Кальмия Н
Песня, зашитая нитками

Пролог

Qui nisi sunt veri, ratio quoque falsa sit omnis

(лат. Если чувства не будут истинны, то и весь наш разум окажется ложным).

***

Тук.

Глухой стук дверок шкафа.

Тук, тук

Или это стучат капли воды, прокачивать из-под проржавевшего крана ванной?

Тук, тук, тук

Что-то отдалённое, непонятное. Но одновременно такое же знакомое.

Тук-тук, тук

Стук ускоряется. Да, теперь становиться понятно, что это не капли воды. И это не озорной ветер, заставляющий шуметь неожиданные объекты интерьера.

Тук-тук-тук

Потолок ванной покрыт плесенью, черными узорами, напоминающими карту забытых мест. Вода из крана – не просто ржавая, она пахнет железом и чем-то гнилым, будто течет не по трубам, а по венам самого дома. На стене – трещина. Она появилась неделю назад, но уже успела разрастись, как живая. Интересно, сколько еще нужно времени, чтобы она расколола стену пополам? И что тогда вывалится из этой темноты?

Оборачиваюсь. Вижу отражение. Через отражение на меня взирает бледная версия меня.

Длинные светлые волосы, совсем потерявшие цвет, карие глаза, в которых раньше неотъемлемо прослеживалась воля к жизни, совсем потухли. Бледная, почти прозрачная кожа. Такое тело больше напоминает бракованную фарфоровую куклу.

В углу комнаты стоит кресло. Когда-то оно было мягким, но теперь его обивка истлела, и из дыр торчат пружины, похожие на сломанные ребра. На спинке – пятно. Не просто грязь, а очертание руки, будто кто-то вцепился в него в последний момент перед падением. Или перед тем, как его утащили. Кто оставил этот след? Я? Или тот, кто смотрит на меня из зеркала?

Улыбаюсь. Но вместо улыбки, на лице возникает лишь слабое подобие оскала.

Будущее. Что я могу знать о будущем, если мне известно лишь настоящее? А что могут знать люди? Кто может точно знать о том, что его ждёт в ближайшем будущем? А кто сможет этого избежать?

Верно, я могу рассказать лишь о настоящем. И немного о прошлом.

Настоящее. Сейчас я в мнимом настоящем. Я совершенно уверенно могу утверждать, что я здесь. По бедному лицу, разбитой улыбке, потухшим глазам.

Прошлое. Оно в памяти, и также как ядовитый клинок, отравляет хуже настоящего.

Или же нет?

Что я знаю о настоящем? Что такое это «настоящее»? И что из себя представляет тот, кто смотрит на меня по той стороны зеркала?

Отражение преподносит руку к гладкой ледяной глади. Улыбается.

Я не двигаюсь с места. Не делаю ни шага. Замираю.

Отражение тоже замирает, изучающе оглядывая меня с ног до головы. Останавливается на глазах.

Слышу стук.

Тук, тук, тук

Чувствую, как по моей спине будто взбираются сотни маленьких ножек.

Всё ещё не двигаюсь. По щеке отражения скатывается слеза. Чёрная слеза.

Пол под ногами холодный, липкий. Не просто мокрый – он будто покрыт тонкой пленкой чего-то живого. Если приглядеться, можно увидеть, как в щелях между плитками шевелятся тени. Они не просто двигаются – они повторяют мои движения с опозданием в секунду. Как будто я – кукла, а кто-то дергает за нитки, но делает это небрежно, с усмешкой.

Тук-тук-тук

В мои уши что-то пробирается, глаза болят, чувствую чей-то скрежет у своих губ. Не могу отвести взгляда от отражения.

Тук-тук-тук-тук

Ноги немеют, руки теряют чувствительность, будто бы их набили ватой. Глаза предательски чешутся, слезятся. Я всё нечётче вижу фигуру перед собой.

Поднимаю руку, протираю глаза, на миг зажмурившись.

Треск

Хрустальный звон разбитого зеркала разрывает тишину, будто кто-то провел лезвием по нервам. Звук пахнет сталью и мокрым пеплом – как будто в воздухе растворяются обгоревшие фотографии. Осколки падают не вниз, а в меня – острые, как бритвы, они впиваются в кожу, оставляя после себя не царапины, а черные трещины, из которых сочится что-то густое и липкое. В ноздри забивается запах меда и тухлятины. Сладковатый, но с гнилостной нотой, будто под кожей уже кишит личинка.

За мгновение до того, как тьма окончательно поглотит зрение, я успеваю увидеть их.

Белые руки – не просто бледные, а трупные, с синеватыми прожилками под полупрозрачной кожей. От них веет сыростью подвала и формалином – консервантом для тел, которые не должны разлагаться. Пальцы слишком длинные, суставы вывернуты под неестественным углом, будто их ломали и собирали заново, не глядя. Но хуже всего – когти.

Черные, закрученные, как ржавые гвозди, они медленно приближаются к моим глазам. Кажется, я чувствую их запах – ржавчину и что-то химическое, как будто кто-то пытался стерилизовать гниение и только усилил его.Они не просто касаются – входят в плоть, будто стекло не разбилось, а растворилось, пропуская сквозь себя эту тварь.

Боль.

Не просто вспышка – мозг взрывается от нее, будто кто-то влил в череп кипящее масло. Теперь я вижу цвета боли: алый, как свежая рана, переходящий в фиолетовый, как синяк, а затем в черный – цвет пустоты, которая ждет. Я пытаюсь закричать, но горло уже не мое. Внутри – шевелящаяся масса: жуки с панцирями, покрытыми шипами, многоножки с липкими лапками, что-то мягкое и скользкое, наползающее на язык. Они не просто заполнили глотку – они поют.

Тонкий, противный писк, сливающийся в хор, звучащий изнутри моего же тела. Их голоса пахнут горелым сахаром – приторно-сладким удушьем, от которого хочется рвать.

И тогда раздается крик.

Не мой – потому что я уже не могу. Это она кричит. Та, что смотрела на меня из зеркала. Та, у которой мое лицо, но глаза… Боже, глаза пустые, как у куклы, из которых вытекают черные слезы. Эти слезы пахнут медью и йодом – как будто кто-то пытался остановить кровотечение, но только размазал его по лицу. Она кричит моим голосом, но в нем нет ничего человеческого – только визг, от которого кровь сворачивается в жилах.

Я чувствую, как твари внутри начинают есть.

Не просто ползать – они впиваются в стенки желудка, прогрызают путь к сердцу, их лапки царапают кости изнутри. Теперь я чувствую их вкус: горький, как желчь, с металлическим привкусом крови. Они оставляют за собой следы – липкие, как смола, пахнущие разложением и чем-то чужим, что не должно быть внутри человека. Больше всего жжет там, в животе – будто кто-то развел там костер и теперь медленно перемешивает угли ножом.

Последнее, что я успеваю почувствовать – холод.

Не просто темнота, а вода. Густая, как смола, она заливает легкие, и я понимаю: это не конец. Она пахнет мокрым камнем и чем-то древним – как будто я вдыхаю воздух из склепа, запечатанного веками.

Это начало.

Тьма смыкается над головой, но я уже знаю – когда проснусь, онибудут ждать.

И зеркало снова будет целым.

***

Ах, этот бренный, но такой прекрасный и чудесный мир!

Любящих созданий своих щадящий, а ненавидящих подвергающих в пучину отчаяния.

Сильного делающий сильнее, слабого же безжалостно ломающий на части.

Взращивающий любовь и безразличие, сильнейшую ненависть и всевоспламеняющую любовь в одном хрупком тельце.

Хотя иногда терпящий в ином случае погрешности. Так называемые «систематические грубые ошибки».

В одно великое время, золотой для человечества век, люди познали истину – им были даны силы добыть себе счастье своими руками.

Так называемая «родственная душа» уже не была красивой, но бесполезной метафорой – почти у каждого живущего на земле появилась своя, личная истинная пара.

И стоило лишь истинному запеть, как у его или её пары по всему иелу начинали цвести цветы. Прямо как в сказках.

Не так ли?

Стоило лишь родственной душе запеть, как её пара начинала покрывать цветами. Цветение могло начаться с рук, ног, или даже с сердца. И оно не прекращалось вплоть до той поры, пока душа не останавливала своё пение, тем самым убрав для волшебных созданий подпитку.

Чем больше возлюбленный или возлюбленная слышала пение своей родственной души, тем больше цветы испещряли его или её тело.

Чем дольше длилась песнь, тем ближе подбиралась смерть.

Пение было злом, проклятием нового человечества. И чем больше времени проходило, тем сильнее крепла эта вера.

Какое же противоядие от красивых, но болезненных телесных паразитов?

Любовь, любовь, лишь истинная, чистая и невинная, лишенная фальши любовь могла спасти от зла – стоило лишь истинным поцеловаться, как чары спадали, а вместе с этим и опадали лепестки цветов, несущих гибель.

Как великолепно! Искусно! Красиво! Трагично! Ха-ха, да как же комично, в конце концов!

Ведь, после всего, что оно натворило, человечество заслужило только такой конец: истребить само себя из-за внутренней гнили, которая продвинулась уже так далеко, что избавление от неё уже не представлялось возможным.

И благословение, которое было дано людям ради их спасения, обернулось проклятием, посланным по их души.

Как же иронично. Так, стоит ли им верить?

Иронию разделяли не все. Были люди, которые просто закрывали на это свой взор.

Были и те, кто не признавал родственных душ чудом. Они считали сие явление ничем иным, как проделками дьявола, а самих «истинных» дьявольскими отребьями.

Таких людей было немного, и, хоть со временем их стало заметно меньше, их практики не исчезли до конца.

Родители, чаще всего состоящие в той или иной секте, привирающей природу и общественные порядки, запрещали своим детям петь, и сами также строго придерживались этого права. А в случае непослушания своих чад, матери или отцы зашивали детям рты.

В худшем случае, бывали и семьи, в которых детям уже почти сразу после рождения проделывали ту же процедуру. В других семьях – стоило чадам чуть подрасти. Таких детей называли «замками».

В обществе к таким… относились лояльно.

Не было судов, и это вовсе не каралось никакими правилами и законами. А со стороны морали у всех были разные взгляды:

Некоторые прилюдно их жалели, громко причитая за бедных деток.

Некоторые смеялись. Унижали. Обсмеивали их невежество.

Некоторые жалели тихо, страшась за свою судьбу.

Некоторые злились на их глупость.

Некоторые грустили, удаляясь в свои размышления.

Но среди этого всего была одна общая деталь – в конце концов все их забывали.

Совсем не оставляющие в памяти след, замки были похожи на бледное серое пятно. Неприятное, почти как бельмо на глазу, но не такое уж заметное.

И вот, словно насмешка судьбы, человечеству был дарован ещё один шанс. Любой, абсолютно любой, будь то даже очередной «забытый» мог найти своё спасение. Путь к спасению лежал через перерождение, которое же пролегало через смерть.

Но могли ли «замки» питать надежду на перерождение? Ведь большинство из них было слабо. Большинство из них и за людей и не считалось, так – лишь бледная версия человека.

Да, они не умирали от жестокой любви, в большинстве своём будучи отшельниками, они никогда не находили своих родственных душ. Как и сил к пробуждению после смерти.

Но, нет. На самом деле, исключения всё же существовали. Хоть и крайне редко.

Ведь как иначе, чем не чудом, модно назвать то, что он нашёл своего ангела среди им подобным?

О, она была прекрасна:

Полуприкрытые светло-карие глаза и мягкая улыбка на губах маленькой девочки делали её больше похожей на ангела, чем человека.

Её рот был зашит.

Да, хоть её рот был зашит, девочка немного ослабила шнур. И выбравшись в лесную безлюдную чащу, где её не достали бы никакие монстры из внешнего мира, ангел тихо напевала.

Лес вокруг нее не просто молчал – он затаился. Даже ветер не шевелил листья, будто боялся нарушить этот хрупкий момент. Солнце пробивалось сквозь кроны не лучами, а тонкими иглами, которые впивались в землю, оставляя после себя маленькие черные точки. Как будто кто-то протыкал небо, пытаясь слить оттуда всю светлую краску.

Нет, она была не просто прекрасной. В тот момент наблюдающему мальчику показалось, что она была совершенной.

Но вот, хрустнула ветка: мелкий разбойник слишком поздно обнаружил, что древесина под его ногами была не такой уж слишком надёжной, как показалось в начале.

В зелёных глазах промелькнул весь ужас осознания ситуации, а ветка, будто только дожидавшаяся окончания мыслей мальчика о внеплановом падении, обломилась и полетела в тот же миг. Со страшной руганью, которую разбойник не раз и не два слышал у взрослых в деревне, рухнул на землю – слава, его ожидала относительно мягкая земля и зелёная трава, а не те же кусты крапивы, которые росли, буквально, на соседнем лугу.

– Дьявол бы попрал это тупое дерево! – поморщившись, мальчик потер ушибленный затылок.

В деревне его считали дьявольским отродьем, и относились тоже соответственно. Вот и пришлось учиться приземляться не головой, и относительно безопасно. Для жизни, но не для здоровья.

Рядом зашуршали кусты. Скорее всего, это та девочка, увидев его, побежала прочь.

В эту секунду мальчику стало очень грустно и противно от своей бестолковости.

Друзей у него не было, да и заводить он их не хотел, по крайней мере не с теми зазнайками из деревни, которые, повторяя за родителями, смешивали его с грязью.

Но эта девочка была другой. Всегда одна, она молчала и часто гуляла вот в таких вот чащах и лесах, видимо, прятавшись от своей чёкнутой мамашки.

Сначала мальчику было просто интересно. Потом, сам того не заметив, он отчаянно начал хотеть с ней дружить. Но подойти к ней он не мог – боялся.

И вот что странно: разбойник не боялся своих ровесников, кидающих в него камни, не страшился взрослых, которые могли сделать хуже, если остаться с ними наедине (Ха! Путь сначала поймают!), не боялся кричать им в лицо ругань похуже той, которую ему говорили вслед. А подойти и заговорить с этой маленькой девочкой он боялся.

А потом…потом, она запела. Это пение было столь чувственно и изящно, что мальчик впервые за долгое время забылся. Расслабился. Позволил ошибке случиться.

Первая его оплошность заключалась в том, что он не имел смелости заговорить с ней. Вторая – то, что наблюдал за ней, прячась от её внимания. Третья же – самая роковая – он не только напугал её, но и раскрыл свои предыдущие косяки.

Зелёные глаза заслезились от обиды. Мальчик злобно хмыкнул.

Теперь и последний человек в деревне, с которым разбойник правда хотел подружиться, отвернётся от него. Что, как он считал, было заслужено.

Зашуршала трава. Совсем рядом. Солнце заслонила тень.

В недоумении разбойник поднял голову и увидел протягиваемую ему маленькую ручонку. Это была девочка.

На её лице прослеживалась странная буря эмоций: ангел явно боялась, но вместе с тем, волновалась за другого, хотела помочь.

«Но ведь если её поймают, то ей явно не поздоровиться, – неверяще подумал в тот момент мальчик. – Почему она ещё не убежала?»

– Ты в порядке? – из раздумий вывел тихий голосок малышки. Прикрывая рот, она всё ещё не убирала свою руку.

– Да, – в груди защекотало какое-то незнакомое чувство. Мальчик осторожно сжал протягиваемую ладошку. – Да, спасибо тебе большое.

Наступила тишина. Как незнакомцы(?) они разглядывали друг друга: девочка с некоторой боязнью и интересом, а мальчик, подмечая новые детали в знакомой, которые было не увидеть с прошлого расстояния. Мальчик первым отвёл взгляд. Но не от отвращения, как это было раньше – почти всю его жизнь. В этот раз, почему-то, страха и отвращения от столь пристального внимания мальчик не ощутил. Лишь мимолётное смущение, и странное чувство в душе.

– Как… тебя зовут? – невольно вырвавшиеся слова заставили мальчика покраснеть ещё сильнее. Замолкнув, он зажмурился. Он опять всё испортил!

Тишина. Мальчик боялся поднять взгляд, а девочка молчала.

■■■■■, – раздалось робкое, и мальчик, удивленный, перевёл взгляд на девочку. Темно-зеленые глаза пересеклись с светло-карими. Девочка улыбнулась. – Рада, что с тобой всё хорошо.

Между ними повисло молчание, но не неловкое, а теплое, как старое одеяло. В воздухе пахло хвоей и чем-то сладким – может, ягодами, а может, самой надеждой, которая вдруг показалась такой осязаемой. Где-то далеко кричала птица, но этот звук только подчеркивал тишину, а не нарушал ее.

***

– Пропустите! Живо пропустите меня, ублюдки полоумные!

Яростный крик слышался будто через толщу воды. Разум плыл, будто издалека виделись красные, синие и белые сверкающие огни.

– Прекратите, молодой человек.

Шум. За стеной, где-то там, в другом мире творилось что-то странное.

– Ты не можешь оставить меня одного! Слышишь? Мы ведь обещали!

Голос. Совсем рядом. Через распадающийся разум, она понимает, что этот голос ей знаком. Но кто..?

– Да он буйный! Вызывайте полицию!

– Ты ведь обещала, что всегда будешь со мной!

Да, определённо, она знала его. С усилием попытавшись ухватиться за осколки воспоминаний, она поняла, что падает вниз. Последним, что услышало её затухающее сознание был полный отчаяния шёпот.

Где-то вдали горел свет. Не яркий, а тусклый, будто свеча, которую вот-вот задует. Но он был. И в этом свете мелькали тени – может, люди, может, просто обрывки воспоминаний. Они тянулись к ней, шептали что-то, но слова растворялись в воздухе, не долетая. Осталось только ощущение – кто-то зовет. Кто-то ждет.

Ты ведь обещала…

ГЛАВА I. Пробуждение

Красный.Ядовито-алый, как свежая рана. Цвет, который раньше дарил спокойствие, теперь служил лишь сигналом к пробуждению – резким, неумолимым, как удар по нервам.

Девушка резко разлепила веки, и сразу же поморщилась. Утренний свет, проникающий сквозь полупрозрачные шторы, резал глаза, будто тысячи крошечных лезвий. Воздух пах стерильностью и чем-то металлическим – знакомый, но от этого не менее отталкивающий запах больничной палаты.

Зельда не знала, сколько пробыла в этом искусственном сне. Но кожей чувствовала – не неделя, не месяц. Гораздо дольше. Время здесь текло иначе, словно густой мёд сквозь пальцы.

Руки сковывало что-то холодное и чужое. Опустив взгляд, она увидела провода – бледные, как трупные пальцы, впившиеся в её запястья. И ещё несколько тонких белых трубочек, тянущихся от локтевых сгибов к капельнице. Пластиковые щупальца, питающиеся её кровью.

Губы Зельды искривились в усмешке. Одним резким движением – рывком, от которого заныли давно не работавшие мышцы – она вырвала все эти мерзкие шланги. Из ран, оставленных неосторожным движением, брызнула густая кровь, горячая и живая. Но уже через мгновение кожа стянулась, будто и не было этих ран – лишь капли, медленно скатывающиеся по предплечьям, оставляя за собой липкие дорожки.

Она сжала тонкое больничное покрывало – материал шуршал, как сухие листья. Воздух здесь был другим. Густым. Наэлектризованным. Как перед грозой.

Когда она ступила на жёсткий пол, холод кафеля будто бы обжог кожу. Но девушка даже не поморщилась. Лишь слабо улыбнулась, наслаждаясь тактильными ощущениями. Встала, сдёрнув покрывало на пол.

В этой комнате была только одна кровать. И очевидно только одна живая душа. Хотя насчёт «живой», она бы теперь поспорила.

И ничего лишнего: тумба возле кровати, куча аппаратов жизнеобеспечения, окно, да дверь, ведущая в уборную. Интересно, зачем в комнате человека, находящегося в коме, нужна была уборная?

Однако, думать об этом не хотелось.

Тишина. Почти плотная, как застоявшийся воздух на болоте, заполняющая каждый уголок комнаты. Зельда прислушалась – ни шагов за дверью, ни приглушенных голосов медсестер. Только мерцание ламп дневного света, издающее едва уловимый высокий писк. Эта изоляция странным образом успокаивала.

Она двинулась вдоль стены, пальцы скользили по шершавой поверхности, пока взгляд не зацепился за электронные часы.

Красные цифры, резкие, как порезы на белом фоне:

[11 июня 2011 года, воскресенье]

Горькая усмешка сорвалась с губ. Ровно 95 месяцев. Почти восемь лет искусственного сна. Время, которое украли у неё капля за каплей, словно лекарство из той самой капельницы.

Она подошла к умывальнику. Вода хлынула ледяными иглами, заставляя кожу покрыться мурашками. Девушка впилась пальцами в керамическую раковину – поверхность была на удивление теплой по сравнению с водой.

Зачесав мокрые волосы назад, Зельда встретилась взглядом со своим отражением.

Лицо… но не совсем её лицо. Те же черты, но словно выточенные заново – резче, бледнее. Губы, которые когда-то были полными, теперь потрескались и поблекли, будто иссушились. Ненавистное зеркало показывало ей чужую девушку с глазами…

Она резко наклонилась ближе.

Раньше её глаза были светло-карими, с теми самыми зеленоватыми искорками, которые мать называла «дьявольским светом». Теперь же – глубокий изумруд, почти фосфоресцирующий в полумраке. Как у хищного зверя ночью.

«Мать…» – мысль обожгла сильнее ледяной воды. Та женщина никогда бы не допустила, чтобы её дочь оказалась в такой больнице. По крайней мере, в нормальной.

Зельда огляделась. Чистые стены, современное оборудование – определённо не подпольная клиника. Но ближайшая больница была в соседней деревне, в тридцати километрах…

Внезапно глаз будто зачесался изнутри. Она резко моргнула, ощущая, как что-то смещается под веком. Ощущение новое, но знакомое – похожее на то, что она испытывала «там», по ту сторону сна. Только теперь боль была острее, будто кто-то водил иглой прямо по глазному нерву.

Горькая усмешка скользнула по её губам – странное ощущение, будто мышцы лица забыли, как это делать. Вспомнился тот мальчишка. Единственный, кто не боялся приблизиться к ведьминому отребью. Такое же отверженное существо, как и она сама. Деревенские шептались за их спинами: «Прокажённые».

Но именно он, этот «отброс», оказался единственным, кто догадался позвать врачей, когда она начала погружаться в тот странный сон.

Внезапно перед глазами всплыл образ: она и тот мальчик сидят на старом деревянном мосту, болтая ногами над рекой. Его смех – хриплый, но искренний. Её собственные истории, которые никто, кроме него, не слушал.

Интересно, что с ним сейчас? Жив ли вообще?

Она резко встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время для сентиментальностей.

Где-то в области грудной клетки что-то зашевелилось – паразиты.Неприятное, но знакомое ощущение, напоминающее, что восемь лет – не сон, а реальность.

«Ха…» – хриплый звук вырвался из её горла. Пальцы невольно потянулись ко рту. Швы. Грубые, неровные, будто её зашивал не врач, а мясник. Кто мог так изуродовать её лицо?

Ледяные пальцы, в отличие от того, как это было несколько лет назад, касаясь грубых швов, уже вовсе не дрожали.

«Неужели мать так безжалостно орудовала иглой?»– мелькнула отстраненная мысль в голове. Но нет, вспомнила – это она сама, в припадке ужаса, вырвала несколько стежков зубами, пока мать пыталась зашить рваную рану. Слёзы, слюна и кровь превратили тот «ремонт» в настоящее мучение.

Губы растянулись в неестественно широкой улыбке. Старая рана снова разошлась – алые капли застучали по белоснежному кафелю, как первые капли летнего дождя по подоконнику. Хриплый смех вырвался из горла.

Боль. Острая, чистая, живая. Она отрезвляла и одновременно дарила наслаждение лучше любого наркотика. Каждый нервный узелок кричал: «Ты существуешь!»

Пальцы впились в нить. Ещё один рывок – кожа расходилась, как старая ткань, но шов держался. Вторая попытка – и вот уже окровавленная нить, эта проклятая белая льняная змейка лежала на полу.

Кровь. Много крови. И не только она – ошмётки плоти, что так раздражающе болтались на нити, девушка тоже беспощадно сдирала. Уродливые куски с глухим шлепком приземлились на кафель.

Кровь стекала по подбородку, капала на грудь, рисовала абстракции на светлых стенах.

Ладонь прикрыла глаза. Кровавой рукой она провела по лицу, волосам, стирая с себя кровь, раны, и прошлое, как грязь. Ран и следов как не бывало.

Так-то лучше. Милые дети поработали на славу.

В зеркале отражался совершенно другой человек: не девятилетняя хрупкая светленькая девочка, с, тем не менее, мягкими чертами и пухлыми губами, и сияющими глазками.

Сейчас с той стороны на неё смотрела незнакомка, с заострёнными чертами лица и потускневшими тёмными глазами, в которых иногда прослеживался рубиновый отблеск.

Волосы – не светлые, присущие ангелам, коих так любила её мать, а идеально чёрные, длинные, густые. Вьющиеся на концах. Улыбка циничная, ядовитая, как и её милые дети, которые сейчас наполняли каждую частичку тела.

Пальцы дрогнули, коснувшись губ. Никаких швов. Ничего, что сковывало бы её восемь лет.

Воспоминания нахлынули волной. Мальчик… Его слёзы в тот последний вечер. Его шёпот: «Ты же умрёшь».

Она засмеялась.

– Да, мальчик, – прошептала она, разглядывая в зеркале чужое отражение. – Зельда действительно тогда умерла.

Кровь на кафеле рисовала причудливые узоры, словно ритуальные символы. В этом хаосе алых пятен родилось новое имя:

Амартия

Оно звучало как удар кинжала по стеклу, или как шорох крыльев ночной птицы. Настоящее обещание новой жизни, выкованное в горниле страданий.

ГЛАВА II. Цветы гортензии

Зенон никогда не верил в эту чепуху о родственных душах. Смеялся, крутил пальцем у виска, когда кто-то заводил разговоры о судьбоносных встречах.

«Выдумки,»– думал он до того дня, когда на его коже расцвели первые бутоны.

Он не сразу заметил их. Сначала было лишь пение – голос, который прорезал тишину, как лезвие по шёлку. Зельда. Её имя вспыхнуло в сознании, будто уголь, раздутый ветром. И тогда, уже после, когда восторг встречи немного улёгся, он почувствовал странное сжатие в груди, будто кто-то запустил пальцы под рёбра и осторожно сжимал сердце.

Когда он задрал майку, пальцы наткнулись на нечто мягкое, чуть влажное от пота.

«Что за…?»

В полумраке под тканью белели крошечные соцветия, нежные, как шёпот. Гортензия. Их лепестки дрожали при каждом его вдохе, будто живые. Он дёрнул один цветок – и боль пронзила его, острая, как удар ножом.

Благо, вокруг никого не было. Мальчик знал эти тропинки, знал, где можно скрыться от чужих глаз. Но сейчас его волновало лишь одно: почему они не отрываются?

Он провёл пальцем по стеблю, и цветок ответил лёгким трепетом, будто вздрогнул. Кожа вокруг него была горячей, пульсировала в такт его сердцу. Эти крошечные белые звёздочки казались частью его – как шрамы, как родинки, как что-то, что всегда было с ним, просто он не замечал.

И тогда, глядя на них, он вспомнил. Не ясно, не сразу, но что-то в их форме, в их дрожании напомнило ему… Зельду.

Зенон застыл, словно громом поражённый. Его глаза, обычно такие скептически прищуренные, теперь распахнулись широко, впитывая реальность, которая ещё минуту назад казалась невозможной. Нет, это… это не могло быть правдой.

«Или могло?»

Если это не были пустые выдумки суеверных деревенских старух, если ангельский голос, заставивший его сердце биться чаще, действительно принадлежал родственной душе… Значит, вся эта «дьявольщина» существовала на самом деле. И он, Зенон, действительно был её отражением – тёмным, несовершенным, но… желанным.

Уголки его губ дрогнули, затем растянулись в редкой искренней улыбке. Он почти не улыбался, по-настоящему – только кривые усмешки, и некий защитный механизм, чтобы его никто не мог ужалить, ранить или достать. Но сейчас, с тех пор как он услышал её – Зельду, его ангела, – что-то тёплое и лёгкое поселилось у него в груди. Если быть её проклятием означало слышать этот голос снова и снова… Он соглашался. Охотно.

Когда в следующий раз их пальцы случайно соприкоснулись, он почувствовал, как под майкой что-то изменилось. Цветы… они опали. Их лепестки, ещё вчера такие живые, теперь сморщились и отвалились, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на коже.

Зенон не знал, что делать с этим знанием. Рассказать ей? Его Зельде, его спасительнице? Но слова будто застревали в горле. А вдруг она отпрянет? Вдруг, узнав, что её второй половиной является это существо, которое все деревенские клеймят отребьем, она посмотрит на него с отвращением?

Зенон сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони. А если она возненавидит его из-за этого?

Он видел, как мать Зельды – эта женщина с лицом, застывшим в вечной гримасе благочестия – хватала дочь за запястья, оставляя синяки в форме пальцев.

«Ты – грех, от которого не отмыться!»– шипела она, и Зельда… Зельда верила. Верила, опуская глаза, будто и правда несла в себе что-то гнилое.

Зенон знал: её мать лгала. Лгала, как и вся деревня, прикрывая страх перед необъяснимым показной святостью. Им всем просто нужен был один жалкий козел отпущения. А маленькая девочка являлась превосходным кандидатом: мать помешанная умалишенная, а дочь настолько слабая и хрупкая, что не осмелиться даже взгляда поднять на обидчиков. Зельда, его свет, его ангел, дрожала под этими взглядами…

Рассказать?

Гортензии под его кожей шевельнулись, будто в ответ. Нет, не сейчас. Он подождёт. Дождётся момента, когда её пальцы перестанут дрожать при слове «родственная душа». Когда она перестанет вздрагивать от собственной тени.

А пока… Пока он будет стоять между ней и этим миром, как щит. Даже если для этого придётся снова стать тем самым «дьявольским отродьем», в которого так охотно верили все вокруг.

Но в тот день мать Зельды была более зла, чем обычно. Дети играли неподалёку, когда услышали яростный крик женщины, зовущий дочь домой.

Мальчик с тревогой посмотрел на своего ангела, на что она, лишь улыбнувшись, сказала ему, что ей пора идти. Хотя он прекрасно видел, что её руки на тот момент дрожали.

И тем не менее, он её отпустил. Но тайно пошёл за ней. Чтобы пронаблюдать. Уверить самого себя, что всё обойдётся. Но увидев картинку во дворе Зельды, мальчик в ужасе замер.

Зенон чувствовал, как его кровь буквально закипает в жилах. Каждый удар этой женщины по Зельде отзывался в его теле физической болью – будто раскалённые иглы вонзались под кожу. Он должен был терпеть. Её просьба звучала в его голове навязчивым эхом: «Не вмешивайся… Иначе мы больше не увидимся…».

Но когда деревянная палка со громким треском разломилась пополам о спину Зельды, а девочка рухнула на колени, выплёвывая кровавую слюну, – что-то в нём щёлкнуло.

Мать(если эту тварь вообще можно было так назвать) уже тянулась к ржавому штырю, торчащему из забора. Её голос, напоминающий скрип несмазанных колёс телеги, визжал:

– Как могла моя утроба выносить такую мерзость?! Ты – грязь! Грязь, которую нужно соскоблить!

Зенон увидел, как Зельда поднимает голову. В её глазах не было страха – только пустота. Та самая пустота, которая бывает перед тем, как сдаёшься навсегда.

Женщина замерла, сжимая в дрожащих пальцах ржавый штырь. Её голос внезапно стал сладким, как прогорклый мёд:

– Не бойся, доченька… Мамочка сделает всё без боли. Ты же хочешь быть чистой?

Зенон, притаившийся в тени, буквально физически почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он отчаянно махал Зельде, мысленно крича: «Беги! Хоть сейчас, хоть куда-то!» Если она сорвётся с места – он отвлечёт старуху. У них будет шанс…

Но когда он встретился с ней взглядом, у него перехватило дыхание.

Она улыбалась.

Эта истерзанная девочка смотрела на свою палача-мать с тёплой, почти нежной улыбкой – будто перед ней не безумная старуха с оружием, а капризный ребёнок.

И тогда Зенон перестал думать.

Гортензии под его кожей взорвались яростным цветением. Шрамы-стебли превратились в живые плети, с хрустом ломая заборные доски. Воздух наполнился терпким запахом сока и железа.

– НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! – его рёв разорвал воздух, как гром.

Он рванул вперёд, и замерзшая земля хрустнула под босыми ногами. Удар был настолько силён, что женщина отлетела куда-то в сторону, как тряпичная кукла. Штырь с глухим «чвяк»увяз в грязи. Где-то послышался то ли всхлип, то ли хруст и хрип. Но ему было все равно. Зенон уже тянулся к Зельде, его голос дрожал:

– Где болит? Я… я знаю травницы за болотом. Они помогут…

Но его ангел не ответила.

Тишина. Мальчик почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Зельда смотрела сквозь него – её взгляд был устремлён куда-то в пространство за его спиной.

– Зель…да?

Он обернулся. Эту картину он запомнил навсегда.

Да, точно. Тогда было раннее утро.

Воздух пах мокрым железом и прелой травой. Капли росы на стеблях отражали багровые блики.

Женщина лежала неестественно неподвижно. Её когда-то белое платье теперь дышало алым – будто распустившийся мак. Трава вокруг блестела не от росы, а от чего-то более вязкого…

И тогда он увидел.

Из её шеи торчала та самая железная балка. Солнце играло на ржавых гранях, превращая их в зловещую бронзу.

ГЛАВА III. Тень колдуньи

Смерть не пришла одна. Она принесла с собой что-то другое – не освобождение, а новую цепь, звенья которой впивались в кожу, оставляя рваные следы.

Добрые сказки врут.

Они врут, когда говорят, что после смерти злодея наступает рассвет. Рассвет не наступил. Наступило что-то другое – серое, тягучее, как дёготь.

Дочь сумасшедшей не получила ни капли жалости. Ей досталось только проклятие, смех и камни. Камни – особенно. Они летели первыми, всегда первыми.

Раньше ведьма держала деревню в страхе – но и в неком порядке. Теперь порядок рассыпался, как гнилая верёвка.

Взрослые переступили черту. Сначала – шёпотом. Потом – громко. Потом – руками.

Дети научились быстрее. Они не шептались. Они бросали камни. Топтали сапогами. Смеялись, когда дочь колдуньи падала в пыль, и смех этот был страшнее любого проклятия.

Зельда больше не выходила из дома.

Её рот до сих пор был зашит. Даже после смерти матери.

Последние слова матери звучали у него в голове, как колокольный звон:

«Ты – грязь! Грязь, которую нужно соскоблить!»

Девочка сжималась в комок, не в силах даже всхлипнуть.

«Ты – грех, от которого не отмыться!»

С силой сжимала волосы на голове. Глаза обжигало горячими слезами.

«Как могла моя утроба выносить такую мерзость?!»

А за спиной ее преследовали фантомные крики:

– И это ещё полбеды! Пока эта мерзость живёт в деревне – всем нам конец!

И изо всех сил пытаясь успокоить своего ангела, Зенон аккуратно гладил ее по спине, плечам. Что-то ласково напевал. И, хоть через довольно долгое время, но Зельда немного успокаивалась.

В один из таких дней мальчик понял. В сказках всё просто: один злодей. Один герой. Хэппи-энд. Но в их мире злодеев было много. А героев – двое.

Жители деревни называли себя добрыми людьми. А его и Зельду – чудовищами. Но…

Зельда не нуждалась в их спасении. Она сделала больше, чем он мог вообразить. Он был готов сразить тысячу врагов ради неё. Но она не дождалась.

Последний солнечный день. Зенон помнил каждую чёртову деталь.

Три коротких стука. Один длинный. Два коротких. Их тайный язык. Она всегда бежала открывать. Даже если до этого была сильно занята.

Но в этот день – тишина.

– Уснула?

Нет. Её сон был чутким. Иногда создавалось впечатление, что она слышала даже разговоры людей далеко на окраинах.

– Ушла?

Но куда? Их убежище было единственным безопасным местом.

Ключ скрипнул в замке. Он молился, чтобы она оказалась в лесу. Топчущей одуванчики. Или собирающей цветы и растения. Но глухая тишь за дверью кричала совсем о другом.

Она сидела в углу, поджав колени, будто уснула – бледная, как восковая кукла, с растрепанными волосами цвета переспелой пшеницы. Зенон замер на пороге, и его сердце сделало в груди что-то странное: сначала заколотилось, как перепуганный заяц, потом замерло, будто кто-то сжал его в кулаке.

«Спит», – подумал он, но мысли звучали слишком громко, слишком натянуто, как струна перед тем, как лопнуть.

Он подошел ближе.

Волосы.Поправил дрожащими пальцами – они были холодными и липкими, как мокрая паутина.

Одеяло. Натянул до подбородка – тело под тканью не шевельнулось, не потянулось к теплу, как это делают живые.

Лицо. Боже, это лицо. Оно было неправильным. Слишком белым. Слишком… спокойным.

– Эй, – прошептал он, и его голос сорвался на хрип. – Проснись. Это я.

Тишина.

– Хоть на минуточку! – крикнул он уже, и эхо вернулось к нему из углов комнаты, насмешливое и пустое. – Дальше можешь спать хоть до утра!

Но ее веки не дрогнули. Они лежали тяжелыми, влажными каменными плитами, и Зенон вдруг понял – по тому, как его живот скрутило в ледяной узел, по тому, как пальцы сами собой полезли к ее запястью, ища пульс, которого там уже не было.

Деревня.

Он оглянулся, будто впервые видя эти стены, эту нищету, эту ловушку.

Доктор.

В этой деревне был только один. Тот самый, что смеялся, когда ее мать тащили к костру.

Путь. Один. Единственный. Нужно было идти в другую деревню. Он встал, и его тень упала на девочку, такая же безжизненная и плоская.

– Я вернусь, – пообещал он ей. Ага, словно она бы его услышала.

Дверь захлопнулась. Где-то за окном закаркала ворона. А в комнате, на кровати, маленькая фигурка так и не пошевелилась.

Потому что мертвые не встают. Даже для тех, кого любят.

А мальчишка бежал.

Деревня осталась позади, как сон, который нельзя вспомнить до конца. Лес встретил его холодными объятиями – ветки царапали лицо, корни цеплялись за ноги, будто пытались удержать. Но он не останавливался.

За лесом должна быть другая деревня.

Мальчик не помнил, как нашёл ту тропинку. Не помнил, как добрался. Помнил только белые стены, людей в белых халатах, их руки, которые отталкивали его, когда он цеплялся за них, хрипя:

– Помогите ей. Просто… помогите.

Они забрали её. Унесли за дверь, которая захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Внутрь его никто не впустил.

[10 сентября 2011 года, вторник]

Юноша усмехнулся. Криво, беззвучно.

Опять этот день. Опять эти воспоминания, которые накатывают в самые неподходящие моменты, как волна, накрывающая с головой.

Перед ним – труп. Блондинка. Худющая. Лицо, которое когда-то могло быть милым, теперь – просто маска из воска.

Он цокает языком.

– Опять портишь мне кайф, – бормочет, пнув тело ногой.

Холодный бетон. Запах пыли и чего-то ещё. Он оглядывает её скептически.

Мёртвые – они все одинаковые. Но её он запомнил. Запомнил слишком хорошо.

Он стоял над тем, что осталось, и его пальцы дрожали – не от страха, нет, никогда от страха, а от чего-то другого, более глубокого, более животного. Кровь. Ее было так много, что она сочилась между пальцами ног, липкая и теплая, как густой сироп, оставленный на солнце.

Столько…

Тогда, в былые времена, в те дни, когда деревня еще дрожала при его появлении, он впервые позволил себе такую роскошь.

О, он до сих пор помнил то прекрасное, животрепещущее чувство, когда он забирал одного жителя за другим из той чертовой проклятой деревушки. Молодые люди и подростки – уже повзрослевшие дети, что так любили кидаться камнями. Старики, в которых превратились ранее страшные и сильные взрослые. Должно быть, никто и помыслить не мог, что овечка, которую они однажды травили, над которой они так сладостно измывались все эти годы, вернется, обернувшись волком, дабы обглодать их косточки. Содрать шкуры заживо, и уже самому, как и они раньше, наслаждаться изумительным зрелищем.

Деревня адских отребий, которая лишила его ангела. Они все должны были пройти через определенную стократную карму, чтобы заслужить хоть частичку искупления, не так ли? Хотя, кого он обманывал. Пусть они пройдут через тысячу или миллионную карму, прощения они никогда не заслужат.

И на тот момент для него все это действительно было необходимо – тогда каждый крик, каждый хруст кости под его руками, казалось, хотя бы немного заглушал ту боль, которая все росла и росла с момента, когда ангел совершила свой последний живой вздох. В то время он позволил своему звери вырваться на волю и насладиться свободой и кровавой жатвой всласть. Голод стих. Но лишь на время.

Сейчас… Сейчас это было просто.

Просто потому, что мог.

Он соскочил с подоконника, где наблюдал за своим творением, и его ботинки хлюпнули в луже, разбрызгивая алые капли по стенам.

Если дать этому застыть…

Мысль заставила его скривиться. Убирать засохшую кровь – все равно что соскребать с души старые грехи. Грязно. Утомительно. Липко.

Где-то за окном завыл ветер, напоминая ему о другом времени, о другом месте. О ней.

Ее голос звучал в его голове так же четко, как если бы она стояла рядом:

«Не показывай своих мотивов. Не высказывай желаний. Держи мысли при себе.»

Он зажмурился, но ее лицо не исчезло – бледное, с веснушками на носу, с глазами, которые видели слишком много для такого маленького создания.

«Если не говорить человеку ничего, то он ничего и не поймет.»

Он помнил тот день. Помнил, как его кулаки сжимались, как гнев кипел в жилах, горячий и слепой. Он хотел защитить ее, броситься на них, разорвать в клочья…

Но она остановила его.

«Зачем напускная храбрость, если силы нет?»

Тогда эти слова обожгли, как пощечина. Теперь же они висели в воздухе, тяжелые и неумолимые, как гильотина.

Её ангел. Её мудрость. Она всегда знала, как выжить. А он…

Он больше не был тем мальчиком. Кровь на его руках засохла, превратившись в черные корки. Он вздохнул, и в груди что-то дрогнуло – не раскаяние, нет, никогда раскаяние, а что-то другое, более старое, более болезненное.

Где-то вдали завыла сирена. Он улыбнулся, и шагнул в темноту.

Интересно, что бы сказала Зельда, увидев его сейчас? Узнала бы? Испугалась? Отшатнулась, в отвращении?

Когда-то в детстве, он представлял ее такой – сидящей у окна в той светлой палате, в которую ее однажды положили, с книгой на коленях, с волосами, которые тогда едва касались плеч. Теперь же, он знал, что, если бы она встала, они струились бы до самого пола, бледные, как лунный свет, запутавшиеся в собственной тишине.

Каждую субботу.

Каждую проклятую субботу он приходил, поднимался по лестнице, где ступени скрипели под его ногами, как старые кости, и приносил ей гортензии.

«Они похожи на тебя»,– хотел сказать он, но слова застревали в горле, тяжелые, как камни.

А теперь…

Теперь он проводил пальцами по ее губам, по этим бледным, чуть пришитым черными нитками швам. Врачи предлагали снять их.

«Сделаем это, когда она сама скажет. Только с её собственного разрешения», – отвечал он каждый раз.

И это была правда.

Тогда Зельда не хотела, чтобы их снимали.

Как не хотела и того, чтобы он защищал ее тогда, в тот день, когда все пошло наперекосяк.

«Мы – родственные души», – шептал он ей в тишине палаты, но она не слышала.

Не слышала, потому что спала. Она находилась где-то там, за гранью. Парень сам был там однажды, хоть и не долго – всего несколько дней по людским меркам. Ничего не помнил, но знал, что мир за гранью очень далек от реального. Но и от обычного сна он тоже был далек. И если бы у него спросили, хотел бы он однажды вернуться обратно или даже вспомнить, что там было, парень бы сказал «нет».

Да, четких картин в памяти не было. Но остались ощущения. Противные, ужасающие, страшные. Каждый раз, когда он просто думал о «грани», тело, будто что-то вспомнив, выдавало массу побочных эффектов: он то начинал дрожать, либо же его тянуло опустошить желудок.

Юноша понимал других, кто не хотел вспоминать. И отдаленно осознавал, почему шансов на пробуждение оставалось у тех, у кого «сон» растягивался дольше, чем на год.

Ведь оставаясь там дольше, можно было увязнуть навсегда. Потерять разум, расколоться на осколки и погрязнуть где-то далеко-далеко. Даже спустя дни «сна» юноша изменился почти до неузнаваемости. И именно тогда в нем проснулся «голод».

Однако, не у всех «сон» сопровождался кошмарами (наверняка, ими же был напичкан его сон), и иногда люди пробуждались добрее и ярче, чем были до этого. Прослеживалась некая тенденция: у кого было не тревожное детство и вполне себе пригодные для проживания условия, «спали» более спокойно. У подобных людей были минимальные изменения, чаще касающиеся только характера, а уж о способностях и речи не шло.

Да и тремора они, конечно, после одного лишь упоминания о «сне» не испытывали, что не сказать о Зеноне. Или Зельде.

Парень понимал, что вряд ли его ангелу снились добрые «сны» (и в этом были виноваты жители деревни и ее никчемная жестокая мать, которых Зенон был бы не против убить еще раз). И тем не менее, он надеялся. Искренне надеялся, что ее ведения будут хотя бы более щадящими, чем его. Надеялся, что его ангел, однажды, отряхнет кошмары, словно мешающуюся пыльную вуаль, и вернется в их мир.

И пусть надежда на пробуждение с каждым днем угасала все больше, он все равно приходил. Ставил цветы. Гладил ее волосы, которые росли, росли, будто пытались дотянуться до чего-то, что она так и не успела взять при жизни.

А потом садился рядом и смотрел, как тени от заката ползут по стенам, превращая палату в ту самую комнату на дереве из его воспоминаний – ту, где она в последний раз улыбнулась ему. Где они в последний раз были вместе.

Где он в последний раз был тем мальчиком, а она – той девочкой.

Теперь же…

Теперь он приходил к тихой больничной палате. К единственной кровати. К пустым вазам. И только ветер, врывавшийся в окно, шептал ему на ухо его страхи и его опасения:

«Она не проснется.»

Но, несмотря на эти мысли, он все равно приходил. Не мог иначе.

Ведь, она обещала – и эти два слова впились ему под рёбра, застряли там, как осколок стекла, который нельзя вытащить, не разрезав всё нутро. Они пульсировали в такт его шагам по коридорам больницы, жгли ладонь, когда он сжимал гортензии, мокрые от утренней росы, будто сама земля плакала за него. Зельда не лгала. Никогда. Даже когда врачи отворачивались, пряча глаза за белыми масками, даже когда цифры на мониторах мертвели, как зимние ветви за окном.

Она вернётся. Потому что иначе…

Иначе зачем тогда этот запах – лекарств и воска для полов, въевшийся в кожу?

Зачем скрип кровати, когда он садится рядом, и холод её пальцев, которые уже не сжимают его руку в ответ?

Зачем эти швы, чёрные, как паутина, на её губах, которые она сама велела оставить – будто запечатала ими тайну, которую должна была рассказать только ему?

Больница. Не та, деревенская, где стены пахли сыростью и старостью, а эта – стерильная, вылизанная до блеска, где даже тишина казалась искусственной. Аппараты пищали, как испуганные птицы, трубки вились вокруг её тела, как корни, врачи больше не спрашивали «стоит ли?» – они просто смотрели на него, и в их взглядах читалось что-то между жалостью и суеверным страхом.

Они поняли.

Поняли, что он будет приходить, даже если её волосы, некогда мягкие, как шёлк, превратятся в седые нити, стекающие с кровати на пол.

Даже если её кожа истончится, как папиросная бумага, и сквозь неё начнёт просвечивать что-то, что не должно быть видно.

Даже если однажды утром он войдёт в палату и увидит, что кровать пуста – он всё равно вернётся в следующую субботу. С цветами.

Правда, которую никто не говорил вслух, висела в воздухе, как запах озона перед грозой:

Люди умирали.

Иногда на следующий день – внезапно, без предупреждения, будто кто-то выдёргивал вилку из розетки.

Иногда через год – медленно, незаметно, как свеча, догорающая в пустой комнате.

Но не Зельда. Не его Зельда.

Потому что она была «один на пятьдесят тысяч» – но не в колонке некрологов, а там, где в медицинских журналах печатают истории, которые потом называют «феноменом» и «необъяснимым случаем».

***

[Суббота. 10:00]

Дверь больницы открывалась с лёгким стоном. Он заходил.

Поднимался по лестнице, где ступени под ногами скрипели, как кости старика.

И ждал.

Не сна – потому что это был не сон.

Не смерти – потому что смерть уже давно перестала быть для него понятием с чёткими границами.

А того момента, когда её веки дрогнут, и в зрачках, мутных, как заболоченные пруды, наконец-то отразится его лицо – и она прошепчет, губами, которые больше не сшиты старыми нитями:

«Я же обещала.»

Зельда, как и в первый его приход, лежала в одной из таких комнат – тихой, пропитанной ароматом старого дерева и едва уловимым запахом лаванды, оставшимся от вчерашнего вечера.

Циферблат, холодный и безжизненный, показывал без семи пять. Сегодня была суббота.

Юноша торопился. Нет, он не суетился – его движения были точными, отточенными, будто он заранее знал каждый свой шаг. Но в том, как его пальцы сжимали края сумки, в том, как он то и дело бросал взгляд на часы, стоя на остановке, читалось нетерпение.

Белая рубашка, мягкая на ощупь, как первый снег, идеально сидела на его стройной фигуре. Чёрные брюки, сшитые по мерке, подчёркивали мужественные линии тела. Волосы, будто тронутые лёгким ветерком, лежали в беспорядке, но в этом был свой шарм. Так официально он одевался только в те дни, когда собирался навещать ее.

Лицо его оставалось невозмутимым, почти скучающим. Только тёмно-зелёные глаза выдавали внутреннюю бурю – они то скользили по циферблату, то устремлялись вдаль, к расписанию транспорта, где цифры сливались в одно серое пятно.

Сегодняшний день был особенным. Как и каждая чёртова суббота. И всё же каждый раз этот день казался новым, будто впервые. Зенон не мог позволить никому – ни случайному прохожему, ни даже собственной усталости – осквернить этот день, полностью посвящённый его ангелу.

Он уже купил цветы – самые лучшие, те, что пахли летом даже в этот хмурый рассвет. Их аромат, сладкий и густой, смешивался с запахом асфальта и утренней сырости. Место у больницы было действительно идеальным: тихим, почти священным.

Воздух в больничном коридоре был густым, пропитанным запахом антисептика и тревогой – той самой, что висит в местах, где жизнь и смерть ведут свою тихую войну.

Зенон продолжил путь, сжимая в руках букет, от которого ещё пахло утренней росой. Да, всё было как обычно. Этот ритуал повторялся из раза в раз, но сегодня, как и всегда, его сердце билось чуть быстрее, наполняясь странным, почти болезненным счастьем.

Однако, только переступив порог больницы, он почувствовал неладное. Персонал метался, как стая испуганных птиц, голоса сливались в тревожный гул, а в воздухе висело что-то незримое, но острое – предчувствие беды.

«Должно быть, новый сложный пациент», – мелькнуло в голове, но жизнь уже научила его: всё не всегда так очевидно, как кажется на первый взгляд.

Он знал этот маршрут так хорошо, что мог бы пройти его с закрытыми глазами. Ноги сами несли его вверх по лестнице, ступени под ногами казались мягкими, будто покрытыми мхом.

Но когда перед ним распахнулся коридор, ведущий к той самой палате, сердце Зенона внезапно оборвалось, словно сорвавшись в пропасть.

Толпа. Люди, сбившиеся в кучу, как овцы перед грозой.

Он растолкал их, не чувствуя ни чьих плеч под ладонями, ни возмущённых возгласов. Всё, что осталось – это дверь. Та самая дверь, за которой его ждал…

Но вместо привычной картины – светлых голубых стен, тихого шепота аппаратов, вместо бледного, но такого знакомого лица – его встретил алый.

Цвет, который он знал лучше, чем собственное отражение. Цвет, который преследовал его всю жизнь.

Кровь.

Её было слишком много. Словно бы тут освежевали целого человека. Или же заживо, жестоко и с силой выдирали крылья ангелу.Кровь и еще ошметки чего-то покрывали пол. Кровь липкая и тёплая, отражающая свет ламп, как чёрное зеркало, напоминало бездонное застывшее озеро.

Кровать была пуста. Его ангел исчез.

ГЛАВА III.1. Опыт

Лаборатория дышала стерильностью – резкий запах спирта смешивался с холодным металлическим послевкусием очищенных поверхностей. В вытяжном шкафу мерцали синие УФ-лампы, их голубоватый свет напоминал призрачное, но мертвое северное сияние – они только что завершили свою работу, уничтожив все следы жизни на хирургических инструментах.

Амартия стояла у стола, её пальцы скользили по пробиркам с прозрачными растворами. Сегодня она работала с CRISPR-Cas9 – молекулярными ножницами, способными вырезать и вставлять гены с хирургической точностью. Но не в ядерную ДНК, ту самую спираль жизни, что хранится в центре клетки, а в митохондриальную – крошечный, но критически важный геном, спрятанный внутри клеточных электростанций.

Митохондрии – это не просто батарейки, питающие клетку. Они капризны, как старые реакторы: их геном упакован за двойной мембраной, словно за неприступной крепостной стеной. Обычные методы генной инженерии здесь бесполезны – стандартные векторы, эти молекулярные курьеры, просто не могут пробиться сквозь такую защиту.

На столе перед ней лежали три ключа к решению этой задачи.

Электроопоратор – устройство, которое пробивает клеточные мембраны короткими, точными ударами электричества, создавая временные поры, словно открывая шлюзы для генетического груза.

Плазмиды с гидовыми РНК – крошечные молекулярные карты, запрограммированные найти и пометить гены MT-ND4 и MT-CO1, два критических участка митохондриальной ДНК, отвечающих за работу дыхательной цепи, той самой системы, что превращает кислород в энергию.

Ах, и да, её личный почтальон – аденовирусный вектор – генетически модифицированный вирус, лишённый способности размножаться, но идеально подходящий для доставки CRISPR прямо в сердце митохондрий.

Мышки, ожидавшие своей участи, тоже были не самыми простыми подопытными. Это была линия C57BL/6, специально выведенная с «прохудившейся» митохондриальной ДНК – их предки уже демонстрировали спонтанные приступы агрессии, словно реагируя на несуществующие угрозы, будто слышали голоса из пустоты.

Сегодня Амартия собиралась усилить этот эффект.

Под микроскопом мир превращался в странный, почти инопланетный пейзаж. Тончайшая игла, в сотни раз тоньше человеческого волоса, медленно проникала в зиготу – ту самую первую клетку, рождённую от слияния яйцеклетки и сперматозоида. Внутри неё, в этой полупрозрачной сфере жизни, уже бился ритм деления, но Амартия вмешивалась в этот процесс с хирургической точностью.

Вирусный коктейль, который она вводила, был не просто смесью молекул – это был генетический троянский конь. Вирусы, лишённые способности размножаться, но сохранившие свою проникающую способность, несли в себе инструменты редактирования ДНК. Даже такое ювелирное вмешательство, на самом-то деле, являлось что есть, грубым насилием над природой. Митохондрии – эти древние симбионты, когда-то бывшие самостоятельными бактериями, – особенно чувствительны к любым манипуляциям. Они словно помнили своё прошлое и неохотно подчинялись изменениям.

«Если бы они могли кричать…»– мелькнула у неё мысль. На лице сама собой возникла мечтательная улыбка. В глазах девушки мелькнул рубиновый отблеск. Паразиты под кожей зашевелились.

И, тем не менее, цель оправдывала средства. Она заменяла участки митохондриальной ДНК, те самые, что кодировали комплекс I дыхательной цепи – молекулярную машину, ответственную за первый шаг в превращении питательных веществ в энергию. Вместо природных генов она встраивала модифицированные последовательности, снабжённые «воротами» для горизонтального переноса – механизма, который обычно используют бактерии, чтобы обмениваться генами прямо в живой среде, без долгого процесса размножения.

Это был ключ к её эксперименту. В природе так делают патогены, становясь неуязвимыми к антибиотикам. Но Амартия стремилась к другому – её мыши должны были научиться делиться сознанием, передавать мысли и ощущения не через нервные импульсы, а через сами молекулы жизни.

Через сорок восемь часов эти эмбрионы, уже несущие в себе зачатки нового способа существования, будут имплантированы суррогатным самкам. И тогда начнётся самое интересное.

***

Первое поколение подопытных мышей – обозначенное в лабораторных журналах как F1 – внешне ничем не отличалось от обычных грызунов. Пушистые, с блестящими глазками-бусинками, они мирно копошились в клетках, пока… пока их не помещали вместе. Тогда начиналось нечто, что заставляло даже Амартию, привыкшую к некоторым странностям в этом мир, и преимущественно, в генной инженерии, сжимать кулаки от леденящего восторга.

День седьмой. Мыши замирали разом, будто по незримому сигналу. Их крошечные головы поворачивались к пустому углу клетки с жуткой синхронностью, словно они видели нечто, недоступное человеческому глазу. Не призрак – скорее тень, отброшенную их переплетёнными сознаниями.

День четырнадцатый. Одна из особей вдруг начинала метаться по клетке, задние лапки скользили по пластиковому полу. Остальные повторяли её движения с пугающей точностью, но с едва заметной задержкой – 0.3 секунды, ровно столько, сколько нужно нервному импульсу, чтобы пробежать от одного мозга к другому. Только здесь не было нервов. Не было проводов. Было лишь зеркалирование, будто они стали немного заторможенными тенями одной сущности.

День двадцать первый.Они спали одновременно. Их мозговые волны, зафиксированные на ЭЭГ, выстраивались в идентичные паттерны – острые пики и пологие волны. Что самое интересное, это не являлось телепатией в привычном смысле.

Разгадка крылась в их митохондриях. Эти крошечные электростанции клеток начали выделять цитохром С – белок, обычно участвующий в клеточном дыхании и апоптозе (к слову, так ученые кличали запрограммированную смерть клеток) – в совершенно ненормальном режиме.

Но в этом безумном эксперименте он вёл себя как нейромедиатор, молекулярный курьер, передающий сигналы… только не между нейронами одного мозга, а между разными особями. И делал это через два основных фактора. Первый – мочу, насыщенную феромонами, которые теперь несли на себе метки мтДНК – словно молекулярные QR-коды, считываемые другими мышами. А второй – дыхание, выдыхаемые летучие органические соединения, которые витали в воздухе клетки, невидимой паутиной сплетая их в единый организм.

Амартия знала: это только начало. Если цитохром С научился передавать простые моторные команды, то что же будет, когда он начнёт транслировать страх?

Девушка окрестила это явление «стайным эффектом» – с налётом той самой академической иронии, когда учёный даёт милое название чему-то, что вот-вот разорвёт границы этики в клочья.

Она запустила их в лабиринт, этот жалкий лабиринт из пластика, и включила таймер. Двадцать особей, двадцать идеально клонированных носителей её модифицированных митохондрий тут же разбежались по разным углам лабиринта. Затем шприц, точный укол в холку одной-единственной мыши – DOI, психоделик, агонист рецепторов серотонина 5-HT2A.

«Всего десять минут», – усмехнулась она, наблюдая, как первая подопытная замирает, дрожит, чует невидимую угрозу. А потом… потом остальные дружно шарахались от пустых углов, вздрагивали от несуществующих касаний, будто кто-то впрыснул ЛСД прямиком в систему водоснабжения. Они делились галлюцинациями. Не через писки или феромоны – через саму ткань своего метаболизма.

Этот механизм был гениален в своём уродстве. Мутировавший комплекс I (та самая молекулярная машина в митохондриях, что должна была генерировать энергию) теперь коверкал дофаминовые рецепторы, хитрым образом перехватывая нейротрансмиттеры.

Клетки начинали «путать» реальные и воображаемые стимулы – но поскольку мтДНК у всех была одинаковой (а Амартия позаботилась, чтобы 12-я субъединица цитохромоксидазы – критический участок дыхательной цепи – стала у них молекулярным паролем).

«Да это же как чёртов Wi-Fi,– думала она, глядя, как мыши дружно забиваются в несуществующее укрытие, – только вместо радиоволн – цитохром с, а вместо пароля – последовательность из 147 нуклеотидов. Боже, я создала биологический mesh-набор».

И самое смешное? Ни одна из мышей не понимала, что галлюцинирует. Они просто верили в общий бред. А разве люди – не те же мыши, только с более сложными иллюзиями?

М-да, представила бы она себе, как сотни женщин, со скалками и сковородками на перевес, в ярости и гневе, уверенные в своём стайном эффекте, что их мужья изменили им, идут свершать карму. И вот тебе на – конец человечеству, сперматозоидов то больше нет.

Возникшая на мгновение картинка заставила ее прыснуть со смеху.

Амартия ненавидела глупые вопросы. Особенно этот: «Зачем создавать поехавших мышей?». К чему вообще был этот вопрос, если ответ и так лежал на самой поверхности?

Пятьдесят пар крошечных зрачков, слипшихся в один коллективный взгляд. Не стая, не колония – нейросеть из мяса и костей, где каждая особь являлась всего лишь узлом в этой жуткой биологической паутине.

«Представьте солдат, – говорила она, щелкая ручкой по столу, – но не тех дуболомов с автоматами, а нечто… элегантнее.

Они чувствуют ранения друг друга – не метафорически, а буквально. Один получает ожог, и остальные дергаются в унисон, будто боль передаётся по невидимым проводам.

Они видят сквозь стены – если хотя бы одна «помеченная» особь знает планировку, остальные двигаются так, словно карта вшита им в мозги.

Они атакуют без команд – потому что боль роя становится их личной болью, а страх одного – общим топливом.»

Да, это оружие. Но Амартию всегда забавляло, как люди сразу цепляются за самое примитивное применение. Для неё это была дверь. Дверь в мир, где ДНК – всего лишь код, а митохондрии превратились в интернет плоти – сеть, передающую не данные, а ощущения, воспоминания, инстинкты.

О, и да. Завтра она попробует встроить в их мтДНК люциферазу – тот самый фермент, который заставляет светлячков светиться в темноте.

«Если всё сработает, они будут загораться, как гирлянды, когда «рой» активирован»,– усмехнулась она, представляя, как военные тыкают пальцами в клетку, восхищённые красивыми огоньками. Ну, или чуть позже, друг в друга.

«Главное – не объяснять им, что этот свет означает синхронизацию страха. А то испугаются, бедняги».

Примечания

Mesh-набор– это система из нескольких маршрутизаторов, которые работают вместе для создания единой сети Wi-Fi, охватывающей большую площадь и устраняющей «мертвые зоны» с плохим сигналом. Он позволяет получить стабильный и быстрый интернет в каждой точке дома или квартиры.

DOI —если говорить сухим языком фармакологии, это вещество, заставляющее нейроны вибрировать от несуществующих сигналов.

ГЛАВА IV. Наваждение

Цокот каблуков эхом разлетался по пустым коридорам университета. За окнами сгущались сумерки, но внутри здания горел искусственный свет, холодный и безжизненный, будто светящаяся плёнка на поверхности мёртвого озера.

Днём эти стены кипели жизнью – голоса студентов, скрип мела, шелест страниц. Но к семи вечера университет превращался в совсем другое место.

Сейчас стрелки часов застыли между цифрами девять и десять.

Амартии нравился такой университет. Тихий. Безмолвный. Он напоминал ей тот мир – тот, что остался за гранью.

Она не помнила, что произошло с ней там. Но, тем не менее, она понимала, что все, что с ней произошло там было следствием ее действий. А ее нынешняя ила и жизнь – всего лишь результат ее выбора.

И даже если в конце её ждала смерть – она не жалела. Ни тогда. Ни сейчас.

Паразиты, пожирающие её плоть в этом мире, теперь были под её контролем.

Риск был оправдан. Благодаря ему она обрела способности и своих верных помощников. Но даже если бы их не было – она всё равно не вернулась бы в прежний мир.

Вечный сон был бы предпочтительнее. И всё же… Что-то удерживало её от смерти. Даже на грани она не сдавалась. Теперь она знала, что это было.

Вернее, кто. Один мальчишка. Смешно, правда? Она держалась из-за него – такого же потерянного, как и она сама.

«Интересно, как он там…»

Красноглазая девушка отперла дверь лаборатории, и холодный металл ручки обжёг её пальцы.

«Навещал ли он её? Скучал ли?»

Губы Амартии дрогнули в улыбке, но в глазах не было ни капли веселья. Только тень. Та самая, что осталась с ней из того мира.

Дверь лаборатории поддалась с тихим скрипом, словно нехотя впуская её в это царство стерильного холода и запаха реактивов. Зельда мертва. Она сама вырвала у смерти эту жертву, переступила через его бездыханное тело, как через порог в новый мир.

И вот она здесь. Вернулась. Но не та, что была раньше.

Её тело теперь – клубок живых существ, шевелящихся под кожей, паразитов, что вьются в венах вместо крови. Они послушны ей. Одно её желание – и они разорвут, растерзают, сожрут любого, кто посмеет встать на её пути.

За этот год она научилась многому. Паразиты – не просто её оружие. Они – её дети, её глаза, её уши, её щупальца, тянущиеся к миру. Достаточно одного прикосновения, одного крошечного червячка, заползшего в складки одежды, в дыхательные пути, в мозг – и скоро весь объект будет кишеть ими, как гниющее яблоко личинками.

Но она не спешит раскрывать свои карты. А зачем? Чтобы дать врагам – если они появятся – преимущество предупреждения? Предупредить других? Ха.

Новая жизнь, вылепленная из лжи и поддельных документов. Её «друзья» – те, что помогли – знали, на что идут. Или не знали. Не так уж и важно.

Теперь она студентка второго курса химического факультета, в элитном университете. Паразиты в её теле воруют знания, впитывают информацию, как губка. Или дело в чём-то ещё – в той тьме, что пришла с той стороны.

Но она учится. Растёт. Ждёт.

В той жизни – прежней, удушливо-бедной и опасной у неё не было шанса даже мечтать об университетских коридорах. Обыкновенное чудо, что в одиннадцать лет она умела хоть как-то ковырять буквы на потрёпанном листке, складывать цифры в столбик, выводить корявые строчки. Тогда её мир пах мятой и ромашкой всего лишь мелкая знахарка с грязными ладошками, шепчущая заговоры над царапинами.

Но целительство – не наука. Медицина пахла слишком резко – йодом, смертью, формалином. А вот фармация и генетика… Здесь было иное. Здесь формулы переплетались с возможностями, порошки таили в себе силу, а стеклянные колбы мерцали, как алхимические сосуды.

Преподаватели, сначала скептичные, теперь смотрели на неё с любопытством. Талант? Гений? Или что-то более странное? Неважно. Они разрешили ей ковыряться в лабораториях допоздна, а также вести собственные исследования.

О, но это же был её шанс. Её игра.

Часы на стене показывали без четверти одиннадцать, когда она наконец оторвалась от микроскопа. Опоздала. Снова. Охранники уже привыкли к ней, просто кивали, и пропускали без вопросов. «Спокойной ночи» – буркнула она одному из них, и её голос прозвучал хрипло, будто её горло затянуто паутиной.

Ночь встретила её прохладным дыханием. Дорога домой была длинной, но сегодня она не торопилась. Ноги сами несли её вперёд, по знакомым улицам, мимо спящих витрин, под скупым светом фонарей.

Спать? Зачем? Её тело больше не требовало таких жалких восьми часов в сутки. Паразиты шевелились под кожей, перерабатывали усталость, высасывали её, как нектар. Она могла идти так всю ночь – бездонная, ненасытная, живая тень в этом спящем городе.

Где-то там, за поворотом, ждал её дом. Или то, что она теперь называла домом.

***

Коридор конференц-зала был давно ей знаком. Шаги Амартии – лёгкие, почти бесшумные – стёрлись в гуле голосов, слились с мерцанием экранов и шелестом бумаг. Она улыбалась. Не той кривой, ржавой улыбкой, какой она одарила впервые своё отражение, а ровной, отполированной, как острие скальпеля. Идеально.

Её голос не дрогнул ни разу. Ни на одном вопросе. Ни на одном каверзном «а если», ни на одном ядовитом «но по данным последних исследований». Она парировала всё – легко, изящно, будто бы танцуя или играя.

Доктор Симонов, биоэтик из МГУ, поднял руку первым:

– Ваши данные по модификации гена COMT впечатляют, но как вы объясните когнитивный диссонанс у мышей после редактирования? Ведь этот ген отвечает не только за агрессию, но и за метаболизм дофамина.

Амартия щёлкнула презентацией дальше, выведя на экран график фМРТ.

– Мы ввели компенсаторную мутацию в промоторную область MAOA. Вот сравнительные данные до и после: уровень дофамина стабилизировался в течение 72 часов.

Генетическая инженерия. Переписывание характера. Но девушка ведала об этой теме так легко и непринуждённо, словно рассказывала другу о ремонте старого дома за чашкой чая, а не пыталась объяснить докторам наук о перекраивании самой сути человека.

Ха-ха, как просто, однако, звучит. Но непонятно одновременно. Перекроить весь характер? Заменив парочку генов? Мда, что же ты – глупая студентка – начиналась на ночь научной фантастики?

Профессор Лебедев из Института цитологии РАН постучал карандашом по столу:

– Позвольте уточнить методику CRISPR-редактирования. Вы использовали стандартные гидовые РНК или модифицированные нуклеазы?

– Я использовала Cas9 с химической модификацией 2′-O-метил, – автоматически ответила Амартия, поправляя микрофон. – Протокол опубликован в Nature Protocols, том 15, страница 2042.

В зале зашелестели блокнотами. Кто-то в первом ряду тут же полез в телефон проверять ссылку.

Но её коллеги не видели главного. Они не знали, что её «мыши» – это не просто подопытные. Они не слышали, как те шепчутся по ночам, как их лапки скребутся о стекло аквариума, как их глаза – чёрные, бездонные – следят за ней даже во сне.

Когда председатель комиссии объявил перерыв, к Амартии подошла аспирантка с дрожащими руками.

– Вы упомянули подавление гена SLC6A4… Это же риск развития серотонинового синдрома!

– Вы верно подметили. Однако, это возможно только при системной модификации, – Амартия достала из портфеля распечатку. – А мы точечно редактировали аллель 5-HTTLPR. Вот гистология кишечника – как можете увидеть, ворсинки без патологий.

Девушка взяла листок, но так и не решилась задать главный вопрос: «Почему в ваших клеточных линиях нет митохондриальных ДНК?»

Конференция завершилась в 18:30 формальными аплодисментами. Из 23 участников дискуссии только двое проголосовали против продолжения её исследований. В протокол внесли пункт: «Рекомендовать расширенную выборку приматов».

Амартия собрала раздаточные материалы, аккуратно сложив в папку образцы секвенирования с пометкой «Контрольная группа №4. Результат: 98% замены нуклеотидов». На обратной стороне листа мелким почерком было написано: «Subject Delta. День 187. Реакция на фенилаланин сохраняется».

***

Кофейня. Тёплый запах обжаренных зёрен, сладковатый – сиропов, горьковатый – пережжённого молока. Она вдыхала это, закрывая глаза на секунду, позволяя себе крохотную слабость.

Возможно, Амартия не должна была разрешать себе подобные человеческие вольности, но после некоторых особенно затяжных собраний в окружении кучки упёртых стариканов, большой стаканчик ароматного кофе чувствовался как нечто прекрасное.

Да и настроение у неё сегодня было на редкость хорошее: конференция прошла относительно хорошо, и ей дали волю работать над проектом дальше (и даже новых подопытных выделили, ну не чудо ли?), да и сами опыты с мышами-шизофрениками продвигались замечательно.

Ладно, называть их «мышами-шизофрениками» было настоящим кощунством с её стороны. Ведь шизофрения, по крайней мере, не была заразной, да и больные ей не имели коллективного разума. В большинстве своём. Её разработка даже и вирусом называться не могла, ведь изменения происходили на уровне генома. Таблеточки или укольчики от гриппа или оспы тут ну никак не помогут.

Но, после того, как однажды один неосторожный человек имел наглость так назвать её милых мышек, это наименование то и дело вспыхивало у учёной в голове, как некий локальный мем.

Так что, верно. Сам приколист уже давно был зарыт глубоко под землёй и кормил червей, а его шутка была живее всех живых!

М-м-м, а здесь и сейчас, прямо в её руках находился чудесный латте с корицей.Его вкус вспыхнул на языке – как всегда, слишком сладкий, слишком мягкий, слишком… человеческий. Но, контрастируя с её недавними мыслями, эта комбинация создавала просто необыкновенное сочетание.

И вдруг. Он.

Чудесные мечты о предстоящих опытах, и чудесный аромат корицы и горечь кофе на рецепторах резко выветрились, стоило перед глазами девушки промелькнуть невидимой для других нити. Родственная душа.

Её сердце сжалось, будто в кулаке невидимой руки. Кровь ударила в виски, паразиты под кожей вздрогнули, зашевелились, замерли.

Она не обернулась. Не нужно. Она знала.

Его дыхание. Его шаг. Его взгляд, скользящий по её спине, будто холодный нож по голой коже.

Нашёл её. Вот же, настырный мальчишка!

Губы Амартии дрогнули. Не в улыбку. В оскал. Она сделала шаг. Ещё один.

За углом – тень. Узкий переулок, куда не доносится шум кофейни.

И тогда её тело рассыпалось на сотни чёрных точек – жуков, мух, пауков, тараканов, – и они разлетелись во все стороны, как брызги чернил.

Последнее, что она услышала и почувствовала – его шаг, резко оборвавшийся и его руку, схватившую пустоту.

А потом – тишина. Кофе, оставленный на столике, остывал. Пена оседала. Корица тонула в молоке. Чёрт, кажется, теперь она ненавидит этот вкус.

***

Запах ударил в нос внезапно, резко, как удар обухом по переносице – кофе, горький, обжигающий, с едва уловимым оттенком пережаренных зёрен, и корица, сладкая, душная, будто кто-то развёл её в кипятке и выплеснул прямо в лицо.

Саша замер, будто его пригвоздили к тротуару.

Сердце забилось так сильно, что кровь пульсировала в висках, в ушах, даже в кончиках пальцев, будто под кожей ползали тысячи мурашек.

Она здесь. Он чувствовал – не видел, не слышал, а именно чувствовал кожей, как холодок сползает по позвоночнику, медленно, как девичий пальчик, проведённый по спине.

– Зельда?

Голос сорвался, стал хриплым, шершавым, будто он годами не пил воды.

Толпа колыхнулась – не просто двинулась, а зашевелилась, как живая плоть, открывая и закрывая просветы между телами.

Тень.Всего на жалкий миг ему показался чёрный силуэт, знакомая линия плеч, тот самый поворот головы.

Он рванул вперёд, сбивая прохожих.

Локоть врезался в бок какого-то мужчины, ладонь шлёпнулась о плечо девушки с стаканом кофе – напиток выплеснулся, обжигая пальцы, липкий, сладкий, как кровь.

Однако, в переулке было пусто.

Асфальт, покрытый трещинами, будто кожа старого трупа. Мусорные баки, прогнившие насквозь, источающие запах гниющей еды и чего-то ещё. Граффити на стенах – кривые буквы, рожицы, фаллические символы, нацарапанные чьей-то дрожащей рукой.

И нить. Чёрная, тонкая, едва заметная, лежащая на земле, как последний след её присутствия. Она истлевала.

Не просто исчезала – рассыпалась, превращаясь в пепел и чёрные хлопья, подхватываемые ветром.

Саша сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

«Опять…»

Где-то за спиной зазвенел колокольчик кофейни, засмеялась девушка, зашипела кофемашина.

Мир продолжал жить. А он стоял в переулке, чувствуя, как пепел оседает на его коже, прилипая, как песок после долгого дня на пляже.

Пусто. Сновапусто.

***

Бумага шелестела под пальцами, шершавая, выцветшая по краям, будто её тысячу раз складывали и разгибали. Фотография, казалось, прожила дольше, чем та, что на ней была запечатлена. Однако, это было недалеко от правды.

Зельда спала. Не просто лежала с закрытыми глазами – а провалилась в сон глубоко, безнадёжно, будто тонула в нём. Больничное одеяло, грубое, постиранное до серости, утягивало её, как саван. Светлые волосы – не просто растрёпанные, а спутанные, безжизненные, как паутина, прилипшая к бледной подушке. Ресницы – длинные, влажные, будто она плакала перед тем, как уснуть. Они бросали тени на щёки, прозрачные, как воск, с синеватыми прожилками под кожей.

Саша чувствовал её дыхание сквозь бумагу. Холодное и медленное. Неживое.

Он спрашивал.

Не просто показывал фото – а впихивал его в лица, вцеплялся в рукава, пригвождал взглядом, пока кожа на его собственных пальцах не немела от напряжения.

– Видели эту девушку?

Голос трескался, как пересохшая глина.

Бариста в кофейнях отводили глаза, пожимали плечами, притворялись, что заняты взбиванием молока или вытиранием уже чистых кружек. Их пальцы дрожали, когда они брали фото, будто боялись, что оно обожжёт.

Бездомные у вокзала бормотали что-то невнятное, жевали губами, пускали слюни на грязные бороды. Один старик с глазами, как мокрые пуговицы, попытался укусить уголок фотографии, будто надеялся высосать из неё тепло.

Девушки в студенческом квартале смеялись – резко, искусственно, как треск ломающегося стекла.

– Таких тут сотни!

Их губы блестели от помады, глаза сверкали пустотой, а пальцы с длинными ногтями щёлкали по фото, будто отталкивая что-то мёртвое.

Криминальные «авторитеты» смотрели долго. Александр бы сказал, слишком долго. Их глаза ползали по лицу Зельды, как мухи по гнилому мясу. Они вдыхали запах бумаги, щупали её кончиками толстых пальцев, задумчиво постукивали по столу золотыми кольцами.

Но в итоге качали головами. Медленно и тяжело, будто головы были наполнены свинцом. Тогда Саша очень хотел это устроить. Но уходил, ведь цель его заключалась в нахождении Зельды, а не в бессмысленном кровопролитии, коим он занимался все эти годы. Хотя, по крайней мере, и оно ему сейчас пришлось кстати.

Знакомств благодаря своему «хобби» он обрёл не мало.

Однако, несмотря на это, фотография всё возвращалась в его руки. Тёплая теперь. Грязная. Чужая.

И Зельда на ней казалась ещё бледнее, ещё мертвее, будто каждый взгляд высасывал из неё ещё каплю жизни.

***

Двое суток.

Сорок восемь часов метаний и пустоты, проваливающейся сквозь пальцы, как песок из разорванного мешка. Два дня хриплых вопросов, отведённых взглядов, дверей, захлопывающихся перед носом. Два дня омерзительных запахов и отвратительных людей, которых к тому же, нельзя было просто так взять и грохнуть в переулке. И Саша не мог сказать, что такого желания у него не было.

И вот – случай. Слово, выпавшее из гнилых губ дилера, знакомого лишь тем, что когда-то он помогал Александру… прибрать за собой парочку тел, скажем так.

– «Нимфа», – прошипел он, облизывая потрескавшиеся губы, жёлтые от никотина.

Подпольный клуб «Арена».

Не просто место, а настоящая дыра. Чёрная, пульсирующая, как гнойник на теле города. Вход – только по приглашению, но к счастью, у Александра были нужные знакомства.

О, там продавали всё. От наркотиков, завёрнутых в детские рисунки, до людей, упакованных в кожаные ошейники. А на сцене…

– Говорят, она поёт так, что у людей кровь из ушей течёт, – шептал дилер.

Саша почти не дышал.

– Кто она?

– Хрен её знает. Маска, платье до пят, чёрное, как проглоченная ночь или наоборот красное. Голос – будто не отсюда. Говорят, учится где-то. Может, в университете.

Фотография в руке Саши зашелестела.

Зельда.Её лицо, бледное, как восковая маска, глаза, закрытые, будто навсегда, губы, приоткрытые в немом крике.

Он не знал. Не понимал почему.

Но что-то внутри скреблось, царапалось, кричало, что эта нимфа может привести его к его ангелу. И он сжал фото сильнее, пока края не впились в ладонь, оставляя кровавые отметины, ровные, как шрамы от ножевых порезов.

***

Аллея гудела, как растревоженный улей. Смех, обрывки разговоров, визг гитарных струн – всё сливалось в оглушительный гул, от которого звенело в ушах. Студенты толклись у киосков с кофе, пары цеплялись друг за друга, словно боясь, что их разлучит ветер. Музыкант в рваной кожанке выводил на аккордеоне что-то бодрое, но фальшивое, а под ногами хрустели обёртки от фастфуда и окурки.

Саша шёл сквозь эту толпу, вцепляясь взглядом в каждое лицо. Его пальцы сжимали потрёпанную фотографию так сильно, что картонка грозила рассыпаться. Где же ты?

И вдруг – запах.

Сначала едва уловимый, потом навязчивый, как наваждение. Корица – тёплая, сладкая, с горьковатым оттенком жжёного сахара. Мёд – густой, тягучий, словно стекающий по горлу. И что-то ещё… что-то мёртвое, прикрытое этой сладостью, как гниль под слоем лака.

Зельда.

Он рванул в сторону, сбивая плечом девушку с книжками. Её возмущённый крик потерялся в шуме, когда он влетел в переулок.

Тупик. Грязная стена, исписанная похабными граффити. Разбитые бутылки, блестящие на солнце, как осколки льда. Воздух здесь был гуще – пахло мочой, ржавчиной и чем-то кислым, будто кто-то забыл здесь кусок мяса.

– Эй, пацан, чё уставился?

Голос хриплый, пропитанный сигаретами и дешёвой водкой.

Саша медленно обернулся. Пятеро.

Один – тощий, с лицом, изъеденным прыщами, крутил в пальцах нож, и лезвие ловило свет, сверкая, как зуб хищника. Двое других – здоровые, с шеями, толще голов, – переглянулись и усмехнулись. На их руках татуировки – кривые кресты, пауки, чьи-то имена, зачёркнутые жирной линией.

– Эту девушку видели? – Саша поднял фото.

Тот, что с ножом, прищурился, потом растянул рот в ухмылке, обнажив жёлтые зубы.

– Ага, видел, – он шлёпнул губами, словно пробуя слово на вкус. – В гробу.

Прежде чем в душе Александра поднялась клокочущая ярость в ответ на небрежно брошенные слова, чужой нож блеснул, описывая в воздухе дугу. Саша бы не успел отпрыгнуть.

Но вдруг. Хруст.

Не просто звук – а волна, пронзившая воздух, будто кто-то раздавил под прессом сотню хрустальных бокалов, смешанных с треском рёбер.

У нападающего лопнули глаза. Сначала зрачки сузились в точку, потом расплылись, как чернильные кляксы, заполняя белки чёрной жижей. Склеры набухли, покраснели, а затем… взорвались. Стекловидная влага брызнула на Сашу, липкая, как белок сырого яйца, смешанная с гноем и крошечными червячками, которые зашевелились у него на щеке.

Его рот раскрылся – но не для крика.

Челюсть отвалилась с мокрым чмоком, повиснув на разорванных сухожилиях, а из горла хлынула чёрная, густая, как нефть, кровавая каша. Она бурлила, выбрасывая целые клубки червей – живых, извивающихся, с кольчатыми тельцами, покрытыми слизью. Они падали на асфальт, сворачивались в спирали, а потом поползли к Саше, оставляя за собой блестящие следы.

Он рухнул. Его тело сложилось пополам, как будто невидимые крюки впились в рёбра и стянули их в тугой узел. Кости трещали, ломаясь изнутри, а кожа вздувалась пузырями, наполненными мутной жидкостью.

А за ним – остальные. У одного вздулся живот – кожа натянулась, стала прозрачной, как пергамент, и сквозь неё зашевелилось что-то чёрное, с тысячами ножек. Потом живот лопнул – не с хлопком, а с мокрым бульканьем, и наружу вывалились не просто кишки.

Кишечник, раздутый, как змея, извивался, обвивая ноги, а из него выползали личинки – белые, с чёрными точками глаз, шевелящие челюстями.

Другой задохнулся. Его лёгкие вылезли сами, розовые, пульсирующие, облепившие его лицо, как мокрые тряпки. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха втянул в себя кусок собственного лёгкого, и оно забило ему трахею, задушив окончательно.

И тогда… смех. Не просто звенящий.

Детский, но слишком высокий, слишком чистый, будто кто-то процарапал им стекло. Он раздался не из переулка – а изнутри Саши, будто что-то в его груди зашевелилось и заговорило.

– Зельда?

Саша обернулся, но в переулке уже никого не было. Только трупы.

И тишина, такая густая, что в ушах зазвенело, а в висках застучало, будто крошечные пальчики барабанили по черепу изнутри.

А где-то вдалеке гитара продолжала играть свою весёлую, фальшивую мелодию, словно ничего не произошло.

Примечания

– Ген COMT– ген, отвечающий за расщепление дофамина (гормона, связанного с мотивацией и удовольствием). Его мутации могут влиять на агрессию и тревожность.

– Ген MAOA– «ген воина». Контролирует уровень серотонина и дофамина. Дефекты связаны с импульсивным поведением.

– Ген SLC6A4– регулирует транспорт серотонина («гормона счастья»). Его нарушения связывают с депрессией.

– Аллель 5-HTTLPR– вариант гена SLC6A4. Короткая версия аллеля делает людей более уязвимыми к стрессу.

– CRISPR-Cas9– «молекулярные ножницы» для точечного изменения ДНК. Использует белок Cas9 и направляющую РНК.

– Гидовые РНК– «программы» для CRISPR, указывающие, где резать ДНК.

– 2′-O-метил– химическая модификация РНК, повышающая её стабильность.

– Серотониновый синдром– опасное состояние при избытке серотонина (дрожь, жар, спутанность сознания).

– фМРТ (функциональная МРТ)– метод визуализации активности мозга по кровотоку.

– Гистология кишечника– изучение тканей под микроскопом для поиска повреждений.

– Subject Delta– кодовое имя подопытного.

– Реакция на фенилаланин– фенилаланин это аминокислота, которую организм превращает в дофамин. Нарушения его метаболизма вызывают психические расстройства.

Парочка объяснений по теме, чтобы более ли менее объяснить, что за вопросы были заданы на конференции, и почему аспиратка, подошедшая в самом конце так испугалась (и да, причём тут митохондрии?).

1. Почему митохондрии важны?

Как уже говорилось в главе ранее, митохондрии – это «энергетические станции» клетки. У них есть собственная ДНК (мтДНК), которая контролирует выработку энергии (АТФ), влияет на нейропластичность (то есть, способность мозга меняться) и связана с инстинктами (те же страх и агрессия) через регуляцию кальция в нейронах.

Если их не учитывать, редактирование ядерной ДНК (как делала Амартия) может дать непредсказуемые эффекты: например, мыши начнут «чувствовать» то, чего не должны. Да здравствуют мышки шизофреники с коллективным разумом и заразной шизофренией.

2. Почему аспирантка не слабо так испугалась после доклада?

Её насторожило не просто упущение, а его странная системность. Амартия исключила мтДНК из отчётов, хотя обычно её проверяют (это стандарт).

В её записях были намёки на «Subject Delta» – возможно, она намеренно создавала существ с изменённым метаболизмом сознания. Если говорить проще, это как если бы инженер собрал робота, но «забыл» рассказать, что встроил в него альтернативный источник питания, делающий его автономным.

3. Итак, хорошо. Но зачем Амартия всё это делает, собственно?

Её цель – не просто корректировка поведения. Она пыталась: создать гибридный разум (то есть, мышки с «человеческими» паттернами мышления (отсюда их «шёпот» и осознанный взгляд)), обойти эволюцию (митохондрии – древние структуры, связанные с базовыми инстинктами. Их игнорирование означает попытку отключить «животное» в сознании).

4. В чём проблема?

А в том, что без мтДНК-контроля существа могут страдать от энергетических сбоев, развить неестественные формы сознания (например, коллективный разум). Этот эксперимент, в принципе (прошу прощения за тавтологию, дорогие читатели), нарушает три принципа биоэтики.

Во-первых, это непредсказуемость. Митохондрии могут мутировать спонтанно, превращая «послушных» мышей в опасных носителей.

Во-вторых, сокрытие данных. Амартия не показала полную картину, что ставит под сомнение её результаты.

И в-третьих, так называемая «Игра в Бога». Изменение таких консервативных систем, как мтДНК, – это шаг к созданию искусственной формы жизни, а не редактированию существующей.

Глава V. Непонимание

Арена встретила её гулом, похожим на предсмертный хрип. Воздух висел плотной пеленой, пропитанный смесью дешёвого парфюма, перегара и чего-то сладковато-гнилостного – то ли от закусок не первой свежести, то ли от разлагающихся тушек самих посетителей. Стены, покрытые слоями старой краски и граффити, впитывали годами крики, стоны, смех, превращая их в липкую плёнку, которая цеплялась за кожу, как паутина.

Амартия двигалась между столиками, её чёрное платье, тяжёлое, как саван, шуршало по полу, цепляясь за трещины в старом паркете. Маска, холодная и гладкая, будто выточенная из кости, прилипла к лицу, оставляя на коже ощущение чужого прикосновения.

Она знала, что он здесь. Где-то в этой толпе, среди ртов, раскрытых в немом восторге, глаз, закатившихся от кайфа, рук, тянущихся к ней, как к последнему спасению.

Сцена ждала. Чёрная, липкая, как дно забытого колодца, освещённая красными прожекторами, которые бросали на стены отблески, похожие на запёкшуюся кровь. Амартия взошла. Тишина упала мгновенно, тяжёлая, давящая, как подушка на лице умирающего.

И тогда – голос. Не звук, а волна, разрывающая барабанные перепонки, проникающая под кожу, вползающая в мозг, выгрызающая мысль за мыслью. Она пела. Зал замер, парализованный, обезумевший. Кто-то упал, забился в конвульсиях, кто-то купался в своей эйфории. А кто-то захлёбывался в своих слюнях в перемешку с кровью. Отвратительно.

Но Амартия не видела этого. Она видела только его. Тот мальчик. Он стоял в последнем ряду, сжимающего фотографию, смотрящего на неё сквозь толпу, сквозь тьму, сквозь время. Импульс прошёл по её телу, резкий, жгучий, как удар ножа под рёбра. Пение усилилось, став оружием, пыткой, исповедью.

Она пела. Пела так, как не могла петь в детстве, ведь мать постоянно затыкала ей рот и порола за непосоушания.

О, тогда холодная кочерга казалась особенно обжигающей и болезненной.

Однако, нечто живое, сумасшедшее и неожиданное, где-то внутри груди, обжигало её ещё сильнее.

Тогда маленькую девочку останавливали нитки, вшитые в её губы, и страх перед жителями деревни. Но что более всего – это был жгучий стыд перед матушкой.

А ведь Зельда правда верила, что являлась демоническим отродьем.

В это время Амартия на сцене начинает петь громче. Интенсивнее. Яростнее, вкладывая все свои эмоции и боль в песнь. Будто бы желая удавить свои воспоминания и слабости, а вместе с этим, всех присутствующих в зале.

«Что же, мать была права. Вот только демонической тварью была не милая и послушная Зельда. Монстром стала я. Но кто знает, возможно, достанься той бедной девочке чуть больше нормальной жизни, то быть может, она бы не явилась кошмаром во плоти»

Амартия вспомнила. Прошлое. Зельду. Ту, которой уже не было. Ту, которую он искал. Хлопок. Где-то в отдалении. Выстрел? Дверь? Разорвавшееся сердце? Чувство схлынуло, оставив после себя пустоту, холод, лёгкость.

Амартия слегка отступилась, и ослабила напор. Её голос стал немного тише и мелодичнее.

Девушка словно вынырнула из воды. Она огляделась, и, только увидев в углу зала едва знакомый силуэт, смогла в полной мере осознать.

Ха, Зенон и в правду нашёл её. Сначала тогда, в кофейне, а теперь и здесь.

И ведь пойдёт дальше, мелкий упрямец.

Чёрт. Нужно было стараться сильнее в переулке. Возможно, надо было создать парочку эффектных фонтанов или и вовсе водопадов? Хотя, казалось бы, она и так устроила представление на славу.

Но видимо, Зенону этого не хватило. А как ещё объяснить то, что он последовал за ней аж до сюда. И как он вообще смог добыть пропуск? Сюда же стекались уроды высшего класса со всего города. Без баснословной суммы денег или знакомств в определённых кругах, сюда было не попасть.

«Или, – девушка сощурила глаза. – Этот мальчишка не так прост? Хотя, чего уж там, теперь уже парнишка.»

Да уж, этого ей ещё не хватало. Да как он не понимает, Зельда у-м-е-р-л-а, а Амартия – совсем другой человек. Жестокий. Хладнокровный. Она же ему такое шоу показала, должно было дойти. Нет, хорошо, он точно сдастся, рано или поздно.

В конце-концов, Амартия считает, что родственные души – это оковы, которые она непременно снимет, как и те бесполезные нитки на её губах ранее.

И снимет она эту мешающуюся хрень любым способом.

Она ненавидела рамки. Ненавидела оковы, и тех, кто пытался её в них заковать.

Именно поэтому она раз за разом восходит на Арену, давая волю буре внутри её тела. Лишь здесь её дети, и она сама находят покой. Лишь здесь она – богиня, творящая ужас и красоту из крови и тьмы.

Да. Лишь там она может забыть, что когда-то была Зельдой.

Но сегодня даже арена не принесла покоя. Зенон убежал, едва услышав её пение, и правильно сделал.

Ещё до сна они нашли друг друга. Но уже после пробуждения, они должны были сделать это вновь, чтобы снова снять чары смерти.

Но пока они не сделали этого, пение каждого из них смертельно для другого.

Должно быть, сейчас на Зеноне с необузданным треском начали прорастать цветы.

Но стоит ему оказаться вне зоны слышимости, как они перестанут расти. Если ему повезёт, цветы даже не затронут жизненно важных органов и не будут мешаться на видных местах.

И Амартия не хочет признаваться самой себе, но ей в правду интересно, какие цветы на нём проросли.

Но ещё больше она не хочет признавать, что рьяно желает увидеть, какие бутоны распустятся на ней самой, стоит мальчишке из её детства запеть.

***

Телефон зажужжал в кармане, словно оса, застрявшая в ловушке. Эд вытащил его, пальцы скользнули по запотевшему стеклу – на экране всплыло сообщение: «Нимфа. 21:00. Арена. Чёрный зал». Сердце сжалось, будто кто-то запустил в грудь ледяную иглу.

Толпа у сцены кипела, как смола в котле. Тела, липкие от пота и дешёвого алкоголя, сливались в единый организм, дышащий в такт басам. Воздух был густым, сладковато-гнилым – пахло перегаром, дешёвыми духами и чем-то ещё, но парень не разобрал, чем именно. Но это стало не важно, когда он увидел её.

О, это была истинная Нимфа.

Чёрное платье, струящееся, как атлас. Маска – гладкая, безликая, будто вырезанная из ночи. Туфли – острые, на высоких шпильках. Глаза… Чёрные? Красные? Он не мог понять. Они менялись, будто в них горели угли, то тлея, то вспыхивая.

И тут, она запела.

Голос её прорастал в ушах, как корни ядовитого растения, обвивал горло, проникал в лёгкие, в мозг. Саша почувствовал, как под кожей зашевелилось что-то. Сначала – лёгкий зуд. Потом – боль, острая, жгучая. Он взглянул на свои руки.

Из-под кожи, будто из разорванной земли, пробивались ростки. Тонкие, пока зелёные, липкие от его же крови. Они ползли вверх по рукам, обвивая запястья, впиваясь в плоть.

Он понял, что происходит и побежал. Двери захлопнулись за ним, отрезав песню, одним рубящим движением, как топором. Тишина оглушила. Александр стоял, дрожа, сжимая кулаки, чувствуя, как растения под кожей медленно сникают, лишённые подпитки.

Это была она. Это точно был его ангел.И её пение вновь чуть не убило его.

Парень рванул к чёрному входу, туда, где артисты уходили после выступлений. Но её не было. Только запах – слабый, едва уловимый – её духов, смешанных с чем-то металлическим, кровяным. И слегка заметный аромат корицы.

Дома его вырвало. Жёлчью, лепестками странных цветов, и кровью.

Медленно, но он осознавал случившееся. И это знание тисками давило на черепную коробку, переворачивало внутренности вместе с образовавшимися ростками.

И, казалось, где-то в темноте слышался детский мелодичный голосок.

«Глупенький! А я ведь говорила тебе не идти за мной!»

***

Дни сливались в недели. Александр искал её везде: в переулках, где они когда-то встречались, в кафе, где она, кажется, любила сидеть, в парках и скверах около университетов. Но её не было.

Нет, на самом деле, он раз за разом видел её. Вот только происходило это в царстве Морфея, ни где иначе.

Красные глаза в профиль. Голос, который прорастал в его сны, как те самые растения. Он просыпался в холодном поту, с ощущением, что кто-то только что отпустил его горло.

В конце концов он связался с ним – с тем самым парнем из университета, сыном врача, который когда-то помог им в детстве. Тот согласился.

***

Кампус был переполнен. Как никак, разгар дня. Толпы студентов спешили на пары, а кто-то наоборот с пар, или же на обед, перекус, чай или что-то ещё.

В это время университет напоминал некое подобие муравейника, однако Саша упрямо шёл по учебным коридорам, чувствуя, как что-то тянет его вперёд.

И вдруг – запах. Тот самый. И едва заметная чёрная нить промелькнула прямо перед глазами.

Парень резко обернулся, и увидел её.

Без маски. Без сцены. Без всего этого театра. Это была просто она.

И он мгновенно, схватил её за руку, словно испугавшись, что она снова испариться перед ним как дым. Да, точно. Ведь тогда около кофейни так и случилось. Так как же ей удалось так мгновенно исчезнуть у него под носом?

Кожа на запястье девушки была холодной, как мрамор, но под ней – горело. Парень слегка ослабил хватку, боясь навредить.

Незнакомка резко обернулась. Их глаза встретились – алый рубин и тёмный изумруд.

– Всё-таки, нашёл, – прошептала она.

И в её голосе не было ни злости, ни насмешки. Только вселенская усталость.

И было в нём что-то ещё. Что-то такое, что заставило его сердце сжаться.

***

Утро начиналось с ритуала: холодный душ, вода, острая, как лезвия, стекала по коже, смывая остатки ночных кошмаров. Университет ждал. Корпус с выцветшими стенами, пропитанными запахом старой бумаги, дешёвого кофе и скрытого отчаяния. Лекционные залы, где воздух стоял тяжёлый, словно пропитанный потом сотен студентов, вынужденных глотать знания, как горькое лекарство.

Она входила в аудиторию – и взгляды тут же прилипали к ней, как мухи к липкой ленте. Одни – с любопытством, другие – с опаской. Коллеги-преподаватели кивали, фальшиво улыбались. Они чувствовали что-то в ней. Что-то не то.

– Амартия, ты сегодня на семинар? – спрашивала рыжеволосая ассистентка, её голос дрожал, будто она боялась, что вместо ответа её собеседница её сожрёт.

– Вероятно, да.

– Мы в восемь идём в «Корицу», присоединяйся.

Она кивала, уже зная, что не придёт. И вот, когда она выходила из корпуса, тень накрыла её. Знакомая нить слишком поздно промелькнула перед взглядом.

– Зельда?

Голос Саши пробился сквозь шум толпы, как штырь сквозь кожу. Его пальцы впились в её запястье – горячие, дрожащие, и вполне реальные. Тихо устало выдохнув, она медленно повернулась.

– Я спешу.

– Поговори со мной.

В её глазах мелькнуло что-то – раздражение? Усталость? – но она лишь сомкнула веки. И тут же оглянулась, беря себя в руки.

– Хорошо. Но не здесь.

Она бросила взгляд на коллег, махнула рукой, делая молчаливый жест, означающий, что она обязательно расскажет им об этом инциденте, просто чуть позже. Возможно.

***

Кафе называлось «Тихий угол». Но угол, однако, фактически нихрена тихим не являлся.

Они выбрали отдельную кабинку, которая позволила бы им поговорить, не привлекая лишнего внимания.

Внутри кабинки пахло старым деревом, кофе, который слишком долго ждал своего гостя, и чем-то приторным. Возможно, это был яблочный пирог или ягодное пирожное, что здесь продавались. Сама кабинка была узкой и тёмной, несмотря на наличие жёлтой лампы, дарящей якобы уютный свет. Стены помещения были обтянуты потрёпанным бархатом, который, стоило заметить, отлично впитал запахи кофе.

Они сели. Через пару минут, принесли кофе. Саша помешал свою порцию ложечкой, и в чашке закрутился маленький водоворот, будто пытаясь затянуть его рой мыслей на дно. Амартия же вдохнула кофейный аромат и сделала осторожный глоток из кружки.

– Ты та же, – прошептал он, наблюдая, как её выражение лица на пару мгновений разгладилось. Что-то в этом спокойном образе напоминало ему его маленькую подругу из детства. Хотя, почему напоминало? Это ведь была она и есть. Да, с немного заострившимися, будто отточенными чертами, чёрными глазами и волосами, но схожие детали прослеживались даже в этом образе.

– Нет. – её голос холоден, а лицо, что ранее казалась расслабленным, вновь каменеет. Глаза так же черны. Парень гадает, может, рубиновый отблеск на сцене ему просто показался?

– Я слышал твой голос.

– Голос – это всего лишь голос. Бездумная песня. В конце концов, даже дикари умеют петь и мычать.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

– Не сравнивай, Зельда. Мы же оба прекрасно знаем, что это не так. Что раньше, что сейчас, ты душу вкладываешь в свои песни.

– Да как же. Скажи, как вложить то, чего нет?

– Мы ведь виделись раньше. Несколько дней назад. Почему ты убежала?

Она угрожающе прищурилась.

– Убежала?Ты сейчас назвал меня трусихой, Зенон? – она выделила его имя так, что у парня по спине пробежал электрический разряд. Слышать своё имя из её уст было странно и как-то непривычно.

– Нет! Нет, я не это имел в виду. – спешно отвечает Саша, и его изумрудные глаза мечутся от кофейного стаканчика в руках к лицу собеседницы. – Я лишь хотел узнать, почему ты… почему ты ушла тогда?

– Разве это не очевидно? – девушка ехидно усмехается. – Я просто не хотела с тобой видеться, вот и всё. Да и не за чем. Зельды, которую ты ищешь больше нет. А сейчас перед тобой сидит совершенно и абсолютно другой человек.

– Нет же, ты – Зельда. Иначе, нить бы не привела меня к тебе. И, скажи, ты ведь тоже её чувствуешь? Иначе бы не сидела здесь со мной.

– Хватит звать меня Зельдой, Зенон! – зло выплёвывает учёная, постепенно теряя терпение. Это имя вызывает в ней целый каскад эмоций. И, нужно признать, положительных чувств тут ни грамма нет. Да её просто коробит от этого имени! Будто клеймо на ней прожигает.

– Меня тоже сейчас зовут не Зеноном. – парирует парень, слегка отойдя от шипения собеседницы. – Моё имя…

– Да мне наплевать, какое у тебя сейчас имя, – обрывает его Амартия. – И тебя тоже не должно волновать, как меня сейчас зовут. Но, ради всего святого, я тебя прошу, хватит звать меня Зельдой! И искать со мной встреч перестань!

– Нет, так не должно быть. – теряется Саша. Уж как-как, но таким образом их первую встречу после пробуждения он точно не представлял. – Сначала мы должны поговорить, как нормальные люди.

– А сейчас мы что делаем? Мычим, как коровы или кудахтаем, как петухи? – саркастично усмехается учёная, делая очередной глоток тёплого напитка. – Ну что я должна сказать или показать тебе, чтобы ты всё, наконец, понял?

– В каком смысле «показать»? – осторожно спрашивает брюнет. – Ты про свою песнь на сцене?

– Нет, ну если ты хочешь стать живой клумбой, то могу и спеть. Но нет, я про встречу до Арены.

– Стой, подожди… так это была ты? – ошарашенно спрашивает Саша. Кровавые воспоминания из переулка около кофейни даже у него – серийного маньяка – вызвали небывалые эмоции. В тот день его долго выворачивало сначала в общественной уборной, а потом уже и дома. Уснуть не удавалось и того дольше. А девичий смех его ангела и вовсе превращало всё произошедшее в огромный и крайне реалистичный глюк.

– А ты только сейчас это понял? – голос до сих пор сочится сарказмом, но даже так, парень улавливает в нём нотки удивления. Она правда думала, что он всё понял тогда, и поэтому предполагала, что он из-за этого отстанет? Серьёзно?

– Зачем ты вообще это сделала? – слабо спрашивает Александр, трясущимися руками хватаясь за чашку. Напиток согревает через поверхность посуды, и становиться немного легче. – Убила их зачем?

– А если бы не убила? Они бы тебя избили. Или меня. Или и вовсе изнасиловали. Или ограбили кого. Или что-то ещё. Ты же видел их морды, что-то плохое они бы точно натворили. Разве это лучше?

Он не ответил.

***

Когда они вышли из кофейни, уже начало смеркаться. Не сговариваясь, парень с девушкой пошли в одном направлении. Точнее, Амартия устремилась домой, а Александр её провожал.

Но учёная была не против, пока тот не пытался с ней заговорить. День и так выдался чересчур утомительным в сравнении с прошлым годом, поэтому тратить силы на бесполезные споры не хотелось ни капли.

Стоило им пройти пару десятков метров, улицы постепенно опустели. Дороги стали уже и ухабистее, загорелись редкие фонари.

Район, где жила Амартия считался неблагополучным и даже опасным. Но её это мало волновало. Совсем рядом с ней, под её кожей находились полчища её милых деток. И она была уверена, что если бы кто-то предпринял попытку навредить их матери, эти милые паразиты сожрали бы всех недоброжелателей и даже не подавились бы.

Как говорилось в одном старом придании: «Это не меня с вами заперли, а вас со мной, бедолаги..»

Но вдруг, когда спутники уже почти дошли до дома Амартии, совсем рядом раздались шаги. Громкие. Тяжёлые.

Из переулка вышли трое. Одно из лиц было знакомо Саше – это был тот самый мужчина, что когда-то смеялся, глядя, как напуганный юноша протягивал им фотографию, в надежде найти пропавшую. И этот же мужик успел смыться, стоило делу запахнуть жареным. А сейчас, видимо, привёл подкрепление.

– Ну что, герой, – один из них плюнул на асфальт, слюна блеснула в свете фонаря, как яд. – Думал, отделаешься?

Александр напрягся.

– Отпустите хотя бы её. А со мной потом говорите, сколько влезет.

– О, мы её отпустим, – засмеялся второй, его зубы желтели, как старые ногти. – Прямо на наш…

Саша ударил первым.

Костяшки врезались в челюсть с хрустом, будто ломались ветки. Второй нападавший завыл, схватился за лицо, но Саша уже бил другого – коленом в живот, локтем в спину.

Но, как оказалось, нападавших было не трое. Удар сзади был неожиданным.

Тёмные звёзды взорвались перед глазами. Саша рухнул на колени, асфальт впился в кожу, как тысячи игл.

– Держи его!

Кто-то схватил Амартию за волосы, дёрнул. Она не закричала.

– Давай, сука, покажи, как ты тех уделала!

И тогда… тишина. Ни звука. Ни дыхания. Учёная устало вздохнула.

– Как же всё надоело.

А потом – хруст.

Первый мужчина упал, его шея была вывернута, как крышка у бутылки. Второй задохнулся, его собственный язык закупорил горло. Третий успел вскрикнуть – но его голос оборвался, когда его рёбра пробили лёгкие изнутри. Жужжание насекомых заполнило округу.

А Амартия стояла над ними. Без каких-либо эмоций и сожалений, она перешагнула через тела, и грациозно села рядом с Сашей. Холодно улыбнулась. Но глаза её улыбка не тронула.

– А та Зельда бы сейчас, небось, вовсю с ними веселилась, да?

Он молчал. Кровь стекала по его виску, тёплая, липкая, живая.

А где-то вдали завыла сирена. Но она уже знала – это не для них. Белая машинка с крестом была для трупов, чтобы увести этот мясной шашлык в морг.

Глава VI. Лабораторные мышки

Кровь на асфальте была липкой, от неё тянуло железом и чем-то кислым. Александр стоял над остывающими телами, пальцы сжимались

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.