Светлана Ярузова
Полдень древних. Селение

Глава 1

Светлана Ярузова

ПОЛДЕНЬ ДРЕВНИХ. Селение

ПРОЛОГ

Минуло несколько месяцев со дня моего падения в этот странный мир. Камень пал в стоячую воду, пребывающую в гармонии тысячи лет. И всколыхнулась волна, столкнулись с тысячами брызг, листья водных растений, с цветов взмыли пчелы. Никто не ждал небесного гостя, никто не звал… Никто не готовился к переменам.

А перемены и дают, и отнимают… Из-за меня погибло два человека. И, казалось бы, древнее озеро должно было отторгнуть меня, растворить в темных водах, чтобы не было и памяти. Но не отторгла и не растворила меня в себе Арьяна Ваэджо. Желала постигнуть суть чужого, затягивала и погружала в придонные слои. Дала понять, как умеет защищаться, дала узнать, как умеет жить. И вот рассказ о том…

глава I ДОМ ДЕТЕЙ

Лина. Обстоятельство первое

Реальность вернулась в страхе и неудобстве. Нависла угроза и от нее не уйти. Ужас вселенский, дикий, тяжко роняющий сердце.

Дернулось тело в вате забытья, приоткрылись веки, проник внутрь серый безрадостный свет. Смутно, сквозь слипшиеся ресницы – окошко, сочащийся сквозь него луч, коричневые сумерки, дерево, темный, давящий грозной мощью потолок. Невероятный!

Они такие любят… Всегда городят в своих жилищах. Значит сказка продолжается… И лежит она теперь форменной колодой во всей древней красоте, отнесенная в прошлое на тысячи лет…

И если бы кто-нибудь мог помочь! Одна в комнате. Только и можно, что моргать и ворочать головой. Крадется страшное… Хищное, безжалостное, с нежной пушистой шерстью. Древний ужас приматов…

Треугольная плоская морда с огромными глазами. Орать хочется, но получается стон, слабый, хриплый, старческий. Тело пронизывает, нет, не боль – томительная дурнота и слабость. Приходится бороться с этими шершавыми оковами, тщательно выбирать порывы и траектории. Любая неловкость и разум меркнет, завязнув в липких сетях. Пробуждение…

Однако запахи, звуки, цвета льются внутрь все стремительней, наполняют силой и любопытством. Жило… Пахнет пылью, сеном, едой. Людьми. И это, давящее на грудь, заглядывающее в лицо – кошка. Кошенька… Полосатый пушистый зверь, любопытный. Нюхает. Усами щекочет…

Меж тем, в сознание просачивались все более настойчивые звуки. Тонкое частое сопенье, пинки и ерзанье. Получилось скосить глаза. Светлое пятно в буром мраке. Молочные, сероватые, золотистые цвета.

Кошка мявкнула и канула на пол. На смену ей бочком, опасливо, подбиралось, гнездилось и осваивалось белобрысое существо лет, наверное, семи. Постепенно прорисовывались детали в полумраке клети.

Клеть… Это они так называют комнату. Привычно уже… Но как в тумане, смутно помнится. Ангар… Огромный летающий дом. Рарог… Кажется. Почему в ангаре дети? Стоит немного привстать на локте, оглядеться. Но не смогла. Неловко повалилась на лавку.

Однако существо уже заняло собой все пространство – веснушки, серьезное сопение, высунутый от усердия язык. Изучали, и подходили к процессу с полным погружением. Ну, надо же, в конце концов, понять что под одеялом, не парик ли волосы такого странного цвета и не накрашены ли чем-нибудь щеки. Вот так… Женская любовь к деталям… При ближайшем рассмотрении существо оказалось женского пола. На тонкой шее – ниточка стеклянных бус, в ушах маленькие золотые серьги, рубашка с пояском щеголевата, в складках и примятостях, не объяснишь, сквозит какой-то неуловимо дамский оттенок. Можно, конечно, назвать девченочей толстенькую, довольно-таки длинную косу. Но косы здесь плели все…

Создание, очевидно, было не из робких. После детального осмотра и сидения некоторое время с приоткрытым ртом, было произнесено, наконец, тонким, хриплым шепотом: «Мати, ты кто?» Даже напугала. Совершенно по-русски. Что тут ответишь? Отдышаться бы…

Но громыхнула дверь. В клеть хлынул свет. В потоке его влетела Ратна. Сама как этот свет – сияющая веселая, в белом платье.

