нашим. Вот такая вот игра со смертью! И ведь всех переиграл «мерзавец», переиграл всех своей храбростью и безрассудством этот офицер, и своих, и наших, пролетев свои двенадцать смертельных километров на джипе. Хотя здесь трудно сказать, кто для него были наши и не наши. Вот и подумай, читатель, над этим тоже… Но, похоже, храбр, храбр, чертяка…

То есть, что происходило рядом или на других направлениях, расчет знал или хотя бы немного был в курсе происходящих событий. Расчет этот видел и прилеты от «Града» украинского, и удар «Урагана», пусть и далеко от их блиндажа, и постоянные прилеты от украинского СПГ, и совершал смертельно опасные походы за боекомплектом и пайками, одним словом, расчет бился с врагом. Пока…

Было это 28 ноября 2022 года. Командир Иван объявил в этот день расчету, что наши штурмовики отодвинули противника дальше по лесополосе и что теперь расчет со своим СПГ не всегда может достать до укров:

– Не достаем до укров, надо к передовой ближе переходить… Уже сообщили и из штаба, и с передка, что скоро совсем доставать до них не будем. Наши их все дальше выдавливают. В общем, на три точки вперед уходим, сегодня же позицию меняем. Там, куда мы били из «Сапога», теперь наши стоят. Есть еще координаты, но и оттуда их вытеснят, – объяснил ситуацию Иван.

Начали готовиться сразу к переселению, стали подматывать манатки свои… Леня и Александр начали собирать вещи, а Иван с Люсом у «сапога» своего работали, так как у расчета еще одна цель появилась, и необходимо по ней было ударить. И вот после второго выстрела, через полминуты буквально, где-то за сто метров от Ивана и Люса разорвался снаряд в поле. Расчет не обратил внимания на этот разрыв. Не подумали они тогда, что украинская арта прицеливается по их позиции, были слишком увлечены поставленной перед ними задачей и продолжили работу. Однако да, противник нащупывал вагнеровский СПГ, определяя таким образом то, как можно точнее попасть по позиции вагнеровцев.

Люс убежал за снарядом, вкрутил пороха в основной заряд и побежал к «сапогу», держа снаряд в руках… Десять метров отделяло склад боекомплекта, находящийся на склоне холма, и сам «сапог». Три, четыре метра – Люс бежит, и тут разрыв украинского снаряда прервал бег Люса… Очнулся он на земле, в руках снаряда не было, а в голове только фрагментами, как все вокруг переворачивалось и крутилось… Люс вскочил на ноги и что есть мочи побежал к склону холма, влетев в неглубокий овражек. «Ранен», – пронеслось в голове Люса. Тут же подбежал Иван. Иван был в полном порядке, его осколки не задели, и он начал осматривать Люса.

– Не вставай, только не вставай, – повторял Иван, осматривая бойца.

– Жгуты давай! – крикнул Иван Леньке, который уже эти жгуты в руках и держал, подскочив к раненому. Начали накладывать жгут у основания левой ноги и разрезать штанину на этой ноге. С внутренней стороны бедра левой ноги, оказалось, вырван был кусок мяса с целую ладонь, и хорошо, что сильного кровотечения еще не было. Затем перевязка. В это время, пока перевязывали левую ногу, Александр накладывал жгут на бедро правой ноги, разрезал ножом штанину. В правой ноге было два ранения, и похоже там внутри были осколки, поранена икра правой ноги, и видимо задета кость, а также еще была одна рана здесь же, выше колена сбоку. Перевязывали все это и тут же параллельно накладывали жгут на правую руку, разрезая рукав ножом. Здесь, на правой руке, на ее внутренней стороне, выше локтя сантиметров на десять, зияла тоже рана… Рука у Люса онемела. Еще до того, как начали оказывать первую медицинскую помощь Люсу, командир расчета сразу доложил выше:

– У нас триста. Тяжелый.

– Дотяните до дороги, там примем.

– Понял, – подтвердил Иван.

Про то, что ранен Люс, по рации услышал его друг Коля, позывной которого был «Ольховка». Ольховка стоял на соседней точке, метров за пятьсот до позиции расчета Ивана и Люса. И вот как услышал Коля-Ольховка, что ранен его друг Люс, так и пустился бежать к нему. Ольховка выглядел не как все бойцы, он был совсем не похож на богатыря, ну точно уж не богатырь, даже немного с виду-то и сухощав, и роста не высокого, но именно он несся в это самое время на помощь Люсу, когда того еще только начали перевязывать. Добежал Ольховка до него тогда, когда уже тащили на спальнике Люса к дороге. Слякоть, шел дождь, и была непролазная грязь, и по этой грязи в спальнике, стараясь бежать по скользящей слякоти, тянули Люса его товарищи по оружию до дорожного полотна.

