Ирина Воробей
30 причин, чтобы не любить

Часть 1. Глава 1

Прямо передо мной загорается красный, и я резко торможу, а следом вся колонна, которая так и плетется по проспекту от одного перекрестка до другого. Цифры на светофоре трехзначные, и я немного расслабляюсь. Все равно долго ждать.

Невольно кидаю взгляд на смартфон, постоянно мигающий новыми уведомлениями.

Нелли Т: «С днем рождения, Дима! Счастья, радости, удачи! И исполнения всех мечт! Спасибо за вечеринку. Увидимся там😉».

Свайп.

Леха: «Поздравляю, Кирыч! 🥳🥳🥳Рано не помри, но и шибко поздно тоже, чтобы не дряхлеть некрасиво. Мистеру АСИ¹ как-то не комильфо. Будь! С вечеринкой крутая идея👍».

Потом.

Тетя Алла: «Диша, с днем рожденьица тебя! 🎂Совсем большой стал. 21 годик уже😘😘😘 Будь счастливым и здоровым. Девушку себе, наконец-то, найди, жениться пора. О маме заботься. Давай, молодцом! И позвони!!!🤗❤️».

Блин, не за рулем же, теть Алл…

Анка: «С Днем Варенья, Димка! Счастия тебе и здравия🎉🎁🎈».

Потом.

Незнакомый номер: «Дима, с ДР! Будь счастлив! Вечеринка будет крутой. Отожгем🤩».

Кто это? А, в блок.

Степанов: «Кирыч, с днюхой! Успехов, здоровья, благополучия. Ну и всякой такой херни, короче😏».

Потом.

Маруся: «С твоим днем, Дима! Ты супер! Желаю тебе всего и побольше. Заходи на торт;)💫🍰🥂».

Свайп.

Скоробогатова: «Дима, поздравляю! Желаю всего самого-самого. У меня для тебя есть 🎁 😉».

Анфиса: «Дима, это твой день! Поздравляю! 🤗Счастья, радости желаю😘Как отмечаешь? Или все только на вечеринке?».

Еще какие-то Насти, Маши, Лены, Гузели. Как их много. Всех свайпнуть.

Элина: «С Днем рождения, мистер АСИ 😉 Желаю тебе любви❤️».

Хм, сама мисс АСИ ко мне подкатывает?

Перехожу в ее профиль. На аватаре уже стоит фото с конкурса. Красиво, че. Жюри единогласно приняли решение.

Еще бы, тут только грудь на четверочку с плюсом. Такая всем пятеркам четверочка. А так, стандартная блондинка, косит под Мэрилин Монро, родинки не хватает, но мордашка смазливая. Элина улыбается, как Мона Лиза, ходит, как Наоми Кэмпбелл, щурится, как Кара Делевинь. Такой несомненно хочется завладеть.

Может, наконец, оно?

Зефирка все время твердит, что я пойму, когда встречу ту самую. Не знаю, озарение на меня пока не снисходило. За полтора-то года можно было уже кого-нибудь встретить. И я, может быть, встречал, да не понял. И как вообще это определить до секса? Силой желания?

Хм. Элину я точно хочу больше, чем всех остальных.

Уже порываюсь ей ответить, но вспоминаю. Бля. Я же обещал себе, что буду личную жизнь налаживать только после того, как брату ее устрою.

Но полтора года без девушки… Все во мне изнывает.

Ладно, пох. Может, реально не оно. Зефирка наверняка знает, о чем говорит, и я, правда, пойму, когда придет оно. А раз пока не понял, значит, не приходило. Короче, Элину – тоже свайп. Надо сначала Вовану найти приличную девушку. И потом, если она и есть то оно, то от меня не уйдет. Пусть красавица пока потомится.

Только все сбросил, прилетает еще уведомление.

Светик: «С Днюхой, Кир! Держи удар! Бывай здоров! И это, за нос извини 😬 Сам неудачно увернулся. До вечеринки заживет😜».

Ну Светик… Промахнулась она. Ага. Явно специально в нос метила, зараза, отомстила за мой «комплимент» ее новому причесону.

Я опять закипаю. Смотрю на свою горбинку, которая распухла так, что теперь у меня не нос, а дыхательный агрегат на пол-лица – именно так он и выглядит: разбухший, красный, перекошенный. И дышу я им теперь, как Дарт Вейдер². У меня фотосессия на этой неделе, вообще-то.

Сзади внезапно гудят. Две левые полосы уже стартовали, и я газую машинально.

– Еб… твою мать! – давлю по тормозам и на гудок.

Все нутро в пятки. От бампера отскакивает старуха в рыжей дубленке и валится наземь. Пиздец!

Ох уж эти бабки! Вечно прут несмотря ни на что. Красный давно уже! Им вообще без разницы, кто там едет, куда. Королевы улиц, блин. Надо же смотреть, куда идешь. Мало ли полудурков типа меня!

Сильно я ее ушибить не мог, но столкновение почувствовал. Озираюсь. Сбоку два потока несутся, не обращая на нас внимания. За мной продолжают гудеть, идиоты. На тротуаре все переполошились, глазеют. Блядь.

Из салона я вылетаю заряженный. Тревога по нервам клацает. Сердце екает на каждом ударе. Пешеходы еще добавляют паники. Оборачиваются, ахают, охают. Кто-то кричит: «Скорая». Мне самому орать хочется.

– Как вы? Живы? – подбегаю к упавшей и хватаю за плечи.

Она садится и скидывает капюшон дубленки.

– Не надо скорой! – поднимая руку, кричит… девчонка.

Неожиданно. В этой дубленке оверсайз, да еще и вырвиглазно рыжей, с драным мехом, она очень похожа на бабку. Я всматриваюсь в лицо под красной шапкой. Оно красивое.

Глаза небольшие, глубоко посаженные, круглые. Зеленоватые слегка, такого цвета бывает плохо заваренный улун. В них испуг и шок. И много чего еще. Густые ресницы, без туши длинные, аккуратно рассыпаны по периметру. Круглый носик покраснел от холода. Дольше всего рассматриваю губы, идеальной формы, идеальной полноты, естественно розовые. Невероятно нежные.

Заставляю себя оторваться и осматриваю всю девчонку.

– Болит что-нибудь?

Видимых повреждений нет, но она держит руку на бедре, куда мой бампер и врезался. Крови на джинсах не видно, уже хорошо.

– Вроде нет, – мотает головой, но только я пытаюсь ее поднять, шипит. – Аа, нога.

– Блин, прости, пожалуйста, – махаю руками в воздухе, не зная, за что взяться. – Я отвезу тебя в больницу, хорошо?

Снова заглядываю в зеленые глаза. Они холодны и спокойны, как озерная вода. А у меня сердце скоро выдолбит грудную клетку. Ребра ходуном ходят. В голове побоище. Одна мысль накрывает другую, и все всмятку.

Девчонка поправляет шапку и утирает нос варежкой. Наконец, кивает.

– Давай помогу, – подтягиваю за руку и беру за талию. Она шикает, но тихо. Все нас обходят с опаской. Хотя бы паники больше нет. И крики закончились.

Доведя до машины, я усаживаю девчонку криво-косо на переднее сиденье. Она не сопротивляется, но и никак мне не помогает. Падает мешком. Только хлопает своими длинными ресницами. У нее еще дубленка вся в дорожной слякоти.

– Это лучше снять, – тяну ее за капюшон. – Брось назад. Я сдам в химчистку.

И начинаю сдирать с нее эту грязную шкуру. Девчонка послушно расстегивается, вынимает руки из рукавов, ворочается и снова шипит, когда нагибается. Скорее хватаю дубленку и через заднюю дверцу закидываю в салон.

– Верну как новую, – уверяю, опять заглядывая в лицо, и, получив кивок в ответ, бегу собирать ее разбросанные вещи. Люди их уже змейкой обходят.

Рюкзачок, больше похожий на косметичку, остался на ней. А на переходе валяется хлопчатый шопер, теперь весь в грязи. Оттуда вывалились тетрадки, всякая канцелярия и другая мелочь. Среди прочего вижу студенческий билет и зачем-то заглядываю.

«Воронцова Яна Афанасьевна. Программа: «Менеджмент впечатлений». 1 курс, группа 05-КИ-11».

Хм, с Зефиркой учится? Не помню ее, хоть убей. Стоп. Воронцова? Та самая?! Точняк, Афанасьевна.

Мне пиз-да…

Я сокрушительно закрываю глаза. Вылететь. На третьем курсе. Будучи мистером АСИ. Почему именно в ректорскую дочку надо было врезаться?

На учебу, кажись, ехать и смысла нет. Она там наверняка уже строчит папане, кого надо отчислить. И в безызвестность не кануть. После конкурса меня каждая собака в академии знает! Ректор за доли секунды вычислит.

Ладно, я еще не за все свои грехи ответил. Такими темпами быстро наверстаю.

Кидаю ее вещи в шопер, сжимаю челюсти и плетусь обратно к машине с поникшей головой.

Глава 2

Странно наблюдать, как мистер АСИ носится по переходу в спешке, собирая мои вещи. У него слегка опух нос, но это точно Киров Дмитрий с третьего курса. Его фотографиями теперь все публичные страницы академии усыпаны.

Боль в бедре разносится волнами. Скребет по нервным окончаниям. Как будто врезается в кости. Хотя вроде бы удар был несильный, но место ушиба пульсирует. Я потираю его круговыми движениями. Это немного притупляет ощущения.

Мое внимание привлекает вибрирующий смартфон, который висит в держателе на торпеде. Экран блокировки светится уведомлениями. Я невольно прочитываю:

«С днем рождения, Песик! Чмав💋».

Обращение более чем фамильярное, а номер незнакомый. Странно. Но это не мое дело. Я скорее увожу взгляд от чужой личной жизни.

Здесь дорогая отделка и приятно пахнет, как в лучших гостиницах. В специальной выемке между сиденьями стоит кофейный стаканчик. На зеркале заднего вида висит флакон с зеленоватой жидкостью. Все аккуратно. На удивление.

Я пытаюсь усесться поудобней, но не получается. Бедро ноет в любом положении. Поэтому смиряюсь и просто вытягиваю ноги вперед, а руки кладу сверху.

Как быстро интересно до папы дойдет, что я не на парах? Наверняка после первой же ему доложат. Порываюсь написать, но решаю сделать это после врача, чтобы сразу его успокоить.

Киров возвращается в машину. Сперва закидывает мой шопер назад, затем садится за руль. На меня не смотрит. Я тоже стараюсь глядеть в окно, но непослушный взгляд сам скользит по четкому профилю. Так близко мистера АСИ я еще не видела, только через объектив фотоаппарата. Он действительно красивый, хоть и шаблонно.

Черные брови растут острым клином, что добавляет в целом утонченному лицу брутальности. У глаз необычный красноватый оттенок, как будто смешали каркаде с черным чаем. Именно он, кажется, и придает им загадочности, по которой вздыхают все девчонки. Наливные, как персики, губы, очерченные плавной линией, смягчают остроту остальных черт. В ухе я замечаю гвоздик в форме кофейного зерна, а на носу мужественную горбинку, даже на опухшей мякоти. Интересно, кто его так и за что.

Кажется, Киров недавно сменил прическу. На конкурсе носил другую. Теперь волосы лежат волной набок, без четкого пробора, а снизу по-солдатски коротко. Цвет остался натуральным, темно-ореховым.

Проезжая мимо нашего учебного корпуса, он оборачивается на меня и снова улыбается, сдержанно, но вкрадчиво. Все еще извиняется глазами.

– Я тебя отвезу в хорошую клинику, в которой сам лечусь. Там классные врачи. Не переживай, тебя полностью осмотрят. Я все оплачу, – он тараторит, переведя взгляд на окно. В голосе дрожит волнение. – И компенсацию морального вреда возмещу.

– Не нужно компенсации, – отвечаю спокойно.

Я все-таки сама торопилась и добегала уже на красный. В этом столкновении мы оба виноваты. Будет несправедливо требовать с него сверх того, что он уже предложил.

– Нужно. Я тебя напугал. И боль причинил. Прости, пожалуйста. Просто… – он вскидывает голову и выдыхает громко, – …у меня день рождения сегодня. Все поздравляют, я и отвлекся. Извини.

Мы встречаемся взглядами. Секунды две хлопаем друга на друга глазами.

– Поздравляю, – додумываюсь я.

Произношу это обыденно. Таким тоном обычно не поздравляют, не с днем рождения, но я искренне не испытываю радости от его праздника. И он отвечает так же дежурно, без эмоций.

– Спасибо, – кивает и отворачивается к дороге, словно цель нашего глупого разговора достигнута.

Я подтягиваюсь ближе к окну и сую руки в подмышки.

Пока тикают секунды в красном кружке над нами, Киров стучит пальцами по рулю. Все еще на взводе. Я сижу, не двигаясь, хотя нога ноет, и хочется сменить положение. Почему-то я себе этого не позволяю, наоборот, только сильнее вжимаюсь в кресло. От его нервозности и мне неловко.

– Я виноват и все компенсирую, – Киров смотрит на меня вместо того, чтобы следить за дорогой.

Интересно, какая я по счету жертва его невнимательности? Таким макаром, пока мы доедем до клиники, нас тут целый салон наберется.

– Хорошо, – пожимаю плечами. Если ему так хочется.

Я быстро догадываюсь, почему Киров такой суетливый. Испугался, что папа его покарает за эту аварию. Он ведь дружит с Палкиной, которая наверняка ему обо мне рассказывала, про Матвея в том числе. И он в это поверил. Еще один дурак.

– Только зла, пожалуйста, не держи, – Киров серьезен. Говорит уже без улыбки. Выпрашивает прощения, а я даже не обижена.

– Просто отвези меня к врачу, и разойдемся.

– Ладно.

Меня отвлекает телефон.

Денис Перфильев: «Яна, ты не придешь сегодня?».

Черт. Мы ведь должны были вместе доклад рассказать по истории искусств. Бедный Денис. Придется ему за двоих отдуваться.

«Я поскользнулась и ушиблась. Сейчас еду в больницу», – отписываюсь без смайлов, чтобы он не думал, типа я ему в друзья набиваюсь. Хотя папа, наверное, только бы обрадовался, если б я с таким отличником подружилась. Но Денис все равно его боится. Не буду пугать лишний раз.

«Оу, – приходит от него сразу, а затем почти минуту длится пауза. – Надеюсь, не сильно. Поправляйся скорее».

«Точно не умру. Извини, что подвела с докладом».

Вместо полноценного эмодзи я высылаю обратные скобочки – показать, что мне действительно совестно.

Денис отвечает тем же – скупой скобкой вместо улыбки, и добавляет: «Ничего страшного».

Все мое общение с однокурсниками так и проходит после зимней сессии. Матвей всех напугал, а меня проклял. Теперь они уверены, если со мной связаться, то отчисления не миновать. Глупые люди. И Гурская там всем наговаривает.

Судя по тому, как трепещет передо мной Киров, вся академия об этом судачит. Несомненно, в нашей группе есть специальный чат, где остальные перемывают мне косточки. И я почти не сомневаюсь, что Гурская там пуще всех меня хает, а другие поддакивают, не разбираясь.

Ну и плевать. Осталось всего-то три с половиной года протянуть. На открытый буллинг эти трусы явно неспособны, только игнорировать. А общаться с этими кретинами я и сама не хочу. Не сильно-то и пострадала. Просто влюбляться ни в кого больше не буду, и все. Никаких проблем.

***

Рада приветствовать вас на страницах этой книги 🤗 Чтобы не потерять, добавьте книгу в отложенное ❤️

Главный герой впервые встречается в книге «30 свиданий, чтобы забыть», а сам цикл начинается с книги «30 вопросов, чтобы влюбиться». Можно читать отдельно, но, если есть желание прочесть весь цикл, рекомендую погрузиться в историю с самого начала ;))

Кому интересно, в моих соцсетях есть визуалы героев: телеграм и ВКонтакте

Часть 2. Глава 1

Телефон напоминает мне периодически о новых непрочитанных сообщениях. Заставляет меня отвлекаться от дороги. Последним висит уведомление от незнакомого номера:

«С днем рождения, Песик! Чмав💋».

Че, блядь? Инна? Ну и дрянь! В блок.

Не ленюсь сразу же это сделать, стараясь не реагировать на косой взгляд Воронцовой. Она то на меня, то на руль, то на дорогу смотрит. Очевидно, боится угодить в еще одну аварию.

Только выключаю экран, он снова загорается. И рингтон орет. Слишком неожиданно для такой тишины.

Брат звонит. Я выдыхаю и нажимаю на зеленую трубочку.

– С днюхой. Теперь ты по всему миру, наконец-то, совершеннолетний. Даже в Гондурасе, – смеется Вован.

– Спасибо. Для Гондураса только и рос, – усмехаюсь, уводя взгляд от экрана и от Воронцовой, которая сидит с покерфейсом, лениво хлопая ресницами. Они такие длинные, что я боюсь, всю пыль мне тут в салоне взбаламутят.

– Тебя, гондона, там заждались уже, – Вован шутит, но я знаю, что в этом есть много правды. В том, что я гондон. По крайней мере, перед ним.

– Еще лет двадцать подождут, – бормочу в ответ. Ничего остроумного в голову не лезет.

Воронцова опять хлопает на меня ресницами. Наверное, в окружении дочери ректора никто не употребляет слово «гондон». Там вряд ли даже «презерватив» используют.

– Я все-таки приду на вечеринку.

– Да? – меня радует эта новость и удивляет. – А почему передумал?

Вован молчит пару секунд. Замялся. Кажется, сейчас будет что-то сокровенное, а тут Воронцова все слышит. Но я не успеваю его предупредить.

– Инна замуж выходит.

Блядь. Шустрая же сука. И все равно меня поздравляет? Вот на нее у меня зло никогда не кончится. Порвал бы в клочья, мразоту такую.

– Не удивлен, – отвечаю, внезапно, спокойно. – Ее будущему мужу могу принести только соболезнования.

Вован усмехается.

– Короче, мне тоже пора… искать новую, – сообщает он как будто нехотя. – Тетя Алла заколебала. Все на свадьбе моей погулять хочет.

Я улыбаюсь. Меня Тетя Алла тоже заколебала. Хотя я на пять лет младше брата, вообще-то. Мне до свадьбы еще жить и жить. Но я сказочно рад, что он, наконец-то, до этого дошел. Последние полтора года погряз в унынии и алкоголе. На девушек и смотреть не хотел, сколько я ни пытался его познакомить.

– На вечеринке будет куча классных девчонок. У тебя глаза разбегутся, – уверяю с воодушевлением и тут же тушуюсь, поймав взгляд Воронцовой. Она быстро прячется за ресницами и отворачивается к окну. – Короче, приходи, не пожалеешь. Я там всю академию позвал.

– Как ты у мамы целый клуб выпросил? Да еще в пятницу.

– Мама меня любит, – скалюсь и заворачиваю на улицу, где должна быть клиника. – Ты помнишь, что сегодня семейный ужин в честь ДР? Я, ты, мама, папа.

Почти подъезжаем. Высматриваю нужную вывеску. Давно здесь не был.

– Только если ради папы, – усмехается Вован. – Он мне позарез нужен. Уже месяц мне время выкроить не может.

– Не факт еще, что выкроит на мой ДР, – я тоже усмехаюсь, хотя в душе мне обидно. И Вовану, знаю, обидно. И маме обидно. Ей, наверное, обиднее всего. Они с отцом уже год не виделись.

– А мама как на это согласилась?

– Говорю же, она меня любит, – тяну как маленький.

Зеленый уже мигает, а встречка все никак не остановится. Поворачивать приходится на желтый, сильно газуя. Воронцову это пугает, она вжимается в кресло и сверлит меня сбоку упрекающими глазами. Я не реагирую.

– Не представляю, что будет, когда они, наконец, встретятся. Наверное, начнется третья мировая, – в голосе Вована мало веселья, больше тоскливого сарказма.

На Воронцову я стараюсь не глядеть. Пусть немного посвятится в наши семейные дрязги. В принципе, пох. Мне с ней детей не крестить. Потом и не встретимся. Очень на это надеюсь.

– Да как в прошлый раз, думаю. Ядерной зимы не случилось. Хуже вряд ли будет, – выдавливаю с нажимом, как будто сам себе не верю.

– Хм.

Вован молчит. И я невольно прислушиваюсь ко всему остальному. К тому, как шуршат об асфальт шины проезжающих мимо машин. Как звенит где-то вдалеке сигнализация. Как Воронцова шмыгает носом.

– Им давно надо поговорить, – кажется, я снова пытаюсь себя убедить, что все делаю правильно, когда это не так.

– Не знаю. Я вот с Инной как-то не хочу разговаривать. Свежо еще слишком.

Собственными слюнями чуть не давлюсь. В горле за секунду вырастает острый ком, ни туда ни сюда. Спазм медленно опускается в грудную клетку, обволакивая легкие. Это совесть так колется. Тоже еще не зажило. Кажется, не заживет никогда. И хорошо. Так мне и надо.

– Дыши, – Вован выдавливает смешок. – Не в укор тебе сказано…

Как по приказу, я вдыхаю на все легкие.

– Или в укор, – досмеивается он.

Воронцова, успокой свои ресницы. Ну, красивые они, да, базара ноль. Хватит ими хвастаться.

– Шучу, расслабься, – говорит брат уже серьезно.

Я выдыхаю обратно зажатый воздух, только без особого облегчения.

– Короче, в свой день рождения я хочу видеть вас всех. Так что приходи на ужин. Хотя бы вкусно поешь.

Брат хмыкает.

– Ладно. Уломал. Ради вкусной еды можно и тебя потерпеть. И битву этих титанов. И вообще, мне отец нужен для дела.

– Для какого?

– Да все по радио. Расширяться планируем же. Новые вливания требуются.

Я киваю молча, не решаясь расспросить подробности. Дальше всякой мелочевки, типа монтажа подкаста или видео, не лезу. Брат не доверяет мне делать что-то действительно важное.

– Аа, точно. В общем, буду ждать, – я озаряюсь улыбкой, прямо чувствую, как тепло спускается медленно в душу. Приятно, что Вован хотя бы делом горит.

Боковым зрением я замечаю название клиники на многоэтажном здании и замедляюсь в поисках парковочного места. Вся дорога поблизости уставлена машинами разного калибра.

– Ладно, увидимся вечером, – наклоняюсь к телефону.

– Окей, – брат первым бросает трубку.

Я паркуюсь в самом конце придорожного кармашка и выключаю мотор. Воронцова уже спешит открыть дверь. Вот как она собралась топать? Кубарем?

– Погоди, я помогу! – вылезаю из салона, пока она не вывалилась, и подлетаю к ней.

Девчонка косится на меня скептически. Быть принцессой точно не в ее амплуа, но она сдается и протягивает мне лапку в голубой варежке. Мне бросается в глаза тонкое запястье с серебряными часами, которые даже на самой последней застежке висят свободно.

Блин, такую хрупкую и этот слабый толчок мог переломать. Пизда мне. Ладно, диагноз ставит врач. Может, она крепкая внутри. Молока много пила в детстве, кальция накопила.

Но если меня отчислят, до вечеринки я точно не доживу. Сначала мама меня прирежет, потом отец разрубит, затем брат дотопчет. И дальше по очереди: дяди, тети, троюродные сестры. Дедушка последний плевок в меня запустит. Считай, похоронит.

