Дарья Трилобова
Я – мама особенного ребенка! От отрицания до принятия и безусловной любви

ВСТУПЛЕНИЕ

Из обычной мамы – в особенную.

Все произошло стремительно.

Я онемела…

Мысли неслись, и я падала в пропасть…

Инвалид – так оглушающе.

Ин-ва-лид – так неполноценно.

И-н-в-а-л-и-иииииид!

Это же вон кто-то без руки, без ноги, не ходит и т. д. А тут ребенок родится – и прямо сразу инвалид?

Что у них с головой? Они вообще соображают???

С этим словом «инвалид» всегда идет рядом ущербность. И значит, я – ущербная мама, раз у меня родится ТАКОЙ ребенок! У них – нормальные, а у меня – больной? Как же я ошибалась!

Многие мои знакомые только из этой книги узнают, что у Леонарда, моего младшего сына, Синдром. Синдром Дауна. Я еще не знаю, как они отреагируют на эту новость, – но я внутренне готова. Мне было проще написать и поделиться своей историей в книге, чем рассказывать каждому по отдельности и заново, снова и снова, все проживать и объяснять.

Начала я книгу спонтанно: села и стала писать нашу историю, выкладывая все как есть, обливаясь слезами. Я писала четыре часа, не отрываясь, и не могла остановиться. Так была написана основная часть.

Мне становилось легче, когда я выгружала все на бумагу, так как писала для себя, без прикрас, и не думала о том, что еще кто-то будет это читать. У меня не было задачи приукрасить себя или свою ситуацию – мне было важно выгрузить скопившуюся внутри тяжесть хоть куда-то, пусть даже на лист бумаги.

Я старалась писать честно и максимально изнутри, как чувствовала. И уже потом возникло желание поделиться своей историей и через свой опыт помочь другим мамам разобраться с их ситуациями. Видимо, кому-то нужна эта книга как опора и помощь для перехода на новый уровень понимания своих детей.

Забеременев, я думала, что будет по-одному, а вышло по-другому. Мне понадобилось почти два года (беременность и год Леонардика), чтобы осознать и принять своего ребенка, ребенка с синдромом Дауна, и освободиться от липкого чувства вины и вот этого «как-то неудобно перед всеми». Ведь я вмиг из обычной мамы превратилась в маму особенного ребенка. Это было неожиданно, тяжело и страшно.

Я мало видела на улице детей с Синдромом, но точно знаю, что они есть. Где-то они есть. Скорее всего, они сидят дома и стесняются выйти. Мне хочется, чтобы эти дети рождались, чтобы им дали такую возможность, чтобы у них, как и у всех остальных, был шанс родиться, если они уже в животе у мамы. Хочется, чтобы у будущих мам было понимание и позитивный пример, к которому можно присоединиться и смелее идти вперед.

Когда Лео было уже восемь месяцев, первым человеком, с которым я начала общаться и делиться накопившимся, была мама такого же ребенка. Я знала: она меня поймет, что-то посоветует, набросает ориентиры дальнейшей жизни. Так проще, когда есть понимание и опыт. И общение с такой же мамой, как и я, – мамой особенного ребенка – стало для меня сильной поддержкой и опорой.

Синдром Дауна – не приговор и не болезнь. Это особый дар!

Это те же дети, но с особенностью развития.

Мне понадобилось около двух лет, чтобы разобраться в этих смыслах, пройти этот опыт, осознать, принять и вырасти – вырасти духовно. Вы сможете быстрее пройти этот путь, прочитав эту книгу и взяв что-то себе на заметку.

Возможно, читая мою историю, вам удастся вытащить свою боль наружу и дать ей место, достать и распаковать все, что было скрыто, понимая, что у кого-то происходило точно так же, и вы не одни. Признаться себе и наконец-то принять свою ситуацию – мой ребенок не такой, как все. Так будет легче вставать по утрам и радостнее жить.

Мне не страшно идти в такую открытость и уязвимость, потому что на уровне Души нет негатива и агрессии. А здесь, на Земле, мы получаем опыт – за тем и пришли. И это тоже мой опыт. И надо перестать скрываться и двигаться дальше.

Я очень хочу, чтобы эту книгу прочитали такие же, как когда-то и я, испуганные и растерянные родители, у которых ожидается или уже родился особенный малыш и которые не знают, что им с этим делать.

Возможно, книга вас растрогает и тронет ваше сердце, так как в ней поднимаются достаточно тяжелые темы. Возможно, она развернет ваше сознание, чтобы вы по-другому взглянули на людей, «не таких, как все», и поняли, что «особенность» – это не так страшно и не стоит смотреть на «особенных» людей с пренебрежением. И это касается не только особенных детей и их родителей.

Книга будет интересна всем мамам, вне зависимости от диагноза. Возможно, вы посмотрите на свою жизнь под другим углом и осознаете, что все события в ней не случайны, и перестанете тянуться к общепринятым «стандартам», чтобы дать своему ребенку развиваться своим путем. Это важно для любого ребенка. Просто у детей с диагнозом своя специфика. И это про принятие ребенка целиком и полностью таким, какой он есть.

К концу книги вы поймете, что единственный возможный вариант, к которому я пришла, – радоваться своему ребенку! Да, радоваться своему особенному ребенку, в моем случае – с синдромом Дауна. И это не просто слова на уровне болтовни или притворства, или «так надо говорить и думать», – это про чувство, идущее изнутри, от Души и сердца. Это необычный, местами трудный, но интересный путь. У вас он будет свой, но точно особенный, отличающийся от общепринятых стандартов. А плохо ли это? Это не плохо и не хорошо – это по-другому.

ОБО МНЕ

Наши дети – наши учителя.

Особенные дети – особенным родителям.

Давайте знакомиться: я Дарья Трилобова, и у меня четверо детей: старшему Яну 14 лет, Ярославу – 9, Мирославе – 5, а самому младшему Леонарду – годик, и он герой этой книги. Обо всех них я тоже написала в книге, чтобы объяснить наш подход к воспитанию и раскрытию талантов и способностей в каждом ребенке. И Лео не будет исключением.

