Ирина Бугрышева
Я трогаю войну руками

© Ирина Бугрышева, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Я посвящаю эту книгу всем вам, мужики.

Тем, кто защищает нашу великую Россию.

Я посвящаю эту книгу всем, кто вернулся.

Я посвящаю эту книгу тем, кто не вернулся и в белых одеждах воина вознёсся ко Господу.

Упокой, Господи, Игоря Кушнира.

Упокой, Господи, Игоря и всех воинов, павших за други своя.

Я посвящаю эту книгу Елене Арбузовой. Леночке, которая была рядом со мной в пятнадцатой палате. Обезболивала бойцов своими руками, словами и улыбкой. А потом погибла в автокатастрофе.

Я посвящаю эту книгу девушкам и женщинам, что были рядом. Да что там! Я посвящаю эту книгу всем волонтёрам в госпиталях России.

Я посвящаю эту книгу всем, кто стоит плечом к плечу. Кто молится. Кто помогает словом и делом. Кто плетёт сети. Переводит деньги. И верит. Верит в то, что мы вместе.

Я благодарю свою семью.

Благодарю дедушек, что отстояли страну тогда. И бабушек, что ждали их в тылу.

Благодарю родителей, что воспитали во мне любовь к Родине. И детей, что со мной в одной команде. И в госпитале, и дома.

Благодарю Александра – за плечо рядом и суп на плите, когда я в госпитале.

Вместе победим.

Предисловие

Я помню каждого героя этой книги. Даже больше – я помню их рентгеновские снимки. Помню, где стоит спица, где осколок кости. Помню ампутацию – куда выходит нерв, где образовалась мозоль.

Лица порой смутно помню, а ранения – ранения помню.

Я не знаю, сколько парней прошло под моими руками за эти два года. Я не считала.

Я каждый день беру телефон в руки и получаю весточки.

Оттуда, с фронта:

«Ирин, мы воюем за вас всех. Ирин, идём в бой. С Богом!»

Из госпиталей – по всей России. Где долечиваются мужики.

«Ир, устал лежать. Скорей бы туда. К парням. Сил нет. Нужно побеждать».

Из разных городов и сёл. От вернувшихся в семьи, где жёны распахнули объятия, как в песне: «Мы вас встретим и пеших, и конных, утомлённых, нецелых – любых!»

Мне пишут те, с кем виделись всего лишь раз.

…Мы виделись лишь раз.

Я помню широкие плечи. Ногу в аппарате. И слёзы по щекам: «За это я воевал, Ир. Оказывается, за это. Чтоб ощутить, что вся Россия с нами. Чтоб проснуться сегодня и знать, что кто-то собирается ко мне в свой выходной. Чтоб было не так больно и не так грустно». Я помню, как расслабляла плечи, спазмированные костылями, и говорила: «Так и победим. Так и победим. Иначе никак, Дим».

Больше не помню ничего. А Дмитрий пишет мне вдруг: «Спасибо, Ира, спасибо. С таким теплом вспоминаю. Поставили эндопротез. Встал на ноги. Потихоньку хожу. Так и победим, помнишь? Так и победим! Только без вас тут скучно».

«Без нас» – это без девчонок, без волонтёров.

«В госпитале в Новосибирске нет волонтёров. Лежишь, скучаешь. Вспоминаешь Питер – было больно, но вокруг живые люди. Те, кто протягивал руку, запевал песню, гладил по щеке, обещал, что всё пройдёт. Всё пройдёт. И боль пройдёт, и война. Победим».

А по ту сторону страниц моей книги – мужики, о которых знаю только я. И те, кто был со мной рядом.

По ту сторону страниц моей книги – молчаливые мужики, кто не вошёл ни фразой, ни словом в книгу.

Но они там есть, эти мужики.

Те, что лежали, стиснув зубы.

Те, что кивали: «Массаж? Можно. Если у вас силы есть. Остались силы ещё?»

Те, что не успели обзавестись семьёй до СВО. Не сложилось.

Те, которых ждут только матери.

Те, у которых нет родственников в Питере, и к кому никто кроме нас сегодня не придёт.

Те, кто выписывается завтра. Летит куда-то во Владивосток. Потом в Читу. Потом в Мурманск. А изучив всю географию России по госпиталям, пишет тебе – как самой близкой. Как той, что ждёт.

Пишет, что не заживает рука.

Пишет, что в станице, где живёт мать, не понимают, за что воюем.

Пишет, что болит голова после контузии.

Пишет, что уже весна. Даже лето.

Пишет, что рука ещё не восстановилась окончательно.

…Пишет, что он на фронте.

Идёт в наступление.

Они есть, эти мужики.

И теперь вы об этом тоже знаете.

Помолимся.

Обо всех мужиках, которых ждём мы. Женщины России.

Ждём домой.

Они, эти мужики, стоят за страницами этой книги. Не названные по именам. И им очень важно, чтобы их ждали.

И мы ждём.

Ждём, что было сил.

Возвращайтесь, мужики.

Возвращайтесь с Победой.

Вы здесь есть.

Я пишу о вас, не называя вас по именам.

А остальных я называю по именам.

Обыкновенная суббота

…Фамилия у Сани была Морев.

Но служил он не на море. В разведке.

Саня, конечно, об этом не говорил. Он вообще в основном молчал. Смотрел исподлобья, оценивая. Бросал рубленые фразы. Тут же замолкал: вдруг сказал лишнего? Отворачивался к стене, когда было больно. В госпитале он лежал уже месяцев девять. И конца-края его госпитальным будням не было видно.

– Воюю, – говорил про госпиталь Саня. – Служу России, как могу.

На стене висела открытка с детским рисунком: «Александру Мореву. Выздоровления!» Наверняка рисовали дети школы, где он учился.

На тумбочке небрежно лежала газета. В газете был опубликован рассказ о его подвиге. Саня помахал газетой у меня перед глазами – я выхватила только несколько слов: «Долг», «герой», «жена и ребёнок», «тяжело ранен», «орден Мужества».

* * *

Если честно, я его ни разу Саней не назвала. Про себя только. Вслух – Александр. Хоть и молодой Саня, лет двадцати шести. Но никакого панибратства. Он герой. У него орден Мужества. И ещё медаль – он показывал, в тумбочке лежала – «За отвагу». А я? Я смотрела на Саню. Собирала анамнез. Нога оторвана по бедро. Руку собрали по частям, зафиксировали аппаратом Илизарова. В уцелевшей ноге – осколки. Футболка – с липучками по бокам, чтоб можно было надевать, не спотыкаясь об аппарат, – сшита волонтёрами. Шорты. Культя затянулась, протеза пока нет (рано делать). Руками подстраховаться не сможет, костылей тоже нет: на руку не опереться, пока кости будут заживать…

Потому способ передвижения у Сани один – коляска. И единственное развлечение – наматывать километры вдоль длинного госпитального коридора.

Коляска стояла чуть сбоку от кровати. Я, как зашла в пятнадцатую палату, оглядела бойцов и сразу поняла, чья она.

* * *

Пятнадцатая палата – как поднимешься по лестнице на второй этаж госпиталя – налево. Мимо поста медсестры. Прошёл – посмотри направо. Это она. На восемь человек. Не на двенадцать, не на четырнадцать – как восемнадцатая и девятнадцатая. А именно на восемь. Самое то, чтоб поработать.

Пятнадцатая палата проходная. Пересечёшь её по диагонали, попадёшь в четырнадцатую. Ну, это если остались силы.

Четырнадцатая крошечная. На четыре койки. Зайдёшь в неё, когда в пятнадцатой закончены дела. Или – если в пятнадцатой уборка и капельницы. И тогда перебросишься с бойцами парой слов. Парой улыбок. Парой шуток. Поработаешь – если есть с кем. И можно обратно в пятнадцатую. Или домой.

Впрочем, домой пока рано. Даже думать – рано.

Сегодня много работы.

* * *

…На войне Саня оказался в первые же дни. В феврале. Жена была беременна. В июне родилась дочка. Двадцать третьего. Семнадцатого июля Саню ранило (внутри ёкнуло: день памяти царственных страстотерпцев).

Жена, узнав о ранении, покрепче прижала к себе дочь и продолжила её кормить. Молоко не пропало.

Жена с дочкой были где-то за Уралом. До сих пор пообщаться с ними Саня мог только по видеосвязи.

– Сейчас надо побеждать, – говорил он. – Впереди вся жизнь. Увидимся ещё!

Саня не мог расслабиться.

– Здесь можете посильнее. Здесь послабее. Что вы здесь гладите? Знаете, я женат! Так погладить меня и жена может. А вы можете достать глубоко, до спазма? Не можете? Ну понятно! Я учился на массажиста, знаю, что говорю. Вас всему учить надо! Вот что вы сейчас делаете? Мы на войне, понимаете? Тут не надо гладить и расслаблять. Тут надо, чтоб всё зажило, и снова в бой!

Я слушала его. И шла вперёд сантиметр за сантиметром. Обманывая его ощущения. Он не мог видеть, к счастью, что я делаю с его спиной. Думал, глажу. Злился. Я бережно прожимала триггеры. Он из-за спазмов этого не чувствовал. Встав с кровати, шевелил плечами. Удивлялся:

– Надо же. Зашевелилось что-то в спине.

Пытал меня вопросами:

– Ну вот я служу. Со мной всё понятно. Поэтому я сейчас в госпитале. А вы-то что здесь делаете. Зачем вы сюда пришли?

Я улыбалась. Терпеливо, как ребёнку, объясняла:

– Александр. Вы нас защищали там. Мы здесь. Я делаю, что могу. Бог дал мне руки. Восстанавливаю вас.

Саня хмурился. Качал головой: непонятно. Минут через пять спрашивал:

– Ну вот вы работаете в госпитале. Зачем? У вас работы нет другой?

Я качала головой:

– Есть работа. Пациенты. Запись. Субботу, свой выходной, специально освобождаю. Прихожу сюда. Потому что вы воюете за нас. Я хочу быть нужной своей стране. Хочу быть причастной к Победе.

Саня кивал. Ясно. Минут через десять (я трогала культю, массировала мягко бедро, убирая отёк) уточнял:

– Слушайте, может, у вас времени много, вот вы и здесь? Может, у вас и семьи да детей нет?

Мужики в палате молчали. Давно отложили телефоны в стороны. Слушали наш диалог.

Кто-то улыбался. Кто-то нет. Кто-то был на моей стороне – Костя, например. Смотрел на меня, молчал, поддерживал одним взглядом: «Держись!» Кто-то – на Саниной стороне.

Андрей только сопел на дальней койке. И Вадим на соседней. Над ними колдовали Надя и Женя, феи в белых халатах. Обе работали остеопатически, убирая напряжение в голове. И парни проваливались в зыбкий полусон.

Я улыбалась:

– Есть дети. Отличные дети. Сегодня приготовили завтрак. Я уходила к вам в госпиталь, они занимались с репетиторами. У дочери был русский. У сына – математика. А я здесь, потому что однажды война закончится. И каждый посмотрит в зеркало и увидит там себя. И, глядя в зеркало, не сможет обмануть. Ни его, ни себя. И придётся отвечать на вопрос: где я был в это время? Что делал? Я здесь, чтобы спокойно смотреть в зеркало. Я была с вами рядом. Приближала Победу. Убирала спазмы. Облегчала боль.

Саня говорил:

– Восстановлюсь – пойду работать в военкомат. Не буду отсиживаться дома. Дочь только поцелую. И жену обниму. Про меня вообще-то две статьи написано. Одна – в этой газете, что вы видели. И ещё одна – в газете нашего района. Потом покажу. Знаете, вы, конечно, не умеете делать массаж – что тут говорить? Меня по-другому учили всё делать. Но после вас легче стало вроде бы. Сейчас прокачусь по коридору на коляске и точно решу. Пока непонятно.

* * *

Саня пересел с кровати на коляску. Выехал в коридор.

Я посмотрела в глаза бойцу на соседней койке. Рука в бандаже.

– Я Ира.

– Игорь.

– С тобой поработать? – на «ты» получилось будто само собой.

– У меня ещё не было операции, – засомневался боец.

– Я не трону руку. Если можно, снимем фиксатор. Если нельзя, я расслаблю спину в обход него.

– Можно снять. Я сам его купил. Сам надел. Сам сниму. Сам потом надену… Больно очень. Легче станет?

Я кивнула. Станет.

Голос у Игоря был тихий и звучал так, будто был приглушён ранением и стенами палаты. Было понятно, что на самом деле у него не голос – голосина. Эге-гей! В голосе слышались тёплые нотки, по которым легко было узнать южный говор.

Сам же Игорь был худой. Даже схуднувший – явно после ранения.

– Донецк? – спросила я. Игорь кивнул.

– Гражданство уже есть?

– Да, я ж сам из Крыма. Паспорт российский. За Россию и воюем, – сейчас он воевал с фиксатором, отцепляя липучки.

– Как сюда попал? – я поддержала раненую руку на весу.

– Слушай, долгая история. Рассказать?

– Сначала давай про ранение, чтоб я понимала, с чем работаю…

* * *

– Зацепило очередью из пулемёта. Пулевое ранение калибром 7,62×54, – Игорь будто докладывал о произошедшем командиру части. – Мне прошило руку, как просверлило, кость предплечья полностью разлетелась. Декабрь.

За окном бесстыдно бушевал уже май.

– Декабрь? – не поверила я.

– Да. Девятнадцатое декабря, – кивнул боец.

– День святого Николая.

– Вот он и уберёг от чего-то более страшного.

– И как ты… – я задумалась, не зная, как спросить. – …Как ты после этого?

– Ну, видишь, как, – Игорь пошевелил плечом. – Месяц пролежал в районной больнице на вытяжении. А дальше мне загипсовали – и всё. В Донецке нет возможности проводить сложные операции. И меня вернули в часть. Находился у себя в казарме в расположении штурмовой роты, тренировал новоприбывших мобилизованных. Рука, как видишь, за это время атрофировалась. Мышцы высохли. Думаю, это всё усложнит. Но никак было не выбраться оттуда. Спасибо волонтёрам из Питера. Узнали про всю ситуацию и договорились, чтоб меня здесь прооперировали. Ну и вот. Взял отпуск по больничному. Приехал на автобусе. Операцию на вторник планируют.

– Давно воюешь? – спросила я, будто заранее зная ответ.

– Да, сразу пошёл. Начинал в четырнадцатом году в Крыму, с ополчения, казачества. На Донбасс поехал как доброволец, когда началось.

Игорь освободил спину от бандажа, который удерживал руку в неподвижности. Я села сзади. Налила масло в ладони. Начала расслаблять плечи.

– Не больно?

– Нет, – выдохнул Игорь. – Не стесняйся, можно сильнее.

– Не нужно сильнее, – замедлилась я, – тут же предплечье. Выдыхай и расслабляйся.

Игорь замолчал, прислушиваясь к ощущениям в спине и плече.

– Тоже сейчас начнёшь спрашивать, что я здесь делаю? – подначила я его, который весь наш разговор с Саней выслушал от и до.

– Не начну, – покачал головой Игорь и серьёзно добавил: – Я вижу, что ты здесь делаешь.

* * *

Я мягко работала со спиной. Там был не то шрам, не то след от царапины – в виде логотипа «Найк».

– Что это? – я провела пальцами вдоль шрама.

– Второе пулевое. Пуля шла стелющим по земле, а я лёжа отстреливался. Любопытно так получилось. Пуля зашла в задний карман штанов, прошла между поясом и ремнём, чирканула по спине и вылетела с плеча – с кителя.

– Любопытно! – согласилась я послушно.

На самом деле мне было скорее страшно, чем любопытно.

Я расслабляла Игорю спину и, будто опасаясь той пули, аккуратно обходила логотип «Найк».

* * *

Казалось, мы одни в палате.

Я посмотрела в сторону окна, где лежал Костя. Он – из Екатеринбурга. Двое сыновей. Девять лет. И тринадцать. Ранение в бедро. Эндопротез не прижился. Его вытащили, и теперь нога висит так же, как у Игоря рука. Новое протезирование – месяцев через восемь.

Я представляю, как Косте лежать дома до Нового года, расстраиваюсь. Волнуюсь, приживётся ли новый эндопротез. И как сложится новая жизнь.

Но Костя не унывает. То читает рассказы из книги «Расстрелять» Александра Покровского, то улыбается – чему-то своему: будто ныряет в иной мир, хочет домой.

Передвигается он на костылях. Шагает одной ногой. Вторая подволакивается по инерции.

С ним хочется сидеть рядом и молчать. В прошлую субботу я клала руки Косте на живот. Говорила: «Дыши». Мягко расслабляла диафрагму. И грелась в его улыбке.

* * *

Ещё недавно Костя поддерживал меня взглядом во время разговора с Саней, а теперь уснул.

Вадим и Андрюха уснули тоже.

Сончас.

И только Саня рассекает в коридоре.

И май мается за окном черёмухой и сиренью.

* * *

– Вторая пуля, понятно, чирканула, – я уже смелее шла рукой вдоль логотипа «Найк» на спине Игоря. – А первая? Как всё случилось?

– Тебе подробно? – спросил боец.

– Если хочешь, – кивнула я. – Время у нас есть.

– Это была шальная пуля. Досадно всё произошло, но как есть.

Парни вокруг мирно спали. После массажа клонит в сон. Солнце заливало палату. Я расслабляла Игорю шею и плечи. И будто чувствовала, как под моими пальцами, словно масло, тает напряжение.

– При выполнении боевой задачи я штурмовал позицию, левый фланг противника, – начал Игорь.

Он говорил по-прежнему тихо, приходилось прислушиваться. Эмоций в рассказе не было. Как будто беспристрастный навигатор озвучивал маршрут, и было непонятно, чем всё закончится.

Но я-то знала, чем всё закончится. Игорь сидел рядом. С раздробленной правой рукой.

– Я там был в одиночку, у меня была задача при поддержке бронетехники пройти по определённой тропе. Я эту тропу заранее разведал. Ползал по посадке, высмотрел полосу среди минных полей. Мне нужно было в упор зайти и осмотреть их позиции. Бронетехника не пришла. Я пошёл один.

Меня внутри морозило: «Их позиции. Пошёл один».

– Дистанция была сто двадцать метров, их артиллерия долбила рядом. Я под артиллерию зашёл к ним и нарвался на огневую точку на левом фланге. Отходить назад – не по мне. Если б спалился, мог в спину получить очередь. Вызывать по рации наших – не было возможности и времени, всё могло плохо закончиться. Выявил бы себя – и дальше было бы сложно. Решил принять бой. Воспользовался фактором внезапности. Всё как положено: закинул гранату, уничтожил левый фланг – всех, кто там был. Человека три. Такие же ребята, как и мы. Самый страшный бой, знаешь, – это бой с самим собой…

Игорь замолчал.

– Свои? Наёмники? – выдохнула я. – Не спрашивай, Ир. Чем славян убивать, конечно, лучше давить наёмников. Мы-то единый народ. Мы снова объединимся. Когда-нибудь потом…

Игорь помолчал, тяжело вздохнул и продолжил рассказ:

– Продвинулся дальше, по брустверу, по тыловой стороне. И тут пуля отстегнула мне руку. Я даже не понял, что произошло. Рука повисла, пришлось бегом уходить по тропинке. Сто двадцать метров через горелые танки – к своим позициям. Когда добрался до окопа, сослуживцы оказали первую помощь. Расстегнули китель, осмотрели, поняли, что за пуля. Рука была на месте, но сильно повреждена. Накололи меня препаратами – я пришёл в себя. И после этого пришлось ещё один бой принять: надо было показать нашим ещё одну позицию, чтоб там закрепиться. Пошли снова туда – по тропе. Пробирались на дистанцию семьдесят метров и на отходе опять приняли бой. И тут второе пулевое. Ну, ты помнишь.

Я мягко расслабляла Игорю правую сторону – ключицу и шею. На словах «Ну, ты помнишь» взгляд снова уткнулся в спину.

Помню.

– Я тогда был без брони, и хорошо. Был бы в бронике – пуля отрикошетила бы и ушла мне в корпус. А так она просто чирканула.

– Ты ложись на спину сейчас, – сказала я Игорю, – руку сверху. А я аккуратно расслаблю живот.

Игорь лёг. Перевёл дух. Продолжил:

– Пуля шла стелющим по земле, а я, лёжа на спине, отстреливался.

Он лежал передо мной на спине. И я не могла представить, как он в таком же положении отстреливается. Остановила себя – мне и не надо это представлять…

– Пуля зашла в задний карман штанов, вылетела с кителя. Курьёзная ситуация. Я сразу не понял, какого рода ранение получил. Думал, что пуля где-то во мне застряла. Товарищ потом посмотрел и говорит: «Всё в крови, но всё хорошо, чирком прошла». Потом я своим ходом шёл на точку эвакуации – около семи километров. Приехала эвакуационная группа. На «буханке» отвезли меня в больницу.

Игорь молчал, чуть качая руку. Я расслабляла ему живот.

* * *

Я расслабляла ему живот и думала о том, что потом, когда война закончится, вокруг меня будет моя Россия. Вся Россия – моя.

Где ни окажешься – везде будут мои ребята. Мои воины. Мои герои.

С которыми мы теперь связаны навсегда. Незримо и крепко.

Так, чтоб при встрече обняться и не выпускать друг друга. И не замечать оторванные ноги, руки, шрамы на лице. Видеть только сердце.

И спасать друг друга верой в то, что мы идём вперёд. Вместе. За Родину.

* * *

– Слушай, – спросила я, – а как идёт время на войне?

Игорь задумался:

– Как в другом исчислении. Война – это целая вечность. Особенно в условиях интенсивных боев. И кругом смерть. А война, знаешь, это не только смерть… Ты смотришь честно в её глубину – и видишь в этом жизнь. Знаешь, что у тебя есть долг. Есть задача. И нужно выполнить задачу максимально эффективно. И живёшь дальше – в этой нескончаемой вечности, выполняя свою задачу.

* * *

Костя проснулся. Начал тренироваться. Закинул на трубу над кроватью резинку, принялся качать руки и пресс.

Я подсела к нему. Он приостановил тренировку.

– Поработаем?

– Давай! – улыбнулся Костя.

Даже в одном слове – в этом «давай» – слышался уральский говор. Я так, по говору, сразу догадалась, что он с Урала. Почти наугад месяц назад спросила: «Екатеринбург?», а Костя кивнул в ответ.

– А у меня бабушка и дедушка из-под Алапаевска. Деревня Нейво-Шайтанка, знаешь?

– Знаю, – улыбнулся Костя. – У меня жена из Алапаевска, там рядом.

Я положила руки ему на грудную клетку. Начала мягко раздыхивать рёбра.

– Знаешь, – говорю, – тебе важно сейчас дышать на полную. Ты не ходишь. Нагрузки на тело нет почти. Воздуха свежего нет тоже. Зато стресс ты пережил большой. И всё ещё переживаешь. Дышишь поверхностно. Я сейчас буду немного шевелить рёбра, помогать тебе, а ты старайся вдыхать поглубже.

Костя кивнул.

Мы начали дышать в такт. Я задавала глубину дыхания. Костя старался добрать воздуха.

Дышали вместе. Сколько получалось.

– Отдыхаем! – сказала я. Костя потянулся за бутылкой с водой. Глотнул. Устал.

– Как тебя ранило? – спросила я. Он посмотрел долгим взглядом:

– Точно хочешь знать?

Я кивнула.

Он глянул на мои руки:

– Продолжать дышать будем?

– Конечно. После перерыва. Тебе надо восстановиться. Не так сразу.

* * *

…Выйду на любом полустанке. Запою: «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» Оглянусь – друзья везде. Кто без ноги. Кто с пластиной в руке. Кто-то с протезом в бедре. Игорь будет рад мне и в Донбассе, и в Крыму. Костя – на Урале.

* * *

– Это был сентябрь, – Костя продолжил рассказ. – Раньше мы не задерживались больше суток на одном месте, чтоб «не срисовали». А тут – третий день сидим в лесополосе, мобильные группы раскиданы по лесу, примерно в сотне метров друг от друга.

Обычный день. Нас было четверо, почти полный экипаж. Я, Старший, Участковый и Рыжий – последний три дня назад вернулся из отпуска. Беспилотники тоже были с нами.

Время подошло к обеду. Продукты, воду и всё, что нужно, нам подвозили. С обеспечением проблем не было. Старший наварил кастрюлю борща – все с удовольствием поели. Мне доверили уничтожить остатки, поэтому я съел двойную порцию.

Около двух часов дня Участковый ушёл копать окопы. Мы втроём были в станции.

БАБАХ! Смотрим: слева, рядом со станцией, прилёт. Срывает крышу с кабины. Выскакиваем из машины и бежим в сторону окопа. Первым бежит Старший, за ним Рыжий и я замыкающим. Не успеваю сделать и десяти шагов – БАБАХ! Следующий прилёт.

Тебе говорили: Хаймарсы летят неслышно?

Меня отбросило взрывной волной метров на десять. Я приземлился между двух деревьев. Больше разрывов не слышал. В голове гудело. Хотел встать и бежать дальше. Но одна нога была неестественно завёрнута влево, я её не чувствовал. Смотрю выше: вся одежда с левой стороны от колена до подмышки в хлам разодрана.

Мысль в голове была одна – не поверишь! – «любимый кожаный ремень испортили!»

Я пытался нащупать что-то с левой бочины, поднял руку, а у меня вся ладонь в крови темно-красного цвета. Тогда понял – серьёзно зацепило. Лежал и думал: сейчас прилёты закончатся, и кто-нибудь из парней появится. Достал из аптечки промедол, воткнул себе.

Прилёты закончились.

Хаймарсы выпускают пакетами по шесть ракет – проверено.

И тут подполз Рыжий. Заорал мужикам: «Быстрее сюда, Самурая ранило!» И тише добавил: «Костян, у тебя тут звездец». Подбежали парни, переложили меня на носилки, вытащили из леса. Подлетел Санчес на «Урале». Меня закинули в кузов, следом затащили Камаза. У него было разорвано всё на спине, рана в два раза больше теннисного мяча, пробито лёгкое. Потом запрыгнул Старший, у него было три дыры в животе. За ним затащили ещё двоих, я не смог разглядеть, кто там был. Последним запрыгнул Матрос, сопровождающий.

Санчес вдарил по газам, мы помчались по изрытой снарядами дороге. все в кузове подпрыгивали, матерились на Санчеса. Но я его понимал: нужно быстрее доставить в госпиталь всех, пока кто-нибудь не отъехал от кровопотери.

Сквозь стоны услышал чей-то голос: «Парни, только не отключайтесь». Понял – это Матрос. Он боец бывалый, был в Сирии два раза, на СВО с самого начала. Взгляд у него был понурый. Всё понятно: тяжело смотреть на товарищей, с которыми десять минут назад пил чай. Вот же только чай допил, а теперь они затрёхсотились.

А кто-то ещё хуже… Двести.

На блокпосту нас остановили проверить. Я слышал голоса снаружи: «Чё везёте? Дезертиры есть?» – «Трёхсотые. В госпиталь». – «Проезжай быстрее».

В госпитале было столько раненых, что нас некуда было положить. В коридоре всё заставлено – кто на каталке лежит, кто на полу. Крики, суета, все бегают, всё в кровище кругом. С меня срезали остатки одежды, часы и документы положили в пакет.

«Сейчас борт на Питер будет, там подлатают», – сказал молодой парнишка в хирургическом костюме. То ли медбрат, то ли врач. Думаю: если в Питер – значит, всё будет хорошо.

Погрузили. Борт под завязку. Раненые в четыре яруса, без ног, без рук, наспех перевязанные. Стонут, кто-то орёт благим матом, кто-то без сознания, жара невозможная. Скорее бы долететь, во рту всё пересохло.

На полосе нас уже встречала куча автомобилей скорой помощи. Грузили по два человека в машину – и в госпиталь.

Меня загрузили в машину с морпехом без руки по локоть. Он орал всю дорогу. Потом и в реанимации мы с ним вместе лежали. В приёмном покое нас распределяли по отделениям. Подошла врач хирургического отделения, потыкала пальцем в живот: «Хм-м… Интересный случай». И тут же закричала что было сил: «Срочно в операционную!»

Как ты понимаешь, борщ после этого дня не ем.

* * *

Костя замолчал. Перевёл дух. Глотнул воды. Посмотрел на меня – вот и всё.

– Слушай, Самурай, – спросила я, – а как ты ощущал время на войне?

– Как кусок жизни. Просто отрезок времени. Как путь, который надо пройти.

– Ты прошёл этот путь достойно! – улыбнулась я.

– Мурашки пошли в онемевшее бедро, – улыбнулся в ответ Костя, кивая на мои руки.

Я опустилась с живота на раненую ногу. Трогала колено. Импульс шёл в бедро.

– Кем ты был до СВО?

– Инструктором тренажёрного зала.

– Поможешь мне поднять пульс на тренировке? – спросила я. – Фигачу, а выше ста двадцати – ста тридцати – никак.

– Не вопрос! – серьёзно ответил Костя.

И улыбнулся так, что я поняла – сработаемся. Жизнь длинная. Нам будет чем заняться, когда победим. Когда я выйду на метафорическом полустанке, а рядом будет кто-то из моей Великой Страны. Независимо от того, где я выйду. Казань? Сыктывкар? Волгоград? Владивосток? Порхов? Мурманск? Екатеринбург?

У меня везде теперь свои люди.

– Дышать будем дальше? – спросил Костя.

Я в ответ положила руки на рёбра и кивнула: начинаем.

* * *

Я вышла из палаты спустя полтора часа. Девчонки, Надя и Женя, закончили раньше, перешли в соседнюю палату. Я направилась туда же.

В дверях столкнулась с Саней. Он возвращался из своего колясочного километрового забега по коридору. Я улыбнулась ему.

– Так вы скажете, – посмотрел мне в глаза Саня серьёзно, – почему приходите? Мне непонятно.

– Скажу, – говорю. – Раз вам так важно это узнать, я скажу. Только чтоб никто не слышал.

Саня кивнул и сдал на коляске назад. В коридор. Чтоб я могла выдать свою военную тайну. И чтоб лишние уши не слышали ничего.

– Была такая история, Александр. Июнь сорок первого. В первые дни войны в деревню пришли повестки. Мобилизация. Бабы плачут. Водка льётся. Машинка сбривает чубы. И только один мужик сажает картошку. Три часа осталось до военкомата – сажает. Два часа – сажает. Час – сажает. Люди смотрят на него – никак с ума сошёл? Можно это время за столом провести с тостами. Можно успеть в баньке напоследок попариться. Можно с бабой своей помиловаться. А он сажает. К тому ж конец июня. Поздно уже картошку сажать. А мужик – прямо с огорода, захватив вещмешок – в военкомат и на войну.

– И что дальше? – спрашивает Саня недоумённо.

– То, что эта картошка спасла жизнь его семье. И ещё нескольким семьям рядом. А когда партизаны в лесах около этой деревни прятались – и им тоже. Мужик вернулся домой через четыре года – цела его семья. И вот тогда уже были и тосты, и банька.

– Не понял… – нахмурился боец.

– Считайте, что вы, уходя на фронт, посадили картошку. И сейчас мы здесь восстанавливаем вас, потому что вы сделали всё правильно. И чтоб вы вернулись с Победой домой, у нас тут есть всё – время, силы, картошка… Эту картошку, конечно, поздно посадили – когда уже спецоперация в разгаре была. В смысле волонтёров в госпиталь не сразу допустили. Но, как видите, взошла картошка.

– Понял! – Саня миролюбиво улыбается.

– А ещё, – улыбаюсь я в ответ, – у рыбаков есть присказка: «Время, проведённое на рыбалке, не засчитывается за время жизни». Знаете?

Он кивнул.

– Тут – то же самое. Время, проведённое в госпитале, не засчитывается. Ты как бы живёшь. Но тебе это время не засчитывают. И в итоге у меня там, наверху, в божественной бухгалтерии, сложат все субботы, и я проживу на год-другой подольше.

Саня ухмыльнулся:

– Теперь вообще ясно. Так бы сразу и сказали!

* * *

Саня Морев направился в палату. Оглянулся на пороге и сказал, не таясь, – видно, что не военной тайной поделился:

– А у меня война – это просто жизнь. Где-то день за два. Где-то за три. Но ничего такого. Просто жизнь. И там, за ленточкой, и здесь. И дальше – тоже, та жизнь, которая будет в военкомате – это просто жизнь будет. Просто жизнь и служба России.

Он заехал на коляске в пятнадцатую палату. А я пошла в соседнюю. Ну раз уж субботы не засчитываются за время жизни.

* * *

Спустя неделю я зашла в палату. Там были все новенькие. Костю выписали домой до Нового года. Игоря отправили на реабилитацию. Саня – по традиции – свои планы и координаты не сдал. Про Андрея и Вадима я ничего не знала (девчонки Надя и Женя с ними работали).

Я вдохнула. Выдохнула. Огляделась. Рядом с Саниной кроватью по-прежнему стояла коляска. Новая. На ней лежал боец без обеих ног.

Я подошла и улыбнулась.

– Ира. Реабилитация.

Боец посмотрел настороженно:

– Вова.

– Хочешь, расслаблю плечи?

Он просиял, но старался не подавать вида:

– Как хочешь. Мне в принципе всё равно.

Я была здесь для того, кому всё равно. Кто не хочет жить. И не верит в новую жизнь.

– Когда было ранение?

– В первый день войны, Ирин. 24 февраля. Обидно. Не успел повоевать.

Вова дышал. Я искала смыслы и аргументы. И расшевеливала рёбра. Живот был в спазме – последствия осколков и ампутаций. Я верила, что найду правильные слова. Мои руки сами находили верные пути к тому, чтобы в следующий раз Вове было не всё равно. И чтобы стало легче прямо сейчас.

* * *

Игорь позвонил спустя пару месяцев. В субботу.

Я обрадовалась.

– Как ты?

Он доложил обстановку:

– Собрали кость из двух частей, соединили с помощью пластины. Титановая. Будет со мной навсегда. Ты же понимаешь – в руке нет части кости. Зато там остался кусочек пули. При контакте пуля раздробила кость, и часть её отлетела. Этот кусочек закапсулировался, руку не тревожит. И, чтоб лишнюю травму не создавать, не стали его трогать. Плюс от кинетического действия пули мне контузило нервы, мизинец и безымянный палец ещё онемевшие. Контрактура трех суставов помимо самой травмы.

– Ты где сейчас?

– В Крыму. Грязи здесь. Плечо лечу. Оно начало восстанавливаться. А до этого меня из Питера отправили в Забайкалье. Там подлечили кисть, растянули её. Кисть движется теперь. В Забайкалье сказали, что рука будет заживать год, а полное восстановление функциональности займёт около пяти лет.

– Как локоть? – спросила я.

– Не разгибается пока. Зато я сейчас уже сам могу поднять руку, могу в море плыть. Есть прогресс!

– Какие планы?

– Работы много, воевать и воевать, – выдохнул Игорь. – Надо стараться восстановить руку побыстрее. На фронте обстановка тяжёлая.

– Спасибо тебе! – улыбнулась я в камеру. – Игорь, благодарю тебя. Горжусь тобой!

– Не вижу ничего такого, – усмехнулся он. – Делаю, что должен. И слава богу!

Я кивнула: слава богу. Пусть получается.

Но как же непросто отпускать своих уже ребят – обратно. Молиться за них. Не спать. Ждать вестей.

Игорь будто прочёл мои мысли:

– Ир, кому-то же надо это делать! Хочу собрать своё подразделение. Будем стараться воевать с меньшими потерями. У меня будут смелые, здравые, самоотверженные ребята. Будем показывать очень хорошие результаты. Надо побеждать.

Я молчала. Вспомнила теперь: Игорь в госпитале говорил мне об этом. Что мечтает о своём подразделении.

– Надо побеждать, – повторил Игорь. – И не переживай. Это моя работа, Ир. Даже не так. Это – моё призвание. Поняла? Восстановлюсь – и в строй. Есть такая профессия – Родину защищать. Кто-то должен учить детей. Кто-то делать на заводе детали. А кто-то должен брать автомат в руки и побеждать.

Я всё поняла. Надо побеждать. Будем побеждать. Кому-то же надо это делать. Вот он и делает. Они делают.

И я делаю тоже. Суббота же. Обыкновенная суббота.

6 мая 2023 года

Саша из Оскола

Я захожу в палату и ищу глазами Сашу. Александра из Старого Оскола. Сегодня в палате из шести бойцов – четыре Саши. Двое, правда, спят.

Я подхожу к Саше из Оскола. Кладу руки на живот. Дышим. Там столько всего. Столько спазмов, боли и антибиотиков, что прежде, чем я доберусь до его руки, пройдёт час.

Через проход лежит на кушетке второй Саша – мужик лет сорока пяти. С ранением в ногу. Невысокий, коренастый. Из той далёкой России, которой на карте нет толком. Она есть, конечно. От Барнаула на машине куда-то вглубь. Вниз. Фантазии не хватит, чтоб разобраться, что там за Россия.

Иртыш помню на карте, Ангару, Томь, Катунь. Рядом то ли Казахстан, то ли уже Монголия…

…Этот Саша восстанавливается после операции. Рассказывает, как поедет домой, какие планы там.

– Вот только, ёлки, – говорит он, – не знаю, что ночами делать.

Никто не смеётся. Потому что никто не знает.

И я тоже не знаю. Я не знаю, что делать ночами человеку, который видел всё это. Который был в самом пекле.

– Я приезжал домой между операциями на месяц, – говорит Саша. – Жена с младшим сыном извелись. Я засыпал и, ёлки, начинал орать во сне! Здесь-то укол вколют, и готово. А там… Ёлки…

– А тебе снится война? – спрашиваю я.

– Снится, – кивает Саша. – Но я же на тяжёлых обезболах. Считай, под наркотой. Редко, когда тройничок вколют – анальгин с но-шпой и димедролом. В основном колют промедол. У меня сейчас боли страшные, по два миллиметра в день руку вытягиваю. Мне снится бой, а просыпаюсь – как выныриваю из болота – и ничего не помню. Так только, какие-то отрывки, как в нас стреляют. Как мы стреляем.

– А я просто орал. Просыпался, ёлки, от своего крика. Открываю глаза, а надо мной уже жена с младшим сыном стоят. Будят, ёлки, – говорит первый Саша.

– А старший сын где? – спрашиваю я. – Раз младший есть, значит есть и старший. Просто логика.

– Авдеевку берёт, – выдыхает первый Саша. – Мы же с ним оба там были. Нас обоих мобилизовали. Но меня затрёхсотило, а он теперь за нас двоих там, ёлки.

Я не смотрю новости. Я слышу новости от бойцов. Вдоль коридора койки. Мест в палате нет. Авдеевку берут.

* * *

…Санитарка заходит в палату, чтоб собрать у бойцов пакеты с мусором. Останавливается. Смотрит на меня. На Сашу, что выдыхает в такт движениям моих рук и старается не морщиться. Чтоб не выдать себя и продышать боль.

– А вы можете любого на ноги поднять? – спрашивает меня санитарка.

– По воле Божьей, – отвечаю серьёзно.

Санитарка стоит рядом. Смотрит. Не уходит. Будто просит объяснений.

Я убираю спазм в илеоцекальном клапане. В кишечнике.

Вдох. Выдох.

– Полностью выдохни, Саш, всё. Чтоб воздуха не осталось. И не дыши. Напряги пресс. Не дыши. Отпускай, дыши.

Санитарка рядом тоже не дышит. Будто на её глазах происходит волшебство.

– Я ни при чём. Бог дал такие руки, – обращаюсь к женщине.

– Дай вам Бог здоровья, – отзывается она в ответ.

Я начинаю разглядывать её – полноватая пятидесятилетняя, обычно смешливая.

Сегодня санитарка не смеётся. Останавливается в дверях. Оглядывается на меня. На Сашу, что дышит громко, стараясь не пропускать вдох-выдох. На всех бойцов. И закрывает за собой дверь. Чувствую, что санитарка мысленно перекрестила нас всех. Подумала: «Вот бы я подняла на ноги всех лежачих в этой палате. Вот бы».

Но пока наши идут в наступление. Берут Авдеевку. И раненые прибывают.

– Он там за двоих теперь, ёлки, мой старший сын, – выдыхает второй Саша.

Я выдыхаю вместе с ним. И в этот момент у меня звонит телефон.

Игорь. Тот самый. Из Крыма. С шальной пулей, что прошла под ремнём. Я включила его на громкую связь – для всех:

– Ир, привет. Ты как? В госпитале? Ребятам привет. Скажи им, пусть восстанавливаются! Я тоже пока восстанавливаюсь. Но уже лучше. Скоро на фронт. Работы много. Надо работать, Ир. Надо побеждать. Напишу уже оттуда. А вы там это… молитесь за нас. Слышишь? Спасибо тебе за всё, Ир. Давай, на связи. Мой взвод работает сейчас на авдеевском направлении. Туда иду.

Игорь отключился. Я положила телефон на тумбочку. Оглянулась вокруг – в палате стояла непривычная тишина. А что тут скажешь.

Я глубоко расслабляла Сашин живот. И вспоминала, как мы познакомились пару недель назад.

* * *

Мы познакомились на концерте казачьего ансамбля «Атаман» в Александро-Невской лавре. На концерте было тридцать бойцов СВО после госпиталей. Между госпиталями. Перед новой отправкой туда – «за ленточку».

– Меня зовут Ира, – сказала я, подойдя к автобусу с бойцами, чтоб познакомиться. – У меня все билеты, я сейчас вам помогу в зале.

По трём звёздам на погонах я определила полковника. Сделала шаг к нему.

– Товарищ полковник! Если есть вопросы, то меня легко заметить в зале, я в красном.

– Принято, ведите нас куда надо, – полковник кивнул.

– Нас тоже легко будет заметить в зале, – в тон мне ответил высоченный боец – выше всех.

Мы расхохотались. Да, камуфляж сложно не заметить. Так и познакомились с Сашей. Ну то есть сначала с товарищем полковником. И тут же с Сашей. Пока шли в зал, я отметила: нога не сгибается в колене, рука в аппарате, контрактура пальцев.

Я рассаживала бойцов по местам. Пересаживала поближе к сцене. Находила нужные слова. Обнимала парней в орденах и без. Благодарила. Гардеробщик ставил стулья к стене – для тех, у кого после ранения не сгибалось колено, и спрашивал, удобно ли будет. Саша сел около стены.

Буфетчица грела самовар и заваривала чай, пока девушки-волонтёры накрывали столы, сын помогал. Дочь (моя взрослая невероятная дочь!) рассаживала ребят в зале. В воздухе пахло так… что было понятно – это наша общая война. Под Петербургом нет окопов, и беспилотники не долетают. Но совершенно ясно – мы все тут по одну линию фронта. Ребята за нас воюют, а мы прикрываем с тыла. Наливаем чай. Смотрим в глаза. Даём веру. Молимся.

Артисты готовились к концерту. Оставалось минут десять. И несколько часов до отъезда «Атамана» в Мариуполь. Вокруг всё было таким отчаянно-настоящим – вот этим всем, из песен, что с самого детства в крови. Родина, любовь, берёзки, мужество, честь, верность себе, Богу.

Сейчас это было физически ощутимо.

В зал зашли ребята-инвалиды из петергофского дома-интерната. Разного возраста. С синдромом Дауна, с ментальной инвалидностью. Подшефные «Атамана». Расселись после долгой дороги.

В зале потух свет, и зазвучала мелодия. Две опоздавшие бабушки не успели встать в проходе, как бойцы соскочили со своих мест и усадили их. Сами пересели чуть подальше. Сердце билось гордостью. Настоящие.

Саша подошёл ко мне раза три. Сначала перед концертом попросил воды, потом уточнил, где можно сесть, чтоб ногу можно было удобно поставить. В антракте спросил, можно ли где-то купить цветы (цветы купить было негде). Зато бойцов ждал накрытый стол, чай, пироги, сладости. Ко всему этому они даже не притронулись.

– Нет, некрасиво. Не можем так. Давайте позовём детей!

Один парень с тростью – нога ещё не восстановилась после ранения – тут же вышел к детям с тарелкой, полной конфет. Угостил и позвал за свой стол. Остальные ребята подтянулись. Сидели рядом с бойцами, уплетали бутерброды с колбасой и конфеты, фотографировались, обнимались. Это было счастье. Настоящее такое. Не подделать.

– Есть ещё пирог? Сто лет маминых пирогов не ел, – улыбался мне немолодой боец. – А этот домашний, точно мамин.

– Есть, родной, есть. Ещё несколько кусочков, смотри, осталось. Ешьте дорогие, восстанавливайтесь. Для вас пекли, – расцвела буфетчица, сотрудница лавры.

– Какой я счастливый, ты не представляешь, – шептал мне в ухо другой боец. – Я и не знал, какой я счастливый. Что у меня дочь здоровенькой родилась. Что она растёт в семье. Спасибо этим ребятам, что показывают мне моё счастье. Смотри, – он достал из кармана телефон и показал заставку, – вот моя Пуговка.

С экрана смотрела натуральная Пуговка. Носик-кнопочка, две косички, хитренькая улыбка.

– Доча так и говорит: «Я мамина принцесса, я папина Пуговка», – докладывает мне боец. – Я, знаешь, в четырнадцатом году поехал в Донецк на три месяца. Встретил там жену. И провёл в итоге три года. Сейчас перевёз семью сюда. Я за своих воюю. Вот, Пуговка растёт, наша, донецкая.

* * *

– Слушай, – подошёл ко мне парень в орденах. – Подведи меня к воспитателю, а? Хочу денег передать в детский дом. Как это делается? Социальному педагогу надо вручить? Я сам детдомовский, понимаешь. Всё помню, как там было.

Дети галдели.

Бойцы оттаивали.

Чай лился рекой.

* * *

А потом мы фотографировались. И полковник обнял меня. Будто для фото. А на самом деле – от души. И сказал – тихим, невоенным голосом:

– Спасибо. Мы справимся. Вместе.

И пока щёлкали камеры, попросил меня положить ему руку на шею.

– Мне сказали, вы работаете с этим. Чувствуете, спазм? Можете чуть расслабить?

Полковник улыбался в камеру. Старался не морщиться. Что было сил старался расслабиться под моей рукой. Только испарина на лбу выдавала боль…

* * *

…А потом ко мне снова подошёл Саша.

– Можно вас обнять?

Я кивнула. Мы обнялись.

– Подожди, – остановила я Сашу, когда он ослабил объятья. – Не спеши. Дай я чуть тебя поглажу.

И, пока я мягко расслабляла раненую руку, – из пяти пальцев Саша чувствовал три.

– Я обычный, понимаете. Самый обычный. Я просто из Белгорода. Точнее, из Старого Оскола. Я по-другому не мог. У меня двадцатого операция. Хирург сказал: «Раз три пальца я чувствую, есть смысл оперировать. Нервная проводимость сохранилась». Не бойтесь, смелее. Мне не больно. Отболело всё уже.

На горле у Саши был свежий шрам – трахеостома. Совсем тяжёлый был. Выкарабкался.

– Слушайте, а позовите, пожалуйста, девчонку с гитарой, можно? – подскочил к нам боец с другом. – Весь концерт любовались ей, такая задорная!

Из-за кулис вышла гитаристка, уже переодевшаяся из концертного костюма в светское и оттого более близкая.

– Слушай, аккуратней, кольцо! Она женатая! – ойкнул друг бойца.

– Я тоже! – сказал боец, обнимая гитаристку и глядя в камеру. – Сегодня это не мешает!

Мы с Сашей расхохотались: женатая!

– Сейчас восстановлюсь – и обратно, – шептал мне Саша.

После ранения и трахеостомы голос у него ещё не восстановился.

– Мы русские. Никто нас не сломит. Тут и думать нечего. Победим. Спасибо вам за всё. Спасибо. Так бы и стоял здесь с вами. Руку отпускает, но пора в автобус. И это… Мы мешаем фотографироваться другим. Спасибо. Спасибо вам большое. У меня двадцатого операция в ВМА. Посмотрим, что на этот раз придумает мой хирург.

На сцену вышел убирать аппаратуру переодевшийся барабанщик.

– Костя из Луганска, – прокомментировала я Саше.

– Наш, – кивнул он в ответ.

Концерт закончился, артисты стали грузиться в автобус. И стало ясно, что следующая точка – Мариуполь. Поднимающийся из руин город через день отмечает двести срок пять лет. «Атаман» ехал, чтоб поздравить жителей. И подать знак: Петербург рядом. Мы вместе!..

Ощущение этого заставило молитвы в душе зазвучать громче.

* * *

Девятнадцатого сентября я отмечала день рождения. И решила, что в такой день всё сбывается, поэтому написала полковнику. Попросила телефон Саши.

– Ира, у меня тысяча двести бойцов, из них семьдесят два Александра. – полковник прислал три дурацких смайлика: руки, закрывающие лицо.

– Мне не надо семьдесят два, – ответила я. – Товарищ полковник, мне только самого высокого, рост сто девяносто четыре.

Полковник прислал Сашин телефон с пометкой: «Убыл на госпитализацию». Так и встретились – снова. Уже в госпитале.

* * *

– Ир, отец у меня на Украине, – говорит Саша. – Он не принял моё решение участвовать в СВО. Перестал общаться.

Я слушаю. Дышу глубоко.

– Летом я был в отпуске дома. Поехали дней на пять в Кисловодск. У меня в Военно-медицинской академии была врач, реабилитолог, из Кисловодска. Она сказала, когда я выжил очередной раз: «Обязательно приезжай ко мне в Кисловодск, как получится». И вот, я летом туда приехал. Очень красивый город. Я же три раза умирал. Один раз, когда ранили. Врач сказал, что это счастье, что с меня броник не сняли. Иначе не донесли бы до эвакуации, у меня осколок влетел в лёгкое. Второй раз, когда везли на скорой через мост здесь. Литейный мост, кажется. Реанимировали. И третий раз уже здесь я задохнулся от кашля – тогда вставили трахеостому.

У Сани огромные синие глаза, длиннющие пальцы музыканта с красивыми ногтями. Я держу его за руку, а он смотрит на меня, как ребёнок, не веря своему счастью. Что к нему пришли. Не ко всем, а именно к нему.

– Обычные глаза, – говорит. – Обычные ногти.

Я сижу рядом, надеясь, что ему станет хоть на два процента легче. Операция на руке была в среду, двадцатого. Боли ежесекундные. Трамадол отменили. Анальгетики не очень спасают. Пальцы согнулись контрактурой после операции – сухожилия натянулись. В глазах бесконечная боль.

И одно желание – восстановиться и идти дальше защищать Россию.

* * *

Я сижу рядом с Сашей сегодня, буду сидеть завтра и послезавтра. Пока ему так тяжело, буду рядом.

– Мы с тобой одной крови, – твержу ему.

Саша кивает.

Кивает, потому что не может говорить. Стиснув зубы, терпит боль. Смотрит на часы – сколько минут осталось до обезбола? А потом просыпается – открывает глаза, – а я рядом.

Я рядом. Могу смочить губы. Могу держать руки на его руке – чтоб стало чуть легче и боль ушла. Режу тейпы на тонкие полоски и клею их на пальцы, скрюченные контрактурой.

– Тейп оставить?

– Не надо. Приходи сама. Наклеишь. Через три дня станет легче, Ир. Осталось три дня. И мы поговорим о чём угодно.

* * *

Наши берут Авдеевку.

И никто не звонит снизу на пост медсестры и не говорит, что часы посещений закончились.

* * *

Немного поработав с неспящими бойцами, я вышла из палаты.

– Спасибо за Сашу! – донеслось мне вслед.

Я спускалась по лестнице и думала: Россия – это невероятные мужчины. С синими глазами. Крестами на груди. И верой.

Как Саша.

Тридцать девять операций. А сколько впереди?

Крест и вера. На том и стоим. Так и победим.

23 сентября 2023 года

Андрей и Володя

…В прошлый раз в четырнадцатой лежал молодой совсем боец, лет двадцати.

– Сядьте около меня, – говорит.

Я села.

– Можете мне загадки позагадывать? Я пока прикосновений боюсь, больновато. А поговорить хочу. Но о чём, не знаю. А загадки я с детства люблю разгадывать.

Благодаря детям у меня два гигабайта загадок в голове. Полчаса хохотала четырнадцатая палата. Из пятнадцатой ходячие набились в наш тесный клуб раненых, весёлых и находчивых – не хотели расходиться.

– На заборе поутру кукарекал…

Хохочет палата и хором кричит:

– Кенгуру!

– Что у вас здесь? – заглядывает медсестра и тоже хохочет.

– Съела зайца и ловит второго чёрно-бурая злая…

– Корова!

– Ещё! – требует боец, который просил загадки.

– Как в автобусный салон к маме в сумку прыгнул… – говорю я с тем же интригующим видом, что говорила трёхлетним детям.

Хохочут бойцы.

– Клубком свернулся, ну-ка тронь, со всех сторон колючий…

Опять слон, понятное дело.

– Кто стучит, как барабан? На сосне сидит…

Мнения разделились. То ли баран, то ли кабан.

– Кто в малине знает толк? Косолапый бурый…

У меня в голове уйма загадок. Лишь бы боль забылась.

* * *

…А ещё помню, как я в четырнадцатой палате читала бойцу книгу «Несвятые святые».

– Слушайте, – сказал тот боец. – Батюшка приходил. Причастил нас. Мне подарил Евангелие и «Несвятых святых». С Евангелием всё ясно. Он сказал по главе в день читать. Тут крупный шрифт, я смогу. А «Несвятые святые» – как, хорошая книжка?

– Отличная! – говорю.

– Вы читали? – спрашивает.

– Три раза.

– Можете мне почитать? А то после контузии ещё зрение не вернулось. А буквы мелкие. А мне тоже интересно.

И я начала с истории «Про кота». Читала тихо, но слушала вся палата. Я старалась сдерживать смех, читала серьёзно. К финалу рассказа кот, который гадил хозяевам в кровать, превратился в копта. Батюшке так послышалось во время исповеди:

«Отец Глеб, игумен из Троице-Сергиевой лавры, служил тогда временно в Донском монастыре и был очень добрым, средних лет священником. Обычно он стоял на исповеди, облокотившись на аналой, и, подперев бороду кулачком, выслушивал грехи прихожан. Николай очень подробно и чистосердечно поведал ему всю свою печальную историю. Он старался ничего не утаить, поэтому говорил долго. А когда закончил, отец Глеб помолчал немного и, вздохнув, проговорил:

– Н-да… Нехорошо, конечно, получилось!.. Я вот только не понял: этот копт, он что, в университете учится? Там что, общежития у них нет?

– Какой „копт“? – переспросил Николай, другой раненый боец.

– Ну тот, который у вас живёт, про которого ты сейчас всё это рассказал.

– И тут до меня дошло, – завершил свою историю Николай, – что отец Глеб, который был слегка туговат на ухо, десять минут смиренно выслушивал мой бред про копта, который зачем-то живёт у нас в квартире и гадит в нашу кровать, которого я зверски избил, а он залез под стул, сидел там и плакал… И тогда я понял, что самые прекрасные и непостижимые, самые терпеливые и великие люди на свете – это наши священники».

Палата хохотала. И я тоже.

– Давайте скину вам аудиокнигу, – сказала я тогда. – Будете слушать вместе.

– Будем, – согласились бойцы.

* * *

В пятнадцатой шла уборка. Потому я зашла в четырнадцатую, откуда сегодня доносились стоны. Поняла, что боец тяжело отходит от операции. Максимально тяжело. Стонет на границе выхода из наркоза, накрывается с головой одеялом – свет режет глаза. Спазмы скручивают желудок, а вырвать нечем. Давно не ел.

– Посидеть рядом? Помочь?

Мотает головой. Не посидеть. Не помочь. Оставить в покое. Чтоб не свидетельствовать бессилие. Завтра станет легче.

Я киваю. И иду в пятнадцатую.

* * *

– Не бойтесь, – говорит Андрей, будто извиняясь. – Не бойтесь, одеяло отодвиньте. И всё увидите сами.

Я за полтора года видела столько всего… Я не боюсь. Отодвигаю одеяло и молчу. Такого я не видела.

– Я из Сызрани. На Волге, знаете? Мобилизованный. Жена, двое детей.

– Старшая дочь?

– Оба сына. Семь и тринадцать.

– Волга широкая у вас?

– Очень широкая.

– А у нас, под Тверью, где родители, исток. Не знаю, сколько метров. Узкая совсем. Я её минут за восемь переплываю.

Мы молчим, смотрю на ногу Андрея.

– Ну ладно, – говорю, – не за восемь. За десять.

– Мне оторвало ногу полностью, – говорит Андрей. – Совсем. Там, где щиколотка, нога болталась на одной вене. Я орал от боли. Врач говорит, я орал: «СОХРАНИТЕ мне НООООГУУУУ!»

Я начинаю мягко работать с коленом и чуть выше колена. Там, ниже, аппарат Илизарова. Голень в аппарате. Пятка загипсована. Эта нога короче второй сантиметров на семнадцать. Икра отделена от кости и выведена в сторону, нога как бы раздваивается. Я смотрю, мозг старательно обрабатывает то, что видят глаза. А оно не обрабатывается.

Думаю, скоро около госпиталя появится новый памятник. Военным хирургам, спасающим раненых в СВО. Сегодня они делают невозможное.

– Больно? – спрашиваю.

– Вот здесь, где вы сейчас работаете, не больно. Но ощутимо, конечно. Вы жмёте здесь, а у меня уходит боль там. Из пятки. Совсем. Перестало стрелять, представляете?

– Представляю, – говорю. – Я оттягиваю нервный импульс сюда, переключаю, чтоб там не замыкало. Закрывай глаза и старайся расслабиться, Андрей. Дыши.

Андрей дышит. В палате кишит жизнь. Сегодня среда, а значит, пришли волонтёры Аня и Юля. Их ждут. Только что была сонная болезненная тишина и полумрак, а сейчас свет включён, шумит чайник на чьей-то тумбочке, нарезаются пироги, поверх сериала из телевизора звучат женские голоса: «Андрюшка!», «Володька!», «Димка!».

Ане за сорок, наверное. Юля чуть помладше. Обе смешливые, задорные, быстрые. Аня стройная, Юля приятной полноты – к её мягкостям хочется прижаться и не отлипать. Кажется, прижмёшься – и спасёшься от всего на свете.

Я улыбаюсь. Вокруг воины. Рядом с ними их святые. Святой Андрей Первозванный. Святой Владимир. Святой Дмитрий. Но женские голоса – закрой глаза и поверь! – звучат так, будто мы на чьей-то кухне. Будто за окном мир. И скоро у хозяйки поспеет пирог. А пока можно разливать по бокалам вишнёвую настойку. И рассказывать всякие истории.

Вот, с Андрюшки и начнём.

Вдох. Выдох.

Андрей дышит. Я подстраиваюсь руками под его дыхание.

– Жена приезжала два раза. Один раз с детьми. Меня на этой кровати спускали к ним вниз – аж на лифте, представляете?

Представляю.

Вдох. Выдох.

– Младший в этом году в первый класс пошёл. А старший уже в седьмом. Учится без «троек». Ни одной «тройки» пока не было, хорошист! А у меня были. В школе. В техникуме не было потом. И в институте не было.

Вдох. Выдох.

– В пятницу домой, Ир. Или как получится. Врач говорит, в пятницу документы будут готовы. В отпуск. На месяц, полтора. Чтоб кости срослись. А дальше снова операции. Сплю и вижу. Только не знаю, как долететь. Мне нужно с вытянутой ногой лететь. Чтоб она горизонтально лежала. У меня одна вена только в ноге осталась. Вниз опускаю ногу – она синеет. Пальцы тяну – становится бордовая. И вот, смотри, икра дёргается. Видишь?

Я вижу.

Вдох. Выдох.

Впереди несколько операций. Вытянуть икру. Объединить мышцу с ногой. Вытянуть ногу аппаратом Илизарова. Но пока – в отпуск. В отпуск. И пусть боль отпустит.

– Ира, вот теперь совсем не чувствую боль. Что вы делаете?

– Сейчас, – говорю я, – запишем видео для жены. Я покажу, что делать, она тоже так научится. Станет полегче. И… знаешь что, – говорю. – Попроси у волонтёров, которые будут тебя в аэропорт сопровождать, купить табуретку, как у бабушек на базаре. Складную. Ты на неё ногу положишь. И зарегистрироваться в аэропорту надо на первый ряд в салоне. Чтобы было место вытянуть ногу.

Вдох. Выдох.

Я перехожу ко второй ноге, здоровой.

– Андрей, я буду работать с этой ногой, а твой мозг при этом запустит импульс на исцеление в место ранения. Это правило работы с парными органами. Дыши, Андрюш. Это здоровая нога, но на ней сейчас большая нагрузка, напряжение. Будем выдыхать.

Андрей кивает. Ничего не говорит и закрывает глаза. На щеках выступил румянец.

– Ты не представляешь, Ир, как оно здесь. Эти вот женщины – они по средам всегда приходят, ухаживают за нами. В другое время – другие ходят. Много приходит людей. Перед Новым годом шум-гам стоял. Столько подарков, столько внимания. Вот коляску мне подарили. Так приятно! Ты не представляешь!

Я представляю.

На часах шестнадцать тридцать. Посетителей в госпиталь пускают с шестнадцати. И сразу в госпитале аншлаг. В палате восемь раненых. И – вместе со мной – пятеро волонтёров. Массажист только я. Ощущаю спиной взгляды. Мужики смотрят на меня внимательно. Оценивают.

– Гляди, Андрюха растёкся весь! На курорте! Ну, повезло ему сегодня! Ир, я следующий!

Вдох. Выдох.

– Сыновья у меня спортом занимаются. Айкидо. Старший уже семь лет в спорте.

Я перешла к животу. Мягко трогаю печень. Андрей чуть морщится.

– Сейчас будет полегче, Андрей. Дыши. Дыши.

– Совсем не сплю ночами. Три месяца, как ранило. В первые ночи просыпался, орал на всю палату: «Огонь! Спишь, что ли? Огонь, кому говорю!» Терпели меня. А сейчас отпустило. Война не снится уже. Но и не сплю. Ногу дёргает. Больно. Не уснуть.

– Сегодня уснёшь, – говорю. – Сегодня будешь спать, Андрей. Полегче?

Андрей кивает. Легче.

– Где тебя ранило?

– Бахмут, знаешь?

– В смысле Артёмовск?

– В смысле Артёмовск, да. Но на картах он Бахмут. А я же по картам артиллерию нашу наводил.

Я поднимаюсь к плечам.

– Шея – это всегда больно. Шея у меня проблемная, – говорит Андрей и закрывает глаза.

* * *

Мужики вокруг притихли. Понимают: скоро я заканчиваю. Переживают, кто следующий. А я знаю, кто следующий – Володя. Он в палате самый тяжёлый. Лежит рядом с Андреем. На лбу испарина. Желтоватый цвет кожи. Печень не справляется с огромным количеством лекарств. Ампутация ноги в три приёма. Только третья операция оказалась удачной.

У меня звонит телефон. Сын.

– Мама, я вышел на джиу-джитсу, кимоно взял. В воскресенье кимоно надо постирать. Постираем? Ты где, мама? В госпитале? Понял!

– Джиу-джитсу? – спрашивает Андрей. – Да ты что! У меня же сыновья занимаются айкидо. Мы на соревнования ездим в Тольятти. Я сыновей всегда сам возил. Там вместе соревнования проходят – по айкидо и джиу-джитсу. Из Питера всё время один и тот же тренер ребят привозит. Ваш?

– Олег Владимирович, – киваю я. – Подполковник запаса. Сапёр. Растит мужчин из мальчишек.

– Ничего себе! – улыбается Андрей.

– Мир тесен, – говорю я. Мы молчим. О той, мирной жизни. Ради которой всё это происходит. Мы молчим, и я вспоминаю, куда Олег Владимирович возит ребят на соревнования. В Самару. Не в Тольятти. Но какая разница.

* * *

Андрей протягивает свой телефон Юле, волонтёру, и просит снять видео. Я кладу руки на колено Андрею.

– Андрей, как зовут жену?

– Ольга.

– Оля, – в кадре только мои руки, Юля следит за ними камерой телефона. – Счастья вашей семье! Пусть всё сбудется в этом году. Спасибо вам за всё, Оля. А я покажу сейчас, как облегчить Андрею боль в колене.

Андрей трёт глаза.

– Оля в поликлинике работает, в регистратуре. Она сможет.

Конечно, сможет. Я накрываю ногу бойца одеялом.

Андрей – значит, мужественный и храбрый. Мужественный командир миномётной батареи. Храбро идущий в бой. Лежит в синей больничной пижаме. Большой, мягкий, добрый. Такой обычный. Среднерусский мужик.

Я улыбаюсь: сыновья – это отлично. Но такому Андрюхе дочь ещё надо. Чтоб обнимала Андрея за шею ручонками, шептала в ухо: «Папа, папа!» – и никуда больше не отпускала. А он бы и не спешил никуда идти, потому что в стране мир.

– Я с июля был там, Ир. На бахмутском направлении. А до июля ещё полгода, с января, работали под Кременной. Немного успел сделать. Всё закончилось для меня 3 октября.

– Ты успел всё, Андрей. Сколько мог. Спасибо тебе.

Победим. И будем жить. Долго-долго. И счастливо-счастливо.

* * *

Я подхожу к Володе и молчу, смотря ему в глаза. А он смотрит в ответ. Мы всё знаем друг про друга. Я здесь, потому что он был там. Ему вряд ли тридцать, скорее, меньше. И сейчас ему нужен обезбол. Вот прямо сейчас. Я держу руки у Володи на груди, в районе солнечного сплетения. От рук идёт тепло, как и из сердца. И мы снова смотрим друг на друга и молчим. А что тут скажешь?

Володя лежит у окна и смотрит, как люди ныряют в метро, а выныривают по ту сторону тоннелей в тепло, в любовь, в свои дома. У него есть свет в конце тоннеля. Однажды он тоже нырнёт – и вынырнет дома. Года через полтора.

– Когда ранило?

– Четвертого декабря.

– Где?

– Там, под Кременной. Недалеко от Красного Лимана.

– От окна дует?

– Сейчас почти нет. Вот в морозы да, дуло. Но я, видишь, от подоконника подушками забаррикадировался. И шапочка у меня есть. В шапке сплю, чтоб голова не мёрзла.

Володя натягивает шапку и улыбается, а я нет. Шапка – единственная одежда на Володе. Остальное – гипс и места ранений. Бедро той ноги, что ампутирована, в аппарате Илизарова.

– Здесь уйма ран было и ранок, тут аккуратней, Ир.

У второй ноги в аппарате Илизарова голень. Можно работать с коленом и бедром. Рука перевязана так, что видны четыре пальца. Перебинтованные, торчат в разные стороны. Мелкие осколки извлекали.

– Какой палец оторвало? – спрашиваю. – Мизинец?

– Безымянный.

– Жениться не сможешь теперь? – улыбаюсь я.

– Почему? – оживает Володя. – Это я могу! Смотри, это ж левая рука. А кольцо надо таскать на правой. Потому я жениться могу! Вылечусь – и женюсь. Но это… Надо раз и навсегда. Я ж развестись не смогу. Там же, когда разведёшься, надо носить на левой кольцо, да? А у меня безымянного пальца нет!

Жениться и чтоб навсегда – отличный план.

– Освоюсь, время пройдёт, и машину смогу водить, думаю. Правая нога у меня целая. Ну, почти. Я до СВО водителем был.

– Откуда сам?

– Из Воронежа.

– Дома родители?

– Папа.

Володя молчит. Улыбается, когда я трогаю колено. Морщится, когда кладу руки на живот. Ноги в спазме, живот в напряжении. Не дотронуться.

И снова улыбается, когда я трогаю колено.

– Пятку я не чувствую совсем. Эту, которая есть. Ту, которой нет, я чувствую. Фантомные боли. Дёргает её. А когда вот так держите руки на колене, мне легче.

Я держу руки на колене. Дыши, Володя, дыши.

– Ты кто был там?

– Старший стрелок.

Я прощупываю спазм под ключицей, Володя одобрительно кивает.

– Да, оно.

В ключицу упирался приклад, наверное. Очень похоже.

– Как твои ребята там?

– Никого не осталось от роты. Сто человек было – а теперь кто триста, по госпиталям валяется. Кто двести.

За окном шумит улица. Люди бегут с работы домой…

Приходит медсестра. Колет моему подопечному промедол. Он расслабляется. Мы ловим взгляд друг друга. И нет таких слов, чтоб сказать обо всём этом. Да что сказать? Я просто держу руки у Володи на груди. Раскачиваю грудную клетку, думаю о том, что от окна дует. Что Володя победит это всё. И что летом он будет ходить на костылях. А ещё раньше – ездить в коляске. Что вылетевшие во время ранения зубы вставят. Что всё заживёт.

– Раньше, когда спал, снились бои. Забывался – и дёргался сквозь сон, когда надо было стрелять. А сейчас не сплю ночами. Только если под утро забудусь от усталости.

Всё заживёт. Как шрам от гастростомы зажил. Раньше кормили через желудок. Как шрам от ИВЛ – едва виден теперь. Всё заживёт, Володь.

К нам подходит Юля.

– Как ты, Володька, сегодня? Получше? Так капризничал в прошлый раз. Есть не хотел. Ругался. У нас, девочек, чаще такое бывает. Но и у вас, мужчин, бывает. Как ты?

Он кивает нам обеим. Промедол начинает действовать и отпускает.

Мы победим. Вместе.

– Вчера беспилотники прилетели в Воронеж, – говорит Володя.

«Сегодня два беспилотника перехватили над Питером», – думаю я. Но молчу и молюсь про себя о том, чтобы победа была близка.

* * *

Мне пора идти.

– Мужики. Обещаю. С вами – в следующий раз, – говорю я парням – тем, кто смотрит на меня со всех коек.

По палате прошёлся вздох разочарования.

– Обещаю, мужики. Правда.

Я выхожу, а за спиной остаются воины моей России. И их ангелы-хранители. Святые, что помогают выжить там. А потом здесь стоят за спинами хирургов и страхуют их руки. И делают так, чтоб у шуруповертов хватало аккумулятора на монтаж всех аппаратов Илизарова. А потом приводят меня сюда, чтобы победить вместе.

Выходя из госпиталя, привычно киваю памятнику Турнеру: «До встречи!» – и ныряю в метро. Вспоминаю, что на втором этаже, за синими жалюзи, забаррикадировавшийся подушками Володя. Верит в свет в конце тоннеля. Там Андрей. Там те, кто ждёт меня в следующий раз.

Увидимся в пятницу.

20 января 2024 года

Лёша-мумия, Олег-бурят и другие

– У меня всё было, понимаете? Семья, дом, машины, квартиры. Дети маленькие, погодки. Живи и радуйся. Но смыслов не было. Радости не было никакой. Я водил детей в детский сад, а воспитательницы со мной флиртовали. все три года! Думали, что я отец-одиночка. Деньги были. Да всё было. Я в том возрасте, когда уже получаешь удовольствие от простых настоящих вещей. От семьи. Но пока я растил детей, жена строила карьеру. Я сам её устроил в крутую компанию, и её закрутило, понесло. Ей уже семья была не нужна. Только карьера.

Мы решили расстаться. Всё поделили, чтоб не было обидно. Я думал, жена детей мне оставит. Куда они ей? Она с ними никогда не занималась. Но она забрала. И вот я остался один.

Хожу по огромному коттеджу со своей огромной дырой внутри. Попиваю коньяк. Дыра не уменьшается. А я понимаю, что так неправильно. Ну и пошёл на СВО.

Я вам сейчас фото покажу, каким я пошёл. Под сто кило. Я ж спортсмен. Железом занимался. А за десять месяцев там – минус двенадцать кэгэ. Мышц сейчас совсем нет. Всё понятно. Стресс. Питание нерегулярное. И ещё пятьдесят кило на себе каждый день переносишь. Двадцать килограммов броник, двадцать пять рюкзак, ну и пять кило набегает по мелочи. Гранаты, то-се… И каждый день марш-бросок на шесть километров – ещё не так отощаешь.

Дети у меня, конечно, отличные. Вот за что я благодарен бывшей жене, так это за них. Я три недели в госпитале лежу. 10 января ранило. На вертушке доставили в Севастополь. А оттуда уже в Питер. Бывшая жена знает, что я в Питере, но только вчера написала: «Артур, хочу детей привезти к тебе». Очнулась. Но слава богу, что очнулась.

…Так я о чём? Всё у меня было. А смыслов не было. А сейчас смыслы появились. Познакомился с девушкой. И она – мой человек, понимаете? Я по телефону ни с кем никогда дольше десяти минут не говорил. О чём говорить? А с ней вчера снова четыре часа пролетело – глазом не успел моргнуть. И только замечаешь, что час прошёл, когда оператор прерывает звонок спустя час. А потом р-р-раз! – и снова. И опять. На часы смотришь – неужели четыре часа прошло? И себе не веришь. Вот что она за человек.

Тут дело в том, что я честный очень. Разлюбили друг друга – разводимся. Зачем продолжать, пыжиться, давать обещания? Понятно же: разбитую чашку не склеишь. Только поэтому у меня это будет третий брак, а не потому, что я многолюб. Визбора же знаете, да? Помните его биографию? Женился в начале года. В конце года развёлся. В начале года женился. И так несколько раз. Потому что чувствовал, что так правильно. Ни себя не обманывал, ни женщину. Так вышло, что у меня оттуда было две командировки в Питер. Я как приехал в первый раз, так и понял – ну, всё. Попал. Она высоченная. Кра-си-ву-ща-я! Настоящая. «Носи каблуки», – говорю. А она: «Зачем? Я ж буду выше тебя!» – «Отлично, – говорю. – Удобно очень на попу руку класть. Это мужики с комплексами переживают, если девушка выше. Мне переживать нечего!»

Больно вы делаете, конечно. Но не вопрос. Я ощущаю, что это напряжение у меня от бронежилета. Делайте. Я, когда восстановлю руку, снова верну себе свой вес. Мышцы. А пока посмотрим, что получится у врачей. Я, видите, гранату откинул от себя рукой. Иначе меня бы всего разворотило. А так – просто кисть в решето. Два пальца оторвало, ещё один под вопросом. Врач сказал: если что, удалит его. Я спокоен. И не упираюсь в эти пальцы. Как будет, так и хорошо. Руку пришили к животу, спиртом залили, так что я весь пропитан насквозь.

У меня теперь есть женщина, которая в меня верит. Посмотрели мы с ней на сайтах кольца обручальные, она говорит: «Ничего не нравится».

Ну, не нравится – так не нравится. Я говорю: «Давай нарисуем дизайн, отнесём ювелиру, он всё сделает, золото у нас есть». Она сегодня всё отнесла, двадцать тысяч работа стоит, скоро можно будет получать.

На ужин у меня и ребят сегодня макароны с морепродуктами и жареная курица. Девушка моя принесла на всех. Мы в холодильник положили до ужина, сейчас разогреем в микроволновке. Как-то всё правильно идёт. Вот только рука заживёт, и с остальным разберёмся.

* * *

Артур выдохнул. Высокий. С седой щетиной. Худой после фронта и ранения. Лет пятидесяти, может. Может, пятидесяти трех. Выйдет из госпиталя. Выпьет протеина после тренировки. Загорит. Не в солярии – на яхте в Финском заливе.

Типаж – Андрон Кончаловский в момент, когда встретился с Юлией Высоцкой.

Вот он вылечится и будет жить свою счастливую, красивую жизнь.

Он лежит в своём сегодня. После операции. Улыбается – как честь отдаёт. Старательно, чересчур, будто на публику. Улыбается – и тебя обжигает. Так улыбается человек, который давно этого не делал. Там – некогда было. А до этого – некогда было здесь. Ходил по огромному коттеджу в своём огромном одиночестве, а дыра внутри росла, росла…

* * *

– Ногу я не чувствую совсем, от паха, – говорит Никита. – Операция сегодня была. Нога будто заморожена. Вот вы сюда руку кладёте, я просто чувствую, будто какое-то давление, не больше. Потому можно работать со всем остальным, кроме ноги.

Знаете, есть статистика. Будто у офицеров дольше время, проведённое на фронте, чем у солдат. Будто офицеры меньше ранений получают. Не знаю. Со мной статистика не сработала. Это у меня второе ранение уже. Первое вот, в руку было. Насквозь пуля прошла. След остался только. А сейчас я был в технике, и меня откинуло взрывной волной. Переломало ногу. Меньше месяца провёл на фронте. Семнадцатого декабря прибыл, двенадцатого января ранение.

Парни меня тогда под руки взяли, я попрыгал метров пятьдесят – семьдесят на одной ноге. И всё. Дальше силы закончились вмиг. Обмяк: «Парни, бросайте меня здесь, посреди дороги. Больше не могу».

Мне вкололи две ампулы. Одна – нефопам, а вторая – не помню, как называется. Я ж большой, мне одной мало. Наложили жгут и повезли. На технике идём, все бугры, неровности – мои. Если б жгут не наложили – я б не выжил от боли, наверное. А тут едем – а мне почти нормально. Могу дышать. Жгут все нервные окончания перекрыл.

А так, в жизни, я спортсмен. Я работал оператором на заводе, где делали бетон. И ни к чему не относился так серьёзно, как к спорту. Никогда тренировок не пропускал.

Девушка у меня есть. Она на картах гадает. Вот, не знаю, как относиться. Или она сглазила, или реально судьба есть. Звонил ей накануне того штурма, а она говорит: «Казённый дом вижу, незнакомый, кровать». Ну вот, я здесь. Я штурмовик. У штурмовиков жизнь интересная, конечно. Нигде нет столько потерь, как у нас. Но зато задание выполнил, на штурм сходил – и живёшь, как король. В магазин можешь идти, спать, сколько хочешь, делать, что хочешь. Никто слова не скажет. И так до следующего штурма.

…Вот вы говорите, что это ранение меня, может быть, от чего-то уберегло. Ну это мне непонятно. Вот с этим я ещё не разобрался. Ни фига себе уберегло! Лежу переломанный. Пока конструкцию вставили в ногу, до вторника. А там – операция; посмотрим, что врачи сделают. Наверное, аппарат Илизарова поставят.

Здесь, где вы трогаете, уже напряженно. Я понял: вы говорили, всё от броника. Он давил на плечи, и они завернулись внутрь как будто. От этого спазм. А здесь, внизу живота больно – тоже от него? Тогда идите, погуляйте в коридор. Не по-джентльменски, конечно. Но что делать. Я воспользуюсь удобствами. Тогда будет полегче, да?

Я гуляю по коридору. Пятница. Восемь вечера. Операции не прекращаются. Вперёд-назад везут ребят под наркозом на каталках.

* * *

Захожу в палату к Лёше. Он сегодня человек-мумия. В прошлый раз шутил дурацкие шутки, играл в телефон одной рукой, пил кефир. Сегодня была операция на руке. Вчера извлекали крупные осколки из ног. Мелкими осколками Лёша нашпигован, как кекс – изюмом. Какие-то сами выйдут. Какие-то останутся. Сейчас он не может ничего. Лежит, не шевелится, только говорит, улыбается устало, хмурит брови. С ног снимали кожу для пересадки. Левая рука в гипсе. В отверстии гипса сидят пиявки. Врач поставил после операции, чтоб восстановить кровообращение.

– Лёш, загляну под одеяло.

Лёша кивает. Я надеюсь, что там, под одеялом, есть место, куда я могу положить руки, чтоб убрать напряжение. Ищу – нет такого места. Правая рука пришита к животу. Ноги в бинтах и пластырях.

– Почеши нос. Лоб. Вложи в рот вейп. На пару вдохов. И расскажи, как у тебя там. Чтоб я вспомнил, как в жизни бывает. – Лёша-мумия бодро даёт мне инструкции.

– Ир, я готов! – сигналит Никита.

Его койка по диагонали от нас с Лёшей. В другом конце большой палаты.

– Сейчас приду, – говорю. – Пару минут.

И, глядя на Лёшу, докладываю:

– Дети. Уроки. Работа. А вчера Иван позвонил, друг наш. Воюет. Сказал, что приехал в отпуск. И что через час будет. И до двух ночи пили. Пели. Говорили. Невозможно соскучились. Обнимались. Не могли расстаться. Невозможно отпускать снова друга туда. В итоге не выспалась.

– Так ты устала? Что стоишь? Садись тогда! – говорит Лёша.

– Не устала, нет. Просто эмоционально по нулям себя чувствую. Так, знаешь, на нейтральной передаче. Нет эмоций. Невозможно жить на полную громкость – когда за четыре часа надо прожить всё – от невероятной радости до боли расставания с человеком, который идёт на войну. Четыре часа, представляешь? Как целая жизнь. Слёзы, смех, слёзы, смех, слёзы… Потому я сегодня будто в пенопластовой пелене.

– Как он? Что рассказывал?

– Всё то, что ты видел. Что ты знаешь. Трёхсотые. Двухсотые. Мыши. Целые полчища мышей. Голодные местные дети. Мальчик, которого отец привёл, чтоб бойцы подкормили. А у мальчика дрожали руки, и он ел быстро, как зверёк. А мыши сожрали у Вани форму и деньги в сумке. Но молитвы тех, кто здесь, спасают. И ангелы-хранители ощущаются совсем физически. У тебя тоже так было?

– Да, – кивает Лёша. – Похоже. И ещё – у меня тоже сейчас отпуск должен был быть. Но задело, видишь, за пару недель до отпуска. И вот, отдыхаю.

Я киваю. Вижу.

– У меня тоже была раньше жизнь. Жена, дети. Двадцать лет прожили. Точнее, двадцать один. И чувствую – не хочу больше так. Ругаемся, как кошка с собакой. Любви нет. Ну, я на работе к начальнику подошёл: «Дайте общежитие!» И начальник мне выделил комнатку в общаге. Я взял трусы, футболки, ушёл налегке. Месяц прошёл – домой прихожу к жене. Обсудить – что, как. Жена говорит: «Возвращайся!» – «А смысл? – говорю. – Тебе как, полегче стало без меня?» Она говорит: «Ну, вроде да». – «Ну, – говорю, – тогда и нечего начинать снова». – «Бери деньги из заначки, – говорит жена, – купи себе однушку какую. Что ты будешь, как бомж, по общагам шарахаться!» А я поискал-поискал и двушку купил в новом доме. Начал жить один – скучно. Попивать стал. И пошёл на СВО. Думаю, пусть моя жизнь пригодится ещё.

– Пригодилась, – говорю.

– Пригодилась, – кивает Лёша. – И знаешь, жить захотелось. Там по интернету познакомился с девушкой. Она меня поддерживает. Она тоже из моего города. Город Усть-Кут. Не слышала такой? Я ей сказал, что ранило. И сильно. А она говорит: «Ничего, главное – живой». Хотела сюда даже приехать. Я не пустил. Пусть подлатают слегка, согласна?

Я киваю. Поправляю одеяло. Смотрю в глаза. Сую Лёше в рот вейп – на пару вдохов. И возвращаюсь к Никите.

* * *

…Артур спрашивает: «Кто будет ужинать?» И идёт греть в микроволновке макароны с морепродуктами.

– А я яблоки люблю, – говорит Никита. – Картошку вообще не ем. Не то. А яблоки могу на первое, второе и третье. Мне здесь, в госпитале, все отдают свои яблоки, кто не любит.

Я киваю.

Смотрю на Никиту. Сила, молодость, красота, совершенство. Прикован к кровати. Как неправильно это всё. Как больно…

– Что болит сейчас? – спрашиваю.

– Нога ноет, – говорит Никита. И добавляет: – И душа.

Улыбается.

– Мне бы кровать отодвинуть, – говорю, – чтоб до души дотянуться.

– Не получится, – качает он головой. – Никак. Лучше тогда идите к другим, чтоб им помочь.

– Не получится, – говорю, – не страшно. Буду работать с тем, до чего дотянусь.

Раскачиваю грудную клетку. Спазм тихо уходит. Будто шарик сдувается. Никита становится мягче и глуше.

Смотрю на стену.

На стене икона Серафима Саровского. Скрестив руки на груди, святой будто говорит со мной: «Помоги им. Помоги, чем можешь. Даже тем, кто отказывается от массажа».

* * *

Напротив Никиты лежит Валерий. Одна нога ампутирована. Вторая травмирована – вырваны куски мышц. Валерий боится новой боли. Прикосновений. И настойчиво отказывается от массажа.

Я обещаю не делать больно.

Касаюсь едва заметно.

– Удивительно, – говорит Валерий. – Боли стало меньше.

Заканчиваю массаж. И… понимаю, что нужен перекур. В смысле перерыв. Я чуть было не потянула на себя дверь в четырнадцатую палату. Но сама себя остановила и вышла в коридор.

И будто вынырнула из той реальности.

Попила воды из бутылки.

Взяла в руки телефон. Написала детям: «Ужинайте. Буду поздно. Люблю». И забила в поисковик «аутопластика». За полтора года в госпитале сегодня я впервые увидела двух бойцов с руками, пришитыми к животу…

Я не могу показывать в палате, что я в шоке. Я глажу руки. Расслабляю плечи. Показываю: всё отлично. Стандартная ситуация. Восстановление кожного покрова. Работы сосудов. Что проще. Всё под контролем врача. А мы просто чуть снимем напряжение. В руках. Плечах. Голове. Три недели пролетят как один день. Вот увидишь!..

…Я не могу показывать в палате, что я в шоке. Но внутри себя я в шоке. Я стою в коридоре с телефоном в руках. Смотрю в сумерки за окном. Читаю, как делается эта операция. Понимаю – это спасение от ампутации.

Прорываюсь сквозь буквы: «Данный вид хирургического вмешательства включает целый набор техник по замещению образовавшихся дефектов собственными тканями пациента. На повреждённый участок руки пересаживают донорский лоскут с передней стенки брюшной полости. В период, который пациент проведёт с рукой, пришитой к животу, лоскут одновременно является и частью руки, и частью живота».

Смотрю на фото на экране.

За моей спиной – пятнадцатая палата, где под бинтами у Лёши-мумии и Артура то же самое. Не надо быть детективом, чтоб понимать: врач поместил Лёшу и Артура в одну палату, чтоб наблюдать за парными случаями. У кого как будет заживать. Как, глядя на одного, не пропустить тревожные симптомы у другого?

Думаю: а если бойцам захочется пошевелить пальцами, пришитыми к животу?

Понимаю – ранения такие, что не захочется. Больно.

Думаю – три недели. Или четыре.

Выдыхаю – что такое три-четыре недели по сравнению с целой жизнью? С сохранённой рукой? И тут же придумываю мечту – пожать руку Артуру. И Лёше-мумии. Через месяц. Через бинты. Или через пару месяцев. Когда бинты снимут.

За окном зимние сумерки. А я переношусь на три недели вперёд – когда обоим раненым бойцам врач отпорет руки от живота – и верю, что это будут отличные руки. И я тут же думаю про весну. Про весну и про Победу. Про яблони, что зацветут. Про яблоки, что любит Никита.

* * *

В четырнадцатой сегодня двое – Владимир и Олег.

Обнимаюсь с Олегом. Долгожданная встреча! Чувствую себя так, будто меня прямо сейчас воткнули в розетку, подключив к источнику питания: выжили. Перезимовали. Впереди весна!

Володя идёт ва-банк:

– Так, раз вы с Олегом уже пообнимались, то на массаж первый я буду!

Я не против. И Олег тоже.

У Володи шитая-перешитая нога. Швы на мышцах. Швы там, где мышцы вырваны. На второй ноге аппарат Илизарова. И следы от срезанных лоскутов кожи для пересадки.

Володя – бойкий тридцатипятилетний деревенский парень. С чубом. С удалой улыбкой. Бесконечно уставший от боли.

Мы молчим. Только сверяем курс по уровню боли.

– Больно?

– Дышу, дышу. Ты ж видишь, дышу. Восстанавливать ногу надо, чтоб мог на неё опираться. На второй ноге ещё долго будет стоять аппарат.

В палату заглядывает врач – нужно сделать Володе перевязку. Смотрит на меня. Говорит Володе: «С тобой закончат, тогда загляну. Минут через сорок. Пока сделаю перевязку в соседней палате».

– Всё так? Успеете за сорок минут? – спрашивает меня врач.

Я киваю. Он кивает мне в ответ. Поговорили.

* * *

Через сорок минут Володя выдыхает. Вытирает лоб полотенцем. Выходит в коридор – маякнуть сестре, что он готов к перевязке.

С Олегом я работаю молча. Устала. Он у меня сегодня вишенка на торте. То, ради чего. Тот, на ком видишь результат своих усилий.

Олег приехал в Питер после полугодового отпуска дома.

Между мной и Олегом столько часов налёта, что можно молчать. Год назад, в феврале, ему оторвало ногу в районе бедра. Полностью. Совсем.

…А когда читаешь учебники – например, по анестезиологии – то в сносках пишут, что анестезиология очень сильно шагнула вперёд во время такой-то войны. Было много раненых, оперировали прямо на поле боя и уже после войны стали этот метод применять при плановых операциях.

Военная медицина шагает вперёд прямо сегодня. И сегодня пишутся учебники по военно-полевой хирургии.

За полтора года СВО военные медики прошли огромный путь. Я благодарна им за каждого спасённого бойца. И не верю глазам, когда смотрю на ногу Олега.

– Ногу в руки тогда – и вперёд, – рассказывал Олег летом. – Меня шесть часов выносили с поля боя до госпиталя. Ногу оторвало. Но я не растерялся. Примотал её обратно бинтом – очень плотно и держал руками. На пункте эвакуации в Волновахе попросил медиков сшить сосуды. Чтоб нога не омертвела. Они покрутили пальцем у виска. Но я ж эмчеэсник. Работал в пожарной части, спасателем был. Знал, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Решил, что буду верить в невозможное. Сквозь боль решил. Убедил медиков. Сшили сосуды. Потом были сутки в Ростове. Ожидание борта в Питер. Перелёт. А здесь меня сразу прооперировали. И? Видишь? Шевелю пальцами! А я не мог иначе! У меня трое детей. Мне ещё жить да жить!

Я не верила в эту историю. Даже когда часами сидела у Олега на кровати, распутывая клубки нервных окончаний. Не могла поверить, что это правда. Но я дотрагивалась до пальцев на ноге – и его трясло, как под напряжением.

Олег орал: «Убери руки!» Извинялся. Приходил в себя. Вытирал испарину.

Я снова – аккуратно – клала свою руку на ступню Олега. Едва касаясь. Искала тот участок, где чувствительность уже есть, но напряжение не шарашит. И старалась его расширять. Медленно. По миллиметру. С перерывом на чай.

В палату заходила медсестра. Смотрела на Олега. Говорила:

– Зайцев, вы в адеквате сейчас? Можно уколоть? А то вы ночью катетер вырывали из вены и куда-то меня слали?

Олег извинялся:

– Простите. Воевал ночью под обезболом. Не до уколов было. В наступление шёл.

И улыбался медсестре так, что не простить его было невозможно.

Я качала головой и подкладывала картонки Олегу под аппарат Илизарова – нога отекала, кольца аппарата врезались в ногу. Олег смотрел на меня с опаской – вдруг дотронусь туда, где двести двадцать вольт, и тогда – прощай, чаепитие.

Я обещала дотрагиваться аккуратно. Двести двадцать настигали там, где их не ждали.

Сканировала взглядом пришитую ногу и представляла под кожей запутавшиеся нити нервных окончаний. И мечтала распутать их. И превратить в правильные клубки.

– Я не мог не пойти на войну, – говорил Олег в сумерках. – Как бы я потом сыновьям в глаза смотрел? Сам же их учу быть мужиками. Не мог я спрятаться. А сейчас научусь ходить и вернусь в обычную жизнь.

Я делала всё, чтобы Олег научился ходить.

Спрашивала:

– Знаешь, как ты записан в моем телефоне?

– Как? – задумывался Олег.

– Угадай!

Он гадал:

– Красавчик Олег? Олег-Бурят? Бурят Нога Пришита?

Я качала головой:

– Мимо, мимо, мимо!

– Сдаюсь, – сказал Олег после десятка попаданий в «молоко».

– Олег на двух ногах, – с видом победителя я показала ему экран телефона с его контактом.

Он рассмеялся:

– Давай выпьем по бокалу минералки за твою веру в меня!

А теперь – вот, пожалуйста. На двух ногах. Сбылось. Не просто стоит, а идёт. Медленно, на костылях, но идёт. Только сделал накат на одном тапочке в восемь сантиметров.

Я вспоминаю наши бесконечные летние разговоры. Мне кажется, мы с Олегом знаем друг о друге всё. И про детские мечты, и про взрослые разочарования. Он рассказывал о кузнечном деле – до МЧС работал в кузнице. Тогда, в мирные ещё времена. Говорил о новом браке – после непростого развода. О том, какое это счастье – дочь после двух сыновей.

Чтоб обсудить всё на свете, времени у нас было – вагон. Мы виделись пару раз в неделю, часа по три, четыре.

Когда отступала боль, Олег говорил:

– Что хочешь, чтоб я рассказал? Спрашивай!

– Расскажи про тот день.

– Это запрещённый приём, – он качал головой и уводил разговор в сторону. – Нечего тут рассказывать…

* * *

Лишь однажды Олег приоткрылся. Я сидела на кровати. Он собирался с духом, прежде чем разрешить мне коснуться ноги. И вдруг, посмотрев на мой крестик, сказал:

– …Ир, Бог есть.

У него крестика не было. Да и откуда.

Мне кажется, Олег до ранения сам не определился, в кого верить – в священного медведя, в духа своей земли или Будду. Бурятский религиозно-языческий замес говорил: «На Будду надейся, сам не плошай, на всякий случай имей при себе мешочек с родной землёй, в дацане за тебя молятся, помни про медведя за спиной».

Я это всё знала от раненых бурятов – в соседней с Олегом палате лежал Степа из бурятского Закаменска и Вадим из Гусиноозерска – и от волонтёров из бурятской общины.

Бурятская община в Петербурге с началом СВО, казалось, полным составом переместилась в госпиталь.

Буряты проходили рейдом по всем госпиталям, выискивали своих раненых, заглядывая в палаты: «Есть здесь кто из Бурятии?», связывались с родными, приносили в госпиталь домашнюю еду – буузы или позы, напоминающие по виду юрты, записывали нехитрые просьбы – какую книжку хочется почитать или на какую ногу нужен носок.

Когда раненому становилось лучше и ему было можно выходить из госпиталя, буряты организовывали поездку в дацан. Или – если раненому не требовался дацан – везли туда, куда было надо. На вокзал или, что было чаще, в аэропорт.

Бурятку, что приходила к Олегу и Стёпе, звали Таисия. Это была полная, невысокая, шебутная женщина за пятьдесят. Она с ловкостью жонглёра вытаскивала из своей сумочки туески с горячей едой, закидывала в сумку пустые туески из тумбочки и, перед тем как уйти, спрашивала, нужно ли что ещё. И каждый раз смотрела на меня с удивлением – надо же, на бурятку я похожа не слишком, а времени на бурята не жалею.

Я тоже улыбалась Таисии в ответ.

В разрезе моих прищуренных глаз она старательно пыталась отыскать что-то бурятское. И – я уверена – неизменно находила. А иначе бы её логика каждый раз разбивалась о суровый асфальт мироздания, а это было недопустимо.

– …В то утро я знал, что со мной что-то случится, – глухо начал рассказ Олег. – Но в смерть – в свою – не веришь. Видишь, как друзья погибают, а на себя не примеряешь это. Я не думал про смерть. Но тем утром я уже знал, что меня ранит. Проснулся. Был солнечный февральский день. Солнце слепило прямо. Был лёгкий морозец. И, пока я умывался снегом рядом с блиндажом, увидел тень рядом с собой. Я знал, что никого рядом нет. А рядом была огромная тень ангела. Я сначала остолбенел. А потом выдохнул – значит, выживу. И когда ногу оторвало, я понял – это мой квест. Справлюсь. Не зря же ко мне приходил ангел. Посмотри – видишь, какая у меня цепь? Вот она меня и спасла в тот день.

Цепь Олега я увидела ещё при знакомстве. Никто не назвал был её «цепочкой». Это была кованая чёрная цепь из металлических колец. Кольца были чуть сплюснутые, сантиметра два в диаметре. Когда я узнала, что Олег кузнец, мой первый вопрос был: «Сам выковал?» Оказалось – да, сам.

– Когда мне оторвало ногу, то вместе с этим мне прямо в горло прилетел осколок. Ещё б сантиметр – и нет меня. Цепь его остановила. Осколок отскочил. А цепь в этом месте помяло, покорёжило. Но меня не задело, представляешь? И я понял, что за знак мне утром был от ангела. Бог есть. Не смотри, что я без креста. Моя цепь мне теперь самое громкое напоминание. Как только смог, я её подвыправил. И, знаешь, в госпитале в ней лежать не очень удобно. На операциях её снимают. А я всё равно надеваю потом. Понимаю, что это теперь больше, чем просто цепь.

Я будто заново знакомилась с ногой Олега – проходила сквозь следы от аппарата, спазмы, уплотнения и отеки. Сняли аппарат, в котором он отходил полгода. Больно. Но не так больно, как было. И не так остро.

Олег молчал, откинувшись на подушках.

На тумбочке стоял кофе в одноразовых стаканах. Капучино я купила себе. Мокачино – Олегу.

* * *

Вспомнилось, как тогда, летом, Олег говорил: «Ты ко мне приходишь. Не приноси ребятам круассаны и нектарины. Ты же ко мне приходишь. Я, если захочу, сам угощу ребят. А не захочу – не угощу».

И я соглашалась. Понимала – вдали от дома, за тысячи километров от Улан-Удэ Олегу нужен был кто-то родной здесь. Кто-то, кто приходит только к нему.

Мы заканчивали, когда за окном были жаркие летние сумерки. И я выходила из госпиталя последняя. А если я приходила утром, то днём Олег говорил:

– Давай проведу тебя до проходной.

И крутил колеса на инвалидной коляске:

– Не помогай, я сам.

А потом до утра приходил в себя и не спал от боли. Слишком тряслась коляска по ломаному асфальту.

Тогда, летом, мы гуляли по Петропавловке. Я возила Олега на коляске, когда его выпустили из госпиталя в увольнение, а он включил видеотрансляцию на телефоне и показывал жене и детям всё-всё-всё.

Я вывозила коляску через Невские ворота крепости к Неве. Рассказывала про Мраморный дворец и про Зимний. Про Троицкий мост и про Дворцовый.

Троицкий мост был в тот день разведён. Готовились к какому-то празднику. Я рассказывала про фарватер – что проходит с той стороны реки, где было поднято крыло моста. И про то, что в 1903 году по мосту первой прошла императорская семья.

Олег смотрел с удивлением: разведённый Дворцовый мост он видел на кружке «Санкт-Петербург», что подарили в госпитале. А вот что Троицкий разводится так, приподнимая над водой одно крыло, – было неожиданно и странно.

Потом мы зашли в Петропавловский собор. Смотрели на могилы императоров, на золотой иконостас. И двухлетняя дочка Олега целовала камеру и кричала: «Папа-папа-папа! Папа мой!»

И – я не успевала моргнуть глазом – мужики в соборе и на площади подскакивали к нам и приподнимали коляску на порогах. И помогали выехать.

А потом начался штормовой ветер, и Олег переживал, не замёрзну ли я. А мне внутри было так горячо, что никакой ветер с Невы меня не доставал.

Такое было лето. Настоящее питерское лето с поправкой на СВО.

* * *

А однажды Олег сказал:

– Слушай. Такая история. Стыдно рассказывать. Но надо рассказать. Мы воевали. А там, недалеко от наших позиций, был посёлок. И в нем магазин – всё для бойцов. Туда обувь завезли. Берцы. А мои в хлам уже были. Я захожу, беру с полки берцы, меряю. Малы. Беру следующие. Вроде как раз. Но надо походить, чтоб понять – не жмут ли. Хожу. И тут в магазин куча бойцов заходит, только с задания. Шумные такие. Гвалт стоит. Продавщица ими занялась. А я понял – нормальный размер. Не жмёт, не давит. И пошёл. Дохожу до своих и понимаю: «А за берцы-то я не заплатил!» Стою и думаю – что делать? Они тысяч пять стоили. И не пошёл платить. Стыдно мне стало – покрутят у виска: «Ненормальный». Или решат, что украсть захотел. Ну и не успел я походить в этих берцах. Через пару дней мне ногу в этом берце оторвало. У меня, когда ногу оторвало, сразу пазл сложился. Сурово получилось.

Я кивнула…

– Потом я эти берцы видел в Ростове в госпитале, под койкой. А потом пропали они. Верно, кто-то решил, что они мне долго не потребуются. Вот так-то! – Олег смотрел на меня. Ждал, что я скажу. Я молчала.

* * *

…Помню, как я сидела на кровати, и мы листали альбом с рисунками Олега. И я не дышала. Там, в карандаше, была вся жизнь. Мечты о том, как он вернётся домой. И снова будет лето. И жена будет спать, раскинув руки, а под мышкой у неё будет спать дочь. И Олег будет стоять на двух ногах. Главный в семье. Мужчина. А рядом – жена и дети.

А пока – пока Олег рисовал плюшевого кота. Который пришивает лапку плюшевому котёнку. А на следующей странице – искорёженный танк. А рядом с танком сидит парнишка на инвалидной коляске. Без ноги.

Во дворе госпиталя – летом было жарко – таких безногих пареньков на колясках были десятки.

Но это был особый парень. Конкретный. Сосед Олега по палате. Молчаливый пацан. Он, кажется, даже не здоровался со мной. И не прощался. А вот Олегу он как-то бессонной ночью рассказал всю свою историю. Он рассказывал, а тот рисовал.

А потом тот пацан снова замолчал. Ездил во двор курить. Делал это молча. Возвращался. А я смотрела на рисунок – на этот танк – и всё понимала. Или думала, что понимала.

Помню, как мы тогда, в начале осени, прощались с Олегом на полгода. Я протянула два браслета из камней:

– Выбирай в подарок.

Оба браслета были мужские, тяжёлые. Один из содалита. Второй – унакит.

– Не могу выбирать, – сказал Олег, – не буду. Ты же мне не предлагаешь выбирать: правая нога или левая? Давай я заберу оба.

Я рассмеялась.

А Олег тогда раскрыл свой рюкзак и протянул несессер военнослужащего Российской армии. Новый.

– Сыну твоему от меня привет.

С тех пор мой сын ждёт, когда у него вырастут усы, чтоб пригодился бальзам после бритья. Чистит зубы пастой «Армия России» и моется одноименным гелем для душа. Не каждый раз. Растягивает, чтоб надолго хватило.

* * *

Я работаю со стопой. На себя. От себя. На себя. От себя.

От себя идёт легко. На себя – почти никак. Пара миллиметров.

– Надо работать с головой, – говорю. – Лежишь – тяни на себя ногу. Не смотри на стопу. Тяни, сколько тянется. Чтобы мозг фиксировал это движение. Постепенно получится. Такая ментальная тренировка. Спортсмены после травм так по два часа тренируются, представляют, что едут на велике, включая все мышцы. А при этом ноги в гипсе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.