Кстати, отвлекусь и скажу тебе, читатель… Что, может быть, у кого-то будет вопрос про Колю-Ольховку, который прибежал тогда к своему другу на помощь. Вот что я думаю по этому поводу. Тогда Ольховка совершал подвиг, подвиг во имя друга и во имя себя, а также во имя своих детей. Почему? А потому, что таким поступком сам Николай (!) будет гордиться больше, чем если бы он имел даже звезду Героя, и его дети с внуками все это будут знать и будут передавать подвиг своего отца и деда своим потомкам. Вот как! Один шаг до славы, а прояви малодушие или нерешительность, и твое имя может уйти в небытие. Да, мы живем ради того в том числе, чтобы нас помнили потомки, и потому мы не должны быть равнодушны или беспринципны. Ольховка имел принципы.

Люса на спальнике дотянули сначала до края лесополосы, а затем уже быстрым бегом через открытку, чтобы не попасть под птичек, дотягивали до дороги. У обочины дороги ждал уже мотоблок, в кузов которого и положили Люса… И так в кузове мотоблока Люс добирался до села Отрадовки, где его в полевом госпитале и принял медик Лексус. Здесь Люса уже по-человечески перевязали, затянув ему туго-туго раны и сделав там еще что-то такое особо нужное в медицине в таких случаях. Ставить обезбол Лексус Люсу не стал, объяснив это тем, что промедол может вызвать обильное кровотечение, и сказал Люсу, что тот везунчик, так как кровотечения нет и с такими тремя ранениями и не выживают вовсе, если что. «Артерия на ноге правой, на внутренней стороне бедра не задета, к счастью. Это везение», – так объяснял Лексус случай Люса.

В этот же день начали отправлять Люса в Зайцево, в госпиталь с другими ранеными. Предстояло в Зайцево ехать раненому на тракторе… Это был обычный советский «Кировец» с тележкой на прицепе. Так в тележку и подняли Люса, положили там вместе с носилками на одеяла, туда же посадили в телегу еще трех легко раненных бойцов. Поехали. Дорога в пятнадцать километров, да еще и с такими ранениями, какие были у Люса, если сказать тебе, читатель, что это было ужасно для него, то значит ничего не сказать… Нет, Люсу не было больно, но в организме ощущалась огромная тяжесть. Люса просто выворачивало наизнанку, сильно тошнило. Сравнить это состояние можно с тем разве что, как будто человек неделю без перерыва работал, и тут вдруг эта недельная усталость обрушилась на него в одну минуту, это как будто выворачивает и тошнит в десять раз сильнее, чем обычно, это как будто сразу десять «тошнот» случилось у человека. И от этой тошноты никуда не деться, никуда не спрятаться, и никуда не уйти от того, что как будто сам организм внутри тебя выдавливает все твои внутренности наружу и выдавить их никак не может…

А трактор все ехал и ехал, а кузов сотрясало от езды. Люс лежал на одеялах, и в голове его крутилась такая мысль, что, наверное, здесь и конец ему придет, и, наверное, не доедет он до Зайцева вовсе. Время растянулось в нескончаемый поток, которому не будет уже конца… Наконец-то добрались до села Зайцево. Трехэтажный обычный дом. В этом доме, рядом с которым стоит такая же трехэтажка, и находился госпиталь. Легкораненым помогли выбраться из кузова, а Люса очень бережно подняли на носилках и спустили вниз, на землю. Занесли внутрь трехэтажки, в подвал. Затем занесли его в маленькую палату, похожую на каморку, настолько маленькая была та комната. Бережно положили раненого на кушетку. Осматривать Люса пришел медик с позывным «Рентген».

– Да, задета сильно кость, малая берцовая, – констатировал Рентген, сделав еще пару замечаний насчет и других ранений, но особо по этому поводу он ничего не говорил. – Жить будешь, везение сверхъестественное, – заключил медик.

Вкалывать в мерах безопасности ничего из обезболивающих препаратов не стал, снова сделав перевязки бойцу.