Как видите, Леонард сразу попал в большую и разностороннюю семью, где у него не только мама и папа, но еще два брата и сестра. Это большое преимущество: у него сразу началась социализация, так как с рождения его окружают дети разного возраста. Каждый из них привносит что-то интересное в его развитие. В конце книги вы прочитаете, как к нему относятся братья и сестра. Благодаря им у Лео не будет пропасти в общении вне семейного круга и ощущения, что он другой. Через сестру и среднего брата и он будет вовлекаться в игры на детской площадке, в которых сможет установить контакт с другими детьми.

Он скорее будет для детей «таким», а не каким-то «не таким». Не будет остро ощущать, что он другой. Это большая ценность. Конечно, я предполагаю, что кто-то не захочет с ним играть, и это нормально: среди обычных людей мы тоже не со всеми дружим и не со всеми хотим общаться.

А теперь немного обо мне. Кто я, кроме мамы четверых детей?

Меня всегда интересовала психология и закономерности поведения людей. Всегда было интересно, как у кого складываются и развиваются те или иные события. Учась в институте на «финансового менеджера», на последнем курсе я пошла в кружок психологии. Это было тааак интересно! Но, закончив институт, с психологией я попрощалась на пятнадцать лет.

Сначала работала инвест-аналитиком, позже попала на частный курс к искусствоведу, где мне открылся мир искусства и образов. Именно искусство помогло мне развить интуицию, смотреть на картину и понимать ее скрытый смысл, расширить поле восприятия и мир образов. Позже я получила второе высшее образование – «Искусствовед». Очень жду, когда Лео подрастет, чтобы вместе рассматривать альбомы по искусству. Я буду учить его тому, что знаю сама и что мне интересно, не для галочки, а чтобы делиться с ним своими впечатлениями и открытиями, обсуждать картины и художников, а также то, как жили люди в те давние времена. Так мои знания об искусстве помогут Лео развиваться.

Когда завершала второе образование, я начала работать как стилист, и знания об искусстве мне очень пригодились. Я создавала для клиентов стилевые концепции, основываясь на их детских фотографиях. По сути, разворачивала их к себе, ведь самые чистые черты лица, без социальных масок, находятся в детстве, и именно к ним нужно подбирать стиль. Многие говорили, что вспомнили себя настоящих и вновь повернулись к себе. Жизнь людей менялась к лучшему, поэтому они ко мне и приходили. Но в стилистике мне стало тесно, поэтому я задалась вопросами: «Как реализовать себя? Что я еще могу? Каким образом я лучше всего могу послужить людям?»

Меня пригласили в интересную терапевтическую группу, где ребята, закончившие обучение по одному из направлений психологии, отрабатывали свои навыки терапии. Я попала к ним, хотя и не училась психологии. Там у меня начало получаться работать с людьми: я слышала запрос человека и видела картинку, почему в его жизни происходит именно так. У других были знания, а у меня – интуиция и навык «считывания» и «видения». Я с удивлением поняла, что не все видят так, как я, что это, оказывается, мой талант, моя сила. А я-то думала, что все так умеют. После прохождения группы и, имея за плечами уже опыт ведения сессий в группе, я написала в соцсетях, что пробую это направление и ухожу из стилистики. Так я начала вести сессии как психолог и энерготерапевт.

Когда родился Лео, я пошла дальше и получила диплом психолога. Моя жизнь не встала на паузу, а наоборот, стала еще интереснее (см. главу «Принятие»).

Я использую свои способности, чтобы помочь людям найти корни, связи и закономерности тех или иных нежелательных событий в их жизни и устранить их, чтобы донести до человека информацию о нем, которую он сам не может получить напрямую. Благодаря общению со мной человек начинает видеть эти связи и закономерности, а осознав их и изменив свое поведение, – жить счастливо и спокойно.

Другим помогаю, а как же – себе? Мои знания и способности помогли мне понять, почему у меня родился именно такой ребенок. А когда понимаешь причину, чувствуешь облегчение и спокойствие, после чего можешь увереннее двигаться вперед и не зацикливаться на прошлом.

А вообще дети – наши учителя, через них мы получаем важные жизненные уроки. Из моей истории вы поймете, как меня изменил и чему научил мой ребенок Леонард с синдромом Дауна, какую особенную мудрость он мне раскрыл.

Не я, а он мне!

Перед вами книга о ребенке, особенном ребенке, ребенке с инвалидностью и другим взглядом на мир. И ему нужно со своим взглядом научиться жить в нашем мире. Эта книга об особенной маме, задача которой – научить сына жить со своей особенностью в этом мире и не сломать его. А задача этой книги – помочь другим мамам справиться с их ситуацией и лучше понять своих детей, помочь им принять своего особенного ребенка и жить счастливее.

Ведь счастливые дети – у счастливых мам!

НАЧАЛО

Почему я?

За что мне это все?

Почему у других по-другому?

Я.

Ничего не бойся, я с тобой.

Бог.

Я узнала о синдроме Дауна в беременность. В 11 недель. Сдала анализ крови. Открываю письмо с результатом и…

Увидела его, и меня оглушило, я оглохла…

Результаты исследования «НИПТ».

Двадцать минут истерики и вопросов к Богу:

Почему я?

Мы так не договаривались! Это подстава!

Почему ты меня не спросил???

Что это вообще такое???

Почему, ну почему яяяя??? За чтооооооооо???

Я впала в состояние жертвы и не хотела из него выходить.

Решила НЕ ВЕРИТЬ.

Все это неправда! Этого просто не может быть! (Какой урон моей гордыне и чувству «хорошей» мамы, и сидящему где-то глубоко чувству вины за «такого» ребенка. Но это я пойму только через год.) А в то время внутри меня сидел малюсенький Лео и проживал все это вместе со мной. Прости меня, мой мальчик! Хоть ты был совсем маленький, ты все понимал. Я же думала только о себе.

Я и раньше знала, что дети заранее договариваются с родителями о том, что придут в семью, и даже о том, какие у них будут болезни, или же о том, что они по пути умрут, не успев родиться, а также о том, какие совместные уроки им нужно пройти, чтобы ВЫРАСТИ ДУХОВНО. Именно для этого мы здесь. Я просто забыла, что я заранее знала и согласилась еще до своего рождения, где-то там, «наверху», что мне надо пройти такой опыт. Когда же родилась на Земле, у меня наступила амнезия, и вот теперь я требую от Бога объяснений, торгуюсь с ним. Нет, здесь определенно какой-то подвох…

Я злилась на него, даже обиделась. На целых 20 минут…

20 минут реальной истерики. Я летела в бездонную пропасть, и не за что было зацепиться.

