Кайрос Айонид
Судный день с антикоучем

Пролог: Симптомы личностного роста

Настя сидела перед ноутбуком, скрестив руки, как будто обнимала себя. На экране – лицо коуча в Zoom'е. Лицо было обнадёживающе внимательное, даже немного слишком. Словно человек не просто слушает тебя, а монтирует в голове документальный фильм о твоей душе с закадровым голосом и крупными планами.

– Мне никогда особо не помогали коуч-сессии, – сказала Настя, приподнимая бровь. – Ходила… ну, потому что было интересно. Местами.

Она на секунду отвела взгляд, будто боялась, что правда слишком громкая и может расплескаться. Потом снова взглянула в камеру и добавила:

– Хотя чаще – это просто эхо. Ты говоришь, коуч кивает, ты повторяешь… и вдруг ловишь себя на мысли, что это уже не ты. Это новая версия тебя, отредактированная в real time под чью-то методику.

Она усмехнулась и сделала глоток холодного чая. На экране отразился свет окна. Где-то за ним гудел город. Мир шёл своей дорогой.

– Знаете, в какой-то момент мне стало казаться, что коуч – это просто дорогой переводчик между мной и моей совестью. Только с голосом поприятнее.

* * *

Позже, в ресторане с мужем, Настя уже не звучала спокойно. Голос стал громче, движения – резче. Вокруг них мягко гудел зал: официанты, бокалы, беззаботные люди. Только за их столиком царил почти сакральный накал.

– Рома, ты не прав! – воскликнула она, отставляя вилку. – Алена, мой коуч, сказала, что мужчина обязан удовлетворять потребности женщины. Иначе – всё, гудбай успех. А если ты чувствуешь себя нищебродом – это твой выбор.

Роман посмотрел на неё, как будто в этот момент не она говорила, а кто-то говорил через неё. Его глаза не выражали злости – только лёгкую тоску. В них было что-то от зимы без снега.

– Ты вообще слышишь себя? – спросил он. – Сколько из этого – ты, а сколько – Алена?

– А что, если я и есть Алена? – парировала Настя. – Или, по крайней мере, та Настя, которой я хочу быть. Ты разве не хочешь, чтобы я была лучше?

Роман вздохнул. Он положил приборы, как солдат, сдающий оружие. Ему больше нечего было защищать.

– Я хочу, чтобы ты была собой. Без абонентской платы и чужих цитат. Но, похоже, на это у тебя больше не оформлена подписка.

Настя отвела взгляд. Ей вдруг стало холодно – не от кондиционера, а оттого, что он оказался слишком прав.

* * *

В другом конце города, на съёмке для рекламного ролика, Оксана сыпала словами, как хлопьями из модного завтрака.

– Лена, ты должна сходить к моему коучу! – заговорила она в камеру, сияя, как будто прямо сейчас заключала контракт со Вселенной. – Он не просто умный, он… просветлённый. Он говорит мне, что я – царица. Что моё внутреннее дитя – это не капризный подросток, а шаман в Патагонии. И я это чувствую, понимаешь?

Оператор за камерой кашлянул.

– Извините, – сказала Оксана, поправляя волосы, – но если бы вы хоть раз послушали, как он говорит «у тебя уже есть всё», вы бы заплакали. Я лично каждый раз плачу. Примерно с восьмой минуты. До этого – визуализирую изобилие.

Она улыбнулась. Настоящая – только на секунду. Потом – снова в образе.

– Я стала спокойнее. Меня уже не бесит начальник. Меня не триггерит кофемашина. Я даже с бывшим теперь разговариваю, когда вижу его в зеркале заднего вида.

* * *

Прошло всего два дня. В офисе, где царила атмосфера корпоративного дзена и перегретых Excel-файлов, Оксана вскипела, как чайник без клапана.

– Я самостоятельная личность! – заявила она, швыряя отчёт на стол. – И требую уважения к себе!

Коллега, у которого всё это время была одна цель – получить таблицу вовремя, попытался что-то вставить, но был сбит эмоциональным цунами.

– Я больше не позволю обращаться со мной, как с функцией! – продолжила она. – Я не вкладка в вашем плане продаж! Я женщина с границами!

В комнате повисло напряжение, как Wi‑Fi на грани обрыва. Оксана гордо развернулась и вышла, оставив за собой аромат дорогого парфюма и ощущение, что где-то был нарушен договор между здравым смыслом и самопознанием.

Коуч в голове Оксаны одобрительно молчал.

* * *

Елена сидела перед камерой ноутбука, положив ладони на колени. Руки были спокойны, но взгляд выдавал внутреннюю работу: не борьбу, не страдание, а именно тонкую, почти хирургическую работу с собой. За спиной – пустая стена. На ней ничего не было, как и на лице Елены – ни макияжа, ни защиты.

– После развода, – сказала она, не глядя в камеру, – я… пропала. Как будто всё внутри разлетелось. И я, честно, не знала, с чего начать.

Она замолчала на мгновение. Возможно, не чтобы собрать мысли – скорее, чтобы не дать голосу дрогнуть раньше времени.

– Мне помогла Вика. Психолог. Она не спасала меня, не лезла в душу с перфоратором. Просто… была рядом. Слушала. И иногда спрашивала что‑то такое, от чего я потом молчала неделю.

На экране мелькнуло уведомление, она проигнорировала.

– Мы не «прорабатывали». Мы выгребали. Всякую дрянь, обиду, стыд. Как будто я в какой‑то момент открыла в себе кладовку, где двадцать лет хранилось всё то, что мне было стыдно выбросить.

Она улыбнулась. Улыбка была тёплой – не благодарной даже, а скорее… живой.