– Аса! – дальше зазвенела длинная фраза, смысл которой вроде понимается, но интонация и характерный выговор уносят смысл. Так бывает, когда говорят на болгарском или украинском. Однако, уяснить сказанное можно без труда – распекала ослушницу. Инда как можно в гостевую клеть лезть до срока! Проступок серьезный! Ратна делала сердитые глаза, грозила пальцем… Она любила детей, и вела себя как типичная французская мать. Более женщина и старшая подруга, чем наседка. Подхватила девчонку, завертела смеясь по комнате. Усадила на колени, к себе лицом, и продолжила выговаривать. Аса болтала ногами и тянулась к ее бусам. Ратна нахмурилась, надула щеки, прыснула со смеху, кинула девочку на плечо и вылетела из комнаты. Это женщине семьдесят лет… Неожиданно откуда-то вспомнилось. Да… Все, эти их, аномалии…

И вот это – Аса… Так он просил назвать дочь. Как ножом резануло. Сар… Где он?

Вскоре Ратна вернулась. Уселась на край лавки. Май во всем великолепии выглядит так, если надумает превратиться в женщину. Вся она состояла из светлых красок. Золотых, розоватых, белых. Невозможно отвести глаз.

– Рада, что ты вернулась! Хвала богам! – наклонилась, коснулась щекой щеки, прильнула.

Сладко ее обнимать. Есть в ней что-то птичье. Видишь – крупное, сильное, в перьях, а в руках – такой скелетик. Лучше не жать – сломаешь. Мельче всегда оказывалась на ощупь, чем на вид… Однако руки ноют. Переждать хоть пару мгновений. Невыносимо…

– Где я?

– В доме детей.

– Где?!

– В вайшской общине.

Ратна выпрямилась, сложила руки на коленях и принялась рассказывать. Да, так случилось что ее, Лину, пришлось увести во мрак. Поле повреждено, так бывает, ломают в нем ток силы. Кто это сделал? Сар. На вопрос «Зачем?» она, Ратна, затрудняется ответить. Этот человек для нее закрытая книга. Ясно одно – самому ему уже давно место во мраке. Лечить надо и долго… Но упустили, не восприняли задачей.

Посмотреть на нее – спокойна, мила, говорит с тенью улыбки. Тихо произносит слова… И, как всегда, это исподволь прорывающееся ощущение синхронного перевода. Борута так делал, когда нервничал. Болтал по-своему вовсю. Но сзади, у затылка всегда это радио включено. И движения губ со словами не совпадают. Борута… Был такой…

Ратна поступала также. Только не нервничала – пугать не хотела. Притворялась, будто произносит слова. Памятуя о том, что жрецы не любят телепатию – творилось важное. Знаковый такой разговор.

Она говорила о Саре как о живом. Очень страшно было спросить, так ли это? Не дай бог обмолвиться, хотя бы мельком. Потом, когда с силами соберусь…

Надо вспомнить как это было с Борутой – мысленно говорить. Перед фразой собраться надо, думать лишь о том, что содержит вопрос.

Память начала возвращаться. Мир этот, со всей своей проблематикой, заново вобрал. Но вот беда, отношение к нему теперь не прежнее. Нет порывов и слез. Нет дрожи, страха, отчаянных вопросов… Выслушала этак, холодно кивнула. Понятно, мол. Две актрисы играют сцену. Это не их жизнь…

Дикое ощущение. Когда смеешься над прежними своими действиями, а иных понять не можешь. Это кем надо быть? Представьте – некогда свела ее судьба с человеком по прозвищу Сар, вполне себе странным типом, неприятным скорее… Надо было выжить и она вступила с Саром в связь, не любила, но вынуждена была. Местные высокопарно называют такое «продать себя за блага». Но вообще это ситуативная проституция. В дальнейшем, естественно, пошла по рукам, что оставалось? Часть мужчин в этом мире не вступают в брак и ценят присутствие подобных женщин…

Ход мыслей такого рода удивлял до глубины души. Все эти страсти, которые вроде бы были – самопожертвования, человеческие драмы на разрыв… Уложенные в пару предложений выглядели вот так! Хотя совершенно естественная ситуация. Все эти пробежки по потолку, ужасные форсмажоры и цейтноты вечера утром смотрятся примерно также. Как полная, необъяснимая дурь!

То есть сейчас ситуацию видит совсем другой человек, с перезагруженной после сна системой. Так может быть?