За 20 минут мой мир рухнул и пересобрался по-новому, чтобы уже никогда не стать прежним.

Прости, Господи! Я думала, что это плохо для меня, но ты знал – так лучше. И так действительно оказалось лучше.

Но тогда…

Это неправда! Я не верю! В тесте допускается отклонение в 3 процента. Я обязательно попала в эти проценты. Нет, это происходит не со мной!

Узнав результаты теста, я никому ничего не сказала, так как решила, что это ошибка. Это ошибка! Тест наврал! Тест точен на 97 процентов. Значит, я – в тех самых 3 процентах ошибки.

Думала даже деньги за тест в клинике из принципа вернуть, чтобы знали, что ошиблись. Лишний раз заставили нервничать…

Как говорят: «Надежда – отложенное разочарование». Я и отложила, разделила на части свое разочарование. Так было легче справиться с накатившими новыми неприятными и тяжелыми ощущениями, с липким чувством собственной неполноценности – что со мной что-то не так.

Иду на первый скрининг.

– Все хорошо, – говорит узист. – А лет вам сколько?

– 42.

– Тогда направим на еще один скрининг.

– Какие-то подозрения? – молчу, как партизан, про тест, пусть сами ищут отклонения. Я в танке и как будто ничего не знаю.

– Нет, просто возраст, так положено…

Между скринингами попадаю к своему врачу, Саше. Своему – так как я родила у него уже двоих детей и, конечно, ему доверяю. Признаюсь про тест. Он говорит, что это не ошибка. Тест достаточно точный.

Не ошибка.

Не ошибка.

Пытаюсь убедить его, профессионала, что попала в эти 3 процента.

Ошибка.

Ошибка.

Ошибка.

А сама не могу ему не верить: я у него родила двоих детей и собираюсь родить еще одного.

«Ты нигде не прочитаешь эту информацию. Я расскажу, как живут эти дети», – сказал Саша.

И рассказал.

Я собираюсь родить или нет?

Чувствую, что ребенок внутри меня на него обиделся.

Саша ваниль не сыпал. Сталкиваюсь лоб в лоб с правдой и понимаю, что, похоже, я влипла. (Я реально тогда так и думала, что «влипла», так как у меня ПРОБЛЕМА.) Проблема в том, что я беременна ребенком, у которого синдром Дауна. И теперь наступает какой-то кромешный ад для меня и моей семьи. А я не согласна в нем жить.

И надо что-то решать: подумать о себе, о троих детях. Потому что вылечить Синдром невозможно.

Предупреждаю врача на приеме: сейчас буду плакать, но не плачу – не могу. Меня заблокировало. Я в тумане, мозг начинает накидывать идеи: «А может, освободиться от проблем-то? Зачем оно надо? Раз – и типа не было ничего… Никто ничего и не узнает… Стоп! Я знаю. И как я смогу?»

Оборачиваясь, хочу сказать Саше большое спасибо. Если бы не его слова, я бы так и осталась в своем мире, а потом было бы еще больнее разочаровываться, столкнувшись с реальностью. А тут тебе сразу в лоб: так и так, это такие-то дети, с ними так и так происходит. Да, маленькие растут без проблем, потом наступает основное – сад и школа, все пойдут в школу, а он нет. Еще раз: все пойдут в школу, а он нет! А если и пойдет, то в коррекционную.

В голове начинается заморозка – я еще больше немею, это защитная реакция тела. Просто слушаю. Мне сложно осознать, что все это про меня.

В интернете я ничего не читала принципиально.

Не хотела нагнетать негатив и страхи – я же еще как будто не знаю точно, есть или нет Синдром.

Спрашиваю: «Дальше что?» Саша отвечает, что может быть много трудностей. Беременность и роды – обычные, никаких отличий. А потом надо вкладываться в ребенка.

Так, беременность и роды обычные – это хорошо, это мне понятно. А что дальше – непонятно.

Выхожу от врача, иду и опять думаю: «Ну с какого мне все это? Что за испытание такое?» Уже не спорю, спрашиваю у Бога. Начинаю плакать – тело разблокировало чувства, слезы текут рекой. Только бы дойти до машины.

В этот момент поднимаю глаза и вижу над проезжей частью плакат:

«Ничего не бойся, я с тобой!»

И как еще больше разревусь!

«Ну ты даешь, – думаю. – Все будет хорошо, ты же оптимист. Зачем жертву включила? Зачем фокусируешься на плохом? Ведь не обязательно, что у тебя все будет плохо. Будет так, как дОлжно. Живи – там сама увидишь. Никогда заранее не узнаешь, что будет».

Продолжаю: «Даша,

Бог не ошибается, и все идет совершенным образом. Для тебя – совершенным образом!

Вот он с тобой разговаривает через этот плакат. Он рядом, ты не одна, он рядом! И тогда уже не так страшно».

Мне стало спокойнее. Действительно, все как надо, так и идет. Я не буду бояться.

Еду домой, вытирая сопли. Проревелась, и стало легче, тело отпустило. Дома рассказываю мужу про Синдром. И снова расплакалась. Мы обнялись.

Важные решения я всегда принимаю, сверяясь с реакцией тела: слушаю, как оно себя ведет.

Первым делом я представила, что родила ребенка. Тут все как-то туманно. Но я же с тремя маленькими детьми справлялась, значит, и тут справлюсь. Сказали же, что маленькие вначале растут так же, как и все. Мы живем в Москве, значит, есть возможности и доступ к узким специалистам. Осознанность общества растет, вокруг меня продвинутые люди, и я вложу в ребенка максимум. Пойду неизвестным путем, но в результате туман рассеется. Главное, чтобы со здоровьем у малыша все было хорошо, а остальное подтянем. Теперь рождение ребенка с Синдромом уже не кажется катастрофой. Тело посылает комфортный сигнал, зажимов не ощущаю. Чувствую, что важно довериться этой неизвестности и идти дальше.

Представляю второй вариант: я отказываюсь родить этого ребенка и уже через пару месяцев не беременна. Чувствую, что я умираю на этой ветке реальности. Появилось ощущение, что я потеряла что-то важное. Даже увидела картинку, что не прощу себе этого никогда, захандрю, слягу, не говоря уже о том, что смелости не хватит сделать этот шаг. У меня тело скрутило. Мысли неприятные, но мне было важно свериться с собой через тело, благодаря чему я почувствовала и поняла верный ответ.