– Накинь это, а то простынешь еще, – протягиваю свою куртку Воронцовой, пока она не вылезла из машины.

Под дубленкой у нее теплый свитер со снежинками, который от ветра никак не спасает. Впрочем, давно март. С каждым днем теплеет. Сегодня солнышко даже жарит – мне и в футболке нормально. Но Воронцова бледнючая и худая, мерзлячка наверняка. Не удивлюсь, если у нее под свитером термобелье, третьим слоем футболка с длинными рукавами, затем майка. А под конец еще и лифак спортивный, без застежки, который только через верх снимать. Пока там до сути дорвешься, уснешь в процессе.

Блядь. О чем я думаю? Почему ее раздеваю? Все-таки безбрачие – это не мое. Тяжко уже. За полтора года пиздец как накопилось. Скоро, наверное, как дикарь начну на девок кидаться. Надо кого-то уже найти. Сначала Вовану, потом себе. Чтобы ушло это безумное вечное неудовлетворение.

Может, его с Элиной познакомить? Бля, с ума схожу. Я ведь сам ее хочу. Получится очередная заварушка. Нет, надо кого-то совсем нейтрального, чтобы у меня даже по пьяни на такую не встал. И кажется, я в отчаянии, ибо встает у меня, судя по всему, теперь на любую. Даже на Воронцову эту. Просто… у нее такие губы…

Глава 2

– Ты ходить можешь? – спрашиваю у Воронцовой, вытащив ее из салона.

– Вроде да.

Она медленно выпрямляется, но на правую ногу полностью не опирается. Я подхватываю ее с этого бока, и мы так в обнимку идем в клинику. Для девчонки она высоковата, зато мне удобно ее поддерживать.

Духами Воронцова явно не пользуется, как и косметикой. Пахнет стиральным порошком, типа цитрусовая свежесть. Химозная вонь.

Идем мы очень медленно, оттого нам обоим неловко. Она прячется в шарфик, будто это я воняю, и ей противно. Стараюсь не обращать на это внимания и гляжу перед собой, боюсь запнуться, грохнуться на нее и ребра вдобавок ей повредить. Воронцову потом будет не собрать. И меня тогда тоже.

– Я Дима, кстати, – решаю заполнить паузу.

Она вскидывает равнодушный взгляд. То ли знает уже, то ли не собирается запоминать.

– Яна, – голос у нее на удивление грубый для столь изящной конституции. Как будто слегка простужен, хотя ни насморка, ни кашля нет. Кажется, такой и есть. – Я тебя знаю. Ты же мистер АСИ.

– Точно. Моя рожа теперь во всех чатах, пабликах и на сайте красуется. Как будто в розыск объявили, – я усмехаюсь. – Раз так, могли бы и получше фотку сделать.

Пацаны задолбали уже угорать над моим пафосным рылом.

– Я эту фотку делала, – говорит Воронцова без всяких претензий. Пока.

Вводит меня в ступор. Я поднимаю бровь, смотрю на нее и натыкаюсь на легкую усмешку, которая еще прячется в уголках губ.

– Я снимала сам конкурс и всех участников для отчета, – добавляет она.

Бля.

– То есть я имел в виду, что фотка, наоборот, крутая, – мну шею, пожимаю плечами и ее заодно подтягиваю. Воронцова переминается. – Друзья меня стебут, типа, я там слишком сасный³.

Она фыркает. И меня это колет. Решаю напасть, но без паники. Спрашиваю с усмешкой.

– Думаешь, я не сасный? Не достоин звания мистера АСИ?

Воронцова не теряется, не тушуется и даже бровью не ведет. Ресницы опять как опахала работают. Я невольно вспоминаю старую песню, которую Вован когда-то слушал на репите подолгу. Там были такие строки: «Хлопай ресницами и взлетай»⁴. Вот это про нее. Только улететь хочется мне.

– Раз жюри выбрало… – она пожимает плечами. – Лучше, видимо, не было.

Хм. Сомневается еще?

Вот не была бы ты дочкой ректора, я бы тебе… доказал, какой я сасный. Ты бы у меня в ногах ползала. Да ко мне сама Элина Гурская, мисс АСИ, клинья подбивает!

Но ответить мне нечего. Я все-таки хочу доучиться и побыть еще мистером АСИ. А она пусть смеется надо мной. Другим девчонкам я все равно нравлюсь. И пацаны мне завидуют.

– Но клип ты крутой подготовил, – ошарашивает меня Воронцова после неловкой заминки. – Ты профессионально этим занимаешься?

– Чем этим? – сам не знаю, что такого было в моем клипе, чем там можно профессионально заниматься. Ходить с мордой кирпичом под эпичную музыку?

– Ну, ты не модель?

Ахах. Она смешная. Модель, бля. Меня бы отец с братом потом на порог не пустили, если бы я вдруг моделью решил заделаться. Это вообще неджентльменское вроде дело.

Сперва хохочу в голос, а потом резко выпрямляюсь и смотрю на нее сбоку.

– А что, похож?

Ресницы опять вверх-вниз, словно крылышки. Они насыщенно-черные, хотя волосы у нее темно-русые, почти каштановые, с легкой рыжинкой.

– Ну да. Почему ты смеешься? – говорит она абсолютно серьезным тоном. Кажется, шутить ее не научили. – Ты, видимо, от природы фотогеничен. И ведешь себя, как надо на камеру. Я была уверена, что ты профессионал.

– Там и клип-то на коленке состряпан. И то друзья помогали, – вспоминаю с улыбкой, как весело мы его делали, больше угорали, чем работали. – Я там чисто ходил, куда укажут, красивый, на пафосе.

Барх музыку написал. Леха постановкой занимался. Миха непосредственно снимал. Зефирка меня подкрасила, чтоб неровный загар после Тая убрать. А я лишь позировал да монтировал. Делов-то.

– В этом, кажется, и суть работы моделью. Ходить, куда укажут. Красивым. На пафосе, – Воронцова усмехается.

Есть в этом смешке что-то высокомерное, но мне все равно приятно. Такие, как она, очевидно, не делают комплименты просто так. Они их вообще не делают, а говорят, что думают. И если даже такая равнодушная особа заценила наш клип и мою фотогеничность, значит, получилось, правда, круто?

Хм.

Наконец, мы заходим внутрь. Оранжевый бросается в глаза. Его разбавляет стерильный белый. Здесь все такое, начищенное до блеска, как будто не настоящее, а виртуальное. В лакированных поверхностях отражается окружение. Даже девушка за стойкой кажется 3Dшной в бесфактурном халате, с идеально гладкой кожей и неестественной улыбкой. Слишком миловидной для живого человека.

– Доброе утро! Назовите, пожалуйста, фамилию. Я проверю запись, – она окидывает нас бездушным взглядом, словно голограмма смотрит, совсем не замечает, что кто-то тут хромает.

– Нам бы в травмпункт. Срочно. Мы, разумеется, столкновение не планировали, поэтому, извините, не записались заранее, – говорю торопливо, с легким раздражением.

Воронцова выдавливает смешок.

– Оу, да, конечно, – администратор чудом оживает и переводит на нее все внимание. – А что у вас случилось?

– Ушиблась. Упала, – отвечает та. Тон такой, будто ее все уже достали. Еще столетие назад.

– Так, сейчас, минуту, пожалуйста, – кивает администратор и хватается за телефон.

Потом спрашивает у Воронцовой паспорт и дает заполнить какие-то документы. Наконец, я все оплачиваю, и медсестра уводит больную дальше по коридору.

Глава 3

Оставшись в холле, я падаю в кожаное кресло и откидываюсь на неудобную круглую спинку. Смартфон до сих пор разрывается уведомлениями. Одногруппники поздравляют, родственники поздравляют, какие-то старые знакомые поздравляют.

От нечего делать я захожу еще раз в профиль Элины. Рассматриваю другие фотки. Их много. Она, как положено такой красавице, меняет авы стабильно раз в неделю. Есть на что посмотреть. Где-то она даже в купальнике у моря. Ммм. Ноги такие фигурные, гладкие, загорелые. А бикини очень тонкое…

Стоп!

Я блокирую телефон и встряхиваю головой. Тяжести в паху только прибавилось. Даже мысля пробегает сходить в туалет и облегчиться.

Но меня снова отвлекает сообщение. На этот раз от Барха из чата «Сладкая парочка и я»:

«Кирыч, ты че, днюху с утра отмечаешь? Где шляешься?🤨».

«Да блин, я пздц влип, кажись. Сбил ректорскую дочку», – печатаю двумя пальцами торопливо, а сам поглядываю в коридор, не идет ли там Воронцова. Хотя вряд ли бы прием так быстро закончился.

«Чего?😨 Как? Насмерть?😵»

«Ты дебил? Так, пришиб слегка. Она сейчас в травме. Проверяется».

«Йоу… Влип ты, ага. Ну бывай, Кирыч. Я буду по тебе скорбеть😥».

«Ага, целый день» – усмехаюсь.

«Полдня 😏,– приходит лукавый смайлик. – Потом поем и забуду😁».

Даже не сомневаюсь. Какой полдня. До первой перемены. Встретит Зефирку и все, напрочь вышибет меня из памяти. И она обо мне не вспомнит. Эх…

«Не хороните меня раньше времени, – пишу в ответ. – Я, может быть, еще на пары вернусь. Смотря, как тут пойдет».

«Оки».

Кладу телефон на живот и гляжу в белый потолок. Кажется, за ним матрица. Мне даже мерещится, что пиксели кое-где дрыгаются. И вся картинка вот-вот рассыплется. Пофилософствовать не успеваю. Снова сообщение. Зефирка в этот раз. Я сразу расплываюсь в довольной улыбке.

«Дим, ты еще не помер?😳 Составь завещание, пока можешь. Чур, мне ту подушку-обнимашку, которую ты из Тая привез🙏🙏🙏».

Зефирка в своем репертуаре. Хех.

«Губищи закатай. Не помер я. И не собираюсь»

«Не зарекайся. Все помрем. Так что не скупись. Завещай мне подушку, а я буду за тебя молиться😇». И при чем здесь ангелочек?

«Ты только рада от меня избавиться 😒, – высылаю обиженный смайлик. – И похоронить в мой же день рождения».

«Кстати, да. Это ты удачно день выбрал. Удобно ведь. Будем только раз в году тебя вспоминать, а не два😁😁😁».

Зефирка совсем не щадит мои чувства. Растирает их в порошок. Сколько там еще осталось? Где-то на донышке.

«Я жду завещание», – дописывает.

«Думаешь, ректор настолько неадекват?» – меня вдруг охватывает беспокойство. Еще неизвестно, что там Воронцовой в травме скажут. Вдруг трещина какая-нибудь.

Потом вспоминаю наш с ней короткий разговор. Вроде нормальная она девчонка, честная. Обещала зла не держать. Такая вряд ли бы соврала. И отец у нее, наверное, не совсем безбашенный.

«Любой адекватный ректор бы взбесился, если какой-то шкет его любимую дочурку сбил. Я бы на его месте тоже не захотела, чтобы ты учился в моем вузе, да еще за государственный счет🤨😤».

«Хватит завидовать бюджетникам. Тебе все равно придется платить за учебу».

«😑», – Зефирка высылает злобно прищуренный смайлик, а я представляю это ее выражение лица, когда она не права и бесится. Муси-пуси.

«Тебе, возможно, тоже. Так что не выпендривайся».

«Подушку я с собой в могилу заберу😛», – показываю язык и стикером, и вживую. Ловлю смешливый взгляд администратора тут же. Улыбаюсь ей до ушей. Пусть глазеет.

Зефирка присылает один язык, без смайла: 👅

«Моли о пощаде. Может, хотя бы не убьет. Всего лишь сделает тебя рабом своей дочери до выпускного🤣🤣🤣», – вклинивается Барх.

Зефирка подхватывает и высылает ухмыляющийся стикер с лягушонком в коже и цепях, который хлопает чью-то желтую задницу.

Бля. Такого мне точно не надо, уж лучше смерть.

Сверху над чатом вылетает новое сообщение:

Римма Семеновна: «Дима, здравствуй! С днем рождения! Прости, что сразу к делу.

Фотосет назначили на вторник. С тебя casual style 5 : свитер какой-нибудь, поло, рубашку с жилетом, можно, а на ноги – брюки. Сильно классические не надо. Обычные, которые все ребята носят. Только, пожалуйста, без кожи и рванок, которые ты любишь. Стандартные варенки – сойдут.

Сама съемка начнется в 15:00. Но вы с Элей подходите к 14:00, как раз у вас обоих пары закончатся. Думаю, часа на визаж и остальное вам хватит. Надеюсь, на все про все уйдет не больше трех часов.

Аудитория 493.

Если что, пиши».

Блин, завтра. Заживет ли?

Я рассматриваю нос в черном экране телефона. Темновато, но гематома видна хорошо. Светик, е-мое. Не надо было спарринг перед фотосессией устраивать. Сам уебан.

Сфоткав свою опухшую рожу, я скидываю ее Римме Семеновне с подписью: «Здрасьте! Со мной вот это 😅 Может, перенесем? До пятницы обещаю все раны зализать 😇».

Она мгновенно прочитывает, но отвечает не сразу, только спустя минут пять.

«Дима, Дима, кто тебя так приложил? Ладно, я постараюсь перенести. Отпишусь».

«Пасибки ^__^».

Кладу смартфон на живот и разглядываю шахматную плитку под ногами, тоже бело-оранжевую. Вспоминаю, что говорила Воронцова про наш клип с конкурса. Так-то я, правда, уже во стольких фотосессиях участвовал. Знакомые меня почему-то периодически зовут. Наверное, фотографы видят во мне эту фотогеничность. И мне, в принципе, нравится сам процесс и результат. Кроме той конкурсной фотки, которую везде развесили и над которой все стебутся.

Но быть фотомоделью… Вован поржет. Отец даже слушать не станет. А мама обидится, что я по ее стопам не пойду. Тетя Алла только всегда говорила, какой я красивый и все подиумы мира по мне плачут. Но я думал это такое, тетское…

Мысли снова прерывает вибрация телефона.

Элина: «Получил разнарядку на завтра? 😉 Я подумала, нам бы состыковать гардероб, чтобы на фото гармонично смотреться. Можем пошопиться вместе 🙂🙃».

Хм, упрямая. Тут придется отвечать. Свайпнуть уже не получится. Предложение вполне вразумительное. У меня и одежды такой нет, которую все ребята обычно носят. Явно надо затариться.

Шоппинг ведь – не свидание. И ничего не значит. Спать я с ней все равно не буду. Так что брата я не предаю.

«Привет. Спасибо за поздравление😊 Идея зачетная 😉👍», – секунду еще сомневаюсь с ответом, но все-таки нажимаю «Отправить».

Я обещал, я буду держаться. Пока одинок Вован – одинок и я.

Часть 3. Глава 1

Киров все еще меня ждет. Я была уверена, что он не станет тратить время и сольется. Мог ведь выложить мои вещи и пропасть. В свой-то день рождения. Но он вот, здесь, вскакивает при виде меня и осматривает с беспокойством. Все-таки кретин.

– Ну как? – смотрит на врача за мной.

– Все в порядке. Жить ваша девушка точно будет. И ходить скоро сможет. Чемпионат в пятницу, конечно, придется пропустить, но через пару недель забегает как новенькая.

– Ходить? Чемпионат? – Киров натурально расстраивается. Уголки губ опускаются. Статные плечи сутулятся.

– Все нормально, – я поднимаю ладонь. – Я рада, что пропущу сие мероприятие.

– Блин, прости, я… – Киров шагает в сторону, потом обратно, будто хочет что-то немедленно сделать. На лице мины сменяют друг друга моментально, как в убыстренной перемотке. Наконец, застывает гримаса удивления. – Рада?

Я сажусь в кресло, скручивая заключение врача и рентген снимок в руке. Бедро все еще ноет, и я его поглаживаю. Киров плюхается следом.

– Я не хочу в этом участвовать. И спасибо тебе, что теперь не придется, – смотрю ему в глаза прямо, убеждая, что подвоха нет.

– Не за что тогда, – он пожимает плечами и усмехается. – На здоровье, то есть.

Врач с администратором переглядываются.

– Что ж, желаю вам поскорее пойти на поправку, – врач кланяется головой и складывает ладони вместе, будто хотел похлопать, но передумал.

Я благодарно киваю. Киров снова вскакивает и жмет ему руку.

– Спасибо большое. Спасибо!

– Не переживайте так. Всего лишь ушиб. Мажьте мазью, которую я назначил, и быстро заживет, – врач умиляется.

– Угу, угу, – Киров ему кивает несколько раз и, наконец, отпускает, а затем снова садится и вырывает у меня листок. Бормочет себе под нос, читая. – Так, ага, понял. Щас все купим.

Я не успеваю сказать ему, что мазь сама куплю, потому что он срывается в аптечный пункт, который у входа горит огромным зеленым крестом. Мы с администратором непроизвольно смотрим друг на друга с недоумением. Я принимаю ее загадочную улыбку, а сама только брови вскидываю. Суматошные, как Киров, меня раздражают.

Через пару минут он возвращается с пакетом, полным всяких тюбиков и коробок.

– Там фармацевт посоветовал еще мази. Вдруг пригодится, – и кладет мне на колени лекарства, а затем раскрывает мою ладонь и вкладывает в нее батончик. – Гематогенка, чтобы быстрее зажило.

Я перевожу взгляд с него на батончик, держа ладонь раскрытой, пока его глаза не цепляют мои. В них переливаются оттенки красного: от кирпичного до рубинового. Так тревога сменяется умиротворением.

– Спасибо, – сжимаю угощение и кладу его в пакет к остальным лекарствам.

– Погнали, отвезу тебя домой.

Киров протягивает мне руку и помогает встать. Мы прощаемся с администратором и снова идем в обнимку к его машине. И мне почему-то становится более неловко, чем в первый раз, оттого я хромаю сильнее прежнего. Хочется отвернуться от него совсем, чтобы ни одна часть его тела не попадала в кадр.

И все равно кофейно-древесный аромат до меня доносится. Буквально впивается в ноздри. Невозможно им не дышать. И я дышу. Мне даже вкусно.

– Люк! – Киров прижимает меня за талию к себе.

От внезапности у меня сбиваются все настройки. Первым сбоит сердце. Пульс учащается. Ладони потеют. И боль прожигает бедро током. Красные глаза, словно воронки, засасывают все мое внимание. В них настоящее беспокойство. Не знаю, как это понимаю, просто верю.

Опустив взгляд, вижу, что в бетоне, действительно, есть люк, но закрыт плотно. Я таких не боюсь. Киров, как будто слышит мой безмолвный вопрос, и поясняет, ослабив объятие:

– Извини. Меня папа просто в детстве пугал, что люки – это черные дыры. И если на них наступишь, то провалишься в небытие. И мы так с ним играли. Он кричал «люк», а я спасался как мог. Мелкий совсем был, но рефлексы остались.

Он смеется. Не понимаю, зачем делится со мной своими трогательными детскими воспоминаниями. Как-то не в тему.

– В этом есть логика. Даже в закрытый люк можно провалиться, – чтобы не умножать неловкость, говорю я.

Хотя сама никогда не проваливалась. Со мной такого не могло случиться. В те редкие совместные прогулки папа мой каждый шаг контролировал. И не в игровой форме. Просто приказывал: «Туда не ходи. Это не делай. Так нельзя».

– У меня брат однажды провалился в закрытый люк, – Киров переходит на хохот. – После чего папа и стал меня ими пугать.

– Оу. Он жив? – не знаю, как на такое реагировать, но и любопытство берет.

Киров хлопает глазами, резко перестав смеяться, но тут же оттаивает.

– Конечно. Жив-здоров. И сломанная нога давно зажила.

Я киваю. История оказалась банальной.

Мы доходим до машины. Он усаживает меня на переднее сиденье. Рюкзак с пакетом я ставлю себе на колени. И скорее прикрываюсь козырьком, потому что солнце палит сквозь стекло.

– Вбей свой адрес, – Киров протягивает телефон.

Я осторожно, чтобы лишний раз его не трогать, беру устройство и нажимаю на строку поиска в навигаторе. Ввожу свой адрес. Приятный голос озвучивает:

– Маршрут построен.

Уже хочу вернуть смартфон, но читаю всплывающее уведомление. Само получается.

Элина: «Отлично. Фотосет как раз перенесли. Можем завтра после пар сразу поехать 😉».

Хм. Кажется, все парни одинаковые. Этот тоже двойной агент, значит. Встречается с мисс АСИ, а под незнакомым номером любовницу прячет? Кто еще мог назвать его «Песиком»? И так смачно поцеловать «Чмав». Фу!

Даже если Элина – сестра Гурской, в этой ситуации мне ее жаль. Да и вообще, она, кажется, хорошая девушка, хоть и зазвездившаяся. По крайней мере, старается, учится и всякую ересь не творит. А этот Киров… очередной залюбленный подонок. Он же еще и к Палкиной вечно таскается. Я была уверена, она ему нравится, хотя у нее есть парень. Видимо, она единственная, кто ему не дает. А всем остальным он мозги пудрит. Сколько у него еще таких незнакомых номеров?

Киров перенимает из моей ладони телефон, спокойно ее касаясь. А мне противно. Он даже не думает, что кому-то это может быть неприятно. Наверное, красота мешает ему думать. Такие типажи вообще мыслями себя не сильно утруждают. И как он стал мистером АСИ, интересно? Учится как минимум без троек. Поразительно.

Я отворачиваюсь, потому что опять неловко. Это ведь его личная жизнь. А я вторглась в нее так грубо, хоть и случайно. Мне бы самой такое не понравилось, но его ничего не смутило. Он спокойно заводит мотор и катит по проспекту дальше.

Глава 2

Вся весенняя грязь бросается в глаза. Окурки, разбитые бутылки, прочий мусор обезображивает обочины. Слякоть разлетается из-под колес в заборчики и здания. На тротуаре сохнут белыми разводами остатки солей. Уныло. Из колонок долбит монотонный рэп. Не люблю такую музыку, но Кирову явно нравится. Он покачивает головой в такт битам и иногда шевелит губами без звука. Машина его, поэтому я терплю.

Римма Семеновна пишет: «Яна, фотосет перенесли на четверг. Время то же. Подходи за полчаса, чтобы успеть подготовить оборудование. До 17:00 должны закруглиться. +/– 10-15 минут придется задержаться после, чтобы все убрать. Если что, пиши».

Я сразу отписываюсь: «Хорошо».

Спустя небольшую паузу Киров спрашивает:

– Расскажи, что там с чемпионатом. Что значит «ходить сможешь»? Ты разве не ходишь уже?

Ему скучно? Неловкость пытается разбавить? Зачем это надо? Или еще одну «незнакомку» хочет охмурить?

Мистер АСИ, наверное, возомнил, что может покорить любую.

– Чемпионат по спортивной ходьбе, – пожимаю плечами, крепче переплетая пальцы. – Городской. От нашей школы всех заставляют участвовать. Чисто для массовки. У меня там и шансов нет на победу, так что не переживай. Я ненавижу спортивную ходьбу.

– А почему тогда занимаешься?

– Папа считает, что я должна быть всесторонне развита и заниматься спортом. Я выбрала самый незапарный, как мне тогда казалось. Вот и хожу.