– А потом я поняла, что любовь – это не всегда то, что нужно сохранить. Иногда её нужно отпустить. Как цветок, который перестал пахнуть. Ты же не держишь его в вазе только потому, что он когда‑то был красивый?

Пауза. Экран мерцает от солнечного блика.

– Я тогда впервые осталась одна. Совсем. И вдруг поняла, что это не приговор. Это… пространство. Для себя. Чтобы научиться слушать – не кого-то, а себя. Не коуча, не подругу, не маму, не голос в голове с чужим акцентом. Себя.

Она наклонилась ближе к камере.

– Понимаешь, это же так просто. А мы усложняем. Мы цепляемся за боль, как за повод быть важными. А потом сидим в ней – и зовём это жизнью.

* * *

Петровский бульвар был почти пуст. Погода – ровная, ветрено‑молчаливая. Елена шла медленно, рядом – подруга. Старый кофе в картонных стаканах, шарф, который скатывался с плеча, разговор – тот, что начинается «с ничего» и потом внезапно становится о главном.

– Ты правда всё это отпустила? – спросила подруга.

Елена кивнула.

– Не сразу. Сначала я сделала вид. Потом – заставила себя поверить. Потом – надоело притворяться. И только тогда… получилось по‑настоящему.

Подруга смотрела на неё с интересом и лёгкой завистью.

– А я всё ещё держусь. За старые чувства. За «вдруг ещё вернётся». Знаешь, как будто бросать вещи из горящего дома – это предательство. А вдруг они ещё пригодятся?

– А ты подумай, – спокойно ответила Елена, – может, ты не вещи спасаешь, а сам пожар? Потому что он объясняет тебе, почему больно. А без него – придётся просто признать, что это закончилось.

Подруга усмехнулась:

– Ты всегда говорила красиво. А теперь ещё и умно.

Елена смеётся.

– Это не я. Это пустота. Когда внутри становится свободнее, начинаешь говорить проще. Уже не нужно никого убеждать. Даже себя.

Они молчат. Мимо проходит парень с собакой. Собаки всегда в настоящем. Люди – в будущем, где «может быть», «если» и «а вдруг всё же». Слишком много условных наклонений на одного человека.

– Ты изменилась, – тихо сказала подруга.

– Я просто перестала бояться быть собой, – ответила Елена. – Без любви, без отношений, без статуса. Просто – собой. Это страшнее всего. Но и честнее.

Листья летели по бульвару, не спрашивая, готовы ли к этому их ветки. И никто не знал, куда они приземлятся. Но в этом было что‑то правильное.

* * *

На экране появился Анатолий. Его лицо выражало сдержанное раздражение, как у человека, которому навязали участие в игре, когда он просто хотел посмотреть футбол. Он сидел, опершись на локоть, и явно считал минуты до конца звонка.

– Да всё это фигня, – сказал он, не подбирая слов. – Мозготравка. Мы с тобой за вечер то же самое обсуждаем – только больше, живее и честнее. Я еле вытерпел до конца.

Кто‑то из участников онлайн‑сессии молча кивнул – не то в знак солидарности, не то вежливости. Анатолий проигнорировал.

– Весь этот ваш "рост", "проживание чувств", "глубокая работа"… Это, знаете, как если бы тебе продали билет на концерт молчания – и назвали это «исцелением».

Он усмехнулся, чуть скосив глаза вбок, будто хотел убедиться, что кто-то из своих это тоже слышит.

– Я понимаю: людям нужна надежда. Кто-то бежит к иконам, кто-то к коучам. Ну бежите. Я – нет.

Он выключился первым, не дожидаясь конца сессии.

* * *

Спустя несколько дней в групповом чате коуч-сессии он появился снова. Улыбался. В голосе звучала та странная, почти заразительная интонация людей, которые открыли «новый этап».

– Я присоединяюсь ко всем мнениям, – сказал он, глядя прямо в камеру. – Мне тоже очень всё понравилось. Энергетика мощная.

Пауза. Он слегка склонил голову, как будто собирался сказать нечто важное.

– Вам отдельное спасибо. Я снова почувствовал, что могу многое в себе изменить.

Где-то на заднем фоне у кого-то звякнула чашка, а кто-то из участников сделал скриншот – на память.

Но самые внимательные могли бы заметить, как в улыбке Анатолия есть что-то… слишком правильное. Как будто он сыграл роль, которую сам себе навязал: чтобы, наконец, не быть "против", а просто стать частью чего-то. Пусть даже эфемерного.

Пусть даже чепухи.

* * *

В комнате Ирины царил полумрак. На заднем плане виднелись фигурки Будды, свеча в форме сердца и плед в мягкой синеве. Она сидела перед камерой в позе, которую можно было бы назвать «уютная решимость» – спина прямая, плечи расслаблены, взгляд лучисто‑направленный в вечное.

– Мне очень понравилось, – проговорила она с лёгким придыханием, будто только что вернулась с медитации на берегу Бали. – Через месяц будет новый курс, с выездом загород. Я чувствую, как некое моё начало… на этих практиках вошло в поток. Просто в поток.

На другом конце экрана – Катя. Измотанная, с пятном от чая на футболке, на фоне шкафа с детскими игрушками. Она держала камеру на коленях, и потому изображение слегка дрожало – как и она сама.

– Поехали со мной? – с искренним восторгом спросила Ирина.

Катя не ответила сразу. Сделала паузу. Таких пауз в её жизни стало много: перед тем как встать с утра, перед тем как начать объяснять детям, что папа в командировке, перед тем как снова поверить, что всё это «не навсегда».

– Нет, – сказала она наконец. – Я не могу. На мне дети будут в это время.

Ирина немного смутилась, но улыбку не потеряла.

– Скажи: «Я могу». Скажи это. Просто скажи!

– Ира… – Катя растерянно посмотрела в камеру, как в глаза врачу, сообщающему сложный диагноз.

– Просто попробуй, – настаивала Ирина, и в её голосе уже чувствовалась лёгкая мантра. – Скажи: «Я могу».

Катя сглотнула.

– Я… яяяя… – голос её дрожал. – Я… м‑мооогу…

И вдруг она заплакала. Не громко – наоборот, почти беззвучно. Но лицо её исказилось, как будто изнутри вырвалась боль, которую нельзя было запихнуть обратно.

– Молодец, – ободряюще произнесла Ирина. – Видишь, как это работает? Всё начинается со слов.

Катя не ответила. Потому что знала: всё начиналось не со слов. А с тишины. С той, где ты одна, среди недосыпа, детских криков и кастрюль. И нет никакого потока, есть только ты – уставшая, но живая. Не в потоке, а в болоте.

И эта истина звучала внутри куда громче, чем «я могу».

Глава 1. Эффект наблюдателя

На кухне было тепло. Электрический чайник ещё не закипел, но уже потрескивал. Сквозь полуоткрытое окно тянуло февральским воздухом, прохладным и нервным. За столом сидели двое – Клайм и Мила. Он – в домашней толстовке, слегка помятой, с потёртыми локтями. Она – в простом свитере, с закатанными рукавами и лёгкой иронией в глазах. Диалог между ними шёл уже не первый десяток минут. Это не была ссора – это была старая привычка дышать несогласием.

– Может быть и так, – произнёс Клайм, глядя в окно, – но ты же понимаешь, что современные методы коучинга по-настоящему не работают. Там больше внушения, чем правды. Люди цепляются за технику, чтобы не утонуть в смысле.

– О, – отозвалась Мила с полусдержанной улыбкой, – ты работаешь в этом уже сколько? Десять лет? И только сейчас это понял?

Он посмотрел на неё – не раздражённо, но с оттенком грусти. Той самой, когда ты понимаешь, что долго был не на той стороне зеркала.

– Я хотел верить, – тихо сказал он. – Верить, что это что-то меняет. Что за схемами и алгоритмами действительно есть душа. Но всё чаще я вижу: это иллюзия. Люди убегают в «другое качество», забывая, кем были здесь и сейчас. Им кажется, что они растут, а на самом деле – просто прячутся.

Мила чуть нахмурилась.

– Подожди, – сказала она, чуть наклоняясь к нему. – Ты брал за это деньги, обучал, проводил тренинги. А теперь говоришь, что всё это была профанация?

Он поднял взгляд. В нём больше не было оправданий – только обнажённый голос человека, впервые готового сказать правду.

– Да, – твёрдо произнёс он. – Коучеры в большинстве своём просто растят своё эго. Делают вид, что не вмешиваются в процесс мышления, но по сути всё давно просчитано. Никакой магии. Люди – материал. Предсказуемый, удобный, несложный. Их «путь» – это то, что мы им предлагаем. Их индивидуальность – лишняя переменная.

Мила усмехнулась, но взгляд её стал жёстче.

– Слушай, но ведь и не все настолько индивидуальны. Ты сам это говорил, не раз.

– Говорил, – кивнул он. – Но я больше так не думаю. Человек должен развиваться по-настоящему. Это как вынырнуть из мутной воды и впервые вдохнуть. А не кайфовать от внушённой радости, которую мы красиво продаём как «инсайт».

– Не кажется, что ты всё немного усложняешь?

– Нет, – жёстко ответил он. – Я уверен. Я больше не хочу быть продавцом самовнушений.

– А по-моему, – сказала она с лёгкой усмешкой, – ты просто запутался. А теперь пытаешься замаскировать это философией.

Он сжал кулаки. Голос стал резким:

– Не указывай мне, на что ты сама не чувствуешь. Или даже не пыталась прочувствовать.

– О! – Мила вскинула брови. – Коучер во всей красе. Сейчас расплачусь от прозрения.

Клайм молча смотрел на неё, глаза его вспыхнули – не от злости, от внутреннего надлома. Несколько секунд он будто боролся с чем‑то внутри, потом выдохнул – коротко, резко.

– Знаешь… – произнёс он хрипло. – Сейчас ты так глубоко попала – что я чувствую, как будто меня разрывает изнутри.

Мила не отвела взгляд. Лицо её оставалось неподвижным, только глаза стали чуть шире.

– Так выплесни это, – сказала она. – Или ты боишься, что за пределами твоей методики – тоже живой человек?

Он на мгновение замер. Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза, словно сдерживал прилив.

– Я… ловлю себя на том, что хочу… резко оборвать. Как будто это единственный способ остановить боль.

– И ты думаешь, я не чувствую то же самое? – Мила говорила спокойно, но в её голосе звучала глубокая обида. – Ты хочешь избавиться от чувства – а я каждый раз в нём живу.

Он открыл глаза, полные тяжёлого воздуха.

– Я не сделаю этого, – выдохнул он. – И не потому, что нельзя. А потому что уже не хочу быть человеком, который решает боль через силу.

Они замолчали. И в этой тишине больше звучало, чем в любом крике.

Мила заговорила первой – тихо, но без попытки пожалеть.

– Так что ты говорил о своих мыслях? Продолжай.

Он посмотрел на неё – внимательно, будто впервые. Как на равную. Как на ту, через кого можно выйти к себе самому.

– Наставник… должен раскрывать потаенные потенциалы. Не просто пускать по протоптанным схемам. У каждого человека есть что-то большее, чем просто ум. Что-то живое, глубокое.

– Может, тебе тогда в психологи податься? – с усмешкой предложила она. – Судя по твоей последней выходке, ты прямо туда просишься.

Он фыркнул.

– Психологи? Нет уж. Надменный пациент с внушаемым пациентом. Не моё.

– Ладно, – махнула рукой. – Я твою позицию давно знаю. Хотя на Западе без таких специалистов давно никуда.

– У нас другой менталитет. У нас настоящий друг заменяет всех специалистов. Проблема в том, что друзей – почти не осталось. И это тоже влияние извне.

– Ну опустим.

Он на секунду замолчал, потом тихо произнёс:

– Страдание – это основа. Без него нет ценности радости. Человек насыщается только пройдя боль. Всё остальное – упрощение. Обман. Упаковка пустоты. Я хочу создать нечто, что действительно отражает суть – суть работы с человеком.

– Ты не сможешь дать настоящее страдание на сессии. Люди просто закроются. Или уйдут. А если будешь рассчитывать только на слабых – это не твой уровень.

– Согласен. Это непросто. Но решение всё равно должно быть.

– Тебе самому нужно пройти трансформацию. Ты хочешь создать обряд? Тогда сначала ты должен суметь быть настоящим. Войти в сопереживание. В психоз даже. Почувствовать. Не руководить. Быть.

– Но не всё же они – мои.

– Всё – твое. Мы всегда на грани между своими и чужими. И если ты вспомнишь, что когда-то было твоим, тебе станет легче быть с ними.

Он вздохнул.

– Главное – не потонуть вместе с ними. В этом психозе. И как я вообще буду выглядеть?

– Не показывай. Чувствуй – но не показывай. Делай, что должен. Но не оголяй это.

– Тогда это снова будет ложь. А я хочу нового метода. Настоящего.

– Тогда будь готов. Потому что ты станешь заложником своей искренности. И это не даст тебе ни авторитета, ни эффективности.

Он молчал.

– Мила, – наконец сказал он, чуть тише, чем прежде.

Она подняла на него взгляд. Спокойный, усталый, но живой.

– Да?

Он помедлил, будто ища разрешения у самого времени.

– Я говорю… любовь поможет.

Она улыбнулась, почти рассмеялась – не насмешливо, а с лёгкой нежностью, как смеются над чем-то трогательно наивным.

– Ты хочешь, чтобы я приняла участие? – произнесла она. – Я всегда тебя выручала в твоих идеях, в твоих схемах и кризисах. Но сейчас – это твоя дорога. И идти по ней тебе одному.

Клайм кивнул, словно это было справедливо.

– Любовь – это единственное, через что можно быть искренним и не терять себя. Всё остальное – игра. Даже честность.

– Это способность, – мягко ответила Мила. – Не уверена, что ты способен её удержать. Ты ведь даже родным не можешь сказать простые слова.

Клайм замолчал. В его глазах вспыхнуло что-то острое – не гнев, а боль от давно накопленной правды. Он посмотрел в окно, где февральский ветер гнал по стеклу пыль, похожую на пепел.

– Ты права. Но это не только про родных. Весь коучинг построен на такой же лжи. Ты говоришь клиенту: «Я не учу, я направляю». А сам несешь в себе готовые шаблоны, как проклятие. И даже не замечаешь, как подсовываешь ему свою карту мира. Он думает, что сам пришёл к выводам – а на деле просто повторил твои установки. Игрушка.

Мила нахмурилась, будто дотронулась до раскалённого металла.

– Ты слишком категоричен. Люди приходят за помощью. Они хотят структуры.

– Структуры? – он резко повернулся к ней. – Они хотят, чтобы их вели за руку, но делали вид, будто это их ноги идут. А мы… мы становимся теми, кто рисует маршрут невидимыми чернилами. «Ты сам выбрал!» – говорим. Но это наш выбор. Наша «правильность». И они верят. Потому что иначе придётся признать: они даже в этом беспомощны.

Он сжал ладонь в кулак, будто пытаясь раздавить невидимую нить, связывающую его с прошлым.

– Я устал быть кукловодом, который делает вид, что куклы танцуют сами.

Тишина, вдруг ставшая густой, как мед, повисла между ними. И тут из-за окна раздалось завывание. Сирена – долгий, тревожный, неумолимый звук, будто само небо заходилось в истерике. Ритмично, сдавленно. Как крик, которого уже не остановить.

Они оба замерли. Мила перевела взгляд на стекло, за которым воздух будто стянулся в воронку.

Секунду спустя до них донёсся крик. Женский, сорванный, будто внутри неё оборвалась сама ткань мира. Слёзы. Паника. Где‑то плакали дети. Кто‑то звал по имени. Несвязно, обречённо.

Клайм медленно повернулся к Миле. Его голос прозвучал так, будто вырвался из глубины, где уже не было слов – только чувства.

– Я тебе когда‑нибудь говорил… как сильно я тебя люблю?

Мила ничего не ответила сразу. Она смотрела на него с удивлением и болью, в которой не было злости – только то самое, что остаётся, когда всё сказано поздно, но всё ещё не напрасно.

Потом, почти шепотом:

– Говорил.

Она улыбнулась криво, почти печально.

– Прости меня за всё. Ты… самое главное, что у меня есть.

Мир не замер – он сместился.

На какие-то секунды всё стало зыбким: звук, свет, сами стены. Воздух будто выдохнул.

Они оба молчали. И в этой тишине не было пустоты – была предельная ясность. Как будто любовь, наконец, не потребовала объяснений.

Вдалеке нарастающий гул – уже не сирена, а что‑то земное. Поднимающееся изнутри. Глухой, тяжёлый, как дыхание подземного вулкана. Стол, стены, посуда – всё дрогнуло.

Мила осторожно встала и подошла к Клайму. Просто встала рядом. Не обняла. Не сказала ничего. И этого было достаточно.

Он снова посмотрел на неё.

– Дальше будет что‑то… – сказал он, не договорив.

Она кивнула.

– Я знаю.

И в следующую секунду всё исчезло. Не в смысле «исчезло» – а перешло. Не стало меньше – стало глубже.

Переход начался.

Глава 2. Сеанс вневременного

Всё началось так буднично, что даже само «начало» осталось незамеченным. Ни сигнала, ни фанфар, ни чёткого «сейчас». Просто – слегка сгустился воздух в комнате. Лампочка мигнула, будто моргнула. В уголках сознания – что-то скользнуло, неуловимое. Как тень, которую не заметишь, если смотреть прямо.

Экраны ожили. Молча. Будто включились сами. Не всплыли – возникли. Ни один участник не нажал «подключиться». Но каждый оказался в системе. И никто, кажется, не задался вопросом – почему это произошло само.

Знакомый интерфейс Zoom выглядел… почти как всегда. Почти. Всё было на месте – имена, иконки, галочки. Только вот углы окон были чуть менее чёткими, чем обычно. Иконка микрофона дрожала, как будто боялась, что её включат без предупреждения. И, пожалуй, время. Оно не шло. Ни одна секунда не щёлкала. Всё просто… висело.

В каждом доме – своё освещение, свои звуки, свои лица. Но была одна странная общая черта: ощущение, что за их экранами – не квартиры. А какая-то другая зона. Вычищенная от случайного. Настроенная. Как будто кто-то выровнял реальность под событие, к которому они ещё не готовы.

И вот тогда – без обратного отсчёта, без фразы «запись началась» – камеры активировались. Мгновенно. Будто кто-то щёлкнул пальцами за кулисами реальности.

* * *

Перед Клаймом на экране выстроились участники. Семь ячеек. Шесть лиц. Седьмое – чёрный прямоугольник с надписью ЗЕБИРЭС, без изображения, без реакции, без звука. Глядя на него, казалось, что сам Zoom не был уверен, есть ли там кто‑то живой, или это глюк в матрице.

– Добрый день, уважаемые гости, – произнёс Клайм, голос его был спокоен, почти праздничен, как у диктора в начале интеллектуального ток‑шоу.

– Здравствуйте! – первой отозвалась Инга. Голос уверенный, тон ровный. Брови слегка нахмурены – она была готова к деловому разговору, как к подведению квартального отчёта.

– Добрый день! – поддержала её Лиза, чуть мягче, с интонацией, будто заранее извинялась за любую неловкость.

– Приветствую, – добавил Остап, чётко и по-мужски. Он, похоже, относился к сессии как к бизнес‑встрече: уважительно, но с долей внутреннего недоверия.

– Вижу, что все уже здесь, – Клайм сделал лёгкую паузу, глядя в тёмное окно с надписью ЗЕБИРЭС. – Почти все.

Он продолжил:

– Сегодня я проведу сессию по изменению себя в пространстве бытия. Это не та коуч‑сессия, к которой вы могли привыкнуть. Это не о мотивации, не о целях, не о «стань лучшей версией себя». Это – об исчезновении старого «я» и появлении нового. И да, для некоторых это будет трудно. Возможно, неприятно. Возможно, местами – невыносимо.

Он сделал паузу.

– Но если вы попали сюда, значит, вы уже сделали выбор. Значит, вы среди тех, кто готов. Не формально, а по-настоящему.

Экран мигнул. И в правом верхнем углу начали один за другим появляться сообщения в чате:

ИНГА: Готова.

ОСТАП: Готов.

ЛИЗА: Поехали :)

ВИКА: Готова

ДИМА: ок

ЗЕБИРЭС: …ничего.

– Вижу незнакомого участника под именем ЗЕБИРЭС, – спокойно сказал Клайм. – Вы на месте?

Тишина. Только электрическое жужжание вентилятора в комнате Остапа.

– Окей. Надеюсь, когда нужно – объявитесь. Или проявитесь. А пока – начнём.

Он переключился на групповой режим. Изображения выстроились в ровную мозаику.

– Прошу каждого из вас рассказать кратко о себе. Что хотите изменить, усилить, приобрести? Что для вас самое главное? И какая ваша сильная сторона – та, что может стать инструментом в процессе?

Он выдержал короткую паузу и добавил:

– И помните: здесь не принято молчаливо соглашаться из вежливости. Отстаивайте своё мнение. Даже если вам кажется, что я умнее. Особенно – если кажется.

Первой включилась Инга.

– Всем привет! Меня зовут Инга. Я работаю в сфере недвижимости, у меня трое детей. – Она говорила чётко, с хорошей дикцией, как будто презентовала объект бизнес-класса на юго-западе. – Я бы хотела иметь влияние на людей. Ну… авторитет, наверное.

– Или власть? – уточнил Клайм, мягко.

– Да, – кивнула Инга. – Так даже правильнее.

– Самое главное для вас?

Инга задумалась.

– Дети, – ответила она. Но голос её чуть дрогнул.

– Чувствуется сомнение, – заметил Клайм. – Или это условный рефлекс?

– Возможно, – неохотно призналась она. – Мне важно и материальное обеспечение, и статус, и семья. Всё вместе.

– Сильная сторона?

– Аналитика. Я умею быстро понимать, что за человек передо мной. Психологически.

– Отлично. Но попрошу всех далее – выбрать одно качество. Вы усилите именно его. Это будет ваш стержень.

Он посмотрел дальше.

– Кто следующий?

– Остап, – раздался голос, ровный, с едва слышным хрипом. – Я в строительном бизнесе. Пришёл, потому что не чувствую себя лидером среди коллег. И, если честно, я слишком завишу от мнений. Хочу быть независимым.

– Самое главное?

– Не считая стандартного – здоровье и близкие – честно? Деньги. Это сейчас главный стресс.

– И твоя сильная сторона?

– Честность. Я стараюсь быть предельно прямым. Даже когда невыгодно.

Клайм кивнул с одобрением.

– Говори на духу. Спасибо, Остап.

Он перевёл взгляд:

– Елизавета?

Лиза чуть вздрогнула – видно, погрузилась в мысли. Она поправила волосы и включилась.

– Да, здравствуйте. Я графический дизайнер. Честно – до конца не понимаю, что ищу. Может, именно поэтому здесь. Хочу понять, что мне действительно важно.

– Что на данный момент самое главное?

– Раскрытие творческого потенциала. Наверное. Хочется делать то, что действительно отзывается.

– А твоя сила?

– Творческое видение. И в то же время… мне не хватает концентрации. Я рассыпаюсь, когда нужно фокусироваться.

– Спасибо. Помни: твоё сердце знает, что важно. Остальное – шум. Научись отличать одно от другого.

Лиза улыбнулась – по-настоящему.

Следующей заговорила Вика.

– Добрый день, меня зовут Вика. Я врач – гастроэнтеролог. – Она сказала это так, будто ожидала, что кто-то вот-вот подшутит про желудок.

Никто не пошутил.

– Я хочу получать больше эмоций от жизни. Хочу жить в роскоши. Быть популярной. Привлекательной. Вы же сказали – максимально откровенно.

– Да, – кивнул Клайм. – А зачем тебе популярность?

– Чтобы восхищались. Чтобы чувствовали. Чтобы реагировали.

– Завидовали?

– Нет, – резко. – Зависть – это… грязно. Я хочу быть вдохновляющей.

– Сильная сторона?

– Говорю правду. Без фильтров.

– Про себя?

– Про других.

Над её окном на экране появилось выражение лёгкой задумчивости. Как будто она впервые услышала себя со стороны.

– Спасибо, Вика, – сказал Клайм.

– Дмитрий?

– Привет, – откликнулся мужчина с опухшим лицом и затуманенным взглядом. – Я из ИТ. Сегодня вообще должен был быть не я. Мой друг Максим позвал, но он… не смог. Попросил меня. Ну, я зашёл. Пока не очень понимаю, куда я попал.

Он огляделся по сторонам, как будто проверял, не снимает ли кто скрытой камерой.

– Для меня, наверное, важно – вернуть чувство… молодости. Энергии. Драйва.

– Что главное в жизни?

– Свобода. Когда ты не должен объяснять, кто ты и зачем ты тут.

– И твоя сильная сторона?

– Умею видеть то, что не замечают другие. В технологиях, в людях… в хаосе.

– Прекрасно, – произнёс Клайм, слегка кивнув. – Видеть то, что не видят другие – не всегда дар. Это ответственность. Не всё, что ты замечаешь, нужно сразу озвучивать. Иногда сила – не в том, чтобы сказать, а в том, чтобы понять, зачем ты это знаешь… и что изменится, если ты это проявишь.

Он сделал небольшую паузу.

– Быть наблюдателем – легко. Быть тем, кто вмешивается – опасно. И только тот, кто может удержать знание внутри себя до нужного часа, действительно готов действовать.

* * *

Клайм сделал короткий вдох и переключился в другой тембр.

– Итак. Переходим к самой сессии. У нас три фазы. В первой – карточки с вопросами лично к вам. Во второй – вы взаимодействуете с качествами других. В третьей – будут сложные выборы, в которых вы должны будете быть честны не с нами, а с собой.

Он говорил чётко, как человек, который наизусть знает маршрут, но каждый раз удивляется, куда приведёт пассажиров.

– В первой фазе – только вы и ваш путь. Вы называете номер карточки, открываете её, читаете и действуете. Во второй – вы выбираете карточку, но перед этим оцениваете других. Вы должны знать, чьи качества вам нужны – или кого вы готовы оставить без них.

– И помните: вы обязаны обосновать свой выбор. А если он направлен на кого‑то, этот человек должен дать комментарий. Здесь нет безмолвных жертв.

Он сделал паузу.

– Помните о вашем жизненном приоритете. Всё, что вы делаете – должно исходить из него. Если что-то кажется неправильным – спорьте. Аргументируйте. Сопротивляйтесь. Даже мне.

Камера приблизилась к его лицу. Нижняя часть осталась в тени, но тень была слишком глубокой – плотной, как будто проваливалась в пространство, которого там не могло быть. Воздух вокруг слегка дрожал, будто изображение начало дышать. Казалось, не техника подводила, а сама реальность подстраивалась под его голос.

– В течение сессии я буду вмешиваться. Комментировать. Направлять. Но выбор – за вами.

– Всё понятно? – спросил он, глядя в каждый экран.

– Вроде да, – откликнулась Инга.

– Ну что ж… – кивнул Остап. – Поехали.

Клайм смотрел на них всех: лица сосредоточенные, нервные, местами оживлённые. Только Дима выглядел так, будто душой ещё был на вчерашней вечеринке, где вместо трансформации предлагали текилу.

– Закройте глаза, – мягко сказал Клайм. – И не открывайте, пока я не скажу.

Все закрыли глаза не потому что он сказал, а будто его голос совпал с тем, что уже давно звучало в них самих – тихим, неоформленным зовом. Ни одного вопроса, ни колебания. Как будто что‑то за пределами их воли уже решило за них. В каждом окне – неподвижность. В каждом лице – напряжённая тишина, как будто внутри всех что‑то замерло, прислушиваясь.

Воздух в экранах стал плотнее, как в комнате, где вот‑вот прозвучит нечто важное. Пальцы вцепились в колени, кто-то еле заметно подался вперёд, кто-то, напротив, откинулся, как в свободном падении. На какое‑то мгновение даже время, казалось, отступило в сторону, освободив место для чего‑то другого.

И именно в этот момент внутри возникло ощущение: сейчас случится нечто такое, к чему никто из них не готов – и никогда бы не был.

На фоне заиграла едва уловимая космическая мелодия: синтезаторный гул, обертоны, будто кто-то медленно вращает планету руками.

Голос Клайма зазвучал шёпотом – как заклинание:

– Перед вами – темнота. Полная. Но не пустая. Время от времени в ней проскакивают вспышки. Очертания. Шумы. В голове – лёгкий гул. Это не боль. Это – начало настройки.

Мелодия усилилась. Добавился низкий звук – похожий на запуск генератора.

– Вы оказались в межпространственном вакууме, – продолжал он, – свободном от мыслей, обязательств, масок. Здесь вы – без привычных «я». И всё, что вы сделаете, повлияет не только на вас… но и на других.

Музыка смолкла.

– Откройте глаза.

И с этого момента началась первая фаза.

Глава 3. Первая фаза: Свет с обратной стороны

Все открыли глаза. Почти одновременно – как будто кто‑то снаружи дал команду, но никто не помнил, чтобы кто‑то её озвучил. Даже Клайм. Просто… момент, в котором темнота начала отступать, оставляя после себя не свет – а осознание, что темнота теперь с ними.

Перед участниками не было привычных прямоугольников экранов. Теперь всё происходило внутри. Или снаружи. Граница стерлась. Они сидели в креслах, похожих на те, что в аэропортах сна: удобные, но лишённые памяти. Над каждым – лишь едва заметный отблеск, как отражение от стекла, за которым что‑то смотрит, но не показывает себя.

Окно впереди не было окном. Оно выглядело как зияющее око – без рам, без стекла, без привязки ко времени. Там висела Луна. Полная, равнодушная. Свет её не освещал – он впитывался. Отбрасывал тени внутрь людей. Только двое смотрели на неё – Клайм и Лиза. И не только глазами, но чем‑то более древним.

Их лица были чуть освещены изнутри – словно свет от Луны доходил до них не снаружи, а по какой‑то внутренней артерии. Остальные – в полутени. Не лица – намёки на лица.

Голоса изменились. У всех. Плотнее, ниже, медленнее – как будто каждый говорил не из горла, а через фильтр из глубокой воды, пропитанной снами.

Клайм сидел напротив окна. Луна висела за его спиной – и в какой‑то момент казалось, будто это не он говорит, а она – сквозь него.

– Начинаем, – произнёс он. Голос был ровным, но в нём чувствовался отголосок. – Как и говорили: по порядку. Инга, прошу выбрать карту. Любую от одного до двадцати пяти.

Перед взглядом Инги вспыхнул абстрактный образ. Не экран. Ощущение, как если бы числа выстроились у неё в уме в виде карточек. Их можно было выбирать, касаясь не пальцем – вниманием.

– Семь… – произнесла она, затем помолчала. – Семь… семь. Что это? Что с моим голосом? Он… не мой?

– Не обращай внимания, – отозвался Клайм. – Это нормально. Продолжай.

Инга глубоко вдохнула. Голос стал чуть выше, но при этом будто принадлежал не ей одной.

– У вас произошло событие… – начала она, затем остановилась. – Нет, голос… он и не мой, и знакомый. Как будто бы я и не я одновременно.

– Ты в изменённом состоянии, – сказал Клайм. – Именно этого я и добиваюсь. Это даст тебе другой взгляд на саму себя. Продолжай.

Инга слегка повела плечами, словно что‑то с неё капнуло. Потом читала вслух:

– Вы становитесь единственным наследником огромного состояния. Завещание подписано, закон на вашей стороне. Но – человек, оставивший вам это, был глубоко противоречивым, часть его жизни связана с грязью и болью других людей. Родственники мертво цепляются за его репутацию и требуют отмены наследства.

У вас три пути:

Принять всё – и потерять часть себя. Вы получите всё наследство, но теряете руку действия: ваша правая ладонь исчезает из тела.

Борьба: пять лет судов, морального изнеможения, одиночества и обострений. В итоге – 1/10 часть, но вы сохраните тело.

Уйти с миром. Но спустя годы узнаете, что эти деньги могли спасти жизнь близкому.

Пауза.

– Какой будет выбор? – спросил Клайм.

– Второй, – уверенно произнесла она.

– Почему?

– Ну, если я в завещании – значит, я не просто так там оказалась. Ладонь мне точно нужна. А часть – всё же часть. Хоть что‑то.

– Вас не пугает цена – не материальная, а эмоциональная?

– Я просто беру своё. Почему мне нужно расстраиваться?

Клайм слегка наклонился вперёд. Луна вспыхнула чуть ярче – будто отметила её уверенность.

– Бывают ли у вас дни, когда вы устаете сильнее, чем позволяют реальные обстоятельства? – спросил он. – Когда день вроде лёгкий, а вы – выжата?

– Бывает… – Инга замялась. – Вы хотите сказать, что мои выборы здесь отражают мою реальность?

– Я ничего не говорю. Просто предлагаю подумать. И если увидите параллели – примите их. Если нет – не настаиваю.

Он повернулся к остальным.

– Вы можете видеть и слышать себя иначе. Это нормально. Сейчас вы ближе к себе, чем когда-либо. Ваша реальность изменилась. Пусть это вас не пугает. Пусть это станет инструментом.

Клайм сделал короткую паузу и сказал:

– Далее. Остап.

Появился образ – двадцать пять карточек. Одна уже светилась. Остап выбрал:

– Двадцать пятая. Хм… И у меня другой голос. Что это? Как объяснить?

– Связь, – с лёгкой ухмылкой сказал Клайм. – Но и не забывай: ты проходишь трансформацию. Здесь ты – не тот, кто ты обычно.

– Все слышали, – сказал Остап. – Значит, всё в порядке. Или нет?

– У меня тоже голос другой, – вставила Вика.

– И у меня! – воскликнула Лиза. – Я как будто сама себе говорю откуда‑то изнутри.

– Тогда, – продолжил Остап, – я читаю.

Карточка открылась. Он вслух:

– Вы можете получить любовь всей своей жизни. Единственную. Но:

Внешне – совершенство. Внутренне – пустота. Она не полюбит вас, но будет рядом.

Внешне – отталкивающе. Мир будет смеяться. Но она будет любить вас глубоко и безусловно.

Остап усмехнулся.

– Красота – важно. Но чужое мнение… плевать. Если это моя любовь, значит, она мне нравится. Я выбираю второй вариант.

– Ты говорил, – вмешался Клайм, – что хочешь стать лидером среди коллег. Это не связано с мнением окружающих?

– Это другое, – ответил Остап. – Там – профессиональное уважение. Здесь – личное счастье.

– Часто ли ты вообще слушаешь мнение других?

– Если оно разумное – да. Если человек способен его выразить.

– Лидер без внешнего признания – не уязвим ли он?… А долго способен слушать?

– Обычно все соглашаются со мной. Кто слушает – тот не спорит.

– Подумай об этом ещё. А пока… Лиза.

Карточки перед Лизой. Две открыты. Она выбрала:

– Двенадцать. Мой голос… как у Инги… странно.

Читает:

– Загадочное древнее существо предлагает две дороги:

Получить 50 миллионов долларов сразу. Но навсегда потерять творческий дар.

Через 5 лет – ваша работа изменит мир. Но вас обманут, вы останетесь бедны и незаметны.

– Первый, – сказала она. – Деньги. Я найду, как себя развлечь.

– Ты творческий человек, – сказал Клайм. – Твоя работа – часть тебя. Отказ – не будет ли бегством?

– Мне дано не только это, – ответила Лиза. – Я бы занялась чем‑то другим. Или отдыхала. Или путешествовала.

– Не всё, что убивает, выглядит как пуля, – сказал Клайм. – Иногда – это мягкое кресло и отпуск на Бали.

Она улыбнулась. Нервно.

– Подумай, – сказал он. – А пока… Вика.

Карты. Три открыты. Выбор:

– Семнадцатая, – сказала она.

Читает:

– Выбор:

Известность и влияние. Но вы одиноки.

Тепло и любовь рядом. Но вы всегда будете ощущать себя нераскрывшейся.

– Первый. Мне комфортно одной. Я в этом нахожу силу.

– А эмоции?

– Любовь – это сегодня есть, завтра нет. А себя – не вернёшь. Лучше быть стабильной, чем разрушенной.

– А другие? Люди?

– Можно быть среди сотен, но внутри – в одиночестве. Я выбираю то, что предсказуемо.

Клайм кивнул.

– Подумай, что будет, если это – обман. Далее – Дима.

Перед Димой появилось изображение – 25 карточек, будто выложенные на стол судьбы. Четыре из них были уже открыты, слегка подсвеченные, будто дышащие внутренним светом. Остальные оставались немыми и непроницаемыми.

Он долго смотрел. Что-то в этих карточках было пугающе живым.

– Пятая, – наконец произнёс он негромко. – Выбираю её. Интересно… теперь я как будто что-то между Остапом и тобой.

Он усмехнулся, но в голосе его уже не было лёгкости. Он вслух зачитал написанное на карточке:

– Вы попали в загадочную пещеру, где потусторонние силы ставят перед вами ультиматум. Вам предложено три варианта:

Совершать эгоистичные и подлые поступки ради себя и близких. Через 15 лет вы будете окружены людьми, станете желанным, востребованным.

Жить, помогая другим, при этом неизбежно теряя себя. Через 15 лет вас забудут, вы останетесь одиноки.

Отказаться от выбора – и погибнуть в этой пещере.

Он молчал. И молчание его было долгим, тяжёлым, как сырой воздух в шахте. Потом, почти неразборчиво, он выдохнул:

– Погибать страшно. Даже если это всего лишь символ, иллюзия. Я… уже часто поступал эгоистично. Особенно с теми, кто мне дорог.

А через 15 лет… да кто знает, буду ли я вообще жив. Может, и не стоит выбирать вовсе?

– Нет, – прозвучал спокойный, но твёрдый голос Клайма.

– Не выбирать – это тоже выбор. Только за тебя его сделают другие. Или прошлое.

Дима прикусил губу. Он вглядывался в экран, словно хотел вычитать в пикселях спасение.

– Хорошо. Тогда второй. Пусть будет больно. Может, хоть немного стану лучше. Хоть немного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.