Решение принято, вернее прочувствовано: я никогда себе не прощу, если откажусь от ребенка. Я не смогу жить и делать вид, что его не было. Я никому его не отдам. Он мой, пришел ко мне, и я буду к нему относиться так же, как и к трем старшим. Главное – чтобы был здоров. Все, точка.

Еще я вспомнила Эвелину Бледанс и историю рождения ее ребенка с синдромом Дауна. Она восхитила и впечатлила меня еще задолго до рождения Леонарда, а когда я сама узнала о Синдроме, то сразу вспомнила ее интервью. Она узнала о Синдроме во время беременности, и они вместе с мужем приняли решение родить ребенка. А после родов их в роддоме даже спрашивали: «Вы будете его забирать?»

Мне в память врезалась ее фраза из того интервью [1]:

«Вырастить ребенка с синдромом Дауна – большой труд, но любящим родителям он под силу».

Она так открыто и радостно рассказывала о сыне, с такой любовью и принятием, без страха, что осудят.

Многие известные люди стыдятся рассказывать о своих особенных детях, не показывают их. А она не побоялась! Мне очень помогла ее оптимистичная позиция, что такой ребенок – не крест.

Мне хотелось, чтобы муж сам принял решение. Так и сказала: «Решай, твое мнение тоже важно». И рассказала ему все, что к этому моменту сама знала.

У меня точка невозврата была уже пройдена. Но я мужу об этом не говорила. Я уже выбрала ребенка, даже если из-за этого нам придется разойтись. И ребенок будет со мной, что бы ни решил муж. На самом деле это хорошая проверка – семья мы или так. Мне рассказывали в женской консультации, что многие пары расходятся, когда появляются «проблемные» дети. А некоторые расходятся до рождения особенного ребенка, так как кто-то из родителей его не хочет, не выдерживает напряжения. Но, думаю, что дело не в ребенке: если нужна причина уйти, то это отличное прикрытие.

Муж, оправившись от шока, больше испугался моих слез и соплей (тяжело было одной носить все в себе, да еще и гормоны). Расспросил, что к чему, и через какое-то время сказал: «Ну, раз так – значит, надо рожать. Как есть. Не откажемся же от него».

Не откажемся же от него…

Конечно, НЕ откажемся! МЫ не откажемся!

ЖЕНСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ И МЕДИЦИНА

Нет ребенка – нет проблемы.

Как раз с этого проблема и начинается – договориться с собой.

В женской консультации настаивают на амниоцентезе, чтобы со стопроцентной вероятностью определить, есть ли Синдром. Тесты, бывает, дают сбой. Чтобы окончательно не измучить себя мыслями: «Есть или нет?», иду сдавать тест. Хотя решение принято (буду рожать, и точка!), хочу знать сейчас точно, будет ли у ребенка Синдром.

Каких только страшилок не начиталась про амниоцентез! Но мой волшебный врач Саша сказал: «Ты клексан каждый день в живот колешь (для разжижения крови, чтобы малыш полноценно развивался). Это то же самое – один небольшой прокол иглой на УЗИ».

Прокол… На мое решение результат не повлияет. А я так измоталась за эти пару месяцев, сама себя измучила вопросом: есть или нет? Мне очень хотелось ясности и определенности.

Я настраиваюсь, что все будет хорошо. Сдаю. Сделали все очень быстро и профессионально. Две недели жду результат. На носу Новый год.

Перед самым Новым годом звонок от генетиков, просят приехать за результатом. По телефону не говорят.

По аккуратно подобранным словам интуитивно понимаю – он есть! Есть Синдром.

Была надежда, и нет ее. Ну что ж, значит, есть Синдром.

Не могу сказать, что Новый год и каникулы были испорчены. Видимо, я как-то уже переварила ситуацию. Столкнувшись с этой новостью в ноябре, я не представляла, что такое вообще может произойти со мной. А на самом деле именно тогда я и начала принимать и проживать ее, поэтому сообщение от генетиков восприняла достаточно спокойно.

Потом иду на прием в женскую консультацию, где во время беременности я сдавала все анализы:

– Вижу по настроению, что диагноз не подтвердился! Я ж говорила – не подтвердится! – забегая вперед, говорит обрадованная врач.

– Подтвердился, – продолжаю улыбаться.

С лица врача сползает улыбка.

Чувствую – надо объясниться. Диагноз и мое настроение в ее голове не совмещаются: либо я радостная и диагноз не подтвердился, либо грустная и диагноз подтвердился.

А я сижу радостная, и подтвердился…

Радовалась я, конечно, не диагнозу, а жизни. Я люблю жизнь и, переварив всю информацию, стала жить дальше. Чего грустить-то и застревать в этом? Поживем – увидим!

Надо отдать должное – врач хорошо меня вела, эту тему особо не трогали. Подтвердился, решила рожать – значит, рожаем.

– И молодец! – выпалила она.

Спасибо ей за это.

Впереди еще были генетики и КОНСИлиУМ.

Первый раз я попала к генетику после амниоцентеза – так положено. Она начала издалека: «Вот синдром и все такое». Женщина в возрасте, опытная и с определенным складом ума и предубеждениями, как мне показалось. Я сказала, что решение принято: ребенок будет. Она ответила: «Я вам должна всю картину нарисовать. Надо обрисовать всю, так сказать, правду. А вот вы знаете…»

Я уже не помню, что конкретно она начала говорить, мой мозг отключился, не впуская эту негативную информацию. Было ощущение, что мне хотят донести про умственную отсталость и о чем-то еще.

Отбросив эмоции, задаю конкретные вопросы – выясняю, что на самом деле все 50 на 50. У всех все по-разному. Есть более легкая мозаичная форма (тип синдрома Дауна, при котором дополнительная 21-я хромосома присутствует только в некоторых клетках организма, а не во всех), а у нас – стандартная и наиболее часто встречающаяся форма.

Принято, ОК. Все равно у меня все будет хорошо. Я в танке. Не пробьешь.

Позже я поняла, что мое состояние страха и тревоги в первые месяцы притянуло эти разговоры в кабинете врача и этого генетика. Как только я поменяла свой настрой и начала позитивно смотреть на ситуацию, не из страха и тревоги, все поменялось.

Второй раз я случайно попала к более молодому генетику (так положено: сдаешь анализы – автоматом направляют на консультацию). Она меня так вдохновила! Она рассказала про современные исследования, что многое зависит от родителей, что вообще заранее ничего нельзя определить по развитию, есть разные истории. И вообще – возможно все. Только занимайтесь ребенком!

Я решаю: раз надо заниматься – значит, буду им заниматься. Ведь с обычными детьми тоже надо. Буду делать то, что зависит от меня.

От консилиума я решила отказаться. Представила себе сидящих за столом теток в белых халатах, которые с осуждением разъясняют мне, что к чему, говорят об ответственности, о том, что, может, я не до конца понимаю ситуацию. И все эти вопросы начнутся: «Что вы решили? Понимаете ли вы последствия своего решения? Еще не критичный срок…»

Вот такие неприятные документы приходилось читать и подписывать, когда ты уже решила оставить ребенка.

Хватит.

Не пойду.

Пишу отказ.

Особенно режет глаз фраза, когда подписываешь соответствующие документы: «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ БЕРУ на себя». А какую ответственность, если для тебя это совершенно новая глава в жизни? И никто ничего толком сам не знает? На самом деле это про доверие: берешь ответственность и не знаешь, как именно сложится. Доверяю, что меня проведут. Расписываюсь.

Поехала моя врач на консилиум одна. Рассказала, что все прекрасно прошло. Сказали: «Не дергайте ее, дайте спокойно родить. Пусть рожает, если хочет».

Ч-что??? А я злых теток в белых халатах себе нарисовала… Осуждающих меня…

Простите меня, добрые тетечки. Тогда я считала, что медицинские работники могут меня только обижать и расстраивать в связи с особенным ребенком. Это была моя точка восприятия. Мир гораздо лучше, чем мне тогда казалось, гораздо лучше!

Честно говоря, я выдохнула только на 21-й неделе. По медицинским показаниям прерывание делается до 21-й недели, и после мне уже не могли его предложить. А значит, больше не надо отвечать на этот неприятный вопрос: «Точно оставите?» Дальше все пошло, как и в обычную беременность.

Как только я выдохнула, мне стали попадаться врачи, которые включали мне зеленый свет и не мешали. Меняешь мышление – меняется окружение и события. Написать-то просто: «Меняешь». Но это процесс, огромная осознанная внутренняя работа.

Меня никто не тыкал Синдромом: все было так, как будто так и должно быть (как и при обычной беременности), за что я очень благодарна.

Всю беременность на всех УЗИ я твердила (интуитивно ставила намерение): «У меня здоровый ребенок, у меня здоровый ребенок».

Здоровый.

Здоровый.

И верила, безгранично верила, что у него все хорошо.

УЗИ это подтверждали: так, сердце в порядке, растет, сердцебиение нормальное, кровотоки хорошие и т. д.

Эта беременность протекала не как предыдущие. Удивительно, как медицина шагнула вперед и не дала мне «треснуть» раньше времени. Связано это было, скорее, с возрастом и лишним весом. Предыдущая беременность была четыре года назад – и такой прогресс! Я чувствовала себя стеклянным сосудом, который периодически давал трещины. Их приходилось «замазывать»: я постоянно что-то пила, принимала какие-то таблетки, делала уколы инсулина и клексана. Все эти дополнительные обследования – меня готовили к запуску в космос, не меньше. Под конец я уже так с этим сроднилась, что думала, это на всю жизнь.

Потом за четыре недели до родов отменили клексан – о, как хорошо! Не надо делать уколы в живот и искать место, где не больно.

Потом, сразу после родов, отменили инсулин – о, как хорошо! Клексан я колола справа, а инсулин слева (и это болезненно – сам прокол), теперь и левый бок свободен! А еще мерила каждое утро сахар: колола палец глюкометром, а теперь и это не нужно делать. И так постепенно возвращаешься к жизни без лекарств, которая была до беременности. Это такая свобода!

Под конец беременности я жила короткими оживлениями: полдня спишь, потом забираешь детей из сада/школы, отвозишь в музыкалку или гуляешь, и снова лежишь. Живот был огромный, прибавка в весе – плюс 20 килограммов. Но это не связано с Синдромом, я просто заедала стресс: только так и могла с ним тогда справиться. Меня разносило всплесками – и морально, и физически.

Так я долежала до родов.

РОДЫ

Улыбайся! Мы же на дне рождения!

Анестезиолог.

Еще день-другой, и спасать уже некого было бы… Некого…

Врач.

Роды произошли…

Внезапно.

Я приехала в роддом заранее, чтобы лечь на плановое кесарево сечение, а мне его сделали уже через два часа.

У ребенка была плохая кардиотокография (КТГ). Сначала в палате посмотрели: мало движений у ребенка, подняли меня в предродовое.

Вижу – число врачей увеличивается, на их лицах появляется тревога. Говорят: «Плохое КТГ, нужно срочно делать операцию – спасать ребенка, он сильно страдает. Счет идет на минуты».

И все происходит так быстро!

Моего Саши нет, и не должно быть – у него сегодня выходной.

Проскочила мыслишка: «А вот он, случай, ты точно решила?»

Точно! Мне нужен этот ребенок! Я уже люблю его, и мы с ним сможем все.

Главная мысль – только бы с ним все было хорошо!

Мне приносят документы на подпись: что беру ответственность на себя, кому звонить в случае летального исхода и прочее.

Говорю врачу: «Минуту». Я не вывожу, все так стремительно. Закрываю лицо пеленкой и плачу, недолго – времени нет, но напряжение скинуто.

Расписываюсь в документах.

Будь что будет! Внутри интуитивно чувствую, что мы точно успеем. Должны успеть. Все, я больше ни на что повлиять не могу – только бы собраться, помогать врачам, делать все, что скажут.

Рядом лежит девушка-армянка, говорит:

«Не переживайте, все будет хорошо. У вас все будет хорошо. У меня в прошлую беременность так же было. И все хорошо – родила».

О, у кого-то есть положительный опыт – было так же. Почему-то ей верю.

Я чувствую, что через нее со мной разговаривают «оттуда». Успокаивают.

Кручу в голове картинку из будущего: вижу Лео в зеленом вязаном комбинезоне, который заранее купила на выписку. Вот он на моих вытянутых руках, и мы улыбаемся друг другу.

Я не могла ошибиться, не могла! Я не придумала, я вижу нас в будущем!

«Так будет! Так будет! Так будет!» – убеждаю себя, хотя беспокойный мозг раскручивает страх по спирали. Слишком тревожные лица у врачей. Слишком «страшные» бумаги подписала. Экстренное кесарево – операционная готова. Никому ничего не говорю, даже мужу.

Я привыкла все проходить сама и одна. Мне так проще.

Мне нужен ресурс: я не могу его тратить на объяснения и успокоение мужа. Начнутся все эти: «А как? А что?» А я сама не знаю, КАК Я и что Я. Я не могла ничего сказать. Начну говорить – меня развезет, начну плакать и еще больше бояться.

Мне сейчас не нужны сожаления и поддержка. Я сижу в своем эмоциональном «танке» и еду на нем в операционную.

Это такая точка бытия – когда от тебя ничего, совсем ничего, не зависит.

Ты ни на что не можешь повлиять, ничего не решаешь.

Ты не можешь подрулить, надавить, отойти.

Счет идет на минуты…

Точка безмолвия и тишины.

В операционной врачи молчаливы и сосредоточены. Все у них так четко и слаженно. У меня и мысли не было, что они могут сделать что-то не так, они профессионалы! Я боюсь эпидуралки. С Ясей чуть в обморок не хлопнулась. И в этот четвертый раз я тоже ее боюсь: когда прощупывают позвоночник (так себе мероприятие) – вдох – сейчас мы введем ва-а-ам-м-м иглу и потом лекарство-о-о между позвонков. Так меня и под лавкой можно найти, но из-за своих объемов я уже никуда не закачусь, но что-нибудь выкинуть еще смогу. Я сразу призналась: «Я трус, и я боюсь. Да, в четвертый раз. Да. Вот этого укола. Остального – нет».

Анестезиолог делает свое дело, вводит лекарство, садится рядом и берет меня за руку. Это было так по-человечески, что я вцепилась в нее мертвой хваткой, чтобы врач не ушла. Я не говорила, что мне страшно, но она сама все поняла. Сидит, держит меня за руку и спрашивает, сколько у меня детей, как зовут. Я понимаю, что она меня отвлекает, но продолжаю отвечать и параллельно прислушиваюсь, что происходит за шторкой с моим животом – а там тишина, напряженно работают врачи. Она говорит: «Скоро достанут. Улыбайся! Мы же НА ДНЕ РОЖДЕНИЯ. Все будет хорошо».

Я слушаюсь. Лежу, как распятая (мне зафиксировали руки), пахнет операционной, лекарствами, слышу скрежет, когда инструмент кладут в железное корытце. Я несколько натянуто улыбаюсь, зубы стучат, челюсть начинает сводить, я замерла, я в напряжении, я в «танке».

Мы на дне рождения!

Я в ожидании.

Врачи со мной не общаются, между собой тихо, отрывисто переговариваются.

Время остановилось. Тяжелое ожидание.

Так, сейчас достанут – улыбайся.

Я про себя думаю: «Лишь бы живой был».

Левчика вытаскивают 1 мая в 19:34!

Не кричит, почему? Быстро кладут на столик, к нему подходят четыре врача, что-то измеряют, суетятся и т. д.

Я тревожно поглядываю: вроде, не синий, живой, большой какой.

Жду приговор.

Его ко мне подносит детский реаниматолог и говорит: «Мама, мама, я родился! У вас мальчик!»

Я еще не понимаю, что происходит. Только понимаю, что живой. Покатилась слеза.

Смотрю: такой пухляш (это были отеки), щеки повесил и спит (ему было очень плохо, боролся с инфекцией при нулевом иммунитете).

Просто поцеловала его сквозь слезы.

Мой мозг не впускает никакую информацию, даже хорошую, что ребенок жив. Он родился!

Потом сразу же сообщают, что плохие показатели: уже сделали анализ крови, который показал внутриутробную инфекцию. Забирают в реанимацию.

Какие-то показатели ниже нормы в несколько раз. Я и так туго воспринимаю медицинские термины, а в экстренных условиях тем более.

Моего мальчика увозят. Теперь его жизнь – в руках Бога и реаниматологов. Теперь многое зависит от правильных действий врачей.

Туман – я понимаю и не понимаю одновременно.

Спрашиваю, сколько баллов по Апгар (система быстрой оценки состояния новорожденного), чтобы хоть как-то сориентироваться по состоянию ребенка: мне непонятно, насколько критичны показатели, насколько все плохо.

«7/7», – говорят. «Я думал, что будет 3/4. Вам повезло!» – удивляется врач.

Да, мне повезло! Мы с ним договорились заранее, что вместе будем жить эту жизнь. Но все вмиг перевернулось, появились препятствия, которые нам надо преодолеть.

За два часа до экстренного кесарева. Я радостная и еще не знаю, что меня ждет впереди.

Я только недавно, радостная, приехала на плановое кесарево. До этого мы беззаботно пили кофе, и ярко светило солнце – было необычно тепло той весной. А сейчас я уже не беременна, родила, ребенка укатили в реанимацию, я в операционной, и меня сильно трясет от всех влитых лекарств – и это все за последних три часа!

Я думала, что сейчас рожу, и все закончится, но нет – состояние новой неопределенности… Как все это вместить?

Психика спасает как может – просто блокирует входящую информацию. В меня уже не влезают плохие новости.

Когда же это все закончится, и мы будем дома? Дом – для меня безопасное место, и, конечно, я думаю о нем.

Плачу и думаю: «Я буду, буду держать его на руках в том зеленом костюмчике!»

Все сбудется, только позже. И мне еще предстоит многое пройти и вырасти. Духовно вырасти и попасть туда, где я еще не была, увидеть еще одну часть жизни – ту, где борются за нее. Борются за жизнь маленьких детей и спасают их. Это было тяжело. Но это тоже нужно было вывезти. Я держалась.

В палате интенсивной терапии после родов.

Я знаю, что Бог не ошибается! Это был опыт – новый и тяжелый. Роды были позади, я справилась, я прошла этот этап. Я – МОЛОДЕЦ!

Позже мне Саша написал, что я приехала вовремя. Еще день-другой, и спасать было бы уже некого. Некого…

РЕАНИМАЦИЯ

Состояние стабильно тяжелое,

стабильно тяжелое, тяжелое…

(А на заднем фоне пикают мониторы контроля

сквозь плотную тишину реанимации.)

Меня увозят в палату интенсивной терапии – так положено после кесарева.

Сына – в реанимацию для новорожденных.

Нас разделили.

Мы вроде бы на разных этажах, недалеко друг от друга, но у меня ощущение, что между нами километры.

Только в 21:00 пишу мужу: «Родила».

Организм отходит от операции: меня жутко трясет и колотит, зуб на зуб не попадает.

Звонит муж, а я не могу ничего сказать.

Меня колотит, я плачу, только выдавливаю: «Все хорошо» – и обрываю разговор.

Пишу, что родила, что экстренное кесарево, а малыш в реанимации, и пока не надо никому ничего говорить.

Мне не нужна вокруг лишняя тревога. Будут вопросы, а я не знаю, что ответить. Я сама еще не все осознаю. Я не понимаю до конца его состояние.

Ночью приходит врач из детской реанимации: ребенку нужно сделать переливание крови.

– Что-то серьезное? А кровь есть?

Странный вопрос от меня, но в тот момент он мне показался самым нормальным. Я туплю.

– Да, мы заказываем кровь, у нас она всегда есть – это же реанимация!

– Я не в курсе этого, – отвечаю заторможено.

Мне что-то объясняют про показатели крови и зачем нужно это переливание. Я слушаю молча, так как ничего не понимаю. Я и так не дружу с медицинскими терминами, но зачем-то именно сейчас пытаюсь в них разобраться: переспрашиваю, и все равно не понимаю.

Подписываю бумаги: конечно, я все подпишу!

Те подписывала на роды, теперь – на лечение и манипуляции с ребенком.

Тут тоже про ответственность и последствия, о том, что меня предупредили и кому сообщить, если что-то пойдет не так.

Подписываю.

Я все подпишу, только бы вытащили его. Он мне нужен! Он нам нужен! Только спасите!

Прошла ночь. Вернее, я пролежала ее на спине. Конечно, заснуть не удалось: все время кто-то подходил, за мной наблюдали, что-то кололи, спрашивали; кто-то тоже родил, и ее прикатили в палату. А еще – тело тряслось – отходило обезболивающее, ведь в меня было влито очень много лекарств. Я не ощущала себя единой: голова отдельно, тело отдельно.

Потолок, который мне запомнился, пока я лежала в палате интенсивной терапии.

Утром после кесарева не могу встать…

Н-е м-о-г-у. Нет сил. Я честно пытаюсь, но только голова от подушки отрывается – и все. Тут даже не до боли. Я – тряпочка без мышц.

Заходит дежурный доктор на осмотр в палату интенсивной терапии, спрашиваю его:

– А я ходить буду? (У меня такая слабость, так трясло ночью после стресса и всех лекарств, что просто нет сил.)

– Вам что, ноги отрезали?

– Нет.

– Значит, будете.

Отлично, хорошая новость, доктор! Ходить буду!

Рывком ставят на ноги – так положено, всем надо вставать на ноги после кесарева. Я аж вскрикнула, пошатнулась и полчаса ложилась обратно.

Принесли поесть – а жизнь-то налаживается! Жизнь, ты меня любишь! А я тебя!

Моя еда после родов: так было радостно, когда сказали, что можно поесть.

Тем же утром меня перевели в палату.

Одну.

Мой ребенок в реанимации – это для меня новый опыт.

Мне надо доползти до него. Но я до сих пор не мобильная. Я тупо не могу встать с кровати. Просто не могу. Руками перекатываю живот, лежа на спине. Он большой, как желе, и мешает. Спина затекает. В какое положение ни ляг – что-то да будет тянуть, ныть и болеть.

Представляю, как выползаю в коридор – ну и зрелище! Со мной в палате лежит женщина, сама родившая двойню. Встает, ходит. «Тут какой-то подвох», – думаю я. – «Может, она перепутала?» Она сама встает и ходит, еще и лед из морозилки мне приносит. Спрашиваю: «Вы точно рожали?» Ну почему она как ни в чем не бывало, да еще и после двойни, а я как старая кляча?

Зову медсестру, говорю, что ребенок в реанимации, и я до него не дойду.

На кресле-каталке меня катят к сыну. Ему ОДИН ДЕНЬ, и я еду к нему в гости.

На посту удивленно смотрят: а что не сама-то?

«А как сама-то?» – думаю про себя.

В реанимации все начинается с таблички: «Интенсивная палата для новорожденных». Халат, бахилы, шапочка, руки моем и дезинфицируем – меня инструктируют при входе в реанимацию. Одни и те же повторяющиеся действия, которые я проделаю еще много раз.

А что тут делает мой ребенок? Позавчера я ему одежду нагладила на выписку, и у меня был другой сценарий.

Что он тут делает? В этом месте?

Нам нужно домой. У меня в голове другая картинка – как ВСЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. А тут меня отправили в другую реальность. Как будто перепутали. То есть я понимаю, что это все неправда, а они – нет. Так, наверное, и сходят с ума, оставаясь в своей, более безопасной реальности, когда психика не справляется и проще придумать свою.

Я все еще торгуюсь и не принимаю действительность. Наверное, еще сказывается действие большого количества гормонов и лекарств. Организм направил ресурс в тело, а не в мозги. Мозг выключен. Он тупит. Все дальнейшее я помню, но тогда действовала на автомате.

Если бы я позволила себе ЧУВСТВОВАТЬ, то я бы не выжила.

Это оказалось слишком больно – так врезаться в этот новый для меня опыт. Но ведь он мне для чего-то был нужен, я должна была его пройти.

Ничего случайного не бывает!

Меня завозят в реанимацию. Стоят кувезы, накрытые пеленками. (Это такие стеклянные домики для новорожденных, в которых поддерживают тепло и подают кислород.) Здесь приглушенный свет и тишина. Люди есть, но тихо, и только, как в фильмах, пикает аппаратура. Мамы молчаливо и печально стоят возле своих деток. Обстановка – р-е-а-н-и-м-а-ц-и-я.