Дальше Люс ехал в кузове пикапа в известную всем там Первомайку, то есть в госпиталь, находящийся в городе Первомайске, что находится в Луганской Народной Республике. Пока ехали, в кузове рядом с Люсом сидел боец и держал всю дорогу около него капельницу. В госпитале в Первомайске Люс окончательно потерял всю одежду и был хирургами несколько даже преобразован… Кусок мяса на внутренней стороне бедра правой ноги размером с ладонь, который черт знает как еще болтался на остатках того, что осталось, хирург срезал. Здесь уже было очень больно. Люс орал, резали-то без наркоза. Потом перевязки, а затем в палате четыре часа, пока снова не переложили на носилки и не понесли в машину. На этот раз везли в очень теплой «буханке», в медицинском УАЗе. Были здесь и другие раненые. Везли теперь в Луганский госпиталь ветеранов… Многие прошли через этот госпиталь, и те, кто в теме, помнят и это здание, и то самое фойе на первом его этаже, и регистратуру с безопасниками, и процедурную, которая находится сразу направо, как зайдешь в госпиталь через парадный его вход, и свои палаты… В госпиталь Люс прибыл в одном носке и лежал под тонким покрывалом на первом этаже, в фойе, чуть ли не напротив регистратуры и парадного входа. Раненых было много, и здесь же рядом с ним тоже находились неходячие, лежащие, как и он, на каталках.

Люс замерз, а состояние было у него престранное, сильно мутило, и говорить потому уже не мог он от всего этого. Через некоторое время к раненым подошел человек в белом халате, лет сорока с небольшим. Издавая звуки изо рта и шевеля пальцами поднятой в локте руки, Люс начал пытаться звать врача, который отреагировал на его действия и подошел к нему.

– Что?.. А-а-а, холодно тебе, – понял врач Люса, разобрав по его губам, что Люс силился сказать ему. Немного погодя этот мужчина в белом халате принес большой кусок фольги и накрыл голое тело Люса им. Стало тепло…

Далее судьба Люса сложилась замечательно. Он через некоторое время был отправлен в госпиталь в Свердло́вск, или, как ставят ударение в этом слове местные жители, Све́рдловск, что находится в Луганской Народной Республике.

В этой войне можно рассматривать и рассматривать судьбы людей, и кажется, что это можно делать до бесконечности, и все эти судьбы связаны с трудной военной работой в непростых условиях, которые ставят человека на грань выбора, заставляя его совершать подвиг во имя того, чтобы помнили. Ведь слово «помнили» и рождает в сердцах молодых поколений то, что называется памятью и гордостью за страну, за свой народ, за своих предков. И потому потомок наш скажет в трудную минуту: «Если прадеды наши смогли, то и мы сможем!» – вот ради этого и стоит жить и бороться нам всем.

Те роковые дни, когда под Бахмутом горела земля, как я и писал ранее здесь, нельзя описать все в одной книге, или в двух книгах, или даже в десяти толстых томах… Пусть потом историки из всего написанного нами собирают информацию и создают свои научные труды, пишут докторские диссертации по истории или психологии, а наше же дело сейчас – дать всю ту информацию, что мы получили от очевидцев, причем дать правдиво. Так вот, в те суровые дни на всех участках военных событий на Донбассе творился массовый героизм, и давайте его рассмотрим хотя бы точечно, прежде чем я перейду к своей второй командировке, рассказывая и о себе, и о тех событиях, которые шли и на других участках боев.

Случилось мне познакомиться с известным человеком, работавшим в группе «Вагнер» и участвовавшим в спецоперации на Донбассе чуть ли не с самого начала событий, когда компания вошла туда. Позывной этого человека «Салтан».

Салтан был связистом в штабе командира батальона 3-го штурмового отряда Якута. Работал с большой рацией, и были у него в подчинении люди за тремя радиостанциями. Именно этот человек корректировал со своими связистами удары по противнику вагнеровской арты. За плечами этого бойца три боевые командировки на дальних направлениях и множество ранений.