Киров приподнимает бровь. Она не меняет формы, так и остается уголком, просто теперь залезает на лоб.

– Хм, интересно. И много куда еще он заставляет тебя развиваться? Сторон-то дохрена. Порваться можно.

Я усмехаюсь. Так-то да. Но у папы свое видение.

– Ему достаточно учебы и спорта, – пожимаю плечами.

Про свое увлечение фотографией я решаю не распространяться. Не хочу с ним откровенничать, да и вообще, вряд ли ему действительно интересно. Просто small talk⁶ для зачинки. А мне с этим кобелем ничего зачинать не хочется.

Мы едем дальше молча. Оба смотрим в лобовое стекло. Под солнечным светом город плавится. И здания как будто тают. Даже дорога ощущается мягкой. Или в этом автомобиле очень хорошая амортизация.

На руле я вижу логотип – «Инфинити». Не то чтобы супершик, но и не дешевка. Киров явно мажор. Впрочем, по нему сразу видно, и без машины. Он одевается странно. Дорого и безвкусно. Любит яркие цвета и показушные бренды. И футболка у него не простая, монотонная, а в каких-то пятнах, типа кляксах кислоты. Все оттенки выжигают глаза.

Он даже кожу разукрасил. Сплошная татуировка изгибается на рельефе мышц по всей руке. Что-то красно-зеленое, запутанное, растительное, как будто кусок из джунглей, в которых внезапно растут кактусы вперемешку с папоротниками. Что бы это значило?

– Не ищи в этом смысла, – Киров замечает мой внимательный взгляд. – Просто картинка понравилась, а друг мне набил.

– Я и не искала, – не хочется признавать, что меня это заинтересовало, и я снова перевожу взгляд за окно.

– Девчонки просто всегда спрашивают, в чем смысл. А он, кажись, в том, чтобы заставлять гадать, в чем смысл, – он смеется, выруливая налево. И машина плавно перемещается на соседнюю полосу.

Хм. И я попалась на эту удочку. Досадно.

Дальше Киров, не спрашивая, рассказывает, как муторно было с этой татуировкой. Пришлось потратить несколько сеансов по много часов. Все, как всегда, пошло не по плану и править приходилось в моменте.

– Но оно того стоило, – Киров отпускает руль и задирает короткий рукав футболки, показывая мускулистое плечо и руку полностью, словно бицепсами хвастается. Констатирую, они у него есть и крепкие. – Я доволен. Красиво.

Я не поворачиваю к нему лица и никак это не подтверждаю. Просто сижу и хлопаю глазами. Даже не особо всматриваюсь в то, что вижу перед собой. Там все одно и то же. Только боковины чуть-чуть меняются. Фасады зданий перетекают друг в друга.

– Ты серьезно думаешь, что я могу быть фотомоделью? – спрашивает вдруг Киров, засовывая мое сознание обратно в салон.

– А почему нет?

Неужели он всерьез задумался? А совсем недавно еще смеялся над этим, как будто я тогда чушь несла.

– И как ими становятся? – он поворачивает ко мне голову.

Я пожимаю плечами.

– Портфолио надо подготовить. Разослать разным агентствам. Ну и ждать. Наверное.

Мне как бы не приходилось становиться фотомоделью. Я ими только как фотограф интересовалась. Представление у меня поверхностное, но вряд ли я сильно соврала.

– Хм, – Киров возвращает внимание на дорогу. – А в портфолио что должно быть? Тупо фотки?

– Если есть опыт участия в каких-нибудь проектах, будет нелишним.

– Это в каких, например?

Самой бы знать, но я напрягаю память, задумываюсь. О деле все-таки приятнее говорить, чем о всякой ерунде.

– Думаю, разные фотосессии. Конкурсы. Тот же мистер АСИ. Можно этим похвастаться.

Киров опять хмыкает и отворачивается к своему окну, почесывая щеку.

– Ну, кстати, да, – соглашается он через паузу, выпрямляясь, и откидывается на спинку, тормозя перед светофором. – У нас с мисс АСИ на этой неделе как раз фотосессия назначена. Но там такое, для всяких рекламных буклетиков и сайта на дни открытых дверей.

Фотосессия у них, значит, на этой неделе. Это про нее Римма Семеновна написала, получается? Каким ухом я ее слушала? Самое важное пропустила, что это вообще за мероприятие, с кем, где. Но карты сходятся. Еще и сестра Гурской там будет. Надо было не отказываться от больничного.

– Все равно это проект и опыт. Для портфолио подойдет, на мой взгляд, – говорю уверенно, а сама не знаю, как оно на самом деле.

– Хм.

Киров косится на меня, уже без усмешки. Неужели его так легко подбить на все? Час назад смеялся над этой профессией, а теперь уже готовит портфолио. Любопытный экземпляр.

Глава 3

– Знаешь, я ведь даже на конкурс не сам подавался, – говорит Киров, чем подтверждает мои догадки. Его подбили, и он подбился. – Меня подруга записала. Просто спросила такая, хочу ли я быть самым крутым парнем академии. Я, конечно, ответил «да». И через полчаса получил подтверждение об участии в конкурсе.

Теперь я хмыкаю и даже смотрю на него, подняв брови. Уверена, что подругой этой была Палкина. У них как раз такие отношения. Кажется, Киров к ней, правда, неровно дышит, вот и вписывается в любую движуху, которую она инициирует. Вертит им как вздумается. Он еще и с парнем ее дружит.

А вдруг тот незнакомый номер принадлежит Палкиной? Это она его песиком называет? И парню своему изменяет? Оу… Хотя… Лера не похожа на роковую женщину. Совсем. Даже удивительно, что за такой сам мистер АСИ бегает.

В общем, этот Киров – интересный персонаж. Не поддается логике.

– Римма Семеновна уговорила меня не отказываться от участия, – продолжает он. – И друзья настояли, чтобы отмыть потом мой позорный проигрыш. Короче, завертелось.

Разумеется, все известные люди прославились поневоле. Дело вовсе не в тщеславии. И он, естественно, не такой падкий на популярность. Просто стал заложником обстоятельств. И бла-бла-бла.

– Но я рад, что так сложилось. Мне комфортно быть в центре внимания, – говорит Киров, потирая подбородок, а сам усмехается. – А тебе, кажется, нет.

Красный взгляд проникает в меня тонкой леской. В точку.

– Но я и не в центре внимания, – отворачиваюсь.

Наоборот, я в центре невнимания. Всех. Вокруг. Иногда это бесит, потому что толком ни у кого ни о чем не спросить, даже по учебе, но в целом жить можно. Поболтать я могу с Таей. В любое время ей могу написать. Она в другой стране с большой разницей во времени, но всегда мне отвечает. Не помню, правда, как давно ей писала. Надо будет спросить, как у нее дела. А еще дома Милка не умолкает. От нее, уверена, даже другой конец света и часовые пояса не спасут.

– Каково быть дочерью ректора? – грубый голос врезается в мое сознание. Он у Кирова ровный, но иногда отдает легким басом, совсем чуть-чуть.

Я перевожу взгляд на него и обратно на дорогу. Пробки рассасываются постепенно, но поток все равно плотный. Мы медленно катимся в левом ряду. Пешеходы и те нас обгоняют.

– Как всем остальным дочерям, наверное.

Киров улыбается. Нога снова ноет. Боль пульсирует в одной точке, как будто собирается там, чтобы разразиться затем длинным спазмом. Заставляет меня елозить на сиденье.

– Ты не особо разговорчива, да? – он склоняет голову набок и смотрит с ухмылочкой. Наверное, думает, что она обаятельная и любую сразу выводит на откровенность. Ох уж эти мистеры чего бы то ни было… Мнят себя властителями женских сердец.

– Да, – отвечаю коротко, чтобы больше не доставал.

Киров искусственно огорчается.

– Блин, а я болтливый.

– Не обязательно это озвучивать. И так понятно.

Из него вырывается громкий, но короткий смешок. А после наступает тишина. Даже радио глохнет. Всего на секунду. Трек быстро сменяется следующим.

После поворота поток поредел. Пространства вокруг стало больше. И светофоры все в ряд позеленели. Киров разгоняется почти до ста. В его «Инфинити» скорость ощущается по-другому. Не трясет и не мотает. Машина движется мягко, словно воздух рассекает, а не по асфальту скребется. Но город за окнами смазывается.

Меня вжимает в спинку кресла. И легкий трепет щекочет живот изнутри. Как на американских горках. Милка меня когда-то водила на аттракционы. До сих пор помню все те ощущения, настолько они были яркими. Или просто редкими.

– Не знаю, сколько займет химчистка, но по-любому сегодня готово не будет, – Киров поджимает губы и трусливо отворачивается к боковому окну. – Тебе же есть в чем ходить? Или хочешь, новую купим?

Чайные глаза бегают по моей фигуре и салону авто в растерянности. В них зажигаются искры. Кажется, он бы не прочь избавиться от моей дубленки насовсем. Милка тоже говорит, что она стремная, но мне нравится. В ней тепло.

– У меня все есть, – говорю черство, потому что все еще чувствую виноватой себя. Не надо было переть на красный.

– А хочешь шубу? Тебе пойдет.

Его взгляд все никак не отлипнет от моей фигуры, все бегает, бегает, вверх-вниз, слева направо. Мне от него как будто щекотно.

– Ты дурак? – я пучу глаза. – Сколько она стоит?

Это уже край. Вот так запросто предлагать купить шубу первой встречной? Он гораздо больший кретин, чем я изначально предполагала. Хотя, судя по всему, для Кирова это мелочь. У него одна футболка наверняка стоит как целая шуба.

– Да я тебе ее подарю, вместо дубленки, – Киров расплывается в улыбке, продолжая изучать глазами, словно мысленно примеряет на меня разные меха.

Пора бы уже привыкнуть к его суетливости и желанию угодить, но он постоянно повышает градус. От неловкости деться некуда.

– Все-таки ты дурак.

Я мотаю головой. Устроил тоже аттракцион невиданной щедрости… Выпендривается наверняка. Или очень сильно переживает за свою учебу. Точнее, боится потерять гордое звание мистера АСИ и все те почести, которые за ним следуют – мисс АСИ, всех любовниц разом, зависть остальных. Бедняга. Даже жалко.

– Просто я… – он мнется, то расцепляя пальцы вокруг руля, то сцепляя. На меня не смотрит. – Не хочу…

– Быть отчисленным? – усмехаюсь.

Киров оборачивается и натыкается на мой взгляд. У него зрачки от испуга расширяются.

– Да нет… я не… – качает головой. – Виноват же. Вот и пытаюсь как-то исправить.

Я склоняю голову налево и кошусь на него, потому что и звучит, и выглядит неубедительно.

– Не верь глупым россказням, – меня злит, что все так считают и что конкретно он так считает. И натурально этого боится. Неужели у моего отца настолько дурная репутация? – Папа своим положением не злоупотребляет и не отчисляет студентов просто так. Да и я не стукачка.

– Я не то имел… – Киров совсем теряется. Глаза чернеют, заливаются отчаянием. А брови хмурятся, сдвигаются к центру. Пальцы на руле белеют от нажима.

– Верни мне дубленку чистой, и сочтемся, – отрезаю и отворачиваюсь к окну сильно, почти ложусь на ноющее бедро. Давление чуть прижимает боль. Становится удобнее.

Часть 4. Глава 1

Теперь Воронцова думает, что я считаю ее ябедой, а ее отца – самодуром. Пиздец.

Как доказать, что это не так? Особенно когда это так. Огх…

Она отвернулась совсем, будто и видеть меня не желает. Даже не знаю, как заговорить с ее затылком. И что вообще сказать? Блин, и Зефирке не написать, совета не спросить, а то спалит еще.

Я в тупике. Сижу, нервничаю, ногой притоптываю. Украдкой поглядываю на макушку Воронцовой. Скольжу взглядом по ее волосам. Они, как лески, поблескивают на утреннем солнце, но быстро заканчиваются, где-то на уровне лопаток. А дальше идет моя кожанка, в которой эта тростинка тонет. Кажется, мои плечи шире ее раза в два. Но маленькой ее не назовешь. Зефирки она выше минимум на целую голову. И фамилия Палкина ей подходит гораздо лучше – вся такая длинная, тонкая и несгибаемая.

Вообще, она вся какая-то чугунная. И тон бездушный, и лицо безэмоциональное, и глаза пустые. Только губы… чувственные. Присасываюсь к ним взглядом, когда она поворачивает голову. Облизывается, и что-то внутри меня ноет. Дикий мартовский кот. Изголодавшийся за полтора года.

– Вон заезд, – Воронцова вытягивает руку, втыкаясь пальцем в лобовое стекло, и показывает на арочный свод с железными воротами в сплошной стене здания.

За аркой открывается ухоженный двор, еще советской постройки. В пятиэтажном здании сразу узнается стиль сталинской эпохи. Когда-то такое жилье считалось элитным. Тут, походу, с тех пор одни профессора и живут. Все так чинно, аккуратно, уютно.

По указке Воронцовой я останавливаюсь напротив одного из подъездов. За нами шумит мелкотня на детской площадке. В небольшом загоне рядом балуются собаки, не слушаясь хозяев. Я заглядываю через лобовое в окна первых этажей. Сам не знаю, что высматриваю, просто удовлетворяю любопытство. Интересно все-таки, как ректор живет.

Но… не похоже, что он сильно злоупотребляет своими полномочиями. Наверняка мог бы позволить себе жилище поинтересней и попрестижней. А тут и район не самый благополучный. Не гетто, разумеется, но так, середнячок. Не исключено, конечно, что ректору весь дом принадлежит, а снаружи выглядит, как обычная многоквартирка, шифруется. Только я в этом сильно сомневаюсь. Дочка у него – не в шелках и не в золоте. Носит обычные шмотки, дубленку вон заносила донельзя. Я бы глазом не моргнул, выбросил, а она химчистку требует.

Во мне просыпается надежда, что Воронцова не соврала ни про себя, ни про отца.

– Спасибо, – говорит она и открывает дверцу.

– Погоди, я помогу.

Выскакиваю из салона со скоростью звука и подбегаю к ней. Напарываюсь на недоверчивый взгляд, но беру ее за локоть смело.

– Если не боишься моего отца, тогда чего лебезишь передо мной? – она щурится, но вылезать из машины не торопится.

– Я джентльмен, – убежденно заявляю и тоже щурюсь. Пусть подавится своим скепсисом. – Обязательно бояться твоего отца, чтобы хотеть тебе помочь?

Царевна Несмеяна только фыркает. Ресницами своими все никак не нахлопается. На каждом взмахе с них слетает пыльца презрения.

– Думаешь, звание «мистер» делает тебя джентльменом?

Воронцова вырывает руку из моей хватки и спускает здоровую ногу на тротуар, но когда вылезает полностью, тут же хромает на больную и шипит.

– Я сам делаю себя джентльменом, – еще бы язык показать, но этикет не позволяет. – Так что не выпендривайся.

Я подхватываю ее на руки и несу к подъезду.

– Что ты творишь? – Воронцова вертит головой, будто пытается сориентироваться в пространстве. – Отпусти, кретин!

Ага, голосок прорезался.

– Не бойся, я всего лишь донесу тебя до квартиры. Тебе же больно ходить, – ухмыляюсь и чуть подкидываю ее, чтобы удобнее было держать.

Она, кстати, легкая очень. Весит меньше, чем выглядит. Только многослойность одежды придает ей объема.

– Нормально мне! Поставь на место! – Воронцова вроде дрыгается, но при этом сама вцепилась крепко и прижимается.

– Без паники. А то я тебя не донесу.

– И не надо! Сама дойду. Поставь меня, – она опять вертится и махает одной рукой в воздухе, энергию впустую тратит, причем не только свою. Мне же так тяжелее.

Рюкзак с пакетом еще между нами. Что-то острое впивается в мою грудину, и Воронцова вольно или невольно вдавливает это в меня. Все жмется. Обеими руками обхватывает мою шею.

Ее лицо очень близко. Мы практически щека к щеке теперь. Иногда даже касаемся друг друга. И эти касания шпарят.

По ее учащенному дыханию я понимаю, что не один волнуюсь. Хотя слышу только собственное сердце. Оно уже в ушах пульсирует.

Добравшись до подъезда, я останавливаюсь и смотрю на Воронцову, не выпуская из рук.

– Открывай, – киваю на рюкзачок, имея в виду ключи.

– Дальше сама. Отпусти, – уже не орет, а цедит она.

– Нет, – уверенно качаю головой. – Я джентльмен до мозга костей. Донесу до двери. Давай не тормози. Чем меньше будешь сопротивляться, тем быстрее я тебя отпущу.

Она зажимает зубами нижнюю губу. Кажется, сейчас куснет, и сок потечет. Я бы его слизал…

Стоп! Встряхиваю головой слегка, так, чтоб она не заметила или не придала этому жесту значения. Напоминаю себе, что она ректорская дочка. А у меня просто жесткий недотрах, его легко можно снять рукой.

Пока она роется в рюкзачке, я слежу за автомобилем, который паркуется неподалеку, лишь бы не залипать на ее губы. Потому что они очень близко. Все еще борюсь с желанием их облизать и вынужденно облизываю безвкусные свои.

Пищит сигнализация. Я бросаю взгляд на звук. От машины к нам идет высокий седовласый мужик в коричневом пальто. Лицо наклонено. Но он чувствует мое внимание и поднимает его. Воронцова замирает и ахает. До меня едва долетает ее шепот:

– Папа…

Пиз-дец.

Руки сами опускаются, и Воронцова буквально из них вываливается.

Глава 2

Основание подо мной исчезает, и я грохаюсь вниз. Хорошо, что держусь за шею Кирова. Поэтому падаю на ноги. От боли тихо взвываю, но быстро возвращаю себе нормальное лицо, ибо папа уже таращит на нас глаза. Сразу сужает их и усмехается:

– Могу поздравить молодоженов? Вы прямиком из ЗАГСа?

Я выдыхаю и жмурюсь на мгновение. Стыд оседает на щеках сажей. А внутри меня все клокочет.

Ну и кретин же, этот Киров! Чертов джентльмен! Мне сейчас очень хочется, чтобы папа отчислил его моментально. В сию же секунду. Пинком под зад выгнал из академии и велел не возвращаться. И я бы ему добавила прощального пенделя.

– Поэтому, Яна, тебя на занятиях не было?

Черт, я забыла ему написать.

– Согласен, причина более чем уважительная, – папа опускает смешливый прищур на куртку, в которой я все еще хожу, и перебрасывает его на Кирова за мной.

Я тоже оборачиваюсь и вижу, как тот стоит истуканом, с распахнутыми глазами и сжатыми челюстями. В шоке.

– Пап, ты не так все понял! – выставляю обе ладони торопливо и трясу головой.

– А как это понимать? – папа вскидывает густые брови. Маленькие глаза расширяются. – Кавалер несет тебя на руках домой, никак жениться собрался?

Я чувствую, как он пригвождает Кирова взглядом. Мне мерещится, что тот аж плавится от этих слов. Киров в одной футболке, но дрожит, кажется, не из-за холода. Мы с ним переглядываемся. В красных глазах стынет ужас. Он о чем-то меня громко спрашивает без слов. Или молит.

– Пап! Да не так все! – я делаю полушаг вперед. Больная нога сразу напоминает о себе и останавливает меня.

– А что это тогда было? – папа переводит недоуменный взгляд с меня на Кирова и хмурится. – Неужели моя дочь тебе не мила?

– Мила, – по-пионерски отвечает тот, поднимая голову. Тут же тушуется и пожимает плечами. – Просто я ей… не очень.

Совсем болван?! Зачем признаваться в том, чего нет? Арх!

Папа довольно смеется. Беззвучно, но я слышу в пульсирующих ушах громкое «о-хо-хо».

– Пап, да врет он! – воплю на исходе. Хотелось бы еще ногой топнуть, но она болит.

– Брось, Яна, ты уже большая девочка, я все понимаю, – а говорит так, будто я маленькая и ничего не решаю, еще и отмахивается от меня рукой, типа не тявкай.

– Ничего ты не понимаешь, – цежу, как нашкодившая собачонка, которую в качестве наказания забили в угол.

Папа делает шаг вперед и протягивает Кирову ладонь, игнорируя мои отрицания.

– Афанасий Игнатьевич.

– Очень приятно, Дима. Киров. Учусь в вашей академии, на третьем курсе, – отвечает тот и пожимает ее.

– Полагаю, мистер АСИ не нуждается в представлении, – папа кладет руку на пояс, убирая пальто назад, и разводит другой в воздухе, как часто делает во время разговора с кем бы то ни было. Жест прицепился еще со времен преподавательской деятельности. – Признаться, Яна впервые меня знакомит со своим кавалером. Я польщен.

– Пап, никакой он не кавалер. И тем более не мой, – я сжимаю кулаки и стучу ими, только они ни обо что не ударяются. Смотрю папе в глаза. Пытаюсь его убедить. – Просто помог.

Киров опускает уголки рта разочарованно, как будто, правда, расстроился и переводит горящий взгляд с меня на папу и обратно, но молчит.

– Яна своенравная. Ты же понимаешь, девушку надо добиваться, – папа ему подмигивает и даже хлопает по плечу, как боевой товарищ. – Ты, вижу, славный малый. У тебя все получится.

Что?! Папа это говорит? Этому мажору на пафосе? Да что с ним?

У меня сердце так колотится от негодования, что я сейчас тысячи киловатт электричества произвожу. И все уходит в атмосферу просто так. А хочется эту энергию в кого-то направить. То ли в папу, то ли в Кирова. Второго совсем не жалко, и я перевожу на него злобный взгляд. А он свой быстро уводит, смотрит прямо, боится попасться.

– Яна, пригласи гостя с нами отобедать. У меня как раз есть часик. Познакомимся поближе, – папа кивает на подъезд с радушной улыбкой. Ведет себя как ни в чем не бывало. Будто давно этого Кирова знает, будто уже благословил нас на брак.

– Неет! – я возмущенно выдыхаю и кошусь на Кирова опять. Мне все-таки удается поймать его взглядом. Надеюсь, там много ярости. – Не надо его никуда приглашать. Найдет, где поесть.

Тот кивает покорно и смотрит на папу щенячьими глазами.

– Дочь, ты почему такая невежливая? Кажется, я тебя по-другому воспитывал, – папа вжимает бородатый подбородок в шею. Из-под него вылезает тонкий второй. На Кирова он глядит украдкой, с извинением, словно стыдится меня.

– Недовоспитал! – отрезаю и пропадаю в темноте подъезда. Невыносимо больше там находиться и краснеть.

Я двигаюсь слишком резко. Сенсорная лампа загорается с опозданием, когда я уже у лестницы. Бетонные ступеньки часты и высоки. А мне на четвертый этаж. Боль на каждом подъеме выстреливает в бедро, но не возвращаться же назад и не просить Кирова меня донести. Однако где-то между вторым и третьим этажами, прислоняясь к стене, тяжело дыша, я сильно жалею о том, что выпендривалась.

В принципе, можно было и не упрямиться. Он бы тогда спокойно меня донес и успел уйти незамеченным папой. На нашем этаже целых три квартиры. Мало ли Киров мог к соседям заглядывать.

Арх… Все глупости.

Ну или… хотя бы папа не застукал бы нас в такой неприличной позе.

Это все из-за него! Киров, гадкий нахал! Думает, раз мистер АСИ, то все ему позволено? Облапал меня всю, фу! Истинным джентльменством тут и не пахнет.