– Скажи, Ратна, что это, погружение во мрак? Долгий сон?

– Не совсем.

Ратна улыбалась. Ее перебили на полуслове нелепым вопросом. Совсем не по теме. Значит, не слушают и не вникают. Но жрице полагается быть снисходительной. Хотя даже и не сверхчеловечице понятно, что на том конце провода не в себе – толком не проснулись, не собрались в кучку и не вполне понимают, где оказались.

Ласково провела по руке, поправила подушку и продолжила:

– Во мраке ведут.

– Это какая-то мистерия под дурью?

– Нет. Это именно сон, просто он снится не одной тебе.

– А так можно?

– Во мраке нужно. Надо помочь понять себя, свои порывы и страхи. Найти их причину. Засыпают два человека и видят один сон. Сильный ведет в нем слабого.

– И меня тоже кто-то вел?

– Вел. Ты любопытна нам. Тебя вели двое. Я и мата, глава жреческого сообщества нашей общины.

– Это вы так лечите, ну если там, в ауре, что-то поломалось.

– Да.

Ратна склонила голову набок и солнечно улыбалась. Даже говорить расхотелось. Этакое живое счастье, остается только завороженно любоваться… Интересно у нее это тоже сценический образ? Однако, говорить надо. Соображать сквозь вату и говорить. Все точки над и должны быть расставлены.

– Ты говоришь – Сар что-то сломал во мне, покалечил.

Ратна усмехнулась.

– Ты сама догадываешься, знаю. Он привязал тебя, лишил выбора. У вас это называется эгильет. Изрядное, надо сказать, непотребство даже в ваше время.

Молчала с минуту, задумчиво глядя в темный угол.

– На деле суть такого действа сродни убийству, лишает пути. Отбирая свободу медленно убивают, разрушают и корежат сперва поле, потом тело.

Теперь уж захотелось хохотнуть самой, но получился глухой хрип.

– Ты сама спала с этим Саром. Даже без всякого колдовства, есть хотя бы одна женщина которая может перед ним устоять?

Ратна серьезно, даже сердито взглянула.

– Тяжелая судьба часто отрицает все дары внешности. Будь сколько угодно красивым – не заметят. Но не вини его, – взгляд Ратны потеплел, улыбнулась, – не ведал, что творил. Есть в Кама-ряде запретные области, в них не стоит падать в пламени чувств.

Помолчала, покачивая головой, потом добавила тихо:

– Говорю же, болен.

И опять как о живом человеке… Но для верности надо спросить.

– Он жив?

Ратна молчала некоторое время, опустив ресницы. Подбирала слова? Выдумывала легенду? В темноте клети ее окружало едва заметное золотистое сияние. Сар говорил, что жрецы умеют прятать поле…

– Можно сказать и так.

– В смысле? Можно сказать иначе?

– Это тоже мрак, но другого рода. Из него никто не может вывести и помочь. Сам человек должен решить – возвратиться или нет.

– Уф, значит, не сгорел как в видении!

– Сгорел.

С минуту они с Ратной молча смотрели друг на друга. Наконец тело дало о себе знать оглушительным глотком. В горле запершило, все переросло в кашель. Но спрашивать, спрашивать сейчас же, даже хрипя и не узнавая свой голос!

– Тогда о каком возращении речь!?

Ратна пожала плечами.

– Он человек Праматери, ты забыла. Им многое подвластно.

Повела рукой перед лицом. Мир заволок мерцающий голубоватый туман. Стало тихо, тепло.

По полю, покрытому голубоватой травой, шел человек. Далеко до него было, удалялся, касаясь ладонями стеблей. Медленно брел. Потом обернулся. Знакомые черты, косы, собранные сзади в пучок. Так оборачиваются в порыве тревоги, когда кажется, будто неотвязно идут вслед…

Сар… Только на расстоянии. Выключили волшебный, искрящийся свет. Осталась форма. Телесный сосуд незаурядного существа. Умного и сильного. Чужого…

Которому предстоит сделать выбор…

Ратна. Мета первая

Как бы это сказать… Как вообще говорить о теплящейся надежде. Отчаянной… У которой очень мало шансов сбыться. А вдруг… Всегда это «А вдруг…»!

Я надеялась, когда стояла у его ложа. Надеялась, когда звала…

Пришел. Не медлил, значит важно было. Не доделал, не досказал, не дожил…

С ними сложно, с выбирающими путь. Надо сделать выбор у черты смерти. Будешь жить или уйдешь. Бывает так – теплится в теле жизнь, хоть и разрушена ключевая область. Сложно восстановить, много сил надо, чтоб в явь вернуть. Тогда говорят с человеком, просят выбрать – жизнь или смерть. Покуда не выбрал – кладут на три дня в янтру с особыми свойствами. Она может поддерживать морок жизни. Грудь Хади прошило копье. Смертельный удар. Но он жил, думал – уходить или нет.

Вопрошала я. Важно было его в яви задержать.

Сидит напротив на лаве, голову понурил. Яркий и сильный у него двойник. Может Зимний Волк своим выбором гордится – поискать такого восприемника! На себя живого точь в точь похож.

– Что ты выбрал, Хади?

Поднимает голову, глядит исподлобья, на лице горькая усмешка:

– А сама-то как думаешь? – кивает на тело, – добром ему отплатили за открытое сердце?

Что ему ответишь? Лишь примешься быстро, страшась, что не успеешь, говорить о своем.

– Не уходи. Ты нужен ей.

– Зачем.

– Сам знаешь.

– Ты ошибаешься, Ратна. Не буду тем, кто ее исцелит. Я воин и я убит теми, кому верил и кого уважал. Хочу покоя и общества близких по духу.

Закрывает лицо темной рукой, ведет по усам, взглядывает пронзительно.

– Нельзя помочь той, которую не выбирал…

– Но ведь и детей мы своих не выбираем. Выполняем долг человека, когда их растим.

Усмехается.

– Нет, милая, не долг… Мы их любим.

Да, о чем разговор… К чему все это?

– Ты уже решил?

– Нет. Нужно время.

Тогда, прощаясь и уходя я уже ощущала, что все-таки решил… Решил уже. Да, удалось ему приподнять полог над входом в волшебную страну, где живет сила Лины. Всего лишь приподнять… Дальше пойти не удалось. А надо. Приведение в мир шестой расы требует огромной мощи. Ее исток – в волшебных странах детства.

Ну что ж – возьмет ее за руку и поведет на свет другой.

Я должна подумать об этом…

Лина. Обстоятельство второе

Нежданное забытье, где Сар брел по лугам эллизиума, было не первым. Да, жрецы, высококлассные мозгокруты, конечно догадывались, что перегрев для нестабильной психики – это зло. Когда больной лелеет тяжкие думы, задает нескромные вопросы, и вообще, лезет куда не надо со своими поисками истины – это утомительно. И утомительно не только для него…

Благо, хоть методы у местных целителей были относительно гуманные. Не сажали синяков и не пытались проломить череп, как их коллеги-воины. Все мило – рука перед лицом и отруб. Лежишь, сон интересный смотришь. Благодать…

Правда, порой само уносило, без посторонней помощи. Слабым было еще тело после сна. По словам Ратны, уход во тьму длился несколько месяцев. За окнами – зима… Один раз удалось подняться, залезть на лавку и глянуть. Окна едва не под потолком. Но в основном лежала, много спала. И как-то уже надоело спать. Столько нового вокруг! Но только оглядишься, начнешь прикидывать что к чему – в сон кидает.

Терпение. Терпение требовалось к самой себе… Жить потихоньку легчало. Появлялась ясность. Появлялась сила. Только вот, первая странного была какого-то свойства. Даже пугала

Это вот, знаете, когда природа не включает вовремя родительские чувства, видна становится вся неприглядная суть процесса. Годы напролет, почти выключив себя как человека, ходишь в качестве сиделки и аниматора за неадекватным, примитивным персонажем, порой ведущим себя как настоящий палач…

Но природа милосердна. Она украшает весь процесс розами и надеждами. Лошадиными дозами окситоцина. И понять ее можно. Иначе никто бы не заводил детей, не захотел бы уступать им место под солнцем…

Вот и ей сдвинули мозги… Причем в направлении природой отвергаемом. Ей ведь, маме, чем больше чувств и страстей – тем лучше. Черте что можно заставить делать даже и разумное существо. В нынешней ситуации – чувств не было. И без бабочек в животе, томных вздохов, спасательских порывов было как-то стыдно себя прежнюю вспоминать. Все эти страсти были, своего рода, стокгольмским синдромом. Когда занесло в непонятную хрень, но человеком-то ты продолжаешь оставаться и нужны тