Виталий Дубинин, Татьяна Винокурова
Виталий Дубинин. Это серьезно и несерьезно. Авторизованная биография бас-гитариста группы «Ария»

© Текст, фотографии. Виталий Дубинин, 2024

© Текст, фотографии. Татьяна Винокурова, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или какие-либо иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

В оформлении книги использованы фотографии из архивов Виталия Дубинина, Татьяны Винокуровой и Евгения Стукалина

В оформлении обложки использованы фотографии Ивана Кобякова и Виктора Винокурова

В книге упоминаются следующие лица, внесенные Министерством юстиции РФ в реестр иноагентов: А.В. Макаревич, М.Н. Козырев

Предисловие-рецензия

Предложение написать вступление к авторизованной биографии Виталия Дубинина я принял на удивление «без раздумий»: настолько уместным оно мне показалось.

Ну а в самом деле, почему нет?

Во-первых, я уже несколько лет работаю как с группой «Ария», так и непосредственно с героем этого повествования в самых разных сферах. Во-вторых, я являюсь большущим поклонником биографических книг и уже собрал весьма внушительную библиотеку. А это значит, что справлюсь на ура уже на этапе беглого знакомства с рукописью. Так думал.

«С» – самоуверенность.

Беглого знакомства не получилось.

С первых страниц эта история захватила меня целиком и полностью, и пока я не дошел до самого финала, оторваться или делать какие-либо выводы я даже не пытался. Мне было ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно.

И дело не в том, что книга изобилует какими-то невероятными откровениями или умопомрачительными признаниями и фактами или, например, превращена в алко-нарко-триллер о выживании в мире рок-н-ролла, которые сейчас не редкость. Вообще нет. Поэтому все, кто ожидает нечто подобное, здесь такого не найдут. Вернее, при желании найдут или домыслят, но все это не выпячивается и не смакуется и уж тем более не является основой сюжета. Книга совсем про другое, и именно в этом-то и заключается ее прелесть. Искренности и жизненности зачастую здесь намного больше, чем в очередной «истории без купюр». Попробуйте убедиться в этом сами – это несложно, ведь у вас в руках легкая для восприятия, даже в чем-то простая история «парня из соседнего двора», который сумел стать настоящей легендой жанра, но до сих пор не хочет этого признавать и рассказывает про себя, словно немного стесняясь. А зря.

Эту книгу я, пожалуй, сравню с добрым советским фильмом. С таким, который без спецэффектов, супергероев и компьютерной графики запросто способен захватить все внимание и погрузить с головой в особенную атмосферу, наполненную чем-то по-настоящему живым, но, увы, почти забытым. А тот факт, что вся эта «история про рок-металл» происходит не где-то в заграницах, а совсем рядом, в понятном и знакомом месте – на соседней улице, в соседнем районе Москвы или в городе, в котором ты когда-то бывал, делает это погружение максимально «осязаемым», если можно так выразиться. Я сам при прочтении неоднократно ощущал, будто лично присутствую в том или ином описываемом месте – ну, или очень-очень похожих.

И в этом смысле особенно хочется отметить, что рассказчик из героя повествования получился просто отменный, равно как и соавтор этой книги – Татьяна Винокурова, которая и предложила саму структуру, а также записала и литературно оформила эту историю, придумала массу интересных вопросов и снабдила всеми необходимыми фактологическими дополнениями рассказ Виталия, не потеряв при этом его уникального повествовательного стиля. В итоге в тексте нет никакого перегруза или ненужного философствования, а невероятный объем информации, который был воспроизведен в памяти и изложен на ее страницах, и вовсе восхищает. Я бы так не смог…

Благодаря этому книга просто изобилует массой фактов и ситуаций, в том числе и из истории группы «Ария», но особенно важно, что читателю совершенно не обязательно быть поклонником или знатоком легендарного коллектива, чтобы провести не один час за увлекательнейшим чтением рассказа о жизненном пути одного из главных его участников.

Игорь Jeff Поляков

Предисловие

В мои жизненные планы совершенно не входило написание книги о себе любимом. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что не обладаю ни литературными способностями, ни опытом, которые помогли бы мне в этом. Кроме того, основные вехи моей творческой биографии широко известны кругу поклонников группы «Ария» по многочисленным публикациям, проливающим или, наоборот, приглушающим свет на запутанную историю нашей группы…

И все же я решился на это. Почему? Прежде всего, для самого себя – это как способ «вспомнить все», потому что с годами события прошлого либо стираются из памяти, либо трансформируются так, что потом все сложнее и сложнее выстроить упорядоченную и непрерывную линию происходивших с тобой на протяжении всей жизни событий.

А во-вторых, еще и потому, что я часто размышляю над тем, почему в детстве и юности не удосужился подробно, насколько это возможно, узнать истории жизни моих предков, а когда понял, что мне это реально интересно, спрашивать-то, собственно говоря, было уже и не у кого… Поэтому я все-таки хочу рассказать о том, что пока еще помню, чтобы описанная ситуация не повторилась с моими детьми и внуками.

И, конечно же, я очень благодарен Татьяне Винокуровой, моему соавтору, с которой нас связывает работа над большим количеством интервью и репортажей об «Арии» и о моем сольном проекте. Именно ей принадлежит идея написания этой книги. Наверное, здесь надо сказать, что это оказалось очень неожиданным для меня – я терзался сомнениями и долго не мог решить, стоит ли соглашаться на подобную авантюру… Но все было совершенно не так: как уже говорил, для я себя понял, что мне нужно это сделать, но один я вряд ли справлюсь, и поэтому где-то в глубине души ждал подобного предложения. И очень рад, что не ошибся!

Виталий Дубинин

Глава 1
Детство

«Я многое помню про детство. И про то, как начав с The Beatles, я пытался стать знаменитым…»

Этими словами Пола Маккартни («Правила жизни сэра Пола Маккартни», журнал Esquire), кумира Виталия Дубинина, можно начать рассказ и самого Виталия о своих детских годах. Из множества его интервью известно о том, что Виталий родился в семье летчика, жил во Внукове и мечтал стать космонавтом, а в своей первой в жизни музыкальной группе – еще в школе – играл на барабанах. Однако при написании этой книги я узнала о том, сколько еще интересных и важных событий, во многом определивших дальнейшую судьбу Виталия, произошло в его детские и ранние юношеские годы. О том, как музыка – и прежде всего музыка легендарных The Beatles – повлияла на его становление как музыканта и на мировоззрение в целом. И Виталий не только хорошо помнит подробности своего детства, но и чрезвычайно увлекательно рассказывает о них.

Я родился 9 октября 1958 года в Москве, в роддоме в Песчаном переулке, неподалеку от станции метро «Сокол». Вообще, мои родители не были москвичами, просто мама предусмотрительно приехала к своей двоюродной сестре, живущей на этой улице, рядом с роддомом, чтобы, когда все начнется, не терять времени и не пропустить главный момент. Как она потом рассказывала, мое рождение оказалось под большим вопросом…

Дело в том, что во время родов пуповина обвилась у меня вокруг шеи, а это грозило смертью новорожденному.

Сообщив об этом факте, врачи развели руками: сказали, что ничего не могут сделать и ребенок умирает. Мама потом вспоминала, что был солнечный день, палату заливал яркий свет, а она лежала, не чувствуя боли, и плакала. Но чудо все же произошло: на наше счастье, в палату зашли два молодых энергичных врача и, не теряя времени, приступили к родовспоможению[1], заставив-таки меня появиться на свет. И хотя я задышал только через минуту, все разрешилось благополучно.

Август 1959 г.

Мой отец, Алексей Павлович Дубинин, был пилотом гражданской авиации во Внуковском авиаотряде, а мама, Нина Петровна, начинала свой трудовой путь медицинской сестрой в МОНИКИ[2]. В то время набирали стюардесс с медицинским образованием, и вскоре мама стала сотрудником правительственного авиаотряда, который тоже базировался во Внукове.

Как и при каких обстоятельствах познакомились мои родители, я не знаю, но думаю, что это случилось именно благодаря их работе в «Аэрофлоте». В декабре 1957 года они поженились, а в октябре следующего года уже появился я. Своей жилплощади у молодой семьи тогда не было, поэтому жили у родителей отца – у моего деда в городе Троицке, который и городом-то тогда не назывался. Туда меня привезли сразу после рождения, и мы прожили там целых два года.

Ничего о том времени сам я, конечно, рассказать не могу, но кое-что знаю по рассказам мамы и бабушки. Например, историю моего крещения. Тогда в гости к нам приехала моя вторая бабушка, мамина мама. Обе бабули решили, что негоже мальчику быть «нехристем», а мама особо не сопротивлялась. Отцу они не сказали ни слова. Деду удалось договориться с местным священником, чтобы тот приехал и окрестил меня прямо на дому, а не в церкви. В означенный срок дед нагрел два ведра воды, посреди комнаты с иконами поставил корыто, и все стали ждать батюшку, который приехал, как мне говорили, с большим опозданием на автомобиле ЗИМ – а это все равно что сейчас он бы прибыл, например, на Porsche Cayenne. Умеют эти ребята жить! Крестных у меня тоже как таковых в тот момент не было, ими стали как раз обе бабушки. Потом для церкви мне придумали «официальных крестных» – одной из них стала мамина подруга, тоже Нина Петровна. И она действительно оказалась для меня по-настоящему близким человеком, я искренне считал ее нашей родственницей. В конце обряда крещения, который надо мной совершали в теплой ванне, я – наверное, от удовольствия – напоследок обдал струей батюшку (то есть, говоря по-простому, описал его). На этом обряд закончился, и «раб Божий Виталий» был принят в лоно церкви. Отец же узнал, что меня крестили, лишь через несколько лет.

Еще помню, как бабушка рассказывала про мои приключения. Мы жили в частном доме – у деда в Троицке был собственный дом и большой участок. И один раз я залез по лестнице на крышу и тихо там сидел, пока бабушка меня не хватилась и не начала повсюду искать. Случайно вскинув взгляд, она обнаружила мое укрытие и чуть не лишилась рассудка, но тем не менее нашла в себе силы не паниковать и со словами: «Витааалик! Как высоко ты забрался, а я тоже так хочу! Подожди, не ходи никуда, сейчас я к тебе заберусь!» – кряхтя, кое-как залезла на крышу и сняла меня оттуда.

Еще одно воспоминание, не мое, но рассказанное мне много раз: у деда были ульи – не целая пасека, а несколько штук, восемь или десять. И он водил меня к ним. Подойдет вместе со мной к улью, постучит палочкой, вылезет пчела, и дед показывает на нее и говорит: «Видишь? Это сторож!». И мы шли дальше. Один раз меня тоже потеряли, а потом смотрят: Виталик сидит около улья, долбит по нему палкой, а улей уже весь черный от пчел – весь рой, наверное, вылез наружу! Как они меня не сожрали, я не знаю. И мама вспоминала, что я сидел, глядел на все это и говорил: «Хоки (сколько) пчел!». Короче, мне очень повезло!

Потом, после двух лет проживания в Троицке, мы перебрались в коммуналку во Внукове, где я прожил лет до шести. Беззаботное время! В детский сад и ни в какие кружки я не ходил: мама не работала и целиком и полностью сама занималась моим воспитанием, обучая меня чтению, письму и прочему. Отец же все время летал, и свободного времени у него было крайне мало. Лет с четырех меня стали отпускать гулять одного, и, хотя я был достаточно послушным ребенком (мама сама так говорила), когда появилась возможность исследовать не только детскую площадку, но и близлежащие дворы, сараи и гаражи, я с азартом этим воспользовался. Вследствие того, что тотального родительского контроля на улице не было, мы с друзьями постоянно лазили по окрестностям и как-то умудрялись – не знаю как, по правде говоря, – не сломать себе шею, не утонуть или что-нибудь не покалечить, хотя возможностей для этого существовало предостаточно.

Когда мне стукнуло шесть или около того, я первый раз в компании таких же пацанов совершил путешествие в сам аэропорт Внуково, который, замечу, был достаточно далеко от дома, где мы жили, – примерно в километре от нас. А для шестилетнего пацана это все равно что в другую страну съездить, как мне кажется. Уже точно не скажу, как мы туда попали, но помню, что в здании аэровокзала мы увидели киоски, где продавался мармелад, необыкновенно соблазнительные конфеты – все было так красиво, и так хотелось это попробовать! Мы, совершенно как в романе Ильфа и Петрова «12 стульев», подошли к прохожему – не знаю, мужчине или молодому парню, ведь нам тогда все взрослые казались мужиками, – со словами: «Дядь, дай 10 копеек!». Наше нахальство было вознаграждено, нам насыпали мелочи, на которую мы купили себе конфет и попили водички за 3 копейки в автомате – красота, да и только! Ну, и бродили мы там долго, не знаю, как нас не забрали в милицию. И когда вернулись домой, – уже в сумерках, на дворе стояла поздняя осень и темнело рано, – я понял, что меня ищут по всем дворам и наказания не миновать. Нет, меня не отлупили, но устроили основательную выволочку, даже пригрозили, что сдадут в милицию и вообще отправят куда подальше, а кроме того, запретили гулять на ближайшее время. В общем, мне это надолго отбило охоту посещать аэропорт Внуково и совершать иные подобные путешествия.

1963 г.

21 августа 1963 года у меня родился брат Игорь, соответственно, разница у нас – почти полных пять лет. Как ни странно, я хорошо помню, как мы забирали Игоря из роддома. На выписке была моя крестная Нина Петровна, и еще присутствовала соседка из коммунальной квартиры. Туда мы поехали на автобусе – это было в Москве на Ленинском проспекте. Отец не забирал из роддома своего второго сына, поскольку находился в то время в полете. Летчики вообще очень много летали летом и практически никогда не были дома. И я помню, как крестная меня подтолкнула и сказала: «Вот мама вышла, иди отнеси ей букет!». Я вручил ей букет, а нам передали сверток, где был мой брат. Назад мы привезли их с мамой на такси.

1963 г.

Пять лет – это существенная разница. Помню, что, когда он (брат) был совсем маленьким, мама иногда меня оставляла с ним, если собиралась куда-то уйти. Я, как и рассказывал, не ходил в детский сад, а брата отдали с трех лет в младшую группу. Иногда я забирал его, то есть мама меня посылала в детский сад и мне его «выдавали», я его одевал, и мы шли домой – хорошо помню это. Я помогал ему по просьбе мамы в домашних заданиях по математике, потом, когда он стал постарше, – по физике. Сам я делал это не очень охотно. Ну, и подзатыльников он от меня очень много получал – как же без этого!

С братом Мишей, 1965г.

Тогда же, в 1963-м году, после рождения брата, мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру. Как говорится, жить стало лучше, жить стало веселее! Дом был большой, и вокруг оказалось полным-полно ребят-ровесников – приблизительно все были одного и того же возраста. Конечно, сразу сложились дворовые компании. Как мы тогда развлекались? Гоняли в футбол на всех полянах, играли в хоккей – причем порой даже не на специально залитой площадке (да и ни о каких коньках сначала не было и речи), а просто на проезжей части ставили два ящика, обычно немножко сломанных. Их всегда можно было найти около магазинов – это тара, в которой привозили продукты, и, соответственно, у каждой торговой точки их валялось великое множество. И вот ставишь ящики – это были ворота – на расстоянии 20–30 метров друг от друга, и гоняешь шайбу прямо на дороге.

В общем, мы в полной мере являлись детьми улицы, потому что дома, собственно, и делать-то было нечего: сделал уроки – и быстро гулять! Никаких особых детских фильмов и передач не существовало, только по воскресеньям шла программа «Выставка Буратино» или один раз в день показывали мультфильм на 15–20 минут. И на этом все! Поэтому мы пропадали на улице до вечера, до того момента, когда нам кричали прямо из окна: «Виталик (или, скажем, Сережа), домой!». После призывов родителей мы расходились по домам – не очень охотно, потому что всегда хотелось погулять еще. И сейчас я думаю о том, что никому из родителей и в голову не приходило даже, что с детьми может что-то случиться: что их похитят или еще что-то страшное произойдет. Время тогда было золотое, как мне кажется, беззаботное и безопасное.

В нашем детстве, по-моему, все дети хотели стать космонавтами, потому что в 1961 году всем известное событие – полет Гагарина в космос – происходило фактически у нас на глазах. В связи с этим у множества людей возник неимоверный энтузиазм, а у детей, конечно, появилось желание стать покорителями космоса, что, наверное, культивировалось и взрослыми тоже.

Я жил во Внукове на улице Космонавтов, а впоследствии ее переименовали в Большую Внуковскую. Помню, как-то мы втроем или вчетвером с ребятами играли во дворе (это был примерно 1964 год, я еще не ходил в первый класс), и к нам подошел какой-то человек с фотоаппаратом. Он нарисовал на асфальте мелом ракету и спросил: «Нравится?». Наверное, нам понравилось, не помню, что конкретно мы ответили. Он нас усадил вокруг этой нарисованной ракеты и сказал: «Сделайте вид, что это вы ее рисуете». И мы делали вид, сидя на корточках вокруг. Он нас сфотографировал, и я помню, что как раз в этот момент обернулся и посмотрел на него. Недели через две мама принесла газету, где красовалась наша фотография (наверное, там была и какая-то заметка) и над фото было написано: «Дети с улицы Космонавтов играют в космонавтов». Оказалось, что этот мужчина был из газеты – не местной внуковской, а что-то типа «Вечерней Москвы»[3]. Вот так я попал в городские хроники.

Увлечение космонавтикой у нас было в основном до школы, максимум года до 68-го. Мы сами много играли в космонавтов, рисовали ракеты и даже строили их из снега. Причем не так, как лепят снеговиков, а делали из ящиков каркас, в который можно было залезть, а сверху облепляли его снегом, и так получалась настоящая ракета. А если снова забегать вперед, то отмечу, что после института я работал в НИИ, который занимался именно космонавтикой, так что кое-какие связи с ней так или иначе остались и в дальнейшем.

Осенью 1965 года я пошел в первый класс. Во Внукове было две школы – тринадцатая и сорок первая, которую в том году только открыли, и мы стали первым даже еще не выпуском, а только «запуском» для этой школы. Не могу сказать, что мне очень понравилось учиться, но все предметы, которые на тот момент у нас были,– арифметика, письмо, чтение, труд, чистописание,– давались мне легко (за исключением, наверное, только чистописания). В целом учиться оказалось даже интересно – конечно, это еще зависело и от учителя. Моя первая учительница Нина Алексеевна Назарова увидела во мне и еще в одном ученике большие способности к арифметике и после нескольких уроков выдала нам учебники для второго класса. Дальше мы занимались именно по ним. То есть шел обычный урок, только все решали одни примеры, а она подходила к нам и говорила: «А вы вот это решаете», – и давала нам задание из учебника для второго класса. Мы были очень горды и чувствовали себя неимоверно крутыми, потому что все смотрели на нас с завистью и уважением. Но за это, опять же, спасибо маме, потому что она очень много занималась со мной перед школой, и если бы я ходил в детский сад вместо этих домашних занятий, то вряд ли бы достиг таких успехов.

Таким образом, первые три года начальной школы мне очень нравилось ходить на уроки, пока у нас была эта учительница. Мне кажется, я был у нее в любимчиках, потому что после родительских собраний мама говорила, что учительница хвалила меня. Но и доставалось мне тоже от нее порой: если я косячил, спуску она мне не давала. Как-то мы писали контрольную работу по арифметике. А тогда делали это перьевыми ручками, которые окунали в чернильницу-непроливашку: в парте была дырка, в нее вставлялась эта чернильница-цилиндрик небольшого размера, и туда нужно было макать перьевую ручку, чтобы написать что-то в тетради, а потом промокашкой осторожно убрать излишки чернил на листе. А непроливашкой эта чернильница называлась потому, что если упадет на бок, то не прольется. Мы носили эти непроливашки в портфелях, и вроде бы действительно ничего не проливалось. Но если вдруг ты решил портфелем дать кому-нибудь по голове, то потом дома ждали всяческие сюрпризы, так как в подобном случае чернила могли просто залить портфель и учебники… Но вернемся к контрольной по математике. Я быстро ее сделал, все аккуратно написал, все примеры решил и думал сдать первым. А я так аккуратно выводил написанное и так сильно нажимал на перо, все время макая его в чернила, что переборщил с ними. Получилось красиво, но чернила не высохли. Вот я наконец поставил точку, беру промокашку… Промокнул, рука чуть-чуть дернулась – и я смазал всю эту контрольную работу! Думаю – что же делать?! Там было видно, в принципе, то, что я написал, но это все получилось как одна сплошная фиолетовая клякса. Я расстроился, но решил, что переписывать не буду: во-первых, не успею, во-вторых, написанное все же и так видно. Ну, и сдал так тетрадку. На следующий день, когда получил ее обратно, еще не открывая, с замиранием сердца подумал: «Ой, ну я там все решил правильно, но, наверное, оценку снизят за то, что смазано все». Открываю… а там – кол! Таким ярким красным цветом, на полстраницы! Это было такое фиаско… В общем, я очень огорчился, помню, и тетрадку эту хранил долго, периодически открывал ее и заново переживал этот момент.

1 класс, 1965 г.

Тем не менее первый класс я закончил хорошо, у меня была лишь одна четверка – по чистописанию. Мне дали похвальную грамоту и подарили книгу «Путешествия Гулливера». На каникулы меня отправили к бабушке под Коломну, в деревню Борисово. Это тоже оказалось замечательное время! У меня там были двоюродные братья и сестры, братья старше меня – один на четыре года, другой на шесть лет. Они взяли меня под свою опеку. А я, несмотря на то что внуковский, все же считался москвичом, и они рассудили так: приехал в гости москвич – надо показать ему настоящую жизнь. Целыми днями мы пропадали на речке Северке, ловили рыбу всеми возможными способами: банками, корзинками, удочками, наметками – чего только ни придумывали! Я как сейчас помню необычайно прозрачную воду в этой реке. Когда я посещал это место спустя много лет, где-то в 90-е годы, то узнал, что от увиденного в детстве, увы, не осталось и следа… Ходили за грибами – сколько там их было! Иногда ходили даже по два раза в день. Придешь, наберешь грибов, а еще и ягод вдобавок. В июне собирали землянику, бабушка разводила ее молоком, и мне казалось, что ничего вкуснее этого лакомства вообще не бывает и быть не может. И как-то так получилось, что я ни разу не ездил в пионерский лагерь: все летние каникулы по окончании учебы проводил у бабушки в деревне. Но я любил такой отдых и был совсем не против.

Одновременно с поступлением в школу я пошел учиться в музыкальную студию. То есть фактически это была музыкальная школа, только маленькая, потому что учеников во Внукове было недостаточно для школы, ведь сам поселок небольшой. У меня был двоюродный брат Михаил Шабарин, который жил в Троицке и был старше меня на четыре года. Он просто потрясающе играл на баяне, а также на фортепиано и на гитаре – очень талантливый человек, и не только в музыке. Михаил был для меня примером во всем. Он стал летчиком, как и мой отец, командиром воздушного судна. При этом у него были поистине золотые руки – за что он ни возьмется, будь то строительство дома, ремонт машины или даже лепка барельефа на стенах, все у него получалось по высшему классу. Так вот, с малых лет он являлся образцом для меня. Когда наши родители собирались на праздники, то за столом обязательно пели песни, и Мишка им всегда аккомпанировал, причем делал это виртуозно, подхватывая в любом месте, в любой тональности и импровизируя по ходу песни. И мне, конечно, всегда и во всем ставили его в пример.

Поэтому, когда я пришел в музыкальную студию, выбор инструмента был для меня предопределен: баян, как у брата. Взяли меня без особых прослушиваний, просто попросили пропеть ноты, сыгранные на фортепиано, и повторить ритмически несколько тактов ударами в ладоши – в общем, ничего сложного. Не могу сказать, что я очень обрадовался, что мне теперь придется играть на музыкальном инструменте, но ничего не поделаешь – мне купили баян, и я начал учиться. Первое время мне было даже интересно: нравилось осваивать первые арпеджио[4], нотную грамоту. Но уже через полгода это стало очень напрягать. Как же так – все ребята после уроков и домашней работы идут гулять, а мне надо еще сидеть и заниматься на баяне, причем минимум час в день, потому что там была достаточно внушительная программа обучения. Два раза в неделю мы ходили заниматься по специальности, плюс к этому у нас еще была музыкальная литература и сольфеджио[5] – то есть времени на эту студию я стал тратить, прямо скажем, немало. Нравилось мне это все меньше и меньше, и, проучившись два года, я не выдержал и сказал маме:

– Все, больше не могу! Прости, мама, ходить не буду!

Мама огорчилась:

– Как же так? Посмотри на Мишу! Да и у тебя неплохо получается. Почему, Виталик?

Но я стоял на своем, так мне это действительно очень надоело, и мама уступила:

– Хорошо, – решила она, – давай пока сделаем паузу, а потом, через годик, может быть, возобновим занятия.

Внуково, 1967 г.

Надо сказать, что я и музыкой тогда не интересовался – той музыкой, которая звучала на радио или по телевизору. Мне это казалось неинтересным, не цепляло меня. Что тогда можно было услышать? «Послушайте второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром…». Ну, слушаешь, ничего не понимаешь особо – возможно, и в силу возраста. Но это еще куда ни шло. А вот когда пели классические оперные певцы – вот это было для меня вообще за гранью. Я не разбирал ничего, ни одного слова! Но если, когда пели мужчины своими басами и баритонами, я хоть что-то мог понять, то, когда начинали петь женщины колоратурными[6] и меццо-сопрано, я не понимал вообще ни одного слова и все время думал, что они поют на каком-то иностранном языке. Может, порой так оно и было, но я не воспринимал их в любом случае. В общем, мне это было совершенно не близко. Из советских исполнителей дома были пластинки Георга Отса, Марка Бернеса, Вадима Мулермана, Иосифа Кобзона и прочих. Моему уху из того репертуара зацепиться было не за что.

Все свободное время у меня было занято гулянием во дворе или чтением книг. Да, тогда мы обязательно записывались в библиотеки, регулярно ходили туда, брали много книг и, по сравнению с нынешним поколением (как я сейчас смотрю на своих детей), читали гораздо больше. Д. Дефо, Р. Стивенсон, Майн Рид, Ф. Купер, Марк Твен – все было прочитано-перечитано много раз, и мы потом с упоением играли в индейцев, ковбоев и других героев этих книг – чего мы только ни вытворяли! Кроме этого, мы с неподдельной радостью катались на велосипедах вдоль и поперек всего Внукова, но при этом были достаточно дисциплинированы и куда-нибудь к черту на кулички уехать не пытались, обходились своей территорией. А еще у нас было поистине замечательное занятие: мы строили самолеты-модели – маленькие деревянные самолетики с пропеллером см 30–40 в длину и ширину. Когда такой самолетик раскручиваешь на веревочке, он начинает издавать характерные звуки «трррр-шшш» – это было так здорово! И все стояли и часами во дворах запускали эти самолетики, а потом, когда надоедало, начинался воздушный бой: мальчишки постепенно сходились, самолетики врезались друг в друга, и тот, который «выживал» после такого столкновения, считался крутым, победителем, настоящей боевой машиной.

В мае было особое развлечение, тоже любимое нами, – наловить майских жуков. Вокруг Внукова был лес, и мы ходили на поле возле него в сумерках, когда жуки как раз начинали летать. Каждый брал с собой кепку, хотя мы особо их и не носили, но для ловли она была нужна. Вот садишься на корточки, смотришь – они начинают, жужжа, пролетать мимо тебя, бросаешь эту кепку в жука или просто сшибаешь его, резко взмахнув ей в воздухе. Мы порой ловили их за раз по 30–40 штук и набирали полные пол-литровые банки. Иногда, бывало, принесешь домой, а ночью банка как-то случайно откроется, и весь дом в этих жуках – не каждый день, конечно, но такое порой случалось. А еще было хорошо принести парочку жуков в школу и запустить на уроке! В этом случае урок оказывался гарантированно сорван, ведь учитель сразу начинал искать нарушителя, а потом, найдя, выставлял его за дверь.

По впечатлениям того времени вспоминаю, что у нас была не жизнь, а малина, остались в основном приятные воспоминания. Бывало, проснешься, за окном такая погода замечательная, и думаешь: «Какое же счастье, что я родился и живу в СССР – самой свободной стране в мире!».

Еще очень веселым занятием для нас было найти где-нибудь на задворках аккумулятор, разжечь костер и плавить из этого аккумулятора свинец. А это значило, что нужно было сделать форму, и обычно мы «плавили черепа» – маленькие черепушки диаметром сантиметра два. У кого-то была одна такая черепушка, мы выдавливали с ее помощью форму в глине, а затем расплавляли этот свинец и по очереди заливали в форму. И это тоже считалось среди мальчишек очень крутым.

Все детство я хотел собаку. Но уже в раннем возрасте выяснилось, что у меня бронхиальная астма и аллергия на собак и кошек, и мое желание тогда оказалось нереализуемым. Однако, к счастью, все меняется, и я его сумел реализовать сейчас – у меня две собаки, и до этого было также две.

Поскольку мы были внуковские ребята, то могли на звук различить любой самолет – то есть не только по силуэту – вот летит такой-то или такой-то,– а определяли именно по звуку: вот это взлетный режим, вот самолет идет на посадку, а вот это двигатель «гоняют» в АТБ[7]. Все, кто жили во Внукове, были так или иначе причастны к аэропорту и тому, что с ним связано: это и летный состав, и рабочие с авиаремонтного завода, который находился там же, и инженеры, и техники с наземных служб. Все, по-моему, гордились, что мы – внуковские. Я лично был невероятно горд, что мой отец – летчик, это была очень уважаемая, скажем так, каста у нас в поселке.

Впервые я полетел с отцом на самолете в июне 1962 года, когда мне было чуть больше трех лет. Это был мой первый полет на самолете вообще и одновременно первый полет с отцом. Мы летели с мамой, теткой и моим двоюродным братом Мишей в Адлер. В памяти навсегда осталось впечатление от этого события. Разбег по полосе, потом тебя как будто приподнимают, и через несколько секунд в иллюминатор видишь поле, лес, верхушки деревьев где-то там внизу. Вдруг земля начинает наклоняться прямо к тебе или, наоборот, в другую сторону – ты даже до конца не понимаешь, что происходит. А когда минут через двадцать отец взял меня к себе в пилотскую кабину, это был вообще восторг, который трудно передать словами. Вид из иллюминатора самолета, конечно, красив, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что ты видишь из пилотской кабины. От края до края – безбрежное небо и яркий свет, а внизу – облака, которые похожи на снег, я их сначала за снег и принимал. Это просто незабываемо!

Потом я еще несколько раз летал с отцом – не скажу, что много, но раз пять он еще брал меня в пилотскую кабину – тогда это было не запрещено, – и всегда это упоительное ощущение невыразимого восторга меня не покидало.

В общем, жизнь моя протекала беззаботно и весело – и в школе, и дома. В пятом классе мама все-таки настояла на том, чтобы я снова стал посещать музыкальную студию, и это единственное, что омрачало мое существование. Ну не любил я играть на баяне, не любил готовить эти этюды и прочие пьесы, но маму расстраивать мне не хотелось.

В 1970 году, сразу после Нового года, мы поехали с родителями в Троицк. В Троицке, как я уже говорил, жили наши родственники – дедушка с бабушкой, родная сестра отца с мужем и двоюродный брат Миша. К сестре отца мы и направились. Взрослые, как водится, сразу сели за стол, а мы с Мишей попили лимонада с докторской колбасой и пошли к нему в комнату. Раньше он мне показывал модели самолетов или что-то еще: он всегда был чем-то занят, и эти модели он сам делал и собирал коллекцию. Многие ребята в нашем детстве что-то коллекционировали. Я пробовал собирать марки, у меня тоже были модели самолетов – правда, по сравнению с коллекцией Миши моя смотрелась очень бледно. Но у меня как-то все это было без фанатизма.

1970 г.

А тут Миша мне включил магнитофон. Он и раньше его заводил и ставил некоторые песни (магнитофон у них уже был года два), и сначала оттуда звучал, например, Высоцкий – его первые записи:

«В королевстве, где все тихо и складно,
Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,
Появился дикий вепрь огромадный —
То ли буйвол, то ли бык, то ли тур» [8]

– вот этот цикл.

Я слушал, честно скажу, без особого энтузиазма, половины слов я вообще не понимал, а возможно, не понимал и смысла в целом, потому что записи были не самого лучшего качества, далеко не первая копия. Одним словом, я как-то не проникался к такой музыке.

И в тот январский день я подумал, что мы будем заниматься строительством очередного самолета или чем-то подобным. Но он включил магнитофон и поставил мне что-то совсем другое, чего я раньше никогда не слышал. Музыка была, как мне показалось, «на иностранном языке» – опять же, запись не очень качественная. Могу точно сказать, что я никогда не слышал раньше таких звуков, таких аккордов, мелодии и такого прямо нахального, как мне показалось, исполнения. Я слушал, забыв обо всем на свете, а потом спросил Мишу:

– А что это такое?

И он пояснил:

– Это – «Битлы»!

И я понял, что моя жизнь больше никогда не будет прежней…

Из магнитофона лились просто неслыханные до этого звуки, это была, по-моему, «Eight Days a Week»[9]. Я просто впал в какой-то ступор, просил его: «Давай перемотай, поставь еще!». На что он говорил: «Подожди, сейчас еще будут другие, совсем не хуже!». Действительно, потом началась следующая песня, следующая, потом еще и еще, а затем он перемотал всю катушку, и мы начали слушать по новой. Вот это называется «любовь с первого укуса»[10]! Я помню даже запах, с которым у меня ассоциируется эта музыка. Не запах магнитофонной пленки, а именно запах музыки. Наверное, это кажется странным, но порой до сих пор, когда я слышу ранние записи The Beatles, то есть то, что я услышал впервые именно тогда, я могу вспомнить все с точностью до деталей.

У нас дома тоже был магнитофон, и я попросил брата:

– Перепиши и мне тоже!

Он резонно ответил:

– Ну, ты же понимаешь, что нужен второй магнитофон, а где я тебе сейчас его возьму? Или привозите в следующий раз свой, или жди, пока я у кого-нибудь перепишу.

Но я ждать не мог. Все два дня, что мы гостили у родственников, я слушал без конца запись и просил, просил у брата эту катушку, и в конце концов он мне ее подарил. Я помню, на коробке он нарисовал – а Миша очень хорошо рисовал – парня с длинными волосами, в клешах, с электрогитарой с двумя рогами – и в общем, все изобразил правильно, хотя нам в тот момент еще негде было на них посмотреть. И долгое время образ рок-музыканта у меня ассоциировался именно с его рисунком.

Вот это да! Я приехал домой, включил магнитофон. У нас, как я и говорил, он тоже был, но, по большому счету, лежал без дела. Да, иногда отец что-то записывал – по-моему, прямо с телевизора (например, концерт Бернеса или что-то подобное) и через микрофон – домашние посиделки, а больше никакой музыки и не было. Я узурпировал прибор, поставил катушку, и… магнитофон у меня стал выключаться только ночью.

Бедная мама! Она сначала, конечно, снисходительно отнеслась к подарку моего двоюродного брата: она его очень уважала, ценила и хотела бы, чтобы я равнялся на него во всем, – а тут такая подстава! Слушал я это, естественно, громко, ни о каких наушниках речи идти тогда не могло – откуда мне их было взять? Очень скоро мама стала закатывать глаза к небу и говорить:

– Виталик! Выключи этот собачий лай, я тебя умоляю!

– Мама, – с жаром отвечал я, – как же ты не понимаешь, что это лучшая музыка на свете?!

Отец в то время довольно часто ездил в Троицк к бабушке с дедушкой, конечно, заходил и к своей сестре, и я стал ждать новых «музыкальных посылок» от брата. И действительно, Миша стал передавать мне катушки, которые переписывал для меня, и скоро я обзавелся несколькими записями – там были The Beatles, The Animals, Creedence Clearwater Revival, что-то из The Beach Boys и The Monkees. И к лету 1970 года у меня уже было несколько катушек, которые я слушал без конца.

Я понемногу начал разбираться в том, что слушаю, подпевать по-английски, насколько это было возможно, даже пытался подобрать что-то на баяне. И теперь я еще больше рвался к Мишке в Троицк, так как предполагал, что у него наверняка появляются какие-то новые записи.

К слову, в интернете уже много лет периодически попадается информация, что я начал слушать музыку с нескольких исполнителей, в том числе и с Elvis Presley. Я не знаю, откуда взялись эти сведения, но это не так: Элвис мне не попался с самого начала, а позже у меня уже и не «прижился».

Как-то приезжаю к Мише, и выясняется, что он сам (!) сделал электрогитару. Повторюсь, это был человек с золотыми руками: за что ни брался, у него всегда все получалось наилучшим образом, а сделанные им вещи выглядели словно заводские, даже без налета кустарщины. К тому же, напомню, это был талантливый музыкант с абсолютным слухом, и гитару он сделал себе просто потрясающую. А у меня на тот момент и акустической гитары не было. И вот я приехал, он дал мне в руки это чудо и сказал:

– На, посмотри!

Я даже испугался: гитара эта мне казалась каким-то инопланетным аппаратом. Он подключил ее через магнитофон и начал играть The Beatles – по-моему, «Day Tripper». Я был просто поражен: оказывается, такие звуки можно извлекать самому! То есть даже не слушать из магнитофона, а самостоятельно издавать! У меня снова просто крыша съехала от восторга. Я вошел в азарт:

– Можно мне попробовать!

Взял – и, естественно, не могу зажать ни одной ноты, просто сил не хватало тогда еще, да и струны у нее высоко стояли. Тогда Миша дал мне маленькую акустическую гитару – была такая, «четвертушка», неполноразмерная семиструнная гитара, седьмая струна у нее была снята. Миша показал мне на ней первые аккорды (те самые три-четыре «блатных» аккорда, с которых почти все начинают). Я запомнил, но прожимать до конца, чтобы аккорд звучал, у меня еще не получалось.

– Ну, теперь у тебя есть поле для работы, давай занимайся.

Я растерянно отвечаю:

– А как? У меня же нет гитары…

– Ладно, – говорит Миша, – бери пока эту, но ненадолго.

«Ненадолго» – это по факту получилось месяца на три. Я еще в тот день при нем потренировался, и никак у меня не получалось зажимать эти аккорды.

– Давай я тебе покажу на нижних струнах басовые партии, – предложил тогда Миша.

– А как это – басовые? – не понял я.

– Ну как: вот у тебя на баяне есть басы, а здесь басы – это нижние струны.

– Хорошо, давай!

Он мне показал басовую партию «The House of the Rising Sun»[11]. Поскольку я в принципе обладал музыкальным слухом, то запомнил партию без проблем. Да, было сложновато прожимать струны, но ритмически у меня все получалось правильно.

Итак, Миша дал мне гитару – это была моя первая гитара в жизни! Но я забыл у него спросить, как ее настраивать, да и вообще не понимал тогда, что это нужно делать. И, когда через какое-то время она у меня расстроилась, я продолжал самозабвенно подбирать на ней мелодии. Потом, помню, приехал к нему и стал ему показывать, как научился играть, но уже на его гитаре, на настроенной. И, конечно, получилась полная абракадабра. Миша спрашивает:

– А ты вообще свою гитару настраивал хоть раз?

– А что, ее надо настраивать? – удивился я. Ни баян, ни фортепиано никто сам не настраивал, это делали специально обученные настройщики, поэтому откуда мне было это знать?

Тогда Миша, что называется, открыл мне глаза на этот процесс и показал, как надо настраивать гитару (с этого, конечно, лучше было бы начать, но уж как получилось). И помню еще, что в тот день состоялось мое первое исполнение песни вместе с кем-то: я играл все тот же «Дом восходящего солнца» на фортепиано, а Миша – на гитаре. Да, это был еще не ансамбль, но уже игра не в одиночку, и удовольствие от этого процесса я получил куда более мощное, чем от игры на баяне.

Все свободное время я стал посвящать прослушиванию магнитофонных записей иностранных групп. Как-то я приехал к Мише, а он меня огорошил:

– Ты знаешь, что The Beatles распались?!

Я-то тогда по незнанию думал, что «Битлы» – это вообще все те группы, те исполнители, которые играют полюбившуюся мне музыку. Ведь я ни разу не видел не то что их пластинок, а даже фотографий!

– Все распались?!

– Нет, ты что, – развеял мои заблуждения Миша, – The Beatles – это всего четыре человека.

Это было для меня очередным открытием. И я чрезвычайно загрустил от этой новости. Как же так? Значит, теперь я уже больше не услышу ничего нового? Потом, конечно, выяснилось, что я смог услышать еще много их альбомов и продолжаю слушать до сих пор.

В то время у меня в классе не было единомышленников, ребят, которые слушают эту музыку, и я думал, что я один такой. Никто из одноклассников ничего подобного не обсуждал, не предлагал послушать какие-то записи. И это было немного грустно, так как мне хотелось делиться впечатлениями, а делиться не получалось. Но у меня были два приятеля из параллельного класса (я учился в «Б», а они – в «А») – Вадим Дмитриев и Андрей Богомолов. Мы с ними вместе ходили на сольфеджио и музыкальную литературу в музстудии, они тоже учились там – один на фортепиано, другой на аккордеоне. И вот как-то на сольфеджио они мне сказали:

– А ты вообще знаешь, что существуют «Битлы»?

– Ха! – воскликнул я. – Конечно! У меня есть масса их музыки!

– Да ты что?! А у нас тоже есть! (у Андрея тоже был магнитофон).

– Ну давайте, покажите, что у вас есть, – предложил я.

А как показать? Это надо идти в гости, ведь магнитофоны тогда были непереносные. Так, помню, мы впервые собрались втроем у Андрея Богомолова, и они включили мне запись: это тоже были The Beatles, еще худшего качества, чем у меня, какой-то сборник, только с другими песнями, как тогда в основном чаще всего и было.

– Здорово! – сказал я, – некоторые песни я еще не слышал! Завтра я вам принесу музыку, которая есть у меня.

У меня все это было покачественнее, да и я скопил уже немало записей на тот момент – они послушали с восторгом. «Ну все, теперь есть о чем поговорить!» – обрадовались мы.

Так я нашел себе отдушину. Раньше я приходил на музлитературу, «как на Голгофу», а теперь до и после уроков мы постоянно разговаривали о музыке. И с Андрюшей мы начали обмениваться тем, что у нас есть, перезаписывать друг другу катушки: то он таскал свой тяжеленный, килограмм под десять, магнитофон ко мне (благо жили мы недалеко друг от друга, не дальше 500м), то я свой магнитофон носил к нему.

Ну и, конечно, я просто обалдел, когда узнал, что у Джона Леннона день рождения в один день со мной! Мы где-то нашли журнал или газетную вырезку, где были указаны дни рождения всех музыкантов The Beatles. И когда я увидел у Леннона дату «9 октября», то даже сначала не поверил своим глазам. Потом в глубине души дико возгордился и в конце концов понял, что это просто какой-то знак свыше для меня и что музыка – это однозначно мое!

Как-то пришли мы в очередной раз в музстудию, и они мне с Вадиком показывают фотографии The Beatles! А я до этого их вообще не видел! И причем это была не просто какая-то фотка непонятного качества, а вырезка из газеты, известная фотография, где они втроем стоят в серых пиджачках, с гитарами, сзади них сидит Ринго Старр[12], на бочке написано «The Beatles»… Я увидел, и это стало для меня очередным откровением, ведь я прежде мог только фантазировать, как они выглядят. А ребята эту фотографию сами у кого-то взяли, и мы сразу поняли, что это надо перефотографировать для себя, что стало очередной эпопеей – как мы делали эти фотографии.

В то время, когда мы начали слушать музыку, у нас у всех были фотоаппараты – обычно Смена-6 или Смена-8. Некоторые счастливчики имели «ФЭД»[13], выпускаемый Харьковской трудкоммуной им. Феликса Эдмундовича Дзержинского. Тогда, конечно, не было моды постоянно фотографировать себя или друг друга, и у меня и моих друзей фотокамеры по большей части лежали почти без дела. А тут мы поняли, что можем использовать их для того, чтобы переснимать фото своих кумиров, и начали активно этим заниматься. Если нам в руки попадали вырезки из газет, это считалось очень большой удачей, а в основном мы имели дело с фотокопиями, с которых, в свою очередь, делали копии себе.

Это был в те времена многоступенчатый и довольно долгий процесс. После того как ты переснял изображение своим фотоаппаратом на пленку, ее надо проявить. Для этого нужно было в полной темноте заправить пленку в специальный бачок, залить туда нужные компоненты проявителя, предварительно смешав их, потом этот раствор важно было вовремя слить и залить закрепитель (фиксаж), чтобы пленка не засветилась. На весь этот процесс уходило минут тридцать. И потом, когда все это проделано, с замиранием сердца открываешь этот бачок и чаще всего достаешь абсолютно белую или, наоборот, черную пленку – проявить не получилось. Но, если все удалось сделать правильно, то ты получал негативы.

Пленку надо было высушить, для чего мы прицепляли ее прищепками к бельевой веревке. Когда она высыхала, можно было печатать с нее фотографии. На этом этапе требовался очередной девайс – фотоувеличитель, который с помощью лампы накаливания проецировал изображение с негатива на монтажный стол, куда нужно было положить специальную фотобумагу. Опять же, все это делалось в темном помещении, где из всего спектра можно было использовать только красный свет (красную лампочку)– он не засвечивал бумагу. Где можно было найти такое помещение? Естественно, в ванной комнате. Мы закрывались там вдвоем с приятелем или младшим братом, ставили увеличитель на табуретку или прямо на дно ванной и рядом располагали ванночки с проявителем и фиксажем для готовых фотографий. На весь процесс проявки и печати уходило несколько часов. Как и в случае с проявкой пленки, которая могла не получиться, фотографии тоже получались не сразу: то слишком надолго открыл «шторку» (затвор) увеличителя и переборщил с выдержкой – изображение вышло слишком темным, либо, наоборот, открыл его недостаточно, и позитив получился очень светлым. В итоге, путем проб и ошибок, подбиралось оптимальное время для создания хороших фотографий. После печати их необходимо было просушить. Как это сделать в домашних условиях? После промывки снимков их нужно было приклеить на стекло. На оконное стекло мама мне клеить снимки не разрешала, поэтому мы сушили их на зеркале (после чего я его, разумеется, должен был отмыть), либо на стекле межкомнатной двери между кухней и коридором – она с обеих сторон была у нас в этих снимках. После высыхания мы расправляли фотографии и обрезали у них поля. И вот – изображения кумиров готовы, и теперь они в нашей личной коллекции!

Как-то Миша мне подогнал новую запись и сказал:

– Это вот новая запись, «Монастырская дорога» («Abbey Road»). Вроде бы это The Beatles, а может, и нет. Послушай.

Я включил музыку дома и восхитился: «Вот это группа, вот это музыка!». И запись была очень качественная. Я – сразу к своим ребятам, говорю:

– Ребята! У меня отличные новости: есть запись группы под названием «Монастырская дорога», но есть предположения, что это The Beatles.

Они сразу, конечно:

– Давай слушать!

Снова собрались у Андрея: у него мама работала парикмахером, и он почти весь день был один дома, так что у него было очень удобно собираться. Заводим катушку с «Abbey Road», звучит круто, мы заслушались. И смотрим друг на друга: «Битлз» – не «Битлз»? Дошли до песни «Oh, Darling». И когда вокалист начал орать: «When you told me you didn’t need me anymore», мы сразу решили: «Ну, это, конечно, не „Битлз“, они так не умеют!». Как потом выяснилось, мы ошиблись (чтобы записать вокал с хрипотцой, Пол Маккартни специально приезжал в студию пораньше, чтобы перед записью «покричать» и довести свой голос почти до срыва). А когда узнали, что это наша любимая группа, нас захлестнула радость и гордость за нее.

Осенью 1972-го, в самом начале восьмого класса, мы как-то снова встретились втроем, и они мне вдруг заявили:

– Мы решили группу собрать!

– Да вы что?! А как это возможно вообще? – поразился я.

– А вот так! – загордился Вадим. – Андрюха будет на басу, я – на гитаре, и еще один парень будет с нами – Саша Шуриков из класса «В» – он тоже будет на гитаре играть, а еще он петь умеет!

– Круто! – восхитился я.

Они решили и меня позвать:

– А ты хочешь с нами?

– Хочу, конечно! Но это сколько же у нас гитар будет?

– Нет, гитар больше не надо, все, как у «Битлз». Остаются барабаны, вот ты будешь на барабанах.

– Я никогда в жизни не пробовал! – ответил я. Как в анекдоте: «Вы играете на скрипке? – Не знаю, не пробовал, может быть, и играю!»

– Ну, неважно, попробуешь! Давай!

И все, я согласился. Страшно было, но так интересно! И вот – у нас родилась группа, неважно, что пока не было ни одной репетиции. На следующей неделе мы поехали в Москву, в музыкальный магазин на Неглинку. Ребята выпросили у родителей денег и купили себе по звукоснимателю на акустические гитары (они тогда стоили по 9 рублей), поставили их на инструменты – супер! Когда опять собрались у Андрюши, он вручил мне презент со словами:

– Так, вот у нас есть пара коробок, на трудах мы тебе выточили барабанные палочки (правда, замечу, что палки у них получились кривоватые, не совсем цилиндрической формы), ну, давайте, попробуем играть!

Что пробуем? Решили начать с «Шизгары[14]» (так все тогда называли между собой «Venus», песню группы Shoking Blue). Так состоялась наша первая репетиция. Не могу сказать, что я сходу что-то понял, но играть в группе мне сразу понравилось.

После первой нашей репетиции в квартире у друга мы поняли, что у нас что-то может получиться, и стали называть себя группой, правда, не озадачились такой элементарной вещью, как название. Наверное, мы считали, что называемся «Битлз». Ну, хоть убей не помню, чтобы у нас было какое-то имя. Мы торжественно объявили своим друзьям и «сочувствующим», что у нас теперь есть группа – надо сказать, поначалу все не очень-то заинтересованно на это отреагировали.

Развитию нашей музыкальной деятельности дальше поспособствовало то, что Андрея Богомолова назначили ответственным за радиорубку в школе, то есть за то помещение, где стоял усилитель – с него можно было в случае необходимости делать какие-то оповещения (на каждом этаже висела колонка). Там, в радиорубке, находился ламповый усилитель ТУ-100м[15], который весил кг 25 и в котором даже был встроенный проигрыватель для пластинок. У него было два входа, как раз мы туда включали микрофоны. Еще в нашем распоряжении оказались две колонки – такие же, как те, что висели на этажах. Каким-то образом мы договорились, что нам будут разрешать репетировать. Мы объявили о создании группы нашему завучу – замечательной женщине, Татьяне Федоровне Болдыревой, которая очень хорошо ко мне относилась, несмотря на все наши выходки. Она сказала: «Ну хорошо, попробуйте!» – и нам разрешили два раза в неделю, после уроков, когда актовый зал свободен, проводить там репетиции. В общем, мы подключали две этих колонки и два микрофона. Также еще был один усилитель поменьше, УМ-50А[16], и при нем какая-то маленькая колоночка – через него мы включали бас-гитару, а гитары подключались через два магнитофона. По суммарной мощности во всей этой системе мы выдавали Ватт до 100, но нам и это казалось громким. Ударной установки не было вообще. Мы просто взяли в пионерской комнате два барабана,– они так и назывались «пионерскими», на них барабанщики играли на линейках марши,– и я поставил их на две табуреточки из школьной столовой, на которые они очень удобно вставали. И где-то мы нашли разбитую тарелку, сделали под нее на уроках труда стойку, и вот такая получилась установка – тарелка и два пионерских барабана. Я одной рукой колотил по одному барабану, другой – по второму, и иногда отбивал ритм на этой тарелке, но в основном использовал ее как крэш (тип тарелок, используемый барабанщиком для игры акцентов или для более агрессивного ведения ритма) – для акцентов. Ну, конечно, это было смешно, но нам тогда казалось, что звучит все очень неплохо.

На первой репетиции в школе мы играли «Шизгару», а еще битловскую «Let It Be», которую Вадим Дмитриев снял на фортепиано и сам к тому же еще и спел. Нам очень понравилось, что у нас получается. Мы пригласили парня постарше, который показал гитаристам азы игры на гитаре, аккорды, ну, и я подсматривал. У нас даже в песне было соло – некий набор нот, конечно, мы не сняли прямо соло «The Beatles», т.к. нам казалось, что его исполнить нереально. Так наше дело начало развиваться. В репертуаре у нас уже было несколько песен нашей любимой группы, еще с подачи того парня, который помогал нам на первых порах, мы разучили очень известную инструментальную композицию «Surf Rider» группы The Ventures (он показал нам партии гитар и баса) и сыграли ее достаточно точно – как мы потом поняли, когда услышали запись этого трека.

Буквально через месяц, когда у нас еще был совсем небольшой репертуар, кто-то нам сказал, что есть возможность сыграть на танцах (тогда дискотек еще не было). Порой в школе устраивали вечера танцев для старшеклассников, но иногда туда разрешали прийти и семи-восьмиклассникам. Вот как раз для 7–8 классов решили устроить такой вечер танцев в честь окончания первой четверти, и мы сказали, что с удовольствием сыграем. И вот настал этот час.

Я не помню сами ощущения во время нашего исполнения, но зато помню, что прошло все хорошо, всем очень понравилось, и нас сильно воодушевило это выступление. Вот в зале выключили люстры, освещена только сцена, и тут мы выходим, начинаем играть… Реакция оказалась неожиданной. Обычно на танцах как происходит: заиграла музыка, и все начинают танцевать. А тут присутствующие, которые сами первый раз попали на такое мероприятие, начали слушать и смотреть на нас, словно удивились – как это они так могут делать? Потом, конечно, все же и танцевали тоже. Сколько мы играли – я не помню. Наверняка, конечно, что-то повторяли, но тем не менее это было наше первое выступление, боевое крещение, и мы поняли, что неимоверно круты. После этого по школе прошел слух, что вот эти восьмиклассники здорово играют, и нас примерно через неделю пригласили отыграть на танцах уже у девяти- и десятиклассников. Они нам казались гораздо старше и солиднее нас (шел 1972 год, мне тогда было 14 лет). Опять же, все прошло здорово, на нас стали обращать внимание; во Внуково начали говорить, что появилась классная группа. Названия у нас не было, и нас называли «группой 41-й школы».

Кстати, мы купили себе в «Детском Мире» вельветовые куртки без воротничков и с дерматиновыми вставками на груди черного цвета. Надевали под них белые рубашки. И выглядели ну прямо как «Битлз»!

Потом нас пригласили сыграть в другую внуковскую школу – в 13-ю. Там было чуть получше с аппаратурой, стояла почти полная ударная установка – правда, без бочки, но у них уже были хэт[17], тарелки, флор-том[18], настоящий малый барабан. Там мы прозвучали еще лучше и после этого поняли, что все у нас движется в правильном направлении. Единственное, чего нам остро не хватало, – это аппаратуры.

Нас даже начали посылать на выездные концерты. Не могу сказать, от кого исходила инициатива – возможно, от комсомольской организации. Например, был концерт на заводе – нашем авиаремонтном во Внукове («Внуковский авиаремонтный завод №400»). Для рабочих завода в какой-нибудь ленинской комнате организовывали выступление. Нас объявляли так: «Сейчас учащиеся 41-й школы сделают вам музыкальный подарок!» (обычно выступление было приурочено к празднику или какому-либо памятному событию). Так мы выезжали на эти концерты несколько раз и даже начали просить ребят из комитета комсомола завода, которые этим занимались: «Раз вы нас приглашаете, то неплохо бы и аппаратуру купить!». У нас-то самих фактически ничего не было. Бас-гитару мы брали напрокат у моего одноклассника, а ему ее сделал брат. Играть он на бас-гитаре не умел, но смастерил ее очень хорошо: выточил целиком корпус, сделал гриф, вставил лады, намотал датчики – и все это играло! Я уже не помню, насколько эта гитара «строила», но выглядела она эффектно. И струны он где-то взял, а где их в то время можно было купить, мы даже не знали.

Отмечу, что ориентироваться в плане репертуара нам было особо не на кого. Фактически мы ведь стали заниматься рок-музыкой в начале 8 класса и в силу своего возраста мало знали из того, что происходит во Внукове в этом плане, поскольку старшие ребята – старшеклассники или те, кто уже работал,– были для нас в своем роде недоступны, мы, наверное, считали себя детьми по сравнению с ними и не пытались общаться. Поэтому ориентировались мы в основном на то, что происходит в школах. В школах были группы – правда, в нашей мы стали первопроходцами в этом деле, а вот в 13-й школе группа существовала, но я не знаю, что они играли: не ходил еще тогда на школьные вечера. Поэтому мы сделали свою группу, не оглядываясь ни на кого. Еще был во внуковском ДК ансамбль – такие взрослые здоровые ребята, буквально двухметровые, как на подбор. В ДК стояла приличная аппаратура, и этот ансамбль периодически выступал. На одном из праздников я видел их выступление – они играли на площадке перед ДК. Совершенно не помню их репертуара, но тогда я считал, что звучат ребята мощно, а главное, выглядели они очень внушительно – с длинными волосами, огромного роста (или они просто казались мне такими).

Внуково ведь все-таки находится в 13км от МКАД, и, хотя прописка у нас была московская, мы все же были провинцией, а кто там в деревнях играл или гастролировал? Был недалеко от нас совхоз «Московский» (сейчас это город Московский, 7км по трассе от Внукова)– вот там тоже существовал какой-то коллектив, с названием, по-моему, «Молодость». Они играли очень здорово, профессионально, раскладывали песни на голоса, но это была группа именно в стиле советских ВИА[19], и репертуар у них состоял в основном из песен «Песняров»[20].

Еще неподалеку от Внукова есть маленький поселок Лесной городок[21]. Там была группа под названием «Лесные братья», играющая в этом поселке на танцах. Они имели довольно большую популярность и нам казались легендами – говорили, что они суперпрофессионалы, играют сложно, навороченно. Какими они были на самом деле, я не знаю, помню лишь то, что о них тогда рассказывали. Кстати, потом они играли у нас на выпускном, но тогда уже это не явилось для меня каким-то откровением.

Так прошел восьмой класс, в достаточно регулярных, 1–2 раза в месяц, выступлениях на танцах в нашей школе, а порой и в 13-й. Естественно, все это было бесплатно, но для нас самым главным являлось то, что мы могли показать свое творчество. В репертуаре у нас были песни группы Beatles, упомянутая «Шизгара», песни Creedence. Причем были песни и на русском языке – не знаю, кто их тогда переводил, мы были не первыми исполнителями. Например, песню Creedence Clearwater Revival «Who’ll Stop the Rain» мы пели так:

«Снова на свиданье не приходишь ты,
Ты – мое желанье, ты – мои мечты,
Тучи пропускают бледный свет луны,
Но я знаю – скоро вместе снова будем мы!».

Еще несколько песен в репертуаре нашей группы было мы сами не знали, откуда – кто-то нашел, кто-то пропел, где-то мы услышали – то есть мы не знали ни названия песни, ни ее исполнителя. До «Машины времени» дело еще тогда не доходило, наши песни были гораздо проще. Поскольку трое из нас учились в музыкальной студии (которая, кстати сказать, располагалась в единственном ДК во Внукове), ее директор, Давид Семенович Певзнер, пошел нам навстречу, договорился с кем-то в ДК, и нам дали репетиционную комнату и аппаратуру.

Как говорил режиссер любительской труппы в х/ф «Берегись автомобиля»: «Можно сказать, что из клубных команд формируются сборные»,– то есть мы вышли на новый уровень, поднялись на ступеньку выше и стали не просто школьным ансамблем, а ансамблем при ДК. Наконец-то у нас появилась аппаратура! Там была настоящая ударная установка, настоящие колонки (советского производства, по-моему, фирмы «Радуга»), отдельная голосовая система, состоящая из усилителя с четырьмя входами и двух колонок. У гитаристов были собственные усилители, а у меня – барабанная установка «Энгельс», зеленого цвета, и мембраны там были не пластиковые, а еще кожаные.

Мы стали репетировать в ДК уже весной, и нам разрешили сыграть там на танцах – они проходили еженедельно по пятницам или субботам. В один из дней выступили мы, и это был фурор, как нам казалось, потому что после этого к нам подходили одноклассники и просто знакомые и говорили, что ничего круче здесь пока не звучало, хотя сейчас я представляю, каким это тогда было на самом деле. Однако, на взгляд наших ровесников, мы играли действительно здорово. Таким образом, к концу 8 класса мы закрепились в этом ДК, репетировали, правда, у нас по-прежнему не было никакого названия. И так мы в мае подошли к экзаменам, которые надо было сдать хорошо, или, как нас пугали родители, «мы пойдем в ПТУ». И мы прервались в наших музыкальных занятиях для того, чтобы успешно все сдать.

Тогда же мы окончательно «дозрели» до того, чтобы бросить музстудию, и почти одновременно сказали родителям: «Хватит! Больше вы нас не заставите этим заниматься. И, как ни жаль потраченных денег и времени, но заканчивать ее и сдавать экзамены мы не будем! Иначе школьные не сдадим!». Не скажу, что это был прямо ультиматум с нашей стороны, но нам все же удалось убедить наших мам, и мы наконец оставили это занятие. Конечно, даром учеба в музстудии для нас не прошла: мы знали нотную грамоту, писали нотные диктанты, немного разбирались в музлитературе. И это тоже был один из аргументов: объясняли родителям, сколько мы всего знаем, и, к тому же, все равно занимаемся музыкой. Правда, родители наши репетиции считали не музыкой, а блажью, но решили, что лучше так, чем просто шляться на улице.

Кстати, моего брата Игоря уже не отдавали заниматься музыкой – видимо, памятуя о том, что я так и не довел это дело до конца и неоднократно его бросал, – таким образом, его эта участь минула. Но нельзя сказать, что брат был немузыкален. Как раз наоборот! Когда я начал слушать дома рок-музыку, он тоже это впитывал, фактически делал это вместе со мной, параллельно. Таким, образом, если я начал ее слушать с 12 лет, то он уже с первого класса знал, что это такое. Я ему, конечно, показал азы игры на гитаре, и, забегая вперед, скажу, что, когда я поступил в институт, для меня было сюрпризом, что Игорь и его друзья пошли по нашим стопам и тоже организовали школьный ансамбль. Но дальше школы у него это увлечение не пошло. Хотя на гитаре он играл всю жизнь!

Итак, мы с моими друзьями подошли к экзаменам, которых было после 8 класса всего четыре – математика (геометрия и алгебра) и русский язык – сочинение. А как раз перед экзаменами, на первомайские праздники, в компании старших ребят, которые приняли нас в свою компанию как успешных музыкантов, мы пошли в лес (как я уже говорил, поселок Внуково со всех сторон окружен лесом). Старшие, естественно, взяли с собой алкоголь (портвейн или что-то еще). И, даже еще не успев пригубить, начали дурачиться, и я, помню, схватил Андрея Богомолова за шею, мы начали в шутку бороться. Я опрокинулся вместе с ним назад, падая, выставил правую руку и почувствовал, что что-то в нее вонзилось. Поднимаю ее и вижу, что она у меня чуть ли не насквозь проткнута – я попал рукой на дно от разбитого граненого стакана с острыми краями, которое валялось в траве. Увидел, что у меня начинает из раны прямо фонтаном бить кровь, и изо всех сил припустил в поликлинику. Мне там очень быстро все обработали, но, поскольку это были выходные, дежурный врач отнесся ко мне не особо внимательно, осмотрел рану поверхностно и поставил две скобки[22]. Кровь остановили, ввели противостолбнячную сыворотку, дали обезболивающее, и я пошел домой. А мои родители на тот момент уехали вместе с младшим братом к бабушке с дедушкой. И ночью я проснулся от дикой боли в руке, она снова начала кровоточить – не знаю, как я дотерпел до утра. На следующий день приехали родители и я рассказал им, что со мной произошло. А мама как раз тогда работала в поликлинике медсестрой в хирургическом кабинете. И так совпало, что в этот день мой брат Игорь где-то распорол ногу, мама его привела к себе в кабинет, там ему ногу зашили, и через два часа уже я позвонил маме:

– Мама, мне очень больно, больше не могу терпеть!

– Ну, приходи, – ответила она.

То есть старший сын через два часа после младшего тоже заявился к ней в кабинет. Там мне сняли повязку и посмотрели: рана оказалась гораздо глубже, чем предполагалось, и простыми железными скобками было не отделаться. Их сняли, начали зашивать сначала внутри – сухожилия, потом сверху – кожу. Поскольку рана была несвежая, введенное туда обезболивающее не подействовало – боль во время обработки была просто неимоверная. Тем не менее мне зашили руку, наложили внутри пять швов и сверху пять. Кисть зафиксировали в согнутом состоянии, привязали к ней фиксирующей повязкой палочку (или дощечку), то есть правая рука у меня теперь не двигалась.

Через несколько дней надо было идти сдавать экзамены. Завуч Татьяна Федоровна знала мою маму, была в курсе, что у меня произошло. Мама сказала ей, что рука у меня повреждена, и завуч ответила, что от экзаменов меня освободят, но надо чтобы я все-таки туда пришел, показался.

Первым экзаменом была математика, которую вела Тамара Григорьевна Жарова, наша классная руководительница, которая считала меня хулиганом и разгильдяем, не делающим домашнюю работу. Правда, несмотря на это, я умудрялся у нее получать четверки и пятерки по алгебре и геометрии.

Я пришел на экзамен и сказал ей:

– Вот, писать экзамен не буду, меня освободили.

А Тамара Григорьевна ответила:

– Я ничего не знаю. Кто тебя освободил?

– Завуч.

– Покажи приказ!

Приказа, конечно, у меня не оказалось, ведь договоренность была на словах. Тогда учительница настояла:

– Садись и пиши.

– Но я не могу писать, Вы же видите!

– Пускай за тебя кто-то пишет, – неумолимо ответила учительница.

И вот мы сели вместе с нашим басистом, с Андрюшей Богомоловым, и я левой рукой решал примеры на черновике, а потом Андрей за меня все это переписывал. Вот таким образом я сдал экзамен по математике.

Через неделю надо было писать сочинение. К этому моменту мне убрали дощечку и сделали более щадящую повязку, хотя швы еще не сняли. Я уже взял ручку в эту руку и начал тренироваться писать сам, потому что ну кто и как будет за меня писать сочинение? Конечно, было неудобно, но, ничего, думаю, напишу как-нибудь.

Пришел на экзамен, а там как раз присутствовала завуч. И она меня спросила:

– А что ж ты пришел? Зачем? Мы же тебя освободили!

Я удивился, так как предыдущий-то экзамен мне пришлось сдавать. Однако она отправила меня домой, чему я был несказанно рад.

На этом закончились мои экзамены. Поскольку математику я написал на «пять» с помощью Андрея, который переписал все без ошибок, меня приняли в 9-й класс. Тамара Григорьевна сказала: «Если хотите, чтобы Дубинин учился в 9-м классе, заберите его от меня!». И меня из класса «Б» перевели в «А», где учились двое моих товарищей по нашей группе. Это было просто потрясающе!

Отмечу, что до 5 класса я учился очень хорошо и был не круглым отличником, а «квадратным»: у меня была то одна четверка, то две, причем одна все время – по рисованию, а по основным предметам всегда стояли четверки и пятерки. Я считаю, что во многом это происходило благодаря учительнице, о которой я уже упоминал, – Нине Алексеевне Назаровой, она была нашей классной руководительницей все это время, и для меня это, наверное, были лучшие учебные годы, все давалось легко, и в целом все было хорошо.

А потом она ушла от нас – по-моему, в декретный отпуск, и нам дали сразу двоих учителей – классного руководителя, учителя по математике Тамару Григорьевну Жарову, и учительницу по русскому языку (к сожалению, забыл ее имя). Насколько я помню, они подменяли одна другую в руководстве нашим классом. И с этого момента как-то все пошло для меня по наклонной. Тамара Григорьевна меня невзлюбила – не знаю, почему, может, потому что несколько раз ловила меня на том, что я не сделал домашнюю работу. Нет, конечно, я был шустрый, хулиганистый, но не то чтобы дрался – были мелкие подколы, шутки над одноклассниками, потому что я не отличался особой усидчивостью на уроках. Правда, чем дальше, тем моих мелких хулиганств становилось больше. Такому изменению моего поведения способствовало то, что, во-первых, я стал взрослее, и мама пошла работать. До этого она, как я и говорил, сидела дома со мной, потом с моим младшим братом, которого отдали в детский сад, когда мама вышла на работу. Соответственно, она стала меньше меня контролировать в плане учебы и выполнения домашних заданий. А уж когда мы услышали The Beatles и заинтересовались музыкой, тут уж, что называется, башню снесло совсем, и на уроки я просто забил. Я очень редко стал делать домашние задания, обычно все списывал уже в школе перед уроками – и не потому, что не понимал, а мне элементарно было лень, все внимание поглотила музыка. Но память у меня была хорошая, и то, что услышал на уроке, я мог воспроизвести без зубрежки дома. Поэтому учился я неплохо. Или мне это так сейчас кажется?

Итак, я сдал экзамены за 8-й класс, наступило лето, все разъехались кто куда. И как раз в начале лета у меня сняли швы, я обрадовался, однако быстро понял, что рука у меня двигается очень плохо. Сейчас-то я понимаю, что ее нужно было просто грамотно разработать, а тогда я впал в панику и подумал, что больше не смогу играть на барабанах. Да и врачи меня не ободрили, они сказали: «Ну да, она у тебя не будет больше двигаться так, как раньше, поскольку имеет место повреждение сухожилий». Я совсем расстроился, рассказал об этом ребятам и сказал скрепя сердце, чтобы они искали нового барабанщика, потому что я, видимо, играть больше не могу. Фактически на этом наша группа распалась. Мы расстались на каникулы, все куда-то поехали отдыхать: кто на дачу, кто к в деревню, кто в пионерский лагерь.

Мы не виделись все лето, встретились только в сентябре. И однажды кто-то сказал, что в 13-й школе купили новую аппаратуру, настоящие барабаны, гитары, колонки, и там нужен ансамбль. Уже есть гитарист и барабанщик, нет басиста и еще одного гитариста. Гитаристом был как раз тот парень, который выполнял роль нашего музыкального руководителя в самом начале. Мы с Сашей Шуриковым заинтересовались этим, Сашка очень хорошо пел (а нужен был именно поющий гитарист). А я сказал: «Можно, я попробуюсь на бас?». Сыграл, и меня взяли туда басистом. Конечно, это произошло не случайно. Несмотря на то, что своей бас-гитары я не имел, у меня была акустика, на которой я играл дома. И хотя в группе я до этого выполнял роль барабанщика, но вполне мог исполнить что-то и на ритм-гитаре, и на басу. И все лето после травмы я как раз занимался тем, что разучивал басовые партии известных мне песен.

Короче, меня приняли в качестве басиста в новую группу. А там был настоящий бас Yolana Alexis II! И хотя мне не разрешали брать его домой, я был просто в восторге от возможности играть на настоящем инструменте!

Став теперь «официальным» басистом, я продолжил осваивать бас-гитару уже более предметно, разбирая на ней партии композиций для нашего репертуара. Дома своего баса у меня по-прежнему не было, иногда я брал его у своего одноклассника – тот самый инструмент, который ему сделал брат. Когда не было такой возможности, я оставлял четыре струны на акустике и тренировался на ней. Потом приходил на репетицию и пытался сыграть все то, что разобрал дома… В общем, был еще тот геморрой!

Как мы тогда снимали свои партии? Да просто на слух, или кто-то нам мог показать, как играется та или иная песня, в процессе чего мы и учились, совершенствовали свои навыки. К тому же, для нас не было проблем с нотами, с названием аккордов; мы владели нотной грамотой, знали, допустим, что баррэ[23] на пятом ладу[24] – это ля мажор и ля минор, на третьем – соль мажор и соль минор и т. д. Мы даже не пользовались упрощенной терминологией названия аккордов типа «крокодил», «звездочка», «большое/малое баррэ», нас это миновало, нам было проще оперировать настоящими названиями.

Никаких самоучителей или иной учебной литературы у нас не было. Чтобы точнее снять на слух, мы вдвое замедляли скорость воспроизведения на магнитофоне (с 19,05 до 9,53) – так становится более понятно, что играть, и особенно это касается баса, т. к. далеко не во всех записях он был на первом плане, а на замедленной скорости его было лучше слышно.

Информационно-публицистической литературы по рок-музыке тоже не существовало. Только в газете «Пионерская правда» иногда печатали вокальную строчку какой-нибудь песни, например, The Beatles «Michelle», и под ней – ноты. Но это было редко, может быть, раз в месяц, и иногда попадалось мне на глаза. О каких-то специальных книгах я тогда ничего не слышал. Чуть позже мы начали выписывать и читать журнал «Ровесник», потому что там на последней странице Артемий Троицкий вел рубрику о рок-музыке. Я прочитал достаточно много его статей; запомнился материал про Deep Purple – он говорил, что их музыка, в частности, песня «Child in Time», имеет антивоенный посыл, призывает к окончанию войны во Вьетнаме. Надо же было вводить моменты актуальной повестки, идеологическую подоплеку, чтобы тебя печатали, ну, а Троицкий всегда умел приспосабливаться к обстоятельствам. Периодически в статьях он, как мне тогда казалось, писал что-то не соответствующее истине, – например, что те же Deep Purple закончились после альбома «Burn», а они вон до сих пор существуют! А журналист Троицкий?

Кроме этого, на радио «Маяк» была такая передача – «Запишите на ваши магнитофоны». Вел ее Виктор Татарский и размеренно, поставленным баритоном говорил: «Добрый день. В эфире – передача „Запишите на ваши магнитофоны“, у микрофона – Виктор Татарский». Передача была получасовая, в течение этого времени звучали песни советских исполнителей и групп; я помню, мне понравилась услышанная там песня «Почтовый ящик» группы «Добры молодцы» – как выяснилось потом, песня Юрия Антонова, и тогда он играл в этой группе. Помню, «Голубые гитары» там звучали – в общем, ВИА были обязательно. Потом шли песни из стран соцлагеря, а в конце программы была как минимум одна песня западных исполнителей. Вспоминается The Rolling Stones. Конечно, для передачи выбрались песни полегче, «попсовее», скажем так – например, у «Роллингов» звучала песня «As Tears Go By», а также я услышал там «Imagine» с одноименного сольного альбома Джона Леннона. И, конечно, все это мы записывали на свои магнитофоны!

Еще мы могли слушать интересную нам музыку по радио «Голос Америки». Но его всегда жутко глушили, а мы это еще и старались тоже записать. Были постоянные помехи, и лишь иногда нам везло – глушили меньше, и нам удавалось записать передачу о рок-музыке – без помех или с очень незначительными. Была такая передача на этом радио – точно время не помню, но, допустим, в субботу, в 21:30 – звучал голос: «У микрофона – Билл Макгуайр!». И шла часовая или полуторачасовая передача. Там я в 1973 году впервые услышал Grand Fank Railroad «We’re An American Band» – не очень ее тогда заглушили, и я очень проникся и этой песней, и вообще группой.

Вот из таких источников мы в то время черпали информацию, и лишь в дальнейшем появилась какая-то литература. Иногда можно было прочесть музыкальные статьи в журнале «Америка»[25]. Иногда он продавался в киосках в аэропорту типа дьюти-фри. Еще его можно приобрести в магазине «Березка», и в нем мы тоже находили иногда статьи о рок-группах.

Конечно, никаких видео о наших любимых музыкантах тогда тоже не было. Как-то во внуковском ДК транслировали фильм «Спорт, спорт, спорт»[26], и там в одном очень коротком эпизоде показывали «Битлз». Но когда мы с друзьями пришли на сеанс, в этом фрагменте киномеханик просто закрыл рукой проектор. Такой свист стоял! Но мы в итоге их так и не увидели.

Примерно тогда же я услышал о мультфильме Yellow Submarine[27]. Тогда я его не смотрел, хотя знал, что где-то в Москве он идет в кинотеатрах. Потом, уже в зрелые годы, начал смотреть и до конца не осилил… как говорят, не зашло. Наверное, всему свое время, да и жанр у него достаточно специфический.

Кстати, забегая вперед, скажу, что на видео я увидел «Битлз» впервые, наверное, с появлением видеомагнитофонов у кого-то из моих друзей, в самом начале 80-х (у меня видеомагнитофон появился попозже, году в 86-м). По-моему, это было выступление на шоу Эда Салливана в США. Ну, конечно, было очень волнительно, но все-таки к этому моменту прошло уже много лет после того, как я впервые услышал их на записях, да и к тому времени у меня появились другие кумиры… Так что, как говорится, в обморок от счастья я не упал.

А беспрецедентную истерическую реакцию зрителей на «Битлз» я прочувствовал еще раньше, когда в середине 70-х вышел их концертный альбом, где, кроме криков фанаток, вообще ничего нельзя было разобрать, поэтому с музыкальной точки зрения на меня он впечатления не произвел.

Сначала у нас у всех были исключительно катушечные магнитофоны, и переписать нужную музыку можно было лишь с одного магнитофона на другой. Никаких студий звукозаписи тогда не существовало, по крайней мере, во Внуково об этом я ничего не знал. Когда мы узнавали, что у кого-то появились интересные записи, то либо меняли их на что-то, либо просили переписать и делали это, притащив магнитофон один к другому, а они были очень объемные. Правда, уже в 1973 году у меня и моих одноклассников появились кассетные магнитофоны, и первое, что я записал на таком, – это уже сборник именно тяжелого рока – Deep Purple, Led Zeppelin. Тогда же я открыл для себя и Grand Funk Railroad, а вот The Rolling Stones лично у меня как-то не «прижились».

Эти группы были у меня и на катушках: как сейчас помню бобину, на одной стороне которой был записан альбом Deep Purple «Machine Нead», а на другой – альбом Grand Funk Railroad под названием «Phoenix». Я все время метался между этими двумя альбомами, они совершенно разные, но нравились мне одинаково и были тогда моими фаворитами. На другой бобине у меня были песни с первых двух альбомов Black Sabbath – «Iron Man», «Electric Funeral» и др., и на второй стороне был Alice Cooper – но его имя я узнал позже, а тогда это был для меня «неизвестный артист, который поет скрипучим голосом».

С появлением кассетников стало удобно ходить гулять с магнитофоном – идешь, постоянно держишь его в согнутой руке, и из него звучит любимая музыка. Кстати, с появлением в моей жизни более тяжелой музыки The Bеаtles продолжали быть для меня любимой группой.

Сразу скажу, что и позже, во времена студенчества и «Волшебных сумерек», партии Grand Funk Railroad, Uriah Heep, Deep Purple, Black Sabbath мы снимали также исключительно на слух, с магнитофона, никаких нот не существовало, а если и попадались, то обычно – из тех, что мне довелось видеть, – это были клавиры с текстом и нотной строчкой. А первый самоучитель по игре на бас-гитаре я увидел уже после окончания института, посмотрел его и закрыл.

Hell's Angels, 1973 г.

Итак, осенью 1973 года мы начали играть в 13-й школе в новом составе. Репертуар у нас стал чуть более продвинутый. Мы, конечно, оставались верны The Beatles, играли «Lady Madonna», «Don’t Let Me Down», «And I Love Her», «Birthday» и другие известные их песни. По-прежнему в репертуаре были и песни неизвестных нам авторов. Помню, что уже начали пытаться играть Deep Purple – их «Into the Fire» на ура проходила на танцах! И вот в этом составе мы уже придумали название своей группе. Я не помню, кто это предложил, но ничего круче, как нам тогда казалось, придумать было нельзя! Мы назвались Hеll’s Angels – «Ангелы ада». Скромненько так! Мы тогда понятия не имели, что это байкерский клуб, организация, просто кому-то понравилось это где-то услышанное название. Но просуществовали под таким названием мы недолго – около полугода, до начала 1974-го. Поскольку несколько участников группы были не из этой школы, люди, которые там учились и тоже хотели играть, нажаловались учителям и людям, отвечающим за аппаратуру и дающим разрешение играть на танцах, и нас в итоге попросили уйти, сказали, что там будут играть исключительно ученики 13-й школы. Таким образом, внуковские Hell’s Angels быстро прекратили свое существование.

Но, на наше счастье, у Вадима Дмитриева, с которым мы начинали, мама работала в Институте полиомиелита (Институт полиомиелита и вирусных энцефалитов им. М.П. Чумакова). Этот институт расположен в нескольких автобусных остановках от Внукова, в поселке все того же Института полиомиелита, и там тоже был ДК, инструменты и хорошая аппаратура. Каким-то образом она договорилась, чтобы нам разрешили там репетировать. Я играл на бас-гитаре, Вадим и Саша Шуриков – на гитарах, а Вадим – еще и на органе, там была органола «Юность»[28]. Барабанщик – Николай Цыганов – у нас был местный, из этого поселка. Для нас оказалось важно, что есть «местный» участник группы, еще и поэтому нам разрешили играть в этом ДК. Чтобы все было официально, нам дали даже художественного руководителя – девушку, которая была старше нас года на 3–4 (но нам она тогда казалась уже очень взрослой). Скорее всего, она была преподавателем музыки где-то в поселке и ходила к нам, наверное, в качестве общественной нагрузки. Нам это нисколько не мешало, мы занимались своими делами.

И именно тогда я попробовал петь. Причем у кого-то – у Вадима или Саши, уже не помню – не получалось вытянуть какие-то ноты в песне, а я попытался и, к своему удивлению, обнаружил, что могу спеть как надо. После этого мы стали петь втроем – Саша, Вадим и я. Это было очень здорово, мы даже начали делать раскладки на голоса. До этого Сашка с Вадимом просто пели в унисон, а сейчас мы уже делали двухголосие, пели в интервал. В общем, снова сделали рывок вперед.

Мы тогда нигде не выступали, это был просто такой кружок при Институте полиомиелита. Там должен был быть музыкальный ансамбль, которым мы и стали. Репетировали два раза в неделю, ездили туда на автобусе. Отсутствие концертов нас совершенно не волновало – нам нравился сам процесс. И, видимо, кто-то услышал, узнал, как мы играем, потому что однажды наша руководительница Галя (к сожалению, не помню ее фамилии) вдруг говорит:

– Вас приглашают играть в пионерском лагере на танцах в Анапе!

Мы спрашиваем:

– А когда именно выступать?

– Вы не поняли, – отвечает Галя, – вас приглашают на все лето!

Мы даже обалдели от такой перспективы: «Вот это нам подфартило!».

Лагерь был под ведомством МВД, назывался он «Юность», располагался в Анапе на Пионерском проспекте – тогда мы этого еще не знали, это сейчас уже, когда мы проезжаем по дороге в Анапе, я все время ищу глазами этот лагерь.

Мы начали готовиться к поездке: прошли медкомиссию, для чего ездили в Москву на Петровку, в ведомственную клинику МВД, сдавали там анализы, в том числе на всякие инфекции типа дизентерии – в общем, все было серьезно. Происходило это в мае 1974 года. У нас тогда еще шли занятия, но мы уже знали, что на каникулах, по окончании 9 класса, поедем в этот лагерь. Кстати, все наши остальные одноклассники в это лето поехали в трудовой лагерь, а нам стоило больших трудов от этого отмазаться – мы сказали, что тоже едем не дурака валять, а нести культуру в массы, работать. На самом деле, нельзя было сказать, что мы едем работать, т.к. оплаты за это не предполагалось, нам предоставили только жилье и питание. Аппаратуру мы повезли свою. 5 июня мы приехали со всеми вещами на Казанский вокзал, погрузились в купе – нам выделили купе, а не плацкарт, как всем остальным пионерам, куда мы и загрузили аппаратуру и себя. Надо, кстати, отдельно сказать, с каким именно оборудованием мы поехали. У нас были чехословацкие и ГДР-овские гитары (Jolana и Musima), болгарский бас «Орфей» и особая наша гордость – три микрофонные стойки-«журавли», настоящие, фирменные, венгерские, не знаю, откуда в ДК их взяли. Здоровые стойки, мы их раскручивали на полную длину, и эти стойки занимали чуть ли не все пространство сцены и больше были похожи на подъемные краны! У нас были самые простые барабаны, тоже фирмы «Энгельс», уже упомянутой выше. Наш барабанщик Коля с нами не поехал, потому что он где-то работал в это время и предупредил, что задержится, но приедет через две недели.

Каким образом мы собирались играть это время без барабанщика – нам в голову не пришло, и мы просто поехали втроем, наудачу, по принципу: зовут – надо ехать, а там что-нибудь придумаем. У нас было еще, а вернее, всего две колонки советского производства и семивходовый усилитель, куда мы включали все: две гитары, бас, органолу и три микрофона. То есть все семь входов у нас оказались заняты, и, соответственно, на барабаны не было ни одного микрофона. Сложно сейчас оценить, как мы звучали. В помещении, в принципе, по тем годам это было нормально, вся эта система выдавала мощность 150–200 Ватт. Пульта на усилителе не было, просто у каждого входа имелись свои регуляторы высоких и низких частот и громкости. Каким-то образом мы все это отстраивали довольно сносно. Хотя, что там, собственно, было отстраивать!

Мы это богатство погрузили в поезд, в то же купе, где ехали сами, и отправились в Анапу. Поселили нас в гримерке позади «ракушки» – летней эстрады. Мы разместили там аппаратуру, поставили кровати, устроились, и нам сказали:

– Через три дня у вас первое выступление.

Так… Что делать? У нас есть три кровати, две колонки и ни одного барабанщика. Мы почти сразу познакомились с вожатыми, которые нам тогда казались невероятно взрослыми людьми – одному было 23 года, другому – 24, и очень авторитетными ребятами. Они нам рассказали, что, поскольку этот лагерь от МВД, то здесь стоит обслуживающий его взвод солдат, которые занимаются хозяйственными делами – убираются, привозят продукты – всего человек тридцать. И для самих солдат, несмотря на обязанности, пребывание в лагере тоже было чем-то типа дома отдыха – никакого устава и строевой службы. Вожатые взялись нам помочь и кинули среди этих солдат клич: кто умеет играть на барабанах? И вдруг приходит какой-то солдатик и так расслабленно говорит:

– Что, надо на барабанах играть?

Мы обрадовались:

– Да! Давай попробуем!

Начали играть какую-то простую вещь, он подхватил, и так хорошо! Мы решили, что это прямо знак свыше, ведь, на наш взгляд, он играл, как нам показалось тогда, даже лучше нашего «штатного» барабанщика! Мы поняли – ура, мы спасены, будем играть! Таким образом, полдела уже было сделано. А вожатые, посидев и послушав нас в этой самой «ракушке», сказали:

– Круто! Как же здорово вы играете, не ожидали!

А мы тогда сыграли пару новых вещей группы «Цветы» – «Звездочка моя ясная» и «Честно говоря» (Вот это: «Мы вам честно сказать хотим…»). И, как нам казалось, получалось у нас очень хорошо. И старшие нас оценили, мы этим воодушевились, а у нас еще был день в запасе перед танцами.

И вот, на репетиции происходит нечто неожиданное. Мы начинаем играть, я ударяю по нижней струне – по Ми, и она лопается прямо в районе бриджа (порожка). Я думаю: «Ну, прекрасно! И что же делать?». Понятия о том, что струна на бас-гитаре может порваться, у меня тогда не было. Где ее достать – тоже не знал. Мне казалось, что бас-гитара продается с четырьмя струнами, и они там должны оставаться навсегда – как клавиши на рояле, условно говоря. И вот такая неприятность… Конечно, в Анапе купить замену было невозможно, поскольку это был 1974 год: какие струны для бас-гитары в курортном городе? Там, по-моему, даже музыкального магазина не было. На всякий случай попросили одного из вожатых, который будет в Анапе, все же узнать насчет музыкального магазина. Да, он был, но там продавались баяны, домры, и были струны для гитары, но для баса – нет. Ну, хорошо, думаю, буду играть на трех струнах. А если еще одна порвется, что же делать? Мы уже начали прикидывать, что надо снять струну с фортепиано и мерить, хватит ли ее длины… И тут, на мое счастье, – мне постоянно сопутствовала какая-то удача – там оказался некий художник по имени Слава. Он и говорит:

– Дай-ка мне свою бас-гитару!

Снял с нее струну – напомню, она порвалась не пополам, а около бриджа, на седле, и запас по длине еще оставался. Он ее взял, как-то связал, нарастил и отдал мне:

– На, починил!

Мы поставили, проверили – работает! Я прямо там перекрестился. Забегая вперед, скажу, что я потом на этой бас-гитаре играл еще целый год и струны не менял. Так и работал на этой порванной и отремонтированной струне.

Пришел день нашего первого выступления на танцах, с солдатиком-барабанщиком (к сожалению, уже не помню его имени). На эти танцы пускали всех – с первого отряда по десятый. Хоть лагерь и назывался пионерским, но там были школьники всех возрастов. Прошло наше выступление очень успешно, и мы сразу стали уважаемыми людьми и среди персонала лагеря, и среди вожатых, и уж, конечно, среди ребят. Все смотрели на нас как на настоящих музыкантов, и, как нам казалось, на звезд. Ну, звездочек…

Кстати, тогда мы придумали себе название – вернее, придумал его Вадим. Он услышал где-то его раньше, и наверняка уже существовала группа с таким названием – «Три секунды». Почему три, а не четыре? Ведь нас было четверо. Но Коля тогда, видимо, был не в счет, как отсутствующий. Смешно сейчас вспоминать все это, но мы так и назвались.

Вскоре нас переселили из гримерки летнего театра, ввиду ее полной непригодности для постоянного проживания, в строительный, хорошо обустроенный вагончик. Там таких было несколько, в них жил обслуживающий персонал – повара, нянечки. И вот нам выделили целый вагончик, и в одной его половине мы поставили три кровати, а в другой – аппаратуру. Позже там уместилась и кровать нашего барабанщика. То есть мы там и репетировали, и жили, каждый раз таская на себе аппаратуру на выступление и обратно. В лагере мы были мы на положении вожатых. Там были и ровесники, которые так же, как мы, перешли в десятый класс, но, тем не менее, они жили по лагерному расписанию, состояли в отрядах, а нам был до лампочки внутренний распорядок: мы вставали, когда хотели, у нас не было ни подъема, ни зарядки, когда хотели, шли на море, после отбоя не ложились спать, а тусовались с вожатыми либо с поварами, «плохими парнями и девушками»: конечно, мы и до этого пробовали алкогольные напитки, но там впервые стали употреблять в нормальных дозах самодельное вино местного разлива, пиво, ходили открыто курили, и нам никто ничего не говорил – в общем, почувствовали себя настоящими взрослыми людьми. На нас смотрели как на крутых парней, у нас сразу появились девушки из числа пионерок, но, к нашей чести надо сказать, мы их не меняли «как перчатки», а продолжили встречаться и после возвращения из лагеря.

Позже приехал наш Коля, занял место барабанщика. Солдатик, игравший с нами, конечно, немного расстроился, но что же делать. Мы продолжили играть уже в привычном составе, зазвучали более уверенно и сыгранно, к нам на танцы (играли мы через день) стали приходить отдыхающие из других пионерских лагерей (кто был в Анапе, знает, что лагеря стоят там просто забор в забор). На танцах у нас всегда собиралось очень много народу, и нам казалось, что мы просто суперизвестны, фактически на всем побережье.

И однажды кто-то нам говорит:

– Парни, а между прочим, в Джемете (это был поселок рядом с Анапой в 20 минутах ходьбы от нас) есть студенческий лагерь МГУ, и там играет такая крутая группа! Вам до нее просто плыть и плыть!

Мы как это услышали, так сразу неимоверно захотели туда попасть, посмотреть на эту «крутую группу». Но проблема была в том, что их выступления по времени накладывались на наши, и мы просто не успевали. Но наконец у нас выдался выходной, и мы рванули туда. Приходим… Понимаем, что это не пионерский, а настоящий студенческий лагерь – там хиппари, с длинными волосами, все в джинсé… Мы себя ощутили просто на каком-то Вудстоке[29]. Смотрим: играет группа – с фирменными инструментами, с фирменными барабанами! Их было всего трое, но звучали они так круто и так громко, что это казалось чем-то нереальным. Потом мы узнали, что на гитаре играл Алексей Уайт Белов из группы «Удачное приобретение», ее основатель и лидер, на тот момент – лучший роковый и блюзовый гитарист Москвы; басистом был Андрей Макаревич[30], но мы тогда еще не знали, что он – основатель и участник группы «Машина времени», просто видели перед собой крутого бас-гитариста с огромной афропрической, как у Анджелы Дэвис; а на барабанах играл Юрий Фокин, участник группы «Цветы», о которой я говорил выше. В 1973 году вышел миньон «Звездочка моя ясная», затем вышел второй миньон, где была песня «Честно говоря» – в общем, это был барабанщик суперкласса!

И так получилось, что мы стояли прямо сбоку сцены, даже, скорее, сидели на ней и слушали их выступление. И крыша у нас просто поехала от того, как они пели-играли – это было потрясающе! А как они были одеты! У нас тогда тоже была особая концертная одежда: девушки-одноклассницы сшили нам на трудах одинаковые рубашечки из очень модного тогда материала в цветочек, и у нас были одинаковые рубашки, причем приталенные (ну, мы и сами были не толстые). А один парень из класса, который хорошо умел шить, за 5 рублей сшил нам «клеши». Материал мы, конечно, купили сами – темно-синий, и этот парнишка нам сшил расклешенные брюки. Сверху они были очень узкими, и застегнуть их в поясе нам удавалось, только выдохнув из себя весь воздух, а книзу, от бедра, они расширялись, и там был клеш сантиметров 45. Тогда такие штаны назывались «колокола». И вот мы выходили в этих цветастых рубашках, в клешах, которые мы не могли носить в школе – нас бы сразу же выгнали, это считалось запредельно вызывающей одеждой. К лету у нас стали немного отрастать волосы, ведь в школе с этим тоже было строго – никаких длинных волос; не совсем как в армии, но сзади у тебя должно быть все подстрижено чуть ли не до затылка.

Глядя на эту группу, мы поняли, что хотим выглядеть, как они. Позже, когда я познакомился с Алексеем Беловым, он мне рассказал, что группа у них называлась «Амброзия» (просто потому, что надо же было как-то назваться) и они приехали играть в этом лагере МГУ, что называется, «за компот» – в общем, как и мы. И вот – мы хотели быть, как «Амброзия»! И решили, что все – к черту эти рубашки, надо ходить в рваных майках и джинсах! А настоящих джинсов у нас, к сожалению, не было. Вернее, они были, но не такие, которые трутся, не американские – у нас были какие-то индийские джинсы, и только Вадик имел настоящие Wrangler, т. к. у него папа летал за границу.

И вот после этого концерта в один из дней мы вышли играть на танцах уже в новом образе. До этого мы были такие аккуратненькие и одинаковые, а тут вышли кто в чем и почувствовали тогда себя настоящими рокерами.

Как-то лежим отдыхаем на пляже и вдруг к нам подходит мой брат Мишка! Он приехал отдыхать в Анапу и, конечно, не мог не навестить меня. Я много про него рассказывал и, наконец, познакомил с ребятами. Забыв про море, мы пошли репетировать, нам не терпелось показать, на что мы способны. Когда заиграли одну из медленных песен, как раз из серии «взявшихся из ниоткуда», брат сел за орган и выдал офигенное соло! Нам так понравилось, что, когда через несколько дней мы выступали на открытии очередной смены, то пригасили Михаила на сцену, подняв его прямо из зала. Надо сказать, номер удался, и он был лучшим за все выступление. Кстати, потом это соло Вадим выучил и всегда играл его в этой песне.

В итоге мы пробыли в этом лагере с 5 июня до конца августа. Эта поездка до сих пор вспоминается как самое лучшее школьное время, которое у нас было.

Мы приехали из Анапы, чувствуя себя уже звездами, встретились со своими одноклассниками, и они смотрели на нас как на настоящих рокеров. Для полного соответствия облику таковых у нас к концу лета заметно отросли волосы, правда, в начале учебного года снова пришлось постричься согласно школьным правилам. Но все равно мы продолжали считаться крутыми, «широко известными в узких кругах» музыкантами, и нас стали приглашать не просто на рядовые танцы, а на значимые школьные мероприятия. Мы, такие важные, привозили и подключали свою аппаратуру, и, хотя это по-прежнему было бесплатно, нам уже давали автобус, чтобы мы могли привезти оборудование. Кстати, первые свои деньги за выступления мы в тот год все же заработали, и случилось это во время пребывания в Анапе. Однажды, когда у нас было время, свободное от концертов, кто-то предложил нам съездить в близлежащую деревню и сыграть там на танцах за денежное вознаграждение. Мы, ни секунды не раздумывая, согласились, взяли с собой двух физруков из нашего лагеря – Мишу и Володю, веселых 23-летних ребят. Они помогали нам таскать аппаратуру, а параллельно выполняли роль наших охранников – огрести тогда, да, я думаю, и сейчас, в неизвестной анапской пырловке[31] было проще простого! Нам выделили и транспорт для перевозки инструментов. И тогда мы заработали свои первые деньги – 40 рублей, поделили их на четверых, и для нас это было действительно серьезное достижение.

После возвращения из Анапы, в 10-м классе, осенью, у меня появились первые джинсы. Именно джинсы, фирменные, которые терлись, потому что до этого у нас были индийские джинсы Miltons, вроде бы нормальные, со штанинами, похожими на дудки, но при этом они совершенно не терлись, а это же было для нас самым главным в джинсах, это считалось особым шиком. Тогда были популярны джинсы Levi Strauss, Wrangler, Super Rifle, но это казалось просто недосягаемым: для обычного человека отдать за джинсы от 150 до 200 руб. было нереально. Да и сами джинсы еще надо было найти!

Пионерлагерь «Юность», Анапа, 1974 г.

Пионерлагерь «Юность», Анапа, 1974 г.

Мой отец не летал за границу, но очень многие его друзья туда летали, и, когда летали, получали там чеки Внешпосылторга, на которые можно было приобретать товары в магазинах «Березка». Поскольку я достал родителей, постоянно просил: «Мне нужны джинсы, мне нужны джинсы! Папа, достань где-нибудь чеки и купите мне джинсы!» – отец как-то сумел это сделать и однажды сказал:

– Сын, поехали за джинсами!

Я страшно обрадовался. Как сейчас помню: мы приехали в магазин «Березка» на Таганке (в наши дни в этом помещении находится «Музторг»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Родовспоможение – это комплекс акушерско-гинекологических мероприятий, проводимых при родах и в послеродовой период, к методам которого относятся стимуляция родовой деятельности и оказание помощи в извлечении плода.

Вернуться

2

Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. М. Ф. Владимирского.

Вернуться

3

«Вечерняя Москва» – ежедневная городская столичная газета.

Вернуться

4

Арпеджио – поочередное исполнение нот, входящих в состав аккорда.

Вернуться

5

Сольфеджио – учебная дисциплина, предназначенная для развития музыкального слуха и музыкальной памяти.

Вернуться

6

Колоратурное сопрано – это самый высокий женский голос, который отличается подвижностью в верхнем регистре, чистотой и прозрачностью звучания.

Вернуться

7

АТБ – авиационно-техническая база.

Вернуться

8

Владимир Высоцкий «Про дикого вепря».

Вернуться

9

Eight Days a Week (с англ. – «Восемь дней в неделю») – песня группы The Beatles.

Вернуться

10

Отсылка на фильм: «Любовь с первого укуса» – американский комедийный фильм ужасов 1979 года.

Вернуться

11

House of the Rising Sun (с англ. – «Дом восходящего солнца») – песня группы The Animals.

Вернуться

12

Барабанщик группы The Beatles.

Вернуться

13

Дальномерный малоформатный фотоаппарат, почти точная копия чрезвычайно популярного у репортеров немецкого фотоаппарата Leica II.

Вернуться

14

Отсылка на строчку «She’s got it» из песни «Venus» группы Shoking Blue.

Вернуться

15

ТУ-100 м – комплексная радиотрансляционная установка с встроенным ЭПУ для винила, укомплектованная дополнительным радиоприемником «Казахстан».

Вернуться

16

УМ-50А – ламповый трансляционный усилитель, выпущен в 1963 г.; его назначение – усиление звука в паре с уличными громкоговорителями или акустическими системами актовых залов.

Вернуться

17

Хай-хэт (хэт) (от англ. «hi hat») – один из основных инструментов установки, парные тарелки на стойке.

Вернуться

18

Напольный барабн.

Вернуться

19

Вокально-инструментальный ансамбль.

Вернуться

20

Песняры – советский и белорусский вокально-инструментальный ансамбль.

Вернуться

21

Дачный поселок в МО, 15 км от Внукова по трассе.

Вернуться

22

Скрепочный шов для соединения краев раны.

Вернуться

23

Баррэ – это способ зажатия струн на гитаре, когда указательный палец играющей на грифе руки зажимает одновременно несколько струн на грифе.

Вернуться

24

Лад – это система звуков, которые организованы между собой по высоте.

Вернуться

25

Популярный иллюстрированный ежемесячник на русском языке, который издавался в США в 1946–1948 и c 1956 по 1994 год и который был создан по инициативе американского посольства в Москве.

Вернуться

26

Художественно-документальный фильм 1970 г. о спорте, совмещающий постановочные эпизоды, кадры кинохроники, документальные фрагменты о советских и иностранных спортсменах и высказывания известных людей на тему спорта; режиссер – Элем Климов.

Вернуться

27

Рисованный английско-американский мультфильм, созданный в 1968 г. Джорджем Даннингом под вдохновением от творчества The Beatles и в сотрудничестве с ними.

Вернуться

28

«Юность-70» – электроорган 1965 г. в., «предок» современных синтезаторов.

Вернуться

29

Вудстокская ярмарка музыки и искусств – рок-фестиваль, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.

Вернуться

30

Внесен Министерством юстиции РФ в реестр иноагентов. Прим. ред.

Вернуться

31

Отсталая деревушка, глухомань.

Вернуться