Салтан о тех днях на Донбассе вспоминал:

– Это было в мой день рождения, 19 августа 2022-го. Подразделение третьего штурмового отряда, в количестве порядка пятидесяти человек, выдвинулось к лесополосе, на самый передок, к нашим окопам и «застряло» в овраге. Они смогли перейти открытую местность, открытку, и затем попали в овраг, где их накрыла украинская арта. Тогда Якут командовал, здесь же был и командир Шаян. Они в бункере находились. Необходимо было раненых вытащить из оврага, но крыла украинская арта. Тогда Шаян, нарушив инструкцию[13], добрался до нашей позиции, чтобы далее пробиться к оврагу за ранеными. «Забрать необходимо раненого бойца, позывной Индия, он на передке в окопах», – сообщает он нам. Шаян хотел с нами пойти, но мы все же отправили его назад, уговорили его и пошли вчетвером к оврагу. Необходимо было преодолеть овраг, и за ним в лесополосе и были окопы. Решили пробиться к раненым под огнем противника, хотя бы попытаться. Я связист, но пошел вместе с медиками за ранеными. Нас пошло четверо. Открытку преодолели, а в сам овраг попасть не можем, так как украинцы кроют из минометов по самому краю оврага, не дают нам пройти. В небе кружат дроны-разведчики, координируют по нам удар. Арта украинская накидывает и накидывает. Прорвались все же в овраг и смотрим: здесь весь состав, кто был, или убиты, или тяжело ранены. Скажу, что все эти парни, которые здесь лежали, почти все убитые. Это командиры и бойцы, превратившиеся теперь в груз двести, а я им еще утром выдавал спецсредства и рации, инструктировал их по работе с рациями, и вот сейчас уже обед, и здесь сейчас они уже лежат мертвые. Утром только они все живы были, а теперь они «груз двести». Мы, эвакуационная команда, стали заниматься тяжелоранеными, которые в овраге тоже были. Здесь же по оврагу со своей эвакуационной командой работал командир с позывным «Ботал». Его группа находилась поближе к оврагу, вот они по оврагу и работали. Я и боец с позывным «Муча» пошли дальше от оврага к окопам, что были в лесополосе, и обнаружили там Индию, которому осколки угодили в голову и в живот. Тут же, пока первую медицинскую помощь оказывали Индии, услышали крик: «Сюда, я триста, триста…» Смотрим, еще один раненый боец, он ранен в ногу и идти не может. Кладем его на спальник и тащим вместе с Мучей, а Индия, раненный в живот и в голову, с нами идет[14]. Дотащили до оврага, Индия с нами, и пошли по оврагу. Надо теперь открытку преодолеть – бежим со спальником, на котором раненый, с нами Индия, и тут АГС украинский заработал по нам. Ладно хоть прицеливались только по нам, нащупывали только нас по координатам, а в воздухе разведчики вэсэушные работают. Бежим, а чуть дальше в стороне прилеты от АГСа. Затем замолчал АГС, видимо потому, что наши сжечь его все же смогли из минометов. Вот так и дотянули раненых, донесли. Кстати, да, этот Индия жив. Если из оврага тяжелораненых затем всех вытащили, то двухсотых долго еще не вытаскивали, так как пройти к ним нельзя было, противник не давал. Двухсотые месяца два там точно лежали, пока их не вытащили все же.

Далее Салтан что-то долго обдумывает и наконец говорит:

– Бои шли интенсивно, и постоянно что-то новое. Если писать обо всем, то про каждого активного бойца или командира книга целая выйдет. Представляешь, по одному только командиру или военному специалисту книга! Вот сколько всего было!

И тут, после слов Салтана, я понимаю, что про самого-то Салтана можно написать не одну книгу, так как в прошлом у Салтана и командировки в Чечню, где он был серьезно ранен, и командировки в дальнее зарубежье, где также у него имеются ранения и награды за активные действия. Салтан молчит и вдруг, как бы вспомнив еще что-то давно забытое, продолжает:

– Я помню, как с Сашей из Ульяновска несли Раиля, раненного в ногу. Раиль на лепесток наступил, и ему ногу разворотило, развернуло ступню полностью в другую сторону. Раиль на носилках лежит, уже от болевого шока глаза закатывает вверх и не может терпеть боль даже после вколотого ему обезбола. Это был конец июля или самое начало августа 2022 года. Мы его несли два с половиной километра на носилках. И Сашка, чтобы хоть как-то отвлечь чем-то раненого Равиля, запел песню.

Зачем солнце мне Монако?
Для чего, скажи мне, луна Сен-Тропе?
Когда твой взгляд светит ярко,
В этом смысла ноль, если тебя рядом нет…

– И я подхватил эту песню, – рассказывает Салтан, – так и пели ее раненому, пока несли его все эти километры. Саша потом погиб, славным он был человеком… Помню, Сашка рассказывал про себя, что мама у него медик, и он вот тоже теперь медик, только военный.