На щеке догорают следы его прикосновений. И в носу стынет его аромат. Или это от куртки? Черт. На мне же до сих пор его кожанка.

Я тут же ее скидываю с себя. И топчу. Размазываю пяткой, растираю носком. Плююсь и ругаюсь в уме. Давно меня ничто так из себя не выводило. Даже гнусный поцелуй Матвея с Улей. Заколебало все!

Не знаю, сколько времени проходит, пока я выплескиваю все, что накопилось. Куртка измята и затоптана, но кожа ни в одном месте не протерлась, ни один шов не разошелся. Мажористая скотина! Эта кожанка наверняка десять моих дубленок стоит.

Я завтра еще в слякоти ее извозюкаю, так и отдам. Пусть химчистит. И больше ко мне не приближается. Возмещать ничего не буду.

Глава 3

Дверь подъезда громко хлопает, и я остаюсь с ректором один на один, лицом к лицу. По спине мурашками бегает холод. И я весь ежусь. Ветер хлещет голые руки. Хочется сжаться, чтобы согреть себя, но я не осмеливаюсь. Вообще пошевелиться не могу.

Афанасий Игнатьевич смотрит проницательно, по-доброму. Я не чувствую от него реальной угрозы, хоть и волнуюсь. Просто не знаю, как себя вести. Ляпнул глупость в отчаянии, не подумав, теперь не понимаю, как из этого выкрутиться. В настолько идиотские ситуации я еще не попадал. Полный ступор. Зачем было врать, что его дочь мне нравится? Расскажу Зефирке, она будет месяц надо мной угорать.

– Ты на Яну не сердчай, – говорит Афанасий Игнатьевич, покачивая головой из стороны в сторону. – Она в неловких ситуациях всегда нервничает и теряется.

Как я ее сейчас понимаю. Вроде научился за годы жизни в неловких ситуациях ловко импровизировать, но сейчас такая, где хрен развернешься. Я растерян, как школьник. Уже и забыл, каково это чувствовать себя нашкодившим сопляком. Мама с папой давно забили на мое воспитание, все выкрутасы предпочитают игнорировать. А тут…

Взбрендило же мне поднять Воронцову на руки. В голове хороводом крутится множество стикеров «рука-лицо». Это мне самого себя хочется прихлопнуть. Хотя… я искренне пытался помочь.

Она, вообще, там добралась до квартиры? Может, свалилась сразу же за дверью подъезда и встать не может. И разумеется, сгниет лучше, чем о помощи попросит.

– Все в порядке. Я привык, – киваю для убедительности.

К чему привык? Зачем усугубляю ситуацию?

Афанасий Игнатьевич усмехается.

– Признаться, я боялся, что Яна приведет какого-нибудь хулигана, – у него голос такой доверительный. Ложится на уши, как бальзам. – Ну знаешь, анархиста из панк-группы, например, который весь в пирсинге и непонятно что употребляет.

Я сглатываю. Сам тоже иногда не понимаю, что употребляю.

– А тут ты, мистер АСИ, – Афанасий Игнатьевич оглядывает меня бегло. – Я ведь и маму твою неплохо знаю. Анастасия столько делает для наших студентов и академии. Очень уважаю ее за это.

Теперь понятно, откуда такая благосклонность. Мне остается только поддакивать и соглашаться. И благодарить маму за авторитет, которым я могу защититься. Выходит, можно было и перед Воронцовой на карачках не ползать? Бля.

– Поэтому я буду рад тебе помочь, – Афанасий Игнатьевич подходит сбоку и кладет руку на мои плечи. – А с носом что?

Он рассматривает меня внимательно. Есть в его взгляде немного жалости и сомнения.

– Я тайским боксом занимаюсь. Вчера на спарринге неудачно увернулся от удара, – махаю рукой, показывая, что дело пустячное. Хотя на Светика все еще злюсь. Побаливает. И уродует мое прекрасное личико.

Афанасий Игнатьевич соглашается и кивает. Теперь в его взгляде – уважение. Или мне очень хочется это в нем увидеть.

– Яна твердит, что не любит цветы, но ты не обращай внимания, – он чуть притягивает меня к себе, теребя за плечо. – Все равно дари, она втайне будет радоваться.

Мне приходится коситься на него. Я улавливаю краем глаза его подмигивание. Становится совсем неловко. И жарко, и холодно одновременно. Сердце скачет галопом. Я пытаюсь хотя бы часто не дышать, но так только сильнее выдаю свою нервозность.

– Еще она любит корейскую кухню и фотографировать. Выставки всякие обожает посещать. Черпает в них вдохновение, – Афанасий Игнатьевич уводит мечтательный взгляд в небо.

И я за ним. Там пусто – ни облачка. Мы одновременно опускаем головы и встречаемся глазами. Я набираю побольше воздуха в легкие, которые становятся тугими от стеснения. Хотя он некрепко держит меня за плечи.

– Из литературы Яна предпочитает Ахматову и Мураками.

Рю или Харуки, хочется мне уточнить, но не решаюсь. Ладно, у нее самой спрошу, хоть будет о чем поговорить. Я ни того, ни другого не люблю. Тоскливые они слишком. Философии много, а движа мало. Но галочку в уме ставлю. Все пригодится.

– В общем, не сдавайся, Дима. Ты парень, уверенный в себе, неглупый, найдешь к ней подход, – Афанасий Игнатьевич хлопает меня по груди и наконец отпускает, а сам идет к подъезду. – Рад был познакомиться.

– Спасибо, взаимно. Буду стараться, – говорю ему вслед, моргая, как в комедиях Гайдая.

– Не прощаемся, – Афанасий Игнатьевич кивает мне напоследок и тоже пропадает в подъезде.

Посмотрев на часы, я понимаю, что на оставшиеся две пары еще успеваю. Решаю съездить на учебу, больше для того, чтобы встретиться с Зефиркой и Бархом и все им рассказать.

Садясь в машину, я первым делом пишу в чате сладкой парочке: «Пс, давайте в библе после пары. Есть разговор».

«Ой, ты еще жив?!😯» – удивляется Зефирка. Я даже через текст чувствую ее фальшь. Все-таки актриса она отвратительная. Тот редкий случай, когда много лет в драмкружке прошли вообще мимо. Но это смешно.

«И здоров😏, – усмехаюсь смайлом. – Пока. Меня пронесло. Расскажу при встрече».

Подмигиваю клубничкой и блокирую телефон. Надо выпить кофе, чтобы переварить целое утро и всю ту нелепость, которая случилась.

По дороге в академию я заезжаю в любимую кофейню, улыбаюсь миловидной бариста, которая краснеет под моим пристальным взглядом, подмигиваю ей на прощание и выхожу довольный со стаканом горячего напитка. Кофейный запах приводит меня в чувство. Пока есть в этом мире кофе, можно жить.

Первый глоток я всегда смакую. Только ради него, считай, и пью. В нем вся насыщенность вкуса и крепость. Остальное уже не то. И этот глоток выходит отменным. Кофе кажется идеально сбалансированным. То, что надо.

Просто кайф. Все волнение после встречи с ректором и возмущение от его дочери сносит волной на дно желудка. Но извилины начинают шевелиться. И осознание всего загружается в мозг. Пока не понимаю, на что сейчас подписался и к каким последствиям все это приведет. Мне теперь придется за Воронцовой ухаживать? До самого диплома? Мне же еще полтора года учиться. Это значит, еще столько же без девушки мучиться? Как минимум. Бля.

Глава 4

Папа настигает меня в прихожей. Я даже дверь не успеваю за собой закрыть. Он проталкивает меня легонько вперед, чтобы уступила ему место на коврике. Я сажусь на пуфик и берусь за угги, которые все в дорожной слякоти. Куртку Кирова бросаю на пол рядом.

– Это он тебе дал? – папа косится на нее и, притоптывая на коврике, сбивает слякоть с подошв.

– Да, – киваю, не поднимая лица. Оно надуто и сердито. Папа меня все еще бесит. Жениха мне нашел, видите ли, и доволен собой. – Не трогай, она грязная.

– Хм.

Сняв ботинки, он делает шаг вперед, хочет пройти к шкафу, но упирается в меня. Чтобы дать ему пройти, мне приходится выпрямиться и поставить обе ноги на пол.

– Хороший вроде парень. С чего вдруг ты так взбунтовалась? – папа вешает пальто на плечики и убирает в шкаф, но дальше в коридор не уходит, а следит за мной.

Я хватаю угг за грязную пятку и с трудом стягиваю его с ноги. Носок улетает следом. Черт. Не то что из рук, даже с ног все валится.

– Потому что не надо женить меня на первом встречном, – я стараюсь держать тон невозмутимым, но нотка обиды все равно проскальзывает.

В школе он мне ни с кем не разрешал встречаться, типа не доросла еще, учиться надо, а как восемнадцать стукнуло, так сразу в старые девы записал, типа в академии учиться не надо. В каждом прохожем теперь жениха видит.

– Да кто ж о свадьбе-то говорит, – смеется папа и кладет руки на пояс. – Дай парню шанс.

– Зачем? Ты сам-то понимаешь, кому меня всучить хочешь? – я, наконец, перевожу на него взгляд, и встаю с пуфика.

– Не выражайся так, – папа меняется в лице. Уголки глаз перестают морщиться от улыбки. В них проявляется упрек. – Никому я не хочу тебя всучить. Ты же самое дорогое, что у меня есть.

Он поджимает губы и вздыхает, а затем опять улыбается. Быстро перебарывает гнев. Всегда завидовала его выдержке.

– Просто у вас возраст такой. Весна тем более на дворе. Надо влюбляться, глупить, веселиться. А то ты вечно в фотошоп⁷ свой уткнешься и сидишь часами.

– И мне хорошо, – я демонстративно ухожу в ванную комнату. Правда, от хромоты избавиться до конца не могу.

– А с ногой-то что? Поэтому он тебя тащил? – кричит в спину.

– Упала, ушиблась. Ничего страшного.

– Это врач сказал?

– Да, – я хлопаю дверью в ванную, отсекаю себя от надоедливого папы.

Он меня поражает. Внезапно решил поиграться в свата, как будто Милка его покусала и заразила этим неизлечимым недугом. Просто не знает про Матвея. И про то, как влияет на всех парней в академии невольно. Такой наивный, так легко поверил, что сам мистер АСИ, за которым наверняка все девушки охотятся, влюбился в меня с первого взгляда. Даже Матвей не влюбился. Ни с первого, ни с тысячного. Все просто не хотят мне отказывать, боясь кары. А Киров тот еще уж. Быстро сообразил, что к чему, и ляпнул глупость. И меня в это втянул. Папа теперь будет на мозги капать.

Я мою руки и умываю лицо. Кожа впитала в себя тепло Кирова. Набираю много пенки, чтобы хорошенько отмыться, но все равно еще чувствую фантомы его прикосновений.

На выходе из ванной мы с папой снова сталкиваемся.

– Больничный дали? А как же чемпионат? – он смотрит на мое бедро, которое я потираю рукой. Так словно легче терпеть боль.

– Нет, завтра пойду на учебу уже. А чемпионат придется пропустить. Елене Григорьевне я написала, – стараюсь придать тону голоса немного разочарования, но папа не покупается.

– Придется? – он усмехается. – Очень видно, как ты расстроена.

Я игнорирую это. Хожу ведь на ходьбу, как он велит, – достаточно. Любить ее заставить он не сможет. Как и Кирова.

Папа как будто мысли мои считывает и говорит:

– Этот Киров – отличная партия. Я и маму его знаю. Она известный в городе человек. В культурной среде. Студентов наших курирует и помогает им устроиться в жизни. Проекты интересные для них организует, – папа застревает в проеме, поворачивая за мной голову. – А отец – успешный ресторатор. Приличная семья.

– Пап, перестань, пожалуйста. Это последнее из-за чего я буду выбирать себе молодого человека.

– Вообще-то, это немаловажно. Ты потом поймешь, – цокает он и пропадает в ванной.

Только захлопывает дверь, за ней возникает Милкина округлая фигура в синем платье. В таком бы на свидание ходить, а она в нем всю домашнюю работу делает, прикрывая поясным фартуком, который сам из белого тонкого хлопка и ни от чего не защищает. Руки она упирает в бока, бряцая браслетами, которые носит на каждом запястье пачками. Маленькие черные глаза смотрят очень зорко, в самый корень задних мыслей, поэтому я гляжу на фиолетовый аметист, утопающий в расщелинке между пышными грудями.

– Ну-ка, хвастайся! Кого ты там выбираешь?

Своих бровей у Милки почти нет, зато нарисованные – очень жирные, темно-коричневые, но не настолько, чтобы совпадать с угольным цветом ее волос. Одну из них она приподнимает.

– Ты бы хоть про ногу мою спросила, – бурчу я обиженно, потому что интересую Милку исключительно как объект сплетен. Не знаю, правда, с кем она потом их обсуждает. Разве что с бабушками у нашего подъезда.

– Да я слышала, что все в порядке, – Милка даже не смотрит на мое бедро, зато подмигивает. – До свадьбы же заживет?

И смеется.

– С таким подходом до свадьбы у нее никогда не дойдет, – впихивается папа в наш разговор, вылезая из ванной, и сворачивает на кухню.

– И не надо. Я не хочу замуж, – кричу ему в спину через Милкину голову. – И ты меня не выдашь.

– Он – нет, а я – да, – убежденно заявляет Милка и играет бровями по очереди.

Черт. Действительно. Папа-то успокоится рано или поздно, а Милка-то нет. Пока не сбагрит меня под венец.

Часть 5. Глава 1

В пути звонит мама. По видео. Я прочесываю волосы назад, чтоб уложились более-менее аккуратно, а то опять начнет предъявлять за мою неряшливость.

– Диша, ты меня удивил! – тянет она, мотая головой. Глаза у нее чаще прищуренные, но сейчас мама их давит из орбит. – Мне Афанасий Игнатьевич по секрету рассказал, что ты за его дочерью ухаживаешь.

Блядь. Не думал, что ректор АСИ такой сплетник. И часа не прошло, все уже в курсе, походу.

Судя по выражению, мама очень рада этой новости. Еле сдерживает ухмылочку. Глаза опять щурит лукаво. Ненавижу этот взгляд. Даже если через камеру, мне некуда от него деться. И сейчас приходится гореть под ним и мириться.

– Не знала, что тебе такие нравятся, – продолжает она, не получив от меня никакой словесной реакции, только вздох и жалостливые глаза. – Яна – отличная девушка. Не вертихвостка, как твоя Лера.

– Мам! – во мне быстро просыпается злость. Кофе ее чуть притупил, но несильно.

– Ну, было и было. Я рада, что ты нашел наконец-то нормальную девушку, – мама отводит от себя камеру обиженно и показывает крутой профиль, демонстрируя острые скулы. У меня всегда срабатывает ассоциация с Малефисентой⁸, которую исполнила Анджелина Джоли.

За копной крашенных белых волос едва ли что можно разглядеть, но я узнаю очертания маминого кабинета. Разгар дня. Все на работе.

– Еще бы Воше найти… – это она произносит с глубокой печалью, и я сразу чувствую себя виноватым. Даже не в том, что развел брата с невестой, а в том, что раньше него оправился. Как будто. Хотя нихуя это не так. Я не оправился. И обещание свое сдержу.

– Найдет, – говорю сломанным голосом, но я на самом деле убежден. – Уже начал искать.

– Это хорошо, – мама смотрит в камеру и улыбается мне. Встряхивает головой и снова становится кокетливой. – Как давно ты общаешься с дочерью ректора? Где вы встретились? Почему со мной не знакомил?

– Потому что мы не встречаемся.

И я трачу целых пятнадцать минут, то есть всю оставшуюся дорогу до академии, чтобы убедить маму в отсутствии отношений между мной и Воронцовой. Но полную правду я рассказать не могу. Приходится придерживаться той же версии, что и для ректора.

Во-первых, мама за меня уже обрадовалась. И расстраивать ее мне не хочется. Она и так сильно переживала за нас с братом, боялась, что мы теперь навеки останемся волками-одиночками и даже друг с другом уже не помиримся до конца. А значит, оба помрем от обезвоживания, потому что некому будет поднести стакан воды на предсмертном одре.

Во-вторых, мама всегда ненадежна и может легко проговориться ректору, раз у них, оказывается, такое тесное общение. И почему-то я убежден, что тогда меня ничто не спасет, ни звание мистера АСИ, ни авторитет матери, ни даже его дочь, на симпатию которой мне и надеяться теперь не стоит.

В-третьих, мне все равно придется за Воронцовой ухаживать. Ректор мне столько подсказок дал и наверняка огорчится, если завтра его дочь придет без цветов.

Бля. Я сам себя засадил в капкан.

– Ой, Диша, Афанасий Игнатьевич прав. Девушку надо добиваться, – вздыхает после всего мама. – Те, что сами на шею вешаются, как правило, ничего и не стоят.

Я не согласен. Вон Зефирка Барху тоже сама навесилась. И я до сих пор ему завидую, потому что она лучше многих. По крайней мере, из тех, кого я встречал. Мне бы тоже так хотелось. Не париться, жить себе, не тужить, а однажды просто быть пойманным в чьи-то уютные сети. Я бы, честное слово, не рыпался.

Хотя… в змеиную ловушку Инны я именно так и угодил. Дурак. Или ублюдок.

– Да, мам. Я буду ее добиваться.

Какого хрена я раздаю всем налево и направо это обещание? Что-то сомневаюсь, что Воронцовой понравится. Впрочем, она такой властью, как ее отец, не обладает. Потерпит.

– Обращайся за советом, если что, – мама расплывается в улыбке и бровями играет.

Сколько советников вокруг. Все норовят устроить чужую личную жизнь. В своей бы разобрались. Вряд ли разведенный человек может научить семейному счастью.

Сегодня они с отцом встретятся.

– А если папа на ужин явится? – говорю с осторожностью, глядя не в камеру, а на дорогу.

Там все спокойно, но я с утра еще не отошел. Собью опять чью-нибудь дочку. Мэра, например. Тогда даже папин авторитет меня не спасет.

– Пусть, – нарочито холодный тон всегда отличается от обычного равнодушного. Мама так и не научилась ничего к папе не чувствовать, кажется. Даже если твердит, что это давно не так. – Мы взрослые люди. У нас двое сыновей. Нам придется сталкиваться периодически. Потерплю пару часиков общество этого подонка.

Я усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно. Наоборот, обидно. И за то, что папа – подонок, и за то, что мама его так называет. И за то, что мы с братом слышали это с детства и принимали за норму. И за то, что у нас семья не семья. Каждый сам по себе. И только на мой день рождения они кое-как собираются. Одолжение мне делают. За это обиднее всего.

Вздохнув, я чувствую, как тяжесть немного отпускает грудь, но совсем чуть-чуть. Основной массив остается там. Давно все перегнило и закаменело. Кажется, теперь всю эту залежалую муть оттуда не выскрести. Так и будет давить и отравлять меня, пока не сдохну.

– Ты не обязана, если что. Никто из вас не обязан, – говорю я смиренно. Без претензий и саможалости.

Я каждый год раньше надеялся, что вот-вот, ну в этот раз, все точно станет, как надо, а оно каждый раз выходило через жопу. Все хуже и хуже. И это первый раз, когда я ничего уже не желаю. Просто по старой привычке зачем-то всех созвал. И все по привычке согласились.

– Диша, я не могу пропустить твой день рождения. Даже если мы с твоим отцом в разводе, мы все равно остаемся твоими родителями, – мамин голос не то чтобы ломается, но в паре мест утончается.

– Ладно. Тогда до вечера, – продолжать эту тему мне больно.

Я отключаю звонок и только тогда понимаю, что чуть не проехал наш корпус. Торможу резко. Сзади что-то грохается. Я паркуюсь неподалеку от входа и заглядываю назад. На полу валяется шопер Воронцовой и все его содержимое вокруг. Глаз цепляется за фотографии в раскрытом альбоме. Я поднимаю его.

Это обычный блокнот на спиральке, но к страницам приклеены полароидные карточки. А на фотках веселые лица: какая-то девчонка, какой-то парень, хохочут с микрофонами в руках. Перелистываю, а там – ректор, тоже смеется, только без микрофона, зато с огроменной пивной кружкой. Она ему по пояс. И на морщинистом от смеха лице ректора сияет гордость, как будто это пиво – заслуженный в тяжелом бою трофей.

Хм. Прикол. Это Воронцова так дневник свой ведет? Поизучаем.

Глава 2

Приходится тащить Милку в свою комнату. Она закрывает дверь и тут же ко мне подпрыгивает, хватая за плечи. Браслеты звенят, как церковные купола. Несмотря на свою полноту, Милка очень подвижная. Усаживает меня на кровать и сверлит глазами.

– Колись. Кто он? Кавалер твой? – шепчет заговорщически, оглядываясь на дверь.

Она всегда строит из себя шпионку, когда дело касается моей личной жизни. Хотя нас, во-первых, никто не подслушивает, во-вторых, у меня и так нет секретов, потому что нет личной жизни.

– Да никакой он не кавалер. Это все папины фантазии.

Мотая головой, я высвобождаюсь из ее хватки и иду к шкафу за домашней одеждой. Хочется переодеться в удобное и помазать больное бедро мазью, которую врач прописал. А то эта ноющая боль много сил из меня высасывает.

Пока делаю свои дела, рассказываю Милке все, как было. Только об аварии умалчиваю, иначе до папы быстро дойдет. Опять вру из серии «поскользнулся – потерял сознание – очнулся – гипс». Жалуюсь на папу, который, как всегда, не так все понял и выставил меня посмешищем перед Кировым. Сразу отнекиваюсь от всех чувств, в которых Милка меня заподозрит. Развалившись на кровати боком, она внимательно слушает, активно кивает, охает и ахает, а где-то хихикает.

– Сам мистер АСИ, значит, – тянет и подсаживается ко мне за туалетный столик.

Надо будет убрать пуфик в другое место, а то Милка его полюбила. Она кладет локоть на стол, подпирая свекольную щеку рукой. Полустертый лак поблескивает на коротких ногтях. Из-за постоянной домашней работы маникюр стирается в первый же день, но Милка все равно его делает. Чтобы оставаться женщиной, говорит.

Я молча наношу лосьон на ватный диск и протираю им лицо.

– Подфартило тебе. Фотку покажь, – она заглядывает в смартфон, который лежит рядом с косметичкой.

Приходится зайти в облачное хранилище академии, куда Римма Семеновна просила загружать фотографии со всех мероприятий, и искать там среди кучи папок нужную. Я листаю участников конкурса в поисках Кирова. Милка на каждого пускает слюнки.

– Какие у вас там парни, все как на подбор, – цокает она довольно, а в глазах искрится торжество. Даже не понимаю, чем она так гордится. Как будто сама этих молодцев на свет произвела.

– Так и есть. Это же участники конкурса «мистер АСИ». Самые сливки академии, – я закатываю глаза, параллельно кручу пучок на макушке, который тут же разваливается.

– А ты в Матвея этого, тюфяка, вкрашилась⁹.

– Да не вкрашилась я в него, – выцеживаю слова с обидой. Сколько ни пытаюсь ей доказать обратное, не доходит. Наверное, потому что у Милки чуйка на ложь.

– Ага, ревела тут все каникулы. Столько слез у Стены Плача за всю историю не наплакали!

– Не ревела! Просто… немного расстроилась, – скрещиваю руки, наверное, подсознательно защищаю и без того ранимое сердце. – Но это нормально, когда тебя предают.

– Ой, было бы из-за чего расстраиваться. Судьбу благодари, что она сбагрила его подруге. Пусть та дурында с ним и мучается, – Милка накрывает рот ладошкой.

Вот ей лишь бы похихикать, а я действительно разочаровалась в человеке. Впервые ведь в кого-то влюбилась. Между прочим, под ее напором. Она вечно всех мне в женихи записывает. И Матвея в начале тоже. Точно так же хихикала тут, в комнате, говорила, какой он симпотный, надо к нему приглядеться. И я пригляделась. Дура.

У Милки вообще, что ни особь мужского пола, то судьба. А сама-то – в тридцать и не замужем.

– Угу-угу, – Милка накрывает ладонью рот. Щеки уплотняются на скулах и розовеют. – Ну сравни этих и Матвея своего. Даже по фоткам видно, что грош ему цена.

– Да он и гроша не стоит. Я уже поняла, – прижимаю подбородок к груди и утыкаюсь в экран. Фотки свайпаю уже просто так, не разбирая, что на них. Лишь пролистав штук десять, понимаю, что как раз до Кирова дошла. – Вот он. Мистер АСИ.

И вручаю Милке смартфон грубо, будто она у меня его вымогала.

– Ауу! – на ее лице искренний восторг.

Еще бы. Киров и сам красавчик неписаный, и сфотографировала я его весьма удачно. Зря он жаловался. Редко такие кадры получаются. И встречаются тоже редко. Киров, правда, очень фотогеничен. Странно, что не модель и что ему это раньше в голову даже не приходило.

– Ох, Янчик, у тебя губа не дура, – обычно у Милки высокий голос, но сейчас она его искусственно занижает до томного. Звучит примерно как гадалка из «Бременских музыкантов». Всегда так говорит, когда кокетничает, и меня это раздражает.

– При чем здесь моя губа? – кошусь на нее с претензией.

– При том. Удачно ты поскользнулась, – Милка подмигивает.

– Да он такой же, как все. Папы испугался, только и всего, – я говорю об этом удрученно, самой странно, как звучу. Но обиду не скрыть. – После Матвея все меня из-за него боятся.

Милка вздыхает и хватает из косметички пилочку. Вечно берет мои вещи и не возвращает на место. Ответить ей нечего. Внушать, что все остальные дураки, не стоящие внимания, она, судя по всему, уже устала. А больше ей утешить меня нечем.

– Ну этот не побоялся. Женихом заделался, – Милка выдавливает смешок через паузу, пытаясь пилить четыре ногтя сразу.

– Это смешно, – я встаю и потягиваюсь. – Он с мисс АСИ уже встречается. Еще с какой-то тайно шуры-муры крутит. А влюблен, вообще, в мою однокурсницу.

– Да? – у Милки забавное лицо, когда она так удивляется без удивления, только уголки губ разочарованно опускает и глаза распахивает, но они широко не раскрываются. – А покажь?

– Кого?

– Однокурсницу. В кого он там влюблен, – она сама лезет в мой телефон, который я оставила на туалетном столике. – И как ты узнала? Он сам признался?

– Разумеется, никто мне не признавался. Но это видно, – я скорее подбегаю и беру телефон. Не хочу, чтобы Милка там копалась. – Здесь ее фотки нет.

Вообще-то, я ей уже показывала и Палкину, и Кирова, когда он еще не был мистером АСИ, но она, разумеется, не помнит.

– А где есть?

Я оглядываю комнату в поисках шопера, в котором должен лежать альбом. Рюкзак на месте, в углу, рядом со столом, а шопера нет. Я проверяю прихожую, ванную, кухню, Милкину комнату и даже подъезд. Шопера нет. Неужели у Кирова остался? Черт! Точно. Он же его на заднее сиденье бросил. А я и забыла… Вот же!

Ладно. Надеюсь, он его не обнаружит. А если обнаружит, то вспомнит о том, что джентльмен и не станет туда заглядывать. Черт! Там же фотки Матвея… И вообще, все мои личные фотки. Аргкх!

Вернувшись в комнату, я падаю на кровать лицом вниз. Но Милка все еще здесь.

– Что с тобой?

Прорычав в подушку, я возвращаю себе былое хладнокровие и поднимаюсь с пустыми глазами.

– Ничего. Я забыла свои вещи у этого Кирова.

Милка улыбается и переносит пилку на другую руку.

– Не пропадет же. Завтра вернет наверняка.

Угу. Вернет. Все внимательно исследовав и узнав все мои тайны. Ну ладно не все. Но о моих чувствах к Матвею из альбома легко можно догадаться. Зачем я только этот альбом на учебу поперла…

– Мисс АСИ хотя бы покажь, – не отстает Милка.

Я снова беру телефон. Мисс АСИ тоже сложно найти среди кучи претенденток. Девушек в конкурсе участвовало раза в два больше. Элина Гурская, как назло, попадается в самом конце.

– Вах, какая женщина, – Милка пародирует кавказский акцент и целует сложенные кончики пальцев, как итальянцы. Она долго вглядывается в экран, головой вертит и смартфон вертит, а потом выдает убежденно. – Гм, уродина. Непропорциональная вся. Грудь слишком большая для такой щепки. А щеки, наоборот, пухлые. И волосы жиденькие. Ее только макияж спасает. С таким любая красоткой станет. Ты гораздо пропорциональнее. И красота у тебя естественная.

Я улыбаюсь. Милка неисправима. Кажется, только на ее безапелляционно экспертном мнении моя самооценка и держится.

– Если ты не будешь выкабениваться и строить из себя гордую недотрогу, мистер АСИ будет твой!

– Не надо мне этого.

– Надо, Янчик, надо. Сколько можно в девках бегать, – ее убежденный черный взгляд заставляет меня пятиться к стене.

– Что? Да мне всего восемнадцать!

– Вот именно. Уже можно, – Милка расплывается в лукавой улыбке, тыкая в меня пилочкой.

Часть 6. Глава 1

В блокноте много фоток с рукописными датами, когда они сделаны. Иногда имеются надписи, наподобие «День, который надо повторить» к фотке, где девчонка с парнем катятся на велосипедах по какому-то парку. Они здесь часто встречаются. Видимо, друзья. Смеются, дурачатся, позируют. А сама Воронцова почти не фотографируется. Я перелистываю много страниц подряд.

Блокнот заполнен не до конца. Еще треть свободна. Последней приклеена фотография, где парень один, смеется в лучах закатного солнца, только искорежен. Глаза выколоты, часть груди выцарапана, в районе солнечного сплетения чернильная спираль, словно кто-то в приступе сумасшествия рисовал. Или бешенства.

О-го. Надо с Зефиркой обсудить.

Я беру свой рюкзак, шопер Воронцовой вешаю на левое плечо, блокирую тачку и иду в здание. Охранник на входе на меня косится. Чую, хочет заглянуть в мой шопер, но я игнорирую его всем видом и тупо прохожу мимо. Он не решает меня окликнуть. Мой красивый покерфейс в таких ситуациях всегда работает.

Довольный собой, я заворачиваю в коридор и иду в библиотеку. По пути меня то и дело останавливают знакомые и не очень. Все поздравляют с днем рождения, спрашивают, как дела. Какие-то девчонки, симпатичные причем, улыбаются и машут. Не помню, где и при каких обстоятельствах с ними знакомился, но приятно.

Пока дохожу до библиотеки, облучаюсь смертельной дозой всеобщего внимания. Я мистер АСИ всего неделю, но уже хлебнул дегтя, который портит мед моей славы. В принципе, мне нравится, но всем подряд улыбаться и подмигивать, оказывается, устаешь. Мышцы сводит.

Регина Антоновна встречает меня вежливой улыбкой и колким прищуром. Всегда в чем-то подозревает. Ей бы в ФСБ работать. Я демонстративно при ней допиваю кофе и бросаю пустой стаканчик в мусорку под ногами.

– Здравствуйте, – специально громко произношу и прохожу в зал.

– Здравствуй, Киров, – она провожает меня взглядом.

Студентов, как обычно, немного. Все тихо шуршат книжками. В тишине даже слышно тиканье часов, что висят над входом. Потому мне библиотека и нравится.

Я сразу иду на наше любимое место за стеллажами вокруг журнального столика. Кресел здесь именно три, ровно для нашей компашки. Зефирка с Бархом уже там. Она махает мне рукой, потому что сидит лицом к входу. Он оборачивается.

Вау, сегодня Зефирка красивее обычного. Хм, для меня постаралась? Платье новое – розовое, как клубничное мороженое, приталенное, с вышивкой в форме сплетенных сердечек. Милота. А на голове, как всегда, бандура из начеса с дурацкими заколками.

Мне до сих пор приятно на нее смотреть, в любом из состояний. И завидно, когда она смотрит на Барха, потому что мне этот взгляд уже никогда не поймать.

Полтора года прошло, а я все еще немного болею. Вроде привык, но иногда, бывает, внезапно сердце что-то прокалывает. Досада, наверное.

– С днем рождения, Димуля! – шипит Зефирка и поднимается с кресла, простирая объятия.

Я с удовольствием принимаю ее в себя. Она такая маленькая, проваливается в моих руках. Боюсь ее сломать ненароком – очень крепко к себе прижимаю, и целую белую макушку.

– Спасибо.

– А с носом че? – спрашивает Барх, наклоняя голову то на одну сторону, то на другую, с разных ракурсов рассматривает мой агрегат.

– Светик разукрасила.

Он хохочет, а Зефирка давит на мою грудь, пытаясь выбраться из хищной хватки. Я не поддаюсь.Мне мало. И прижимаю ее сильнее. Наслаждаюсь теплом.Только укоряющий взгляд Барха заставляет меня ее отпустить. Зефирка вываливается, поправляя на лету прическу, и падает обратно в кресло.

– Это ты в честь моего ДР такая красивая? – скольжу взглядом по ее платью, пересчитывая сердца.

– Мы со Славой сегодня идем в театр. Там его сестра играет в спектакле, – Зефирка очерчивает руками свою талию, как бы благодарит платье за комплимент.

А я-то думал… Барх кивает и тянется ко мне с раскрытой ладонью.

– С днюхой, бро, – он тоже меня обнимает. И его я крепко обхватываю, чтобы утешиться. Прикола ради даже кладу голову ему на плечо, как девица, и закрываю глаза.

Зефирка хихикает, стараясь сильно не расходиться, а то Регина Антоновна нас всегда палит.

– Отлипни, теленок, – смеется Барх и отпихивает меня.

Грубо, вообще-то.

– Мне не хватает любви, – совершенно искренне это говорю, опускаясь в кресло. – Могли бы и поделиться.

У них-то ее хоть отбавляй. А я завидую.

Барх поднимает бейсболку и заправляет отросшие волосы назад. Рожа довольная до безобразия. В зеленых глазах даже светятся золотые кольца, которые обрамляют его зрачки. Необычная особенность. Зефирка, наверное, только в это и влюбилась. А так он ничем не лучше меня. Ну да, диджеит еще круто и музыку создает классную. Но как человек-то… тоже ниче. Ладно, я смирился.

– И у тебя любовь наклевывается, – Зефирка играет бровями, давя широченную лыбу. – Ты, конечно, на мелочи не распыляешься. Тебе сразу ректорскую дочку подавай!

Они переглядываются, смеясь. Я кошусь на Зефирку с унылым видом. Как Сквидвард из «Губки Боба Квадратные штаны». Мне вот не смешно.

– Вы угораете, а я на грани отчисления, – достаю шопер и выкладываю из него все вещи на стол. – Воронцова, кажись, того. Смотрите, что она держит в своем альбоме.

Я высовываю блокнот, раскрытый на странице с фоткой парня, у которого проколоты глаза. Барх его тут же подхватывает и вытягивается в лице.

– Хе-хе, Кирыч, походу, следующим будешь ты.

Барх сначала внимательно разглядывает фото с изуродованным пацаном, а потом оттягивает от себя, как что-то радиоактивное.

– Сбегай, покрестись, пока тебя не прокляли, – Зефирка кивает на окно.

Раздается звон колоколов неподалеку. Я укоряю ее глазами. Все стебется надо мной.

Она отбирает блокнот у Барха и вглядывается, приближая фото к лицу максимально.

Да, неудобно, когда нельзя позумить¹⁰.

– О, это же Брусевич, – Зефирка округляет глаза и ахает. – Блин. Крипово немного.

Меня это совсем не обнадеживает. Я беру фотографию и еще раз ее рассматриваю. Что пытаюсь понять? По глубине прокола, насколько Воронцова ненавидит человека на фото?

– А кто он?

– Тот самый, – Зефирка понижает голос до заговорщического и оглядывает нас с Бархом попеременно, – которого якобы ректор отчислил по жалобе дочери.

Так и знал.

– А за что? – я хмурюсь, уводя взгляд. Страшно смотреть на чувака с выколотыми глазами.

– Ну, как обычно, дела амурные, – Зефирка разводит руками и поджимает губы. – Бабы мужика не поделили. Кажется, обе, Яна и Уля запали на Матвея, а он, тоже мутный тип, то с одной, то с другой. Непонятно, короче, они же втроем дружили.

Моя ситуация ухудшается. Элина медленно уплывает за горизонт. Мне теперь ни с кем нельзя будет мутить до выпускного, даже если я Вована в хорошие руки отдам.

– А подругу эту не отчислили? – Барх опережает меня с вопросом.

– Ее нет, – Зефирка смотрит не на меня, а сквозь. Думает. – Странно, конечно. Я бы на месте Воронцовой лучше от соперницы избавилась, а не от парня.

Мы с Бархом усмехаемся. Она не способна на такое зло, даже если захочет кому-то причинить вред, оплошает по несчастливости своей.

– Бля, – это короткое слово лучше всего передает всю тупиковость моего положения.

Я сокрушительно опускаю голову и протираю лицо ладонями.

Глава 2

– Ты же вину загладил? – у Барха в глазах зреет беспокойство. А в моих, я уверен, сейчас закипает отчаяние.

– Хуже. Я ей в женихи записался. Точнее, в зятья ректору, – и смачно прикладываю себя ладонью по лбу.

Сладкая парочка ржет. Долго и на всю библиотеку, невзирая на суровый взгляд Регины Антоновны.

– Киров, утихомирь своих дружков, – орет она почему-то на меня.

Но те сами затыкаются.

– Извините, Регина Антоновна, – отвечает ей Барх. – Мы тут изучаем природу смеха.

– Знаю я, что вы там изучаете, – ворчит она уже тише и снова прячется за администраторской стойкой.

Мы все втроем переглядываемся и вжимаемся в кресла.

– Так, давай по порядку, – шепчет Зефирка, щурясь от смеха. – Как ты до этого докатился?

Я набираю побольше воздуха в легкие и рассказываю им всю историю от начала и до конца. Зефирка с Бархом уже в процессе хохочут. И после тоже хохочут. В этот раз тихо, закрывая рты руками, чтобы Регина Антоновна опять не возбухала.

– Проржались? – я перевожу взгляд с Зефирки на Барха и обратно.

– Мда, Димуль, – громко цокает она, разглаживая ладонью фотографию несчастного Брусевича. – Ты, как всегда, – сначала делаю, потом думаю.

Мне остается только плечами пожать. Да, я такой.

– Ну все уже сделано. Настало время думать, – взмахиваю рукой и смотрю на них. Они на меня. Мы все по очереди хлопаем глазами. Ни в одном глазу я не вижу, чтобы закралась идея, хотя бы искорка.

– А что тут думать? – говорит Барх. – Теперь придется каждый день ее на руках носить.

Бля. Я совсем не то хотел услышать.

– Да не расстраивайся так, – Зефирка тянет руку к моему плечу, но не дотягивается. Я специально приближаюсь, чтобы она меня погладила. – Авось она тебе понравится.

– Еще и диплом получишь в качестве приданого, – добавляет Барх.

Они переглядываются и снова смеются. Я отворачиваюсь к стеллажу с книгами, скрещивая руки. На кривые переплеты смотреть сейчас приятнее. Они надо мной не издеваются.

– Ты же искал любовь, – Зефирка распахивает огромные глаза. – Она буквально сама тебе под бампер свалилась.

– Да эта Воронцова… странная же.

Безглазый пацан каким-то боком косится на меня с фото. Жуть.

– Да адекватная она вроде. Ну, скрытная, да. Общается всегда сухо. Но таких людей много. Им просто время нужно, чтобы раскрыться, – Зефирка переводит взгляд на высокий потолок, который весь исписан мудрыми фразами великих мужей. Иногда залипательно их почитать, но сейчас не до этого. – Уля с Матвеем ведь дружили с ней нормально. Она с ними даже в клуб ходила.

– В клуб? – у меня бровь заскакивает на лоб. – Неожиданно.

Воронцова – та еще загадка. То есть клубок противоречий.

– В клуб твоей мамы, кстати, – Зефирка улыбается.

– Хм. Это неудивительно. Он же самый популярный в городе, – я горжусь.

– И диджей там самый крутой, – добавляет Барх, приподнимая кепку, типа к нашим услугам.

Никогда не упустит случая похвастаться, кто он есть и чем занимается. Даже перед нами. Мы с Зефиркой смеемся.

Успокоившись, она снова смотрит на меня серьезно. Голубые глаза мне что-то внушают.

– Воронцова просто выплеснула злость на фотографию. С кем не бывает. Наверное, Матвей ее серьезно обидел.

И во мне на мгновение просыпается надежда, но снова тонет, еще глубже, пробивая дно. Интересно, насколько серьезно я ее обидел?

– А че он конкретно сделал? – аж перепонки настраиваются на Зефиркин тихий голос. И весь я сам льну к столику, поближе. Любопытно, что у них за отношения. То есть вообще удивительно, что у этой Несмеяны были какие-то отношения. Кажется, проще из швабры чувства выбить, чем из Воронцовой.

Зефирка пожимает плечами и почему-то хватается за телефон, но не разблокирует экран, а просто гладит пальцем по нему, оставляя жирные разводы.

– Да фиг его знает точно. Я же в чужую жизнь не лезу.

Мы с Бархом на это улыбаемся. Оба знаем, что Зефирку хлебом не корми, дай посплетничать да наладить чужую жизнь. Она всех своих подруг уже пристроила. Меня вот только все никак. Я ее главное разочарование.

– Воронцова типа застукала Матвея и Улю целующимися и взбесилась. Уля говорит, что Матвей ее против воли поцеловал, – Зефирка разглядывает себя в темном отражении экрана и поднимает на меня взгляд. – Это как раз, когда они в клуб пошли тусить втроем.

Я киваю.

– Матвей поначалу, наоборот, оправдывался, что это Уля к нему пристала, а он типа с Воронцовой уже замутил. Но после отчисления он Воронцову говном поливал. Типа она ему решила отомстить за отказ, – Зефирка пожимает плечами. – Не понимаю, зачем тогда Улю оставила. Но своей версией Воронцова, разумеется, не делится. Хер разберешь, короче.

Они с Бархом смотрят друг на друга и оба опускают уголки губ. Я повторяю за ними. Она продолжает:

– Уля считает, что ее не отчислили, потому что она умная, типа такую трудно завалить. Хотя она сама все у отличника Перфильева списывает и вообще эксплуатирует его по полной, – в тоне Зефирки появляется много пренебрежения и чуточку зависти. А еще обида за Перфильева. У нее просто бывают обострения в случае несправедливости. – А он, влюбленный дурак, кажется, на все готов ради крох ее внимания.

– Понятно, – выдыхаю удрученно, хотя нихера не понимаю. Одного отчислили, другую – нет, притом все виноваты, и никто себя виновным не считает. Реально муть.

– Ну, и короче, с тех пор Воронцову все игнорят, – Зефирка рассекает ладонью воздух, подчеркивая отрицание. – Она как призрак теперь. Уля даже чат создала, куда пригласила всех, кроме Воронцовой. Там всякие сплетни в основном обсуждают. Вроде. Я просто выключила уведомления и не читаю. Изредка только, от скуки.

– Травят ее? – я хмурюсь. И внутри появляется уплотнение – аллергия на несправедливость. Наверное, от Зефирки заразился.

– Да не особо. Она же ректорская дочка. Такой отчаянный у нас только ты, – усмехается она, а Барх подхватывает. – Просто никто с ней не общается. Разве что Перфильев, которого тоже в этом чате нет.

– Так что делать-то? – прочесываю волосы и гляжу на друзей с надеждой.

– Моли о пощаде, – равнодушно предлагает Барх. Совсем ему меня не жалко.

– Либо влюбись в нее, – Зефирка играет бровями, а глаза искрятся от воодушевления. Довольная такая. Счастлива, что скоро от меня избавится. Так или иначе. – Она же тебе понравилась?

Жмется ко мне сбоку и снизу заглядывает в глаза. Как будто так лучше видно. Хотя Зефирка и без того меня отлично считывает. Любое настроение, любую мысль, которую я сам порой себе не могу сформулировать.

– Да бля… Ректор же! – я закутываю голову руками по самые локти и резко выпрямляюсь. – Не хочу жить как на минном поле. Хер пойми, где подорвешься. Я хочу спокойных отношений. С регулярным сексом и без мозгоебства.

– Ооо, бро, – Барх хлопает меня по спине утешительно, украдкой поглядывая на Зефирку. – Без мозгоебства не дают. По-любому будет. Регулярнее, чем секс.

– Эй! – она толкает его в плечо. – В смысле? Ты чем-то недоволен?

Мы с Бархом переглядываемся. Он вжимается в кресло, боясь пушечной атаки, а я ржу.

– Лерыш, я же про других говорю. Пацаны жаловались просто…

– Тааак! Давай выясним, чего там твоим пацанам не хватает. Секса, значит? Устрою! Легко! Садомазо, хочешь?

– Помилуй, Лерыш. Я пошутил, – Барх скатывается почти под стол, спасаясь от ее гнева, но смеется.

– Нет уж. Сам напросился. Че ты раньше молчал? Копил в себе, чтобы вот так, при всех, выплеснуть?

Оу, Барх, кажись, влип похлеще меня. Сам дебил. Мда уж. В такие моменты я даже счастлив, что Зефирка выбрала не меня.

Мне выдается минутка поразмышлять самому. Я протираю лицо ладонью и хватаюсь за подбородок. Одно хорошо – парня у Воронцовой точно нет. А то бы еще с ним выяснять отношения пришлось. Хотя, если бы такой нашелся, может, стал бы моим спасением. Она бы познакомила отца с настоящим женихом, и ректор бы отстал от меня. Звучит как стратегия. Только я даже брату пару найти не могу, а тут левую девчонку с кем-то сводить – ну такое…

Эти уже мирятся. Барх хватает Зефирку и чмокает. Все лицо по периметру проходит. Она быстро сдувается, румянится, хихикает под конец, отпихивая его слабыми кулачками. Я бы ее так – мне бы сразу по яйцам прилетело.

Острое чувство прожигает всю грудную клетку. Это уже не ревность, а чистая зависть. Я свое, кажись, отревновал. Теперь просто хочу так же. Не с Зефиркой, с другой, совсем другой. Ведь Бархом мне никогда не стать все равно.

– Вы заколебали. Дома налюбитесь, – я хлопаю ладонью по столу, ибо нестерпимо.

Оба резко затихают и поворачивают ко мне красные лица.

– Че мне с Воронцовой делать? – спрашиваю больше у Зефирки. Жду от нее женской мудрости.

Она выпрямляется, снова поправляет прическу и платье, садится в кресле по-ученически, руки на коленки, и смотрит на меня во все глаза. Я до сих пор в них тону.

– Кхм-кхм. Ситуация сложная, согласна, – Зефирка опять включает деловитый тон и кивает на альбом Воронцовой. – Но раз уж ты записался в женихи, предлагаю узнать ее получше. Все равно придется за ней ухаживать. Как минимум до летней сессии. А там посмотришь. Может, сам захочешь жениться к тому времени.

Она скалится. Я перевожу взгляд на Барха. Надеюсь, что он меня, как мужик, поддержит, а он:

– Либо закачай сталь в яйца и иди признайся ректору, что дочь его ты просто так лапал, никакой ты ей не жених, да еще и сбил ее на светофоре по пути в академию.

Я сглатываю. Вариант «либо» мне точно не нравится. И стали у меня нет. А яйца – пока да, и я не хочу без них оставаться.

Часть 7. Глава 1

В «Анастасию» я приезжаю ровно в семь вечера. Знаю, что никто в нашей семье никогда не торопится и приходить заранее просто нет смысла. И я доверяю Даше, директору ресторана, которая всегда все готовит для нас по высшему разряду.

Вечером город искрится гирляндами и рекламными вывесками. У «Анастасии» она фиолетовая с белой подсветкой, потому что мама обожает пурпурный. В понедельник народу много быть не должно, но минимум половина столиков всегда занята. Деловые люди любят здесь ужинать и проводить переговоры. Поэтому парковка заставлена машинами. Я нахожу себе местечко в уголке. Только вылезаю и натыкаюсь на Вовкин джип. Он еще за рулем.

Допив кофе и заблокировав «инфишку», я стучу в его окно. Брат шугается и трясет отросшими кудрями. Выглядит, как бродяга. Вот у Барха волнистость своя, натуральная, а Вован специально волосы завивает. Смотрится по-идиотски, на мой взгляд, особенно когда они такие длинные, уши почти закрывают. Каждый раз, когда его вижу, хочу их срезать. Но ему нравится. Или похер. Раньше он чаще стригся, а сейчас и бреется редко. Хотя сегодня выглядит приличнее обычного: поросли на лице отбарбершоплены, волосы уложены, голубая рубашка торчит из-под куртки.

– Здорова, – я обхожу капот и протягиваю ему руку.

Вован вылезает из салона и, хлопнув дверцей, сжимает мою ладонь в кулак. Мы обнимаемся.

– Для меня принарядился? – я показываю ему класс, оглядывая сверху вниз. Он даже не джинсы, а брюки надел, не совсем классические, но смотрятся солидно. По сравнению.

– Ага, канеш, – брат достает что-то с заднего сиденья и блокирует джип. – Девушку ищу. Не хочу встретить ее в дурацком виде.

– Тогда перестань бигуди крутить, – я треплю его кудряшки.

Вован уворачивается и отходит на целый шаг. Поправляет их тут же, смеясь. А предмет выпадает из рук, прямо в слякоть под колесами.

– Бля, это подарок, вообще-то, – он поднимает небольшую коробку аккуратно пальцами.

– Что это? – я сразу отбираю и изучаю упаковку.

На лицевой стороне изображена вагина. Силиконовая, рельефная, полностью имитирующая настоящую. Даже волосы, как усики Чарли Чаплина, приклеены над клитором. Помню, было такое у Пелевина. В книге про далекое будущее девушки специально делали такие стрижки и называли их коротко «адольфычами»¹¹.

Ну, конечно, чего еще следовало ожидать. Я перевожу на брата усталый взгляд.

– Что? – Вован пучит невинные глаза. – Купил две по акции. А у тебя как раз день рождения. Удачно подвернулось.

– Извращенец, – я опускаю руку вместе с коробкой и иду к ресторану между рядами машин.

– Ой, бля буду, ты свою быстрее меня задрочишь.

Он выставляет квадратный подбородок вперед и зачесывает пряди назад, а они опять валятся на лоб, но брат не устает повторять это бессмысленное действие.

– Ко мне, между прочим, сама мисс АСИ подкатывает, – хвастовство из меня само прет, только без гордости, скорее, в отместку на обиду. Выходит по-детски глупо.

– Тогда отдай обратно, раз тебе есть че трахать, – Вован тянет руки за моим подарком.

– Да не собираюсь я ее трахать, – прячу от него коробку в подмышку с другого бока.

– Кого, мисс АСИ? – он искренне удивляется и переводит взгляд на коробку. – Неужели ты надрессировал свой стояк, наконец? Я думал, он у тебя лихач, сам по себе.

Две секунды Вован стоит, моргает, а потом ржет. Прям заливается весельем.

– Да бля, Вов, – я краснею, как лох. Мне перед ним всегда стыдно, но в такие моменты особенно.

Вспоминаю наш с ним разговор, когда я признался, что спал с его девушкой. До сих пор перекручиваю все брошенные тогда фразы по несколько раз на дню. В шестнадцать я искренне верил в то, что влюбился, и не мог противостоять этой силе любви, а еще стояку, который тогда был перманентным и реагировал на любую дырку, куда мог уткнуться. И три года я жил в этой иллюзии. Пока Инна не забеременела.

Я оправдывал себя этим стояком, а Вован только угорал, не понимал и до сих пор не понимает, как так можно не управлять собственным членом. Теперь я и сам не понимаю.

– Шучу я, расслабь булки, – он хлопает меня по плечу и ведет в ресторан.

А я, наоборот, весь сжимаюсь. Совесть колется изнутри острыми пиками. В сердце, в легкие, в печень. Больно. Все еще очень больно. Но наверняка не так, как ему.

В ресторане тепло и уютно. Звучит лаундж музыка. И вечерний свет задает всему спокойный тон. Я расслабляюсь, но коробку с вагиной все еще сжимаю в обеих руках и несу перед собой, как сокровище.

Оглядываю вместительный зал. Еще не был здесь после ремонта. Старый дизайн казался мне вычурным, сильно отдавал шиком и гламуром, а новый уже вполне соответствует тенденциям времени – выдержанная во всем красота не пестрит и не просится в фокус. Пастельные тона глушат фон. Изящная мебель простых форм и фасонов выглядит удобной и не более. Мне нравится.

Нас встречает шикарная хостес в пурпурном мини. Мы с Вованом оба невольно пялимся на ее задницу, переглядываемся и уводим лица в стороны. Он опять зачесывает непослушные волосы назад. Я робею. Начинаю чувствовать себя дикарем. Заглядываюсь на девушек хищнически.

Хостес тоже новенькая. Они здесь часто меняются. Директор Даша тщательно следит за ротацией, чтобы гостям не надоедали. В хостес и официантки предпочтительно нанимает смазливых и нескромных. Раньше я часто цеплял здешних красавиц. Специально заходил сюда отужинать, чтобы увести кого-нибудь на завтрак. И сейчас бы не прочь. Тут все попки такие сочные… Бляааа…

У Вована тоже глазки разбегаются.

Я с желанием скольжу взглядом от тонкой лодыжки по рельефным икрам под пурпурную юбку, которая чуть выше колен. Синие венки вплетены в кожу красивым узором. А дальше идет сногсшибательная попа – два таких кругленьких полушария, крепкие, как орехи. Официантка переминается с ноги на ногу у специальной стойки, где они вбивают заказы. Я наслаждаюсь стройной фигурой в приталенной блузке. Густые волосы цвета молочного шоколада закрывают плечи. Дикарь внутри меня жаждет увидеть лицо и особенно губы. Мне почему-то представляются губы Воронцовой, как эталонные. Этой красотке они бы очень пошли… Я уже смакую на языке, какие они вкусные.

Краем глаза замечаю, как Вован тоже на ней залип. Весь вожделеет, вот-вот слюнки потекут. И взгляд блестит маслом. Во мне сразу все рушится. Возбуждение скатывается обратно в пах, откуда и вылезло.

Девушка оборачивается решительно, но замирает, увидев нас. Карие глаза, подчеркнутые жирными стрелками, округляются. Щеки сильно румянятся. А губы сжимаются в линию.

– Здрасьте, Римма Семеновна, – охреневаю я.

– Володя? – она сглатывает собственное дыхание и лупит на брата, моргать забывая, а меня в упор не видит.

Вот это поворот.

Глава 2

Из глаз Вована все вожделение как ветром сдуло. Осталось только удивление.

– Римма? Привееет, – брат улыбается и простирает руки для объятий. – Сколько лет!

Она не двигается, даже чуть-чуть пятится и переводит на меня испуганный взгляд. Он цвета кленового сиропа. И ощущается таким же тягучим.

– Здравствуй, Дима, – с волнением произносит Римма Семеновна. Дыхание томное. Или это меня помутнение еще не отпустило.

Вован, не получив обнимашку, прокашливается и прячет руки за спину. Голову опускает, потому что краснеет. Нам всем троим неловко. У Риммы Семеновны смуглая кожа, поэтому румянец не виден, да и освещение подводит. Но по плечам, которыми она пожимает едва заметно, словно блузка туга, я понимаю, что ей стыдно.

– Давно не виделись, – продолжает брат. Голос набрал силы. Робость прошла. Он снова улыбается, бегая глазами по лицу Риммы Семеновны.

Хм. Любопытно. Кто они друг другу?

После Инны у Вована точно никого не было. А с Инной он вообще с первого курса встречался. В школе дружил сначала с Олей, потом – с Машей. Никакой Риммы я не помню. Если бы он кого-то безответно любил, я бы наверняка был в курсе. Но я не в курсе. А они так тушуются… Друзья бы так не тушевались точно. И тем более приятели. Может, Римме Семеновне просто стремно, что она здесь официанткой работает?

– Да. С самого выпускного, – она то бросает в брата смущенный взгляд, то снова бегает им по залу.

Вован почему-то каменеет. И мы все втроем молчим. Может быть, всего несколько секунд, но, по ощущениям, долго. Я невольно верчусь корпусом. Самому хочется деться куда-нибудь. Здесь, как назло, все пространство открыто. Все у всех на виду. Даже бармен за стойкой спрятан всего наполовину. И Даша, директор, уже за нами наблюдает.

– А вы как… здесь? – подаю голос, а то пауза затянулась. Только отчаянные глаза Риммы Семеновны заставляют меня постесняться собственного вопроса. Хотел разбавить, а лишь добавил неловкости.

– Подрабатываю. Приходится, – выдыхает она и пожимает смиренно плечами. Потом переводит внимание на Вована и улыбается застенчиво. – Я же в академии нашей работаю. В отделе по внеучебной деятельности. Бюджетникам не так много платят. А здесь… чаевые хорошие.

Я снова пробегаюсь глазами по залу. Действительно. Тут все «папики» Москвы кучкуются. Суют купюры налево и направо под юбки официанткам просто за эстетичный вид на время трапезы. Не сомневаюсь, что порой позволяют себе и больше. А Римма Семеновна всегда казалась из тех, кто не потерпит такого обращения. И как она сюда затесалась?

– А это ресторан нашего отца, – заявляет Вован и так довольно улыбается, что даже я начинаю думать, будто он хвастается. Хотя он, скорее, от растерянности.

Римма Семеновна вскидывает брови. Я улавливаю ее мысленное желание провалиться сквозь землю.

– Вот как… Не знала.

– Мы сюда его день рождения отмечать пришли, – брат тычет в меня пальцем, не глядя, потому что глаз от нее оторвать не может.

– Еще раз с днем рождения, Дима, – она улыбается мне, потом смотрит на брата смешанным взглядом. Там и улыбка, и робость, и что-то нечитаемое.

– Как дела у тебя? – Вован очень четко улавливает желание Риммы Семеновны с нами распрощаться и чуть шагает в сторону, заранее перекрывая ей путь.

Она замирает и вздыхает, вбивая ребро блокнотика в ладонь.

– Нормально. А у тебя как?

– Тоже неплохо. Радио свое в прошлом году открыл, – Вован поднимает лицо горделиво и улыбается искренне.

– О, классно. Помню, ты мечтал об этом.

Вован кивает, втягивая щеки. Вид донельзя самодовольный. Вызывает в Римме Семеновне искреннюю улыбку.

– Пока только по Москве вещаем, но сейчас планируем в другие города выйти.

– Мм, это супер, – Римма Семеновна резко зажигается и становится похожей на себя настоящую. То есть обычную. То есть академичную. – Мне как раз нужны кейсы успешных выпускников. Дашь интервью? Поделишься своим опытом?

В глазах бегают мысли. В академии, когда ее вижу, Римма Семеновна постоянно в делах и суматохе, что-то вечно придумывает, говорит сама с собой.

Вован выглядит опешившим, но спокойно реагирует на ее горячность, когда Римма Семеновна хватает его за руку, между запястьем и локтем.

– Пожалуйста, Володя! Пропиаришь заодно свою станцию среди студентов, – она мило хлопает глазками. Совсем не тот человек, что стоял здесь полминуты назад.

– Ну, окей, – он ведет плечами и отшагивает.

Я замечаю на его лице краску, а в глазах – робость. Брат совсем отучился с девушками общаться. Хотя я сам-то… За полтора года ни к одной девчонке нормально не прикасался. Обнимашки с Зефиркой – вообще не в счет. Я по ней еще тоскую иногда, но как объект желания уже давно не воспринимаю. Стыдно. Перед самим собой. Она искренне считает меня другом, и Барх мне доверяет. Мне не хочется их предавать. Брата я уже потерял из-за тупой своей похотливости. Больше не могу себе позволить терять близких людей. Их и так осталось мало.

Римма Семеновна тоже отшагивает и усмиряет свою радость, складывая руки треугольником. Торжество проявляется в улыбке, которую она не в силах смять.

– Тогда дай свой номер, я позвоню, – она протягивает блокнотик. К нему за колпачок прикреплена ручка.

Брат выводит на первой раскрытой странице цифры каракулями.

– Спасибо, Володя! – Римма Семеновна прижимает блокнотик к груди, как я свою очень ценную вагину.

И еще несколько секунд они с Вованом смотрят друг на друга молча. Вот Зефирку бы сюда. Она бы быстро расписала, че тут кого. А я не понимаю. О чем они думают? Вспоминают что-то? Было ли вообще между ними что-нибудь?

– А Инна как? Вы поженились, наконец? – спрашивает Римма Семеновна, медленно стягивая улыбку.

Брат тут же гаснет и хватается за шею, уводя взгляд в сторону. И меня всего внутри передергивает.

– Мы расстались. Больше года назад, – отвечает он нехотя.

– О, – Римма Семеновна на секунду опускает уголки рта, но тут же их приподнимает, словно не может сдержать. – Слушай, я не буду говорить, что мне жаль. По-моему, тут за тебя только порадоваться можно.

Ого. В лоб. Правдиво. Мы с Вованом переглядываемся и оба посмеиваемся.

– Спасибо, – брат пожимает плечами и снова смотрит на Римму Семеновну с улыбкой.

Хм. А это интересно. Все нутро во мне вибрирует, приободряется. Походу, тут что-то наклевывается. Это точно нельзя просто так оставлять.

– А вы? Замужем? – выпаливаю, не подумав. Не знаю, что на меня находит.

Глава 3

У Риммы Семеновны от шока глаза чуть не вываливаются. Не я должен был задавать этот вопрос.

– Давно хотел спросить просто, – хлопаю глазами, как невинный младенец. Ну че теперь…

Она поглядывает на Вована и смеется.

– Замужем, Дима. Странно, что ты не замечал, – демонстрирует кольцо на безымянном пальце.

Я расстраиваюсь, а брат улыбается. Точно без печали.

Чему ты радуешься, дурак? У тебя такую девушку увели! Пока Инна тебе мозги пудрила.

Сердце снова кровью обливается. Только надежда воскресла, даже крылья расправить не успела, опять все рушится.

Чую, до Элины я так и не доберусь. С таким тормознутым братом. Мисс АСИ долго меня ждать не будет. Вообще вряд ли будет ждать. Эх… Наверное, все-таки не о-но.

– Жаль, – искренне это говорю и поджимаю губы.

Теперь они оба смеются. Я чувствую спиной пристальный взгляд. Мы все втроем чувствуем и смотрим туда. Это Даша всячески Римме Семеновне намекает, что хватит болтать.

– Извините, мне надо работать, – Римма Семеновна выпрямляет плечи на вдохе и отряхивает юбку, извиняясь глазами перед директором. – Не прощаемся, Володя.

Она смотрит на брата загадочно. Или мне мерещится.

Мы по-солдатски расступаемся, и она проходит между нами, оставляя за собой цветочный шлейф. А я, как идиот, слежу за ее шикарной задницей. Докатился. Уже на Римму Семеновну пялюсь. Ректорской дочки мне, что ли, мало? Вован все-таки нужный подарок сделал. Опробую, как только домой вернусь. Моему члену срочно нужна вагина.

И все же, как, оказывается, обстановка и одежда меняет человека. Я как-то раньше не замечал за Риммой Семеновной столько сексуальности. Все официантки здесь одеваются как очень плохие секретарши: полупрозрачные блузки и суперкороткие юбки. Даже фартуки не носят. В академию Римма Семеновна всегда ходит в плечистых пиджаках и брюках. Еще ни разу не видел ее в мини. И с распущенными волосами. И с этими дурацкими стрелками. Ее бы к Зефирке на консультацию, та бы быстро научила краситься, как надо.

Почему я именно об этом думаю? Она моего брата, оказывается, знает. Вот что интересно.

– Пройдемте? – мило улыбается хостес, которая все это время ждала нас, похотливых дикарей.

– Да, конечно, – Вован переключает на нее равнодушный взгляд и кивает, а потом склоняется ко мне и шепчет, посмеиваясь. – Че, влюбился?

– Для тебя спрашивал, – бурчу я, не в полный голос, но достаточно громко. Подсознательно, наверное, хочу, чтобы Римма Семеновна это услышала. Мне еще с ней работать. И как мистеру АСИ теперь гораздо чаще. Бля.

Хостес приводит нас в отдельную ВИП комнату за матовой стеклянной стеной, за которой вся мебель и посетители сливаются в единую массу разноцветных пятен. Здесь стоит небольшой овальный стол, максимум для восьмерых, но нас будет всего четверо, поэтому места предостаточно. На столе уже стоят бокалы и тарелки, какие-то закуски, цветы, ведерко с шампанским. Мне сразу хочется виски, самого горького.

– Располагайтесь с удобством. Возможно, у вас есть пожелания? Аперитив? – улыбается хостес и хлопает на меня наращенными ресницами кокетливо.

Они всегда все с нами заигрывают. Сюда вообще, кажется, приходят работать только ушлые девицы и лишь для того, чтобы зацепить какого-нибудь «папика» или его сынка. Мда, Римма Семеновна сюда точно не вписывается. И зачем ей это? Копит на что-то? Не думаю, что у нее настолько низкая зарплата, чтобы с голоду помирать.

– Спасибо, мы дождемся остальных, – отвечает за нас обоих брат.

Я хотел было виски попросить, но теперь передумал. На взгляд хостес отвечаю качанием головы. И она уходит.

Для нас с братом приготовлены два полукруглых кресла у стены. Еще два по краям: для папы и мамы.

– Откуда ты знаешь Римму Семеновну? – падая в кресло, что ближе к окну, спрашиваю я. Коробку с вагиной кладу под, чтобы поменьше палиться. Папа поймет, а перед мамой стремновато.

Вован садится рядом и тянется за салатом. Ест прямо из общей пиалы.

– В студенчестве тусили в одной компании, – из набитого рта кусок базилика валится обратно в салатницу. Мама бы его самого за такое в этот салат покрошила.

– У вас че-то было? – я приподнимаю бровь и зырю на брата во все глаза. Не хочу пропустить что-нибудь важное, деталь, которая покажет суть.

И он, действительно, как-то странно замолкает. Всего на пару секунд, но очень подозрительно. Взгляд пространный, не сфокусирован ни на одной точке, скорее, вглубь себя. Брат проглатывает то, что жевал.

– Ничего не было.

– Точно? – щурюсь, как Зефирка на Барха, когда уже знает, что он нашкодил, а он отпирается.

И снова заминка. Миллисекундная, но я ее улавливаю. Чувствую себя профайлером восьмидесятого уровня.

– Точно, – Вован кивает и запихивает в рот какую-то красную херь, то ли вяленый помидор, то ли чью-то печень. Выглядит омерзительно.

Я решаю не есть этот салат.

– Не верю. Че-то было, – хлопаю ладонью по подлокотнику и откидываюсь на спинку.

Брат разглядывает глиняные панно, которые разбавляют серые стены и тянутся от потолка до пола. Из них вырастают объемные растения. Стебли тесно переплетаются друг с другом. Бутоны расцветают в рандомном порядке.

– Да не было ничего, – Вован переводит взгляд в пиалу и пожимает плечами.

Проходит минута. Он жует. Я изучаю панно. Отмечаю для себя, что сделано талантливо. Как будто слепок с настоящего куста.

– Короче, на выпускном она предложила мне… лишить ее девственности.

– Воу! – я выпадаю песочком на дно стаканчика. Римма Семеновна? Могла такое предложить? – И ты отказался?!

Вован кидает в меня возмущенный взгляд.

– Конечно. Я же Инне верность хранил. Блядь. Знал бы тогда, разумеется… – он не договаривает, хотя никто не перебивает.

Я даже дышу осторожно, чтобы не сбить его откровенный настрой. Но брат молчит дальше. Еще минуту приходится изучать узоры на панно. Пока я сам не додумываюсь.

– Может, она до сих пор по тебе сохнет? Я разузнаю все про мужа. Вдруг подвинется, – я воодушевлен предстоящей миссией, но брат смотрит на меня так уничтожающе, что мне хочется свернуться в сингулярность.

– Не тро-гай чу-жие отношения, – цедит по слогам, разделяя мою тушу взглядом, как гильотиной. – И вообще, не надо меня ни с кем сводить. Я без тебя обойдусь.

Вован снова утыкается в салатницу. Ничего не жует, но желваки по щекам ходят. Я понимаю, что он по-настоящему разозлился, и вжимаюсь в другой бок кресла, подальше от него.

Очередную глупость сморозил. Сглатываю и закрываю глаза. В груди шипы опять распустили острые кончики во все органы. Дышать становится тяжело.

И это еще родители не пришли.

Часть 8. Глава 1

В комнату входит мама и сразу слепит нас россыпью бриллиантов, которыми вышит весь корпус алого платья. Она, как всегда, одета с иголочки. Специально переоделась для ужина. Мы с Вованом переглядываемся, потому что мама выглядит чересчур празднично. Даже для моего дня рождения. Оба понимаем, что она для папы постаралась. Кудри себе накрутила большими волнами, напялила ювелирный комплект из длинных сережек и колье, вместо обычной бесформенной сумки взяла клатч. Такой наряд – минимум на собственный юбилей. Или даже свадьбу.

– Диша, с днем рождения! – она раскрывает объятия, и я поднимаюсь ей навстречу. – Держи подарок.

Мама вручает мне какой-то конверт. Я очень надеюсь, что к моему двадцати одному году у нее, наконец, иссякла фантазия и она решила тупо подарить мне деньги. Раньше всегда изгалялась. Дарила странные подарки-впечатления, которые я, по ее мнению, обязан был хотя бы раз в жизни получить. Типа поучаствовать в иммерсивном спектакле про зомби. До сих пор в кошмарах снится.

Я боюсь открывать конверт. Не хочу портить себе хотя бы вечер. Денек и так не задался.

– Спасибо, мамуль, – обнимаю ее крепко и целую в щеку смачно. Соскучился. Мы целый месяц вживую не виделись, все только по видеосвязи. Я уже забыл невыносимо терпкий запах ее кипарисовых духов. Хочу продлить объятие, а мама меня отталкивает.

– Ну, Диш, макияж мне не сотри.

Конечно.

Мама переключается на брата. Он уже аккуратнее ее обнимает и не целует совсем.

– Воша, а ты что ему подарил? – садясь в левое боковое кресло, мама заглядывает через стол, как будто Вован прячет мой подарок.

Я удачно сунул коробку с вагиной под кресло. Маме так нагибаться будет лень.

– Тебе лучше не знать, – качает головой брат и смеется.

– Уже веселитесь? – в дверях появляется мощная фигура отца в синеватом костюме. Из нагрудного кармана торчит алый галстук, под цвет маминого платья. Оба готовились к встрече.

Он зачесывает назад и без того зализанные волосы и оглядывает стол, на котором ничего, кроме салата, пока не тронуто. С ним я вообще месяца три не виделся. Поэтому приглядываюсь. Как будто седины и морщин прибавилось. И торс стал шире, точнее, громаднее. Такое ощущение, что все свои постельные интрижки отец решил заменить спортзалом полностью. Весь в меня. Горжусь.

– Веселились, – цокает мама и кладет ладони на стол, – пока ты не пришел.

– О, дорогая, рад испортить тебе настроение, – папа не умеет улыбаться необаятельно. По-злодейски или по-доброму, всегда выходит харизматично. – Кстати, выглядишь потрясающе. Вижу, тоже по мне скучала.

Мы с Вованом переглядываемся и усмехаемся. А мама натягивается, как канат. Даже лицо становится тугим, как будто хотело бы расслабиться, да не дают.

– Вы без меня не начинали? – папа оглядывает стол и, нажав кнопку вызова официанта, переводит хитрый прищур на меня. – Димка! С днем рождения!

Я поднимаюсь, чтобы принять его объятие. Он крепко меня стискивает в своих ручищах. Ощущаю себя соломинкой. Чуть-чуть сильнее, и мой позвоночник бы хрустнул, но папа вовремя выпускает меня, а из кармана достает ключи. Они приятно позвякивают, качаясь.

– Подарок, – вручает мне связку.

Я гляжу на брелок – там изображена «БМВ ИКС 6», о которой я грезил с самого ее выхода на рынок. Пока не осознаю своего счастья, но мелкая моя душонка уже вибрирует в предвкушении.

– Мы с Вовкой заказали конфигурацию под тебя, – он подмигивает брату. Тот кивает.

– Вау! Спасибо, па! – сжав ключи в кулаке, я подпрыгиваю и снова кидаюсь его обнимать. Еле обхватываю широкую спину.

Столько счастья в штанах – порвутся. Вот это денек удался! Вся предыдущая херь, которая сегодня произошла, и вся будущая, которая еще произойдет, уже списаны. Все окупилось. Двадцать один год жизни того стоил.

Папа меня даже приподнимает, как маленького. В детстве он меня часто подкидывал и крутил. И вообще, любил на себе катать.

– Бляаа! Супер крутой подарок! Яхуу! – я оборачиваюсь на брата с мамой и свечу ключами.

Вован поздравляет, смеясь. Мама фыркает. Ей такие подарки кажутся примитивными. Ее прерогативой всегда было наше духовное развитие, а папа честно признался, что ставил перед собой единственную задачу – всем нас обеспечить. И мы с братом, в принципе, не жалуемся.

– Сам подарок в салоне еще. Надо забрать, – папа отодвигает правое кресло и садится, подтягивая брюки.

– Ваще не вопрос, – я кладу ключи в карман джинсов. – Готов хоть во Владивосток за ней ехать.

– Ты даже любовь собственных детей покупаешь, – язвит мама. Ее карие глаза загораются алой злостью. Или обидой, которая до сих пор не истлела.

Мы с Вованом моментально напрягаемся и переглядываемся.

– Вот такого мнения ты о наших сыновьях? – папа смотрит на нее с усмешкой, но исподлобья. – Тебя им тогда вообще не за что любить.

Мама покрывается красными пятнами гнева.

– Да мы вас обоих любим. За просто так, – вставляю я и примирительно вытягиваю руки в обе стороны, медленно их опуская, пытаюсь так снизить накал.

Не могу терпеть, когда маме больно. У нее все эмоции моментально отражаются на лице и в жестах. Буквально сочатся из пор. А папа, напротив, всегда выглядит бесчувственным кремнем, которого хер сдвинешь с точки, поэтому его обычно не жалко.

– Ваш отец не знает, что такое любить. Вот и не понимает, – фыркает мама.

Я вижу, как папа слегка морщит нос, но очень вовремя в комнату входит официантка. Вован смотрит на дверь с опаской, но расслабляется, когда там появляется не Римма Семеновна, а рыжая девчонка с афрокудрями. Она живо улыбается нам всем.

– Анечка, мы все в сборе, поэтому можете начинать нас угощать, – любезно говорит папа, прочитав имя на бейджике.

Аня разливает нам вино по бокалам для затравки и уходит. А мы остаемся в этой раскаленной атмосфере. Мама все еще натянута, и по папе чувствуется, что вся его начальная легкость пропала без следа. Ухмылочку он всегда держит, чтобы вводить остальных в заблуждение, но на нас это уже не работает.

Глава 2

– Па, я же здесь по делу, – начинает Вован. И я благодарен ему, что он нашел повод сменить тему.

Мама, наоборот, недовольно косится на брата. Она ненавидит все папины дела.

– Слушаю, – папа откидывается вольготно в кресле, подперев подбородок рукой. Указательный палец впивается в ямочку на левой щеке. – У тебя есть время все выложить, пока мне не принесли стейк.

Вован усмехается и подтягивается к столу на локтях.

– В общем, мне надо еще миллионов десять на выход в регионы. На первом этапе.

Папа весь вздрагивает от смешка и мотает головой.

– А отчетность твоя кричит о том, что вам пора закрываться. Рекламные места пусты. Продаж ноль.

– Не ноль, – цедит брат.

– То, что есть, это все случайные ошибки чьих-то неразумных маркетологов. На этом далеко не уедешь.

– В регионы выйдем, дела в гору пойдут. Там конкуренция меньше.

– А что ты за бизнесмен такой, если конкуренцию не вывозишь? Она везде будет.

– Па, – Вован падает на спинку кресла. – Я же говорил, радио тебе – не ресторан, там непросто все…

Папа кривит левую часть лица.

– Мы договаривались на год. И ты обещал, что за год уже начнешь хоть что-то продавать. Пока ты только покупаешь рекламу. И кажется, неэффективно.

– Да, но…

– Мы договорились, сынок, – папа впивает в него два маленьких зрачка, как пики. – За год нет результата – ты идешь работать на меня. Я тебя научу, как бизнес вести. В этой вашей академии ничему не учат, все только балуются.

Упрек направляет на меня.

А я че? А я ниче… С меня еще не спрашивали. Наследником папа всегда старшего брата считал. Мне дозволено было херней страдать и искать свой путь. Поэтому мама меня под себя и подмяла. И сейчас бесится на папины слова.

– Это ты считаешь баловством все, что не приносит миллионы. Но многие живут скромнее, зато счастливо, – она отворачивается демонстративно и пьет из бокала. Уже второй опустошает.

– Не бойся, и тебя, раздолбая с бесполезным дипломом, пристроим, – подмигивает мне папа, специально ее игнорируя.

Меня это предложение тоже не радует. Вована хотя бы морально готовили, он и то не хочет. А я тем более от этого далек. Фотомоделью лучше буду. Правда, решаю об этом пока не сообщать, они ведь с братом расхохочутся. И увожу глаза от папы. Пока учусь, я в безопасности.

– Не надо их себе в рабство загонять. Пусть сами выбирают, – вступается мама.

Мы с Вованом оба смотрим на нее, как на ангела-хранителя, с благодарностью.

– Пусть, – папа смахивает что-то с ворота пиджака и поправляет платочек в кармашке. – Только тогда, пожалуйста, без моих инвестиций. Я устал ваше убыточное разгильдяйство спонсировать.

Он поднимает на брата невозмутимый взгляд.

– Если так уверен в своем проекте, ищи спонсоров.

– Па! – Вован слегка подпрыгивает на месте. – Да бля! Ты не можешь меня так обломать.

– Могу, – выдерживает короткую, но натужную паузу. Это она для нас натужная, а ему вполне комфортно. Никакого напряжения в теле. Даже лицо расслаблено. – Я больше могу. Ограничу тебе лимит по карте. Поживи на зарплату обычного работяги. Посмотрим, сколько ты сам и твое радио продержится без моих постоянных вливаний.

Мы с мамой переглядываемся. Я читаю в ее глазах: «Вот видишь! Видишь, какой он подонок, твой ненаглядный папочка!». Она до сих пор не может простить, что он не отдал ей ночной клуб в собственность, а оставил ее наемным директором. Чтобы манипулировать, когда вздумается, была уверена мама. По факту она владеет и распоряжается клубом свободно, но теперь я понимаю, что по папиному велению может потерять все в одночасье. И мне становится не по себе.

Вован пыхтит и вглядывается в папу разъяренно, но ничего сказать не может. Я сглатываю, а плечи сами опускаются. И сердце под их тяжестью тоже.

Официантка снова очень кстати появляется в комнате, уже с подносом в руках. Подает маме – что-то с красной рыбой, а папе – жирный стейк. Следом заходит другая и ставит перед братом суп с яйцом, а передо мной – любимые телячьи щечки под ягодным соусом. Если бы с первого раза знал, что это такое, никогда бы не попробовал, но как-то Даша, директор, подсунула мне деликатес и лишь после пояснила, что я ел. Вкус перебил любое отвращение. Захожу теперь сюда только ради этих щечек.

– Аня, виски принесите, пожалуйста, – я, наконец, решаюсь попросить.

Девчонка кивает кудрями и пропадает за матовой дверцей. Вторая за ней прошмыгивает тенью.

– Давайте не о делах. У нас все-таки семейный ужин, – папа смотрит на маму через стол, не поднимая головы, как будто опять исподлобья, но без реальной злобы.

Она хмыкает и пьет вино. Но, чуть не поперхнувшись, восклицает воодушевленно.

– Мм, Диша расскажи про свою девушку.

Все взгляды пересекаются на мне. Бля. Я же знал, что у мамы язык бескостный. Надо было Вовану сразу все рассказать. Сейчас подумает еще…

– Хм. Любопытно. Это мисс АСИ которая? – протягивает Вован и, склонив голову, смотрит на меня вопросительно. Помимо удивления там что-то очень острое, укор или обида.

– Мисс АСИ? – вытягивается в лице мама, уже поднеся бокал к губам, но не касаясь его.

– Нет, мисс АСИ – это другая, – я вынужденно отвечаю. Снова накатывает вина. – А это… дочка ректора…

– С двумя мутишь? – кладя один локоть на спинку кресла, усмехается брат. И меня оскорбляет эта усмешка.

Хочется возмутиться, но вместо этого бурчу, как маленький.

– Да не мучу я ни с кем.

При маме ему толком и не объяснить.

– А че так? – на лице Вована расстилается хлесткая ухмылка. – Парней пока не завели, и у тебя не встает?

Он смеется, без веселья. Каждый смешок отзывается во мне резью.

– Воша! – вскрикивает мама, и брат затихает.

Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд. Мама часто дышит, поднимая россыпь бриллиантов вместе с грудью. Они красиво переливаются на свету. Вован вздыхает один раз глубоко и опускает взгляд. По щекам опять пробегают желваки. Папа только брови поднимает.

– Диша молодец, – говорит мама. – Живет дальше. И тебе, Воша, надо. У вас вся жизнь еще впереди.

– Да мам, не так все! – я смотрю на брата извинительно, но не могу поймать его взгляд. – Да я просто…

– Влюбился! И это замечательно, – мама озаряется улыбкой, а потом переводит воодушевленные глаза на брата и сразу меркнет. Только после вздоха продолжает. – Всякое бывает, но… Зачем тратить себя на старые обиды?

– Лучше как ты, постоянно глотать новые? – Вован поднимает лицо и ухмыляется, хотя больше похоже, что корчится от боли.

У мамы на открытой шее натягиваются жилки, видно, что она как раз хочет сглотнуть, но сама себе не дает.

В глазах, как в телевизоре, мелькают картинки воспоминаний. Я их вижу, эти сценки из своего детства: ругань, слезы, истерики, которые сменяются при каждом моргании. Веки ее дрожат. Мне становится обидно за маму. И за себя. И за брата.

– Тон смени, с матерью разговариваешь, – папин голос звучит твердо и громко. Нас всех оглушает, даже когда он говорит спокойно.

И сейчас мы втроем синхронно переводим на него глаза. Вован не осмеливается дерзить, хотя я вижу, что у него подгорает.

– Никто и ничего тебя глотать не заставляет, – папа смотрит всегда убежденно и убедительно. – Мама просит тебя жить дальше, а не мусолить прошлое, которое не изменить.

– Да кто мусолит? – Вован широко разводит руками, я едва успеваю увернуться. – Пусть живет себе дальше! Хоть с десятью одновременно, блядь, трахается. Я запрещаю, что ли?

– Воша! – стукнув ладонью по столу, вопит мама. Голос совсем истончается. Она переводит испуганный и в то же время негодующий взгляд с меня на брата, иногда задевая папу.

Я закрываю лицо руками. Стыдно. Больно. Мерзко. Вся спящая во мне с шестнадцати лет тошнота снова пробуждается. Начинает бурлить и шевелиться. Отравляет опять. Скорей бы уже принесли виски.

Глава 3

– Почему ты его защищаешь, ма? Мы с тобой в одной шкуре, а они – в другой, – Вован давит обиженно.

Открыв глаза, я утыкаюсь в мамино лицо. Оно злое, растерянное и страдальческое. По нему видно, как может выражаться сердечная боль. Она кладет руку на грудь и старается дышать ровнее, а получается судорожно.

– Я никого из вас не защищаю. Вы мне одинаково дороги. И мне невыносимо смотреть, как вы ненавидите друг друга.

– А нам, на вас с папой, выносимо?

Тут я с братом согласен, но не мне им за это предъявлять. Только у Вована в нашей семье совесть чиста. Только ему и дозволено корить нас за все грехи. Мама с папой переглядываются – тоже это понимают.

– Вот, Сергей, пожинай, что посеял, – она допивает остатки вина, почти половину бокала, залпом. Раньше мама обращалась к нему «Сережа» или «отец», на крайний случай, по фамилии. И даже Киров звучало как-то роднее и ближе, чем это официальное «Сергей».

Папа держит стальное хладнокровие. Ни единая морщинка на его бородатом лице не шевелится.

– Мама права, это я во всем виноват, – говорит он, тяжело вздыхая, и заглядывает в глаза по очереди мне и брату. Я опускаю свои, потому что это не так. Перед мамой он виноват, а в том, что я гондон, вряд ли. – Так что, вместо того, чтобы друг друга ненавидеть, ненавидьте меня. Хоть к какому-то согласию наша семья, наконец, придет.

И звучит это без всякой иронии. Я даже вижу в его бесцветно серых глазах оттенки сожаления. Мы с мамой в шоке, а Вован смеется.

– Прекрасно! Как быстро все разрешилось, – он кладет локти на стол и окунается лицом в ладони. Только рот между ними виден, точнее, оскал как у Джокера. – Давайте, блядь, сделаем вид, что никакой хуйни не было. И будем жить дальше, будто мы нормальная семья.

Брат пожимает плечами и раскидывает ладони, поворачивая голову от папы к маме и обратно. Похож на Макконахи в меме из «Настоящего детектива». И они оба глядят на него, как на сумасшедшего, в ожидании какой-нибудь неадекватной реакции. Я боюсь взрыва и заранее вжимаюсь в кресло.

– Никто никому не изменял, никто никого не предавал. Это же так легко! Знать, что твой отец – ублюдок, и брат – весь в него, а мать первого ненавидит до скрежета зубов, а во втором души не чает. Все абсолютно нормально!

– Ты где все уважение растерял, засранец? – папа вскакивает, нагибается через стол и хватает Вована за шкирку. Я пытаюсь отодвинуться, но сам же себе не даю, вцепившись в подлокотники. Все происходит за одну секунду. Никто даже пискнуть не успевает.

Мне мерещится, что у брата от страха волосы дыбом встали, включая брови. Он поднимает ладони, как будто сдается. Мама замирает в полуприседе.

– Ой, простите, пожалуйста, – от двери доносится тонкий голосок официантки.

Мы все поворачиваем головы на звук. В ее руках дрожит поднос с бутылкой и стаканами под виски. Кажется, время застывает. Я встаю и подхожу за своим заказом. Передав мне бутылку, Аня мигом скрывается за дверью. Приличия блюсти я не вижу смысла, поэтому пью из горла.

Папа отпускает брата, поправляет пиджак, резко одергивая его вниз, и садится как ни в чем не бывало. Снова принимается за стейк, не поднимая лица, и медленно жует.

– Сынок, и мне подлей.

Я ставлю поднос на стол и наполняю один бокал до краев. От нервов перелил. Хотя у папы, кажется, такой настрой, что он может все это выпить одним глотком.

– Спасибо.

Мама выпрямляется, жмурясь. Руку держит на груди. Вован тоже не садится. Обида перекашивает его лицо. Взгляд пилит меня ненавистью. Она никак не угаснет, скорее, наоборот, только крепнет. Раньше в глазах брата я всегда находил понимание и защиту. Он был моей опорой, особенно если весь мир вокруг рушился, когда родители ругались. Он единственный, в ком я был уверен, последний, кто меня не бросит. Раньше, до шестнадцати лет. Но я до сих пор не хочу верить, что как раньше уже никогда не будет. Я все еще ищу в нем ту опору и то понимание.

– Вот его, любимчика своего, – глядя на папу, Вован тычет в меня пальцем, – в преемники себе и готовь. Я с удовольствием посмотрю, как он за пару лет похерит все то, что ты создавал всю жизнь.

Брат обегает всех взглядом, словно леской проходит, разрубая нас на куски, как в фильме «Пункт назначения – 2». И папа меня глазами следом полосует. Он с этим безусловно согласен. И даже мама не сомневается, что так оно и будет, что ничего толкового из меня вырасти не могло. Да я и сам в этом убежден. Поэтому и не рыпаюсь.

– Суперсемейка, блядь, – выплевывает Вован и уходит из комнаты.

Мама жмурится опять на глубоком вдохе, который слышно застревает в ее груди и проявляется всхлипыванием. А папа, как только закрывается дверь, заливает виски в глотку, сразу половину стакана. И сперва полощет рот, лишь после проглатывает. Корчится носом, выдыхает в ладонь и закусывает кусочком с сырной тарелки.

– Дима, не смей своему брату никак помогать, – папа никогда не грозит пальцем, ему достаточно голоса и взгляда.

Я все еще гляжу на дверь, в которой только что исчезла фигура Вована, как будто ушла в туман, в неизвестность, пропала, как призрак. Там за матовым стеклом, кажется, потусторонний мир.

– Раз такой самостоятельный, пусть докажет, – добавляет папа, видя, как мама мотает головой. – И ты, Настя, ему не помогай, иначе клуб больше не увидишь. И все твои фестивали тоже потеряют спонсора.

Жестко. Вован сильно его рассердил. Мы с мамой даже переглянуться боимся. Каждый уперся в одну точку и затих.

– Ну и подонок же ты, – фырчит она, поднимаясь. – Ладно я, но родными детьми так манипулировать. Даже от тебя такого не ожидала.

Хватает недопитую бутылку вина и тоже покидает комнату. Я жалобно смотрю ей вслед. Мама не оборачивается и никак не прощается, словно меня и не было.

– Это всего лишь метод воспитания, – отвечает папа, когда дверь закрывается.

Знаю, что это не мне, поэтому ничего не говорю. Мы долго сидим в липком молчании, пока он уничтожает стейк. А меня и от виски тошнит – ничего уже не хочется.

Глава 4

Все-таки никакая «БМВ» сегодняшнюю херь не окупит. Настроение скатилось под плинтус и прячется там, не знаю в ожидании чего. Лучше как будто уже не будет.

Тоску прерывает звонок. Это папе. Он кивает мне с вежливой улыбкой и тоже выходит, якобы на разговор, но я понимаю, что уже не вернется.

И остаюсь совсем один. Со своим никому не нужным днем рождения.

Не знаю, через сколько времени, заходит Даша. Заглядывает так осторожно, будто боится наткнуться на что-нибудь неприглядное. И я принимаю это на свой счет. После всего тут сказанного таким себя и чувствую – неприглядным, мерзким, грязным, оттого и одиноким.

– Мне показалось, ужин закончен, – говорит Даша деликатно, не решаясь проходить в комнату, но смотрит на меня с жалостью. Она уже который год подряд наблюдает эту картину, как все расходятся, а я остаюсь наедине с собой. – Думала, ты тоже ушел.

– Сейчас уйду, – вздыхаю я. Мне не нравится, как она на меня смотрит, и вообще не нравится, что она все это видит.

Но мы такая семья. Вся наша грязь выходит публичной. Хотя никакие мы не звезды. Просто и у папы, и у мамы много знакомых, которые всегда в курсе и все обсуждают. Папа маме изменял, не шибко скрываясь. Мама, кажется, специально сделала свою единственную измену скандальной. И мое предательство брату все тоже наверняка смакуют.

– С днем рождения, – улыбается Даша. – Это тебе от ресторана.

Она вручает мне десерт, заранее уложенный в красивую коробочку с прозрачной пластиковой крышкой. Внутри кофейный торт с надписью «Нашему любимому гостю в его особенный день».

– Как мило, – усмехаюсь я. – Спасибо, Даша.

Я ее обнимаю, просто потому что хочется кого-то почувствовать. Она замирает сперва, но потом сама меня к себе прижимает.

– Оставайся собой, Дима. И будет тебе счастье.

Ее поздравление звучит как не очень мудрое напутствие, но я его принимаю с улыбкой.

Торчать здесь больше не могу, поэтому хватаю свои подарки с вискарем и выхожу за стеклянную дверь, в потусторонний мир, где каждый снова сам по себе.

Вагину сразу кидаю на заднее сиденье, а мамин конверт решаю открыть. Все-таки любопытно, какое впечатление она послала меня получить в этот раз. В конверте лежит подарочный сертификат на:

«Мастер-класс для двоих по изготовлению помолвочных и обручальных колец».

Ну, мама! Хуже тети Аллы. Стоило заикнуться о девушке, она уже о свадьбе размечталась. Еще бы в роддом путевку купила, блин.

Бросаю конверт к вагине, как ненужный, и долго сижу, не заводя мотора. Изучаю альбом Воронцовой. На ее фотках отец всегда мило улыбается или искренне смеется. Иногда они даже дурачатся вместе на селфи, и Воронцова выглядит счастливой. Кажется, ректор в самом деле не такой суровый, каким его все считают. Он корчит рожи, фотографируется со смешными статуями, где-то даже гонится за котом. Его много в альбоме Воронцовой.

Но еще чаще там мелькает молодая женщина азиатской внешности. Вряд ли мать. Потому что ни одной похожей черты в Воронцовой нет, от матери ей бы по-любому что-нибудь да передалось. И разница в возрасте у них, кажется, не такая большая. Делаю вывод, это мачеха, с которой Воронцова тоже неплохо ладит.

Мачеха прикалывается похлеще отца. Иногда даже такие позы себе позволяет, которые и меня смущают. Под одной есть надпись: «Вот как бушуют гормоны. Милка, Милка». А там эта Милка седлает бронзового козла, то есть пытается, перекинув лишь одну ногу, при этом платье неприлично задирается. А дело происходит на людной площади, но наездницу явно ничего не смущает.

Забавно. От этих фотографий веет теплом. Семейным. Дружеским. Искренним. Хочу в них окунуться, присвоить и запомнить. Сделать частью себя, чтобы заполнить ту пустоту, которая воет внутри.

Свои фотографии с родителями я даже не знаю, где храню. Кажется, что-то было в облаке, старое, когда я был совсем мелким. И счастливым.

Альбом Воронцовой заканчивается на фотографии Брусевича с выколотыми глазами. Фотка до этого датировалась январем. То есть она забросила свой альбом почти два месяца назад. Интересно, почему? Неужели только ради Брусевича его вела?

Я лезу дальше в шопер, не знаю, зачем, просто… не хватило. Там осталась всякая канцелярия и еще парочка листов с фото. Они соединены скрепкой и, видимо, к альбому так же крепились, но выпали.

Эти фотки – типа портреты с короткими описаниями. Большинство лиц не узнаю, кроме Зефиркиного. Причем она сфотографирована в нашей с Бархом компании в библиотеке. Мы сидим в креслах на любимых местах. Барх – спиной к фотографу, а мы с Зефиркой – полубоком. Все смеемся.

Под фото Воронцова написала: «Лера Палкина». И совсем другим почерком, кривым и поспешным, приписано: «Красавец и Чудовище». От «красавца» стрелочка ведет ко мне, от «Чудовища» – к Зефирке. А приписка к Барху где-то между других фоток затерялась, но по стрелке я ее быстро нахожу – «Иван-дурак».

Мда. Вот как мы выглядим со стороны, значит. Зефирке эту схему я показывать не хочу. Ее наверняка обидит. Не столько «чудовище», сколько то, что Барх – Иван-дурак, а я – красавец. Но особенно это «и» между нами.

Других своих одногруппников Воронцова тоже запечатлела в разных местах и позах. К каждому добавила имя, а кто-то за нее приписал дурацкие эпитеты, в основном оскорбительные. И только под фото тех самых парня и девушки, которые буквально звездят в этом альбоме, написано: «Уля Гурская и Матвей Брусевич», и стоят три жирных сердечка.

Сильно сомневаюсь, что все эти цепочки рисовала сама Воронцова, однако ничего не зачеркнула, видимо, согласна с описаниями. Не такая уж она правильная, выходит? Вдруг реально отчислила Брусевича тупо за то, что он полюбил не ее? Обозлилась и нажаловалась папане, а тот ради счастья любимой дочери на все готов. И меня не пощадит, если что. Бля.

Завтра надо как-то проявить свои ухаживания за этой Царевной Несмеяной, а то Великий князь Воронцов меня четвертует. Я спрашиваю у Зефирки, к какой им паре. И мне не везет. Нам ко второй, а им к первой. Но решаю встать пораньше и встретить Воронцову у подъезда с букетом.

Часть 9

Перебдел. Кажется, приехал сильно раньше. Зефирка сказала, Воронцова приходит четко к началу пары, явно и сегодня торопиться не станет. Зато точно ее не пропущу. Спокойно подожду. Благо, есть чем заняться.

Мне же надо сделать Вована счастливым, поэтому берусь изучать личную жизнь Риммы Семеновны. Вдруг за что-то зацеплюсь и преподнесу ее брату на блюдечке с голубой каемочкой.

Первым делом я ищу профиль Риммы Семеновны в «ВК». Быстро нахожу ее в друзьях Вована и сразу лезу в альбом. Сразу на аве стоит свадебная фотография, правда, лица плохо видны, пара целуется, все по классике. В альбоме много свадебных фотографий и не только. На многих они с мужем обнимаются. Но все эти фотки старые, двухлетней давности. Ава вообще трехлетняя.

Супруг у Риммы Семеновны – самый обычный мужик. Не красавец, семи пядей во лбу не видно, лицо вообще простецкое и прическа наистандартнейшая – ежик. Словно у него задача по жизни – не выделяться. Наверняка какой-нибудь клерк средней руки.

По отметкам на фото перехожу в его профиль. Зовут Виктор Барсуков. У него тоже последние совместные фото двухлетней давности. И на аве та же самая фотка со свадьбы. Милота.

Ха, Вован у нас в общих друзьях. Значит, они друг друга знают. И учился этот Барсуков в АСИ, закончил в тот же год. Видимо, из общей студенческой тусовки. Но вряд ли с первого курса друг друга знают. Вован же брал академ, чтобы в Питер на год уехать. Значит, они познакомились уже после его возвращения. Где-то год вместе проучились. Хотя могли и раньше подружиться.

При этом до самого выпуска Римма Семеновна оставалась девственницей и хотела, чтобы именно Вован был ее первым. А потом вдруг воспылала чувствами к старому другу? Что-то здесь неладно. Из френдзоны ведь не выбираются.

Свадебные фотографии трехлетней давности, даже больше, три с половиной года назад сделаны. Так, это получается, Римма Семеновна замуж выскочила почти сразу после выпуска? Если они с Вованом вместе учились, то закончили четыре года назад. Слишком резко. Вован с Инной сколько лет встречались, и то пожениться решили лишь после ее беременности. Детей у Риммы Семеновны вроде нет. По крайней мере, в декрет она не уходила все те годы, что я учусь в академии.

Может, она назло ему сыграла свадьбу с другом?

Надежда мерещится на горизонте.

Бля, как только проверить гипотезу? Не спрашивать же напрямую у Риммы Семеновны, любит ли она своего мужа. Или спросить? Отчаянная ситуация требует отчаянных мер?

Переслав все доводы Зефирке, получаю ответ почти сразу.

Зефирка: «Хм. Римма Семеновна только строит из себя всю такую строгую и рассудительную. На мой взгляд, она больше подвержена эмоциям, чем хочет показаться. Легко могла влюбиться по уши и выйти замуж хоть через неделю после знакомства. А тут – целых полгода. Вполне допускаю такой вариант. Другое дело, что он ее друг. И тут согласна, из френдзоны выбраться тяжко, но ничего невозможного. Вдруг он сделал для нее что-нибудь такое эдакое, и чувственное сердце Риммы Семеновны растаяло. Вован же ее отшил, еще неизвестно, в какой форме. Может, вообще, нагрубил. Короче, спроси у Риммы Семеновны напрямую. Чего тебе стесняться?». И хитрый смайлик.

«Ну спасибо! Помогла», – шутливо закатываю глаза.

«Не за что», – в тексте и то слышится издевка. Следующий эмодзи с ухмылкой подтверждает ее сарказм.

Выдохнув, я решаю поделиться своим мини-расследованием с братом. Если они все втроем общались, он может знать гораздо больше.

Звоню по громкой связи. Долго слушаю его любимую мелодию вместо гудков, которая, кстати, неплохо качает. Наконец, в динамике раздается вальяжный голос.

– Чего тебе?

Я сразу теряюсь. Не так рассчитывал начать.

– Чем занимаешься? – спрашиваю, лишь бы что-то ответить.

– Хороню свое радио.

– В смысле?

– А че еще с ним делать? – брат вздыхает. Я слышу, как он глотает из бутылки. Характерное бульканье его выдает. – Без папиной поддержки мы загнемся уже в следующем месяце.

Бля. Хочется выдать моментально великую идею, но в башке шаром покати. Нихера в бизнесе не понимаю, а тем более в радио.

– Я ему говорил, что с регионов надо начинать, – ворчит Вован. – В Москве нехер было даже пытаться. Все уже забито. Мы еле волну для вещания выскребли. А в регионах просторы. Но папа настоял, типа, надо сперва столицу покорить. Мне Москва эта нахер не сдалась. В Питер свалю к хуям.

– Опять бросишь меня здесь? – слетает с языка без фильтра.

– В смысле? – он икает и снова булькает у самого микрофона.

В последнее время я вообще себя плохо контролирую. Старые обиды вылезают наружу некстати. Об этой брат даже не в курсе. Я сам долгое время не понимал, что она есть, точнее, на что именно эта обида. Лишь теперь, когда столько дров уже переломано, начинаю в себе копаться и осознавать многие вещи.

Тогда, пять лет назад, когда Вован уехал в Питер на целый год, я остался совсем один. И до сих пор обижаюсь на это, даже если прекрасно понимаю, почему он так сделал. Ему, действительно, было невыносимо. Папа хотел заставить его работать на себя, чтобы брат начал вникать в бизнес, а затем его возглавил. Маме не нравилась Инна, и она капала Вовану на мозги ежедневно, требовала с ней расстаться. К тому же, у родителей был самый кризис отношений. Мы все жили на одной территории и чувствовали себя как на войне. После каждого их столкновения все горело. А осколки летели в меня.

Вован умотал в Питер, и все затихло. Война из горячей переросла в холодную. Папа мог месяцами не появляться дома. На редкие встречи приходил бухой и каждую новую пассию просил считать новой мамой. А мама ушла в работу и подсела на таблетки, с которых до сих пор не может слезть. Мы с ней ходили по огромной квартире, как призраки, не замечая друг друга. Точнее, она не желала меня видеть. Я ей слишком напоминал отца.

Иногда мне кажется, если бы не то душное одиночество, я бы Инне так легко не дался. Но она единственная, кому я тогда был интересен, даже если исключительно для секса. Она меня хотя бы ласкала. Словами. И не только. Мне нужно было это тепло, эта близость, хоть с кем-то.

Сейчас я уже не так одинок и не так зависим. У меня есть Зефирка, которой я могу высказать все переживания. Она меня поддержит. Без всякого сексуального подтекста. И это успокаивает. Внушает уверенность. Приятно знать, что есть человек, которому ничего от тебя не нужно, но который все равно с тобой. Когда-то таким человеком для меня был брат.

У Вована такого человека нет. Ни с кем так близко, как мы с Зефиркой, он не дружит. Точно. Наверное, настала моя очередь стать для него опорой. Пусть он мне не доверяет все свои мысли, но должен знать, что может на меня положиться. А я тут в него старыми обидками кидаюсь. Уебан.

– Неважно, – улыбаюсь вполне искренне.

Так приятно становится от мысли, что я кому-то нужен. Даже если Вован думает, что это не так. Возможно, я вообще последний человек теперь, у которого он попросит помощи, но я первый ее окажу. И мгновенно рождается идея, как по волшебству.

– Так это, зачем все хоронить? Давай привлечем средства фандрайзингом¹². Сколько тебе нужно?

Вован смеется.

– Ты думаешь, много таких дебилов, которые захотят убыточный проект спонсировать? Даже папе это надоело.

– Ну, ты же говоришь, если выйти в регионы, то он перестанет быть убыточным.

Я воодушевлен. Уверен, что всегда можно найти энтузиастов, готовых поддержать. Сам сколько донатил на всякие инди-игры и проги.

– Не факт, – возражает брат. – Никто не будет вкладываться, если увидит наши финансовые показатели. Нам на текучку только миллиона полтора в месяц требуется. Минимум. А на выход в регионы все десять.

– Так давай объявим краудфандинг¹³. На радио кинем клич. Пусть слушатели донатят. Барха попросим. Его фанаты – тоже твоя аудитория. Я в академии могу сбор организовать. На текучку хотя бы хватит. Чисто на плаву держаться. А там, может, и большого спонсора найдешь. Или папа уступит.

– Краудфандинг? – Вован повторяет задумчиво. У него даже голос трезвеет и, кажется, приободряется. – Ну, можно попробовать, конечно. Только сколько это по времени займет? Нам на текучку здесь и сейчас надо.

Пытаюсь вспомнить, сколько из тех кампаний, которые я поддерживал, хоть что-то выгорело. Я много донатил и плохо следил. Забивал со временем, потому что сборы шли долго. Проекты так и не выпускались. Но парочка успешных точно наберется. В одну игру до сих пор иногда залипаю.

– Если пригрозим закрытием, думаю, наберем, – скалюсь себе в зеркало.

Если что подстрахую. Продам «инфишку». Зачем она мне, когда теперь такая крутая «бэшка» есть? Ляма два, может, выручу, раскидаю деньги по знакомым, пусть переводят, а Вован будет думать, что ему донатят разные люди. Шикарный план. Да я гений!

– Ладно, надо обмозговать – брат запивает икоту. – До связи.

– Погоди! – сам кидаюсь к телефону в панике. – Я это… Вов, про вчера… про мисс АСИ и ректорскую дочку. Короче, не думай, я ни с кем не встречаюсь. Там просто ситуация…

– Ой, Дим, ебись с кем хочешь. Меня не касается, – он так устало звучит, будто я это уже в тысячный раз говорю.

– Да не ебусь я ни с кем!

– Мне похуй, – ставит точку, но трубку не бросает.

– Я еще про Римму Семенову хотел спросить.

– Ты заебал, – Вован зажигается раздражением, как спичка, вмиг. – Оставь Римму в покое.

– Да я…

Не успеваю договорить, мне отвечают короткие гудки.

Понятно. Брат мне в этом деле не помощник. Придется самому все узнавать. Не бойся, Вова, я не сдамся, пока не устрою твое счастье. Никакой Барсуков мне тут не помеха. Я чую, что Римма Семеновна не о нем мечтала.

Возвращаюсь в ее профиль, изучаю его досконально, мало ли что полезного смогу найти в музыке или видео. Заглядываю в подписки. Там много благотворительных фондов и всяких больниц. Она типа волонтерством увлекается? Или что это значит? Просматриваю по-быстрому каждый. В основном, все эти фонды помогают людям с лейкозом. И больницы все – не простые поликлиники, а специализированные институты и академии, которые оказывают высокотехнологичную медицинскую помощь.

Хм. У меня сразу связывается в голове: официантка в «Анастасии» и лейкоз. У нее кто-то болеет? Для этого она подрабатывает? Лечение наверняка недешевое. Лейкоз – это хуево. Вряд ли Римме Семеновне в такой ситуации новая интрижка нужна. Бля. Как быть?

Сначала узнаю побольше.

Оторвавшись от телефона, вижу, как мимо проезжает такси с шашечками на крыше и останавливается рядом. Что-то мне подсказывает, оно за Воронцовой. Ага, значит, царевна скоро выйдет. Я нацеливаю все внимание на дверь подъезда.

Часть 10. Глава 1

Все утро я воюю с Милкой за сохранение своего первозданного вида. Она носится вокруг меня в ванной и норовит измазать косметикой.

– Хотя бы глаза подкрась! – возмущается натурально. – Ну что это такое? Вон посмотри, какой мистер АСИ ухоженный! И ты такой должна быть.

– Ты смотрела его фотку с конкурса. Конечно, он там ухоженный. В жизни он не такой. У него вчера вообще нос был разбит! – я отмахиваюсь, как могу и взъерошиваю волосы, которые она почти прилизала своими поглаживаниями.

– Ну и пофиг. А ты будь, – Милка топает ножкой и скрещивает руки. В одной держит кисточку для рисовки бровей, а в другой сжимает пудреницу.

У нее самой лицо всегда покрыто толстым слоем штукатурки. Она любит краситься под гейшу, хотя по национальности якутка.

– Ты же сама говоришь, что у меня естественная красота, – закатываю глаза.

– Которую надо подчеркивать!

Хочу выйти. Милка преграждает мне путь. Я выше, но худее, а она коренастая с сильными ногами. В борьбе мы неравны, и я сдаюсь.

– Лааадно, только глаза.

– Отлично! – она вытаскивает из косметички палетку с тенями.

Там все цвета радуги собраны, и она выбирает бирюзовый, потому что сама любит этот цвет. По ощущениям, мои веки потяжелели – не меньше трех слоев этих теней на них осело. А Милка еще ресницы тушью обильно покрывает. Мне даже моргать неудобно становится.

– Во! Красавица! – она с гордым выражением лица разворачивает меня к зеркалу.

Еле сдерживаю себя от порыва смыть этот клоунский грим. Я похожа на плохо нарисованную анимешку. Мало того, что тени яркого сине-зеленого цвета, так они еще и с блестками. И нанесены обильно, по самые брови, которые Милка тоже подрисовала. А ресницы вообще стали похожи на распушившийся веник.

– Теперь иди! И улыбайся! – Милка выпихивает меня из ванной, не дав «налюбоваться» собой.

Я не сопротивляюсь, но решаю по пути в академию все стереть. Средства для снятия макияжа у меня нет, а Милка свое надежно спрятала, но я обойдусь салфетками. Лучше буду ходить с красной рожей, чем с этой кукольной мордашкой.

В комнате уже ждет бежевое шерстяное платье в облипку, подвешенное на карниз. Это Милка мне его подарила на Новый год, чтобы я завоевала сердце Матвея. И я, как дура, проходила в нем весь январь перед сессией и даже поперлась в клуб. Почти поверила, что выгляжу в нем хорошо, ведь он сделал мне комплимент. Хотя оно ужасное. Гурская после его отчисления мне все высказала. И платье это не забыла упомянуть, показать, какая я в нем убогая.

Больше я это платье не надену, но Милка и тут меня сторожит. Закрыла за мной дверь и встала как гренадер. И ведь не выпустит, даже если я буду опаздывать, упрямая.

– Давай, давай. Не стесняйся. Я не смотрю, – она кивает на окно, в котором страшной тенью висит мое проклятие на этот день. – Это твое единственное платье. Поэтому пока придется носить его. Но ничего, мы затаримся.

– Что? – я хмурю брови. Даже не знаю, эти нарисованные двигаются или выглядят статичными. – Не надо ничем затариваться. У меня все есть.

– Ничего у тебя нет. Так что поедем шопиться.

– Не надо. Я все равно сбегу.

– Ладно, тогда я куплю на свой вкус. И больше не буду прикрывать твои прогулы спортивной ходьбы, – Милка хлопает дверью.

Черт! Знает, чем меня пронять. Я хватаю платье и выбегаю в коридор для демонстрации.

– Вот! Все! Надела! – поправляю задравшийся подол.

– И шопиться поедешь? – она выгибает тонкую бровь.

– И шопиться, – вздыхаю, как узник Азкабана¹⁴, без всякой радости, которую до капли из меня высосала дементор¹⁵ Милка.

Под платье приходится искать колготки. Я нахожу самые теплые, сто пятьдесят ден¹⁶, только они белого цвета. Но все остальные, черные, я покупала под джинсы, поэтому они тоньше. Приходится брать эти. Вкупе с уггами шерстяное платье почти телесного цвета и белые толстые колготки смотрятся убого. И еще этот макияж.

Я начинаю подозревать, что Милка жаждет моей скоропалительной кончины от стыда. Правда, не понимаю пока, что ей это даст.

– Прекрасно. Еще бы волосы в косу… – она прикладывает указательный палец к щеке и мечтательно качает головой.

– Хватит! – не выдерживаю я и хватаю из шкафа клетчатое пальто.

Это вторая и последняя моя теплая верхняя одежда. В пальто я выгляжу совсем как дочка ректора. Ни у кого не возникнет сомнений на сей счет. Впрочем, все и так это знают, поэтому ничего я не теряю. Хорошо хоть удалось сегодня отбиться от папы и не ехать в академию с ним. Вообще, он работает в совсем другом районе в административном корпусе, но очень хотел меня подвезти. Даже готов был задержаться на целый час, хотя обычно едет на работу к восьми.

Милка меня благословляет на романтический подвиг и, получив уведомление о прибытии такси, я выхожу из квартиры. Нога еще ноет. Синяк разросся на все бедро. А мазь, которую врач прописал, я с утра из-за Милки забыла намазать. Сейчас уже поздно возвращаться, тем более не хочется снимать колготки.

Из-за боли спускаюсь я очень медленно. Аж время бесплатного ожидания успевает истечь и таксист нервничает. Пишу ему в приложении, что выхожу, а сама еще только на втором этаже. Наконец лестница пыток заканчивается, и я оказываюсь на улице.

Утреннее солнце бьет в глаза. Оно сейчас высоко, и соседние дома ничуть от него не спасают. Я уже чувствую жар на лбу и щеках, но воздух холодный. Шерстяное платье очень кстати.

Пока иду по дорожке от подъезда к тротуару, выглядываю такси. Белый седан с желтой шашечкой припарковался где-то поодаль, вообще, не к тому подъезду отъехал и я понимаю почему. Прямо напротив стоит вчерашний внедорожник «Инфинити». С Кировым за рулем. И он тоже на меня смотрит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

#n_0

АСИ (Академия современных искусств) – вымышленное высшее учебное заведение

Вернуться

#n_1

Дарт Вейдер – персонаж киновселенной «Звездные войны», который был покалечен и носил шлем-маску на лице, через которую тяжело дышал

Вернуться

#n_2

Сасный (от англ. sassy – дерзкий, нахальный) – сексапильный, привлекательный, соблазнительный

Вернуться

#n_3

Строка из песни «Ресницы» группы «Братья Грим»

Вернуться

#n_4

Casual style – повседневный стиль одежды

Вернуться

#n_5

Small talk (англ.) – это короткие, непринужденные беседы, ведущиеся на общие, неспецифичные темы. Он используется для установления контакта, поддержания дружеской атмосферы и для оживления неловкого молчания. Small talk обычно касается таких тем, как погода, новости, хобби, или общие интересы.

Вернуться

#n_6

Фотошоп (PhotoShop) – программа компании Adobe для редактирования фотографий

Вернуться

#n_7

«Малефисента» (англ. Maleficent) – американский фэнтезийный фильм 2014 года режиссёра Роберта Стромберга, снятый по мотивам сказки «Спящая красавица».

Вернуться

#n_8

Вкрашиться (сленг – от англ. crush – авария) – влюбиться, как правило, тайно и/или безответно

Вернуться

#n_9

Зумить (от англ. zoom) – приблизить/отдалить, увеличить масштаб изображения

Вернуться

#n_10

«Адольфыч» – из книги «Transhumanism Inc.» Виктора Пелевина

Вернуться

#n_11

Фандрайзинг – это сбор пожертвований на работу какой-либо компании.

Вернуться

#n_12

Краудфандинг – сбор средств для конкретной цели, вид фандрайзинга

Вернуться

#n_13

Азкабан – вымышленная тюрьма во вселенной «Гарри Поттера» Джоалин Роулинг

Вернуться

#n_14

Дементоры – фантастические существа, которые питаются человеческими положительными эмоциями и вводят человека в уныние во вселенной «Гарри Поттера» Джоалин Роулинг

Вернуться

#n_15

Денье (сокращенно ден, DEN или D) – это единица веса нитки пряжи, характеризующая ее плотность. Чем выше число ден, тем более плотными, непрозрачными и теплыми являются колготки, и наоборот.

Вернуться