Меня припарковали возле «мальчика Трилобовой».

Кувезик, в котором несколько дней лежал сынок.

Не могу встать, сижу. Я в гостях у сына, но почему-то в реанимации. Так необычно.

Смотрю на него сбоку. «Можете открыть окошко в кувезе, погладить его и подержать за ручку», – говорит медсестра. «Правда?»

Держу своего новорожденного сына за ручку в детской реанимации.

Это счастье. Держусь, не плачу, потом снова плачу: стало легче, эмоциональное напряжение спало. Снова не плачу, понимая, что дети все чувствуют. Это двоякое чувство: я так рада нашей встрече и так не рада, что она проходит в реанимации, поэтому и эмоции такие противоречивые – то есть слезы, то нет их. Он в каких-то проводках, что-то ему капают, пикает аппаратура. Крупненький. В местном чепчике. И тишина… Это какое-то особое бытие, вне времени. Какое-то особое пространство – не просто больница и не просто врачи: здесь по-другому чувствуется жизнь и по-другому течет время.

«Держись, мой хороший, прорвемся!» – мысленно разговариваю с ним.

Вот так в первый день я, сидя на стульчике, и общалась с сыном.

Мне таааак хочется его потискать, подержать, обнять. Видимо, поэтому некоторые мамы прильнули к кувезикам, накрыв собой деток, чтобы хоть как-то быть к ним ближе.

Я рада, что роды позади, я рада, что мы успели. Да, реанимация – это не здорово, но тут тебе помогут.

Следующий шаг – поправиться и перейти в палату.

Заведующая подходит ко всем по очереди и тихо говорит о состоянии деток. Я не вслушиваюсь и не прислушиваюсь: для меня это лишняя информация, и я не хочу вникать, у кого что. Доходит очередь до меня – киваю, как немая, слушая ее. Не могу открыть рот, иначе затоплю аппаратуру в своих слезах и соплях. И тут все перемкнет. Держусь.

Я молча слушаю, что мне говорит заведующая:

– Температура была, сейчас спала. Наблюдаем, будет ли снова подниматься.

– Это вирус. Вы переболели бессимптомно, а плацента не защитила ребенка. Иммунитета нет, и он боролся с ним как мог.

– Пневмония.

– Мы даем дополнительно кислород, наблюдаем, как он сам сможет дышать.

– Есть отечность в органах. Наблюдаем.

Диагнозы сыплются и сыплются. Все так ново для меня.

Я уже не вздрагиваю, услышав следующий.

Я просто слушаю как факт. Я не пугаюсь и не удивляюсь. Мозг совсем притупился от этого всего и больше не пропускает информацию. Я в вакууме.

Возвращаюсь в палату и погружаюсь в рутину, чтобы не думать о плохом: надо что-то делать, чем-то занять себя и действовать на автомате. Она хоть как-то отвлекает от прокручивания плохих мыслей. Я робот.

Мне параллельно пишут из дома: «Кто в сад идет, а кто в школу? Какие занятия сегодня и во сколько? У Миры сопли зеленые, значит, в сад не идет, а что с ними делать?»

Я на связи, у меня все под контролем.

Я заказываю домой доставку, что-то заказываю и себе в больницу.

Я на связи, я на связи.

Какой-то сплошной круговорот информации и рутинных дел. Они выводят из ступора и отвлекают от дурных мыслей. Хороший способ не стрессовать и убежать от внутренней боли. Временная анестезия.

По-прежнему о том, что я родила, знает один муж.

После посещения реанимации и, убедившись, что все хорошо, на сколько это может быть, говорим детям и родным, что родила. Ребята радуются, просят показать братика по видеозвонку. С трудом говорю, что он сейчас не со мной и его надо подлечить. Еле сдерживаю слезы, чтобы при них не разреветься и не испугать. Слова даются тяжело. Показываю только фото из реанимации, под ракурсом, где поменьше проводков, чтобы не пугать детей. Они мне показывают танец по видео – сами разучили. А у меня раздвоение. Внешне радуюсь их выдумке, а внутри дыра из-за младшего.

Меня поздравляют, а я как-то до конца радоваться не могу: ребенок-то в реанимации, в стабильно тяжелом состоянии… Да, рада, что родила, но то, что он в реанимации, – это плохо. Я раньше в жизни с такими вещами не сталкивалась, для меня просто роддом в качестве больницы – стресс, а тут еще и реанимация…

Я никому не рассказываю про все диагнозы. Говорю, что в общем и целом – положительная динамика. Я не хочу объяснять эти подробности, мне бы с собой справиться. Я не могу растрачивать энергию и кого-то успокаивать, держать за плечи, мне самой нужна поддержка. Я сама себя держу за плечи.

Ночью оставляют свет в коридоре и двери в палаты не закрывают – так, видимо, положено для безопасности. А еще очень душно – май выдался теплым, а окна открывать нельзя. Отключиться не получается, мозг постоянно пульсирует. Не могу заснуть. Состояние вымотанности и полубреда.

С утра мне даже умудрился дозвониться классный руководитель Яна – сказал, что он еще не в школе.

А я в роддоме, я вообще думаю о другом…

На второй день кресло-каталку мне не выдали – сказали, что надо расхаживаться. Да я только вчера родила, у меня шов, все тянет – какое расхаживаться?

Это было так несправедливо, я так и не поняла: то ли они были правы и действительно такие правила, то ли просто неохота было меня катить, так как пришла другая смена.

Но разве меня это остановило?

Только материнский инстинкт довел меня до реанимации, никакими другими причинами не могу объяснить, как я там оказалась. Это было адски тяжело. Одетая в прекрасную безразмерную местную ночнушку и халат, я была похожа на старушку: одной рукой держалась за стену, другой – за живот. Мне было так все равно. Мне бы добраться до той самой реанимации…

И я доползла!

Халат, бахилы, шапочка, руки моем и дезинфицируем.

Проходим.

Мой мальчик спит. Постояла, за ручку подержала, погладила. Тяжело стоять – прошу стул. Мне не просто разрешают его взять, но и любезно подносят прямо к кувезу. Я очень благодарна: для здорового человека это ерунда, а в моем состоянии мне бы пришлось снова совершить героический поступок, чтобы дотащить стул до сынишки. Мне с ним рядом хорошо, спокойно оттого, что вижу его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.