Разные совершенно случаи на войне бывают. Помню, мы в лесополосе полевой штаб обустроили. Здесь же были комбат, связисты и медики, которые потом доставляли раненых на пункт эвакуации. Это было под селом Клиновым. Украинский танк каждый день по нам бил и вот так один блиндаж уничтожил. Там четыре человека обычно находилось в блиндаже, один отлучился, а других троих бойцов убило. И этот, который отлучился, тоже не долго прожил, осколок в него попал потом. Всех их смерть нашла. Командиров больших тоже убивало. До Якута командиром батальона был Тахир[15]. Здесь же под селом Клиновым я корректировал удары арты нашей по противнику. Тахира при мне убило. Стояли мы около штаба с Тахиром, и разрыв снаряда украинского пришелся как раз возле нас, за спиной Тахира. Осколки все в него, в тело снизу вошли, и в голову осколок. Скончался сразу. Здесь под Клиновым по нам работала не только арта украинская, но и их вертушка[16]. Это потом 10-й штурмовой отряд нас заменил, а ранее мы стояли под селом Клиновым.

А вот на Перекрестке – это «Вашингтон» – стояли мы в бункере, вернее, наш штаб. Здесь уже командовал батальоном Якут. Отсюда я координировал работу нашей вагнеровской артиллерии по позициям хохлов. По нам также активно работала их арта, снося нам связь. Две антенны были перебиты, оторванные провода торчали из трубы. Надо восстанавливать связь с подразделениями и корректировать работу артиллерии. Без связи конец, без связи работа будет прекращена. Все пойдет неправильно, будут потери. Управление подразделениями будет потеряно. Но выйти из бункера нельзя, разрыв за разрывом, а рядом кладет по нам украинский «сапог» интенсивно. И здесь Якут говорит: «Перезарядка сапога и все про все между ударами примерно три минуты, надо успеть выскочить и установить антенну, забросить в трубу провода». Ждем, отсчитываем минуты, все готовы. Нас двое, приготовили провода, скотч, антенну – три минуты нам – разрыв – пошли… Выбегаем, и я к дереву, залезаю на него и приделываю скотчем антенну к суку, а другой связист провода забрасывает в трубу – успели, бежим назад, и, как только забежали – разрыв за спиной. Если бы на секунду или две задержались – конец нам. Снова готовимся, ждем – выбегаем, только я примотал антенну к дереву, только слез с дерева и отскочил, и там же под деревом разрыв снаряда украинского. Это везение? – с иронией задается вопросом Салтан. – Было и такое, что связь уничтожена, и пришлось мне корректировать удары нашей артиллерии с дерева. Залез на дерево и пять часов (!), не слезая с дерева, корректировал удары нашей арты по противнику. Парни идут и слышат мой голос – удивлены были, что я там на дереве сижу под прилетами украинских мин. Да, около меня все летело: и осколки, мины, а я сидел на дереве и корректировал, – заканчивает свой рассказ Салтан.

Бойцы, о которых здесь велась речь, к марту 2023 года или были дома уже, или прибыли на базу в Молькино, чтобы отбыть в отпуска, домой. Я же в этом марте 2023 года снова собирался в свою командировку на Донбасс. А приехал я домой раненый 30 декабря 2022 года… Но все по порядку.

Глава вторая

Йошкар-Ола. Улица Крылова. Мы живем с Татьяной в материной квартире на втором этаже в четырехэтажном доме, пока у меня дома идет ремонт. Сегодня 14 января 2023 года, суббота. Снег за окном. Новый год прошел. Кстати сказать, провели мы с супругой моей, Татьяной Владимировной, праздник в спокойной, уютной домашней обстановке. Маленькая, украшенная гирляндами и шариками елка на столе, которая мне будет по колено, если ее поставить на пол, и стол, на котором мы разместили вкусности… Да, еще телевизор и очень спокойные, домашние разговоры, которые мы тогда вели с супругой моей, – так мы встречали 2023 год. Я дома, позади боевая командировка на спецоперации. Вспоминаю…

О своем прибытии домой по ранению я никому из дальних родственников и даже близких друзей не сообщил. Не стал сообщать эту новость и главному редактору сайта «РОССИЯ-СЕГОДНЯ», который уже два года как выставлял мои работы по публицистике на своих страницах. Дело все в том, что я, отходя от военных событий, все равно тянулся к ним снова и мечтал, и даже планировал опять вернуться в окопы. Не в Африку, не на другой какой континент, а именно на Украину я собирался. Что-то меня сильно туда тянуло, и казалось мне, что я не доделал какую-то вещь там, не закончил там начатое свое дело до конца. «Надо вернуться и завершить всю эту войну», – рассуждал я тихо, не признаваясь никому в своих мыслях. И потом, медаль «За отвагу», которую я привез с собой домой, еще не завершала мой наградной список по Украине. Завершить наградной список мог только «Черный крест Вагнера», и я был уверен в том, что этой наградой уже награжден и ее необходимо забрать теперь. Я и сейчас, когда пишу эти строки, считаю, что нет выше награды, чем «Черный крест Вагнера», но это мои убеждения, может быть, кто-то и по-другому считает, а вот для меня этот крест выше, чем Золотая Звезда Героя России… У меня своя звезда, стального цвета звезда, и она на том самом Черном кресте.

В этот субботний день, а это первая декада января 2023 года, я не могу выйти на улицу, так как нога моя устает и что-то в голеностопе ходить мне мешает. Рана дает о себе знать. И не только рана на ноге, но и слышу я плохо, так как вся боевая работа, конечно, сказалась на организме. Перевязывала мне рану каждый день жена Татьяна, обрабатывая ее. Я помню, как вытащили мне тот самый осколок из ноги, осколок, который поднялся согласно снимкам рентгена на двадцать сантиметров вверх по ноге. Так вот, осколок вытащили. Это было на четвертый день после Нового года. Моя супруга Татьяна Владимировна, строгая, умная и заботливая женщина, уже 3 января говорит мне:

– Надо сходить к врачу и посмотреть твою ногу…

– Сейчас праздники по стране, – отвечаю я ей. – Закончатся праздники и пойду в поликлинику, снимки и документы из госпиталя все есть у меня.

– Я уже позвонила и договорилась. Нас примет врач из частной клиники, и там у них недорого совсем. Они работают в праздничные дни. Хоть посмотрит и скажет, как и что делать. Хоть посоветует что-нибудь…

– Вот, думаю, вытаскивать его, конечно, надо, ведь беспокоить потом будет. Мне медик так и сказал в Молькино, что надо в поликлинике настаивать на том, чтобы вытаскивали, жаловаться на боли и требовать. Иначе осколки хоть и обрастают жиром потом, но все равно болят всю жизнь. Так и живет человек. А в Москву в госпиталь я ехать не хочу.

– Посмотрит и даст совет врач, – отвечает жена. – Завтра идем, на четыре часа запись у нас в «Айболите».

На этом и порешили. На следующий день, одевшись тепло, в тапочках и с красивой своей палочкой, украшенной резьбой и покрытой лаком, как у знатного джентльмена, я и моя супруга вышли на улицу, направившись к ждавшему нас у подъезда такси. К назначенному времени прибыли в частную клинику. Называлась эта клиника «Айболит», на улице Кирова, в доме номер 13. Отстояли совсем небольшую очередь в приемной у стойки, где получают или оформляют карточки медицинские, и затем мы двинулись к кабинету хирурга. Кабинет хирурга находился на первом этаже. Клиника эта мне понравилась – все чисто, уютно, людей мало, отделка стен не такая, как в поликлиниках города, и в этой отделке чувствуется какой-то мастерский уровень. Заходим в кабинет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тема в книге поднята, и прошу историков и военных специалистов ее продолжить. – Здесь и далее примеч. Автора.

Вернуться

2

Велосипед – здесь кодовое название места, куда свозили оружие и продовольствие.

Вернуться

3

Здесь даются настоящие позывные командиров.

Вернуться

4

Здесь: вещи.

Вернуться

5

Здесь имеется в виду пост.

Вернуться

6

Здесь удар украинской артиллерии.

Вернуться

7

Здесь рюкзак десантника.

Вернуться

8

Здесь содержимое аптечки.

Вернуться

9

Здесь противопехотная мина.

Вернуться

10

Здесь имеется в виду боец диверсионной группы.

Вернуться

11

Здесь лесополоса или лесной массив.

Вернуться

12

Здесь: атака.

Вернуться

13

Командирам такого уровня нельзя выходить на опасные участки.

Вернуться

14

Бывает так, что медики раненых, которые могут сами идти, доводят до пункта эвакуации; это называется на языке военных медиков «дотянуть раненых».

Вернуться

15

Командир батальона в ЧВК «Вагнер» по аналогии со званиями армии России может равняться полковнику; внутренняя структура этой конторы несколько отличается от структур МО. Как пример, командир взвода в «Вагнере» по аналогии с МО является старшим офицером.

Вернуться

16

Военный вертолет.

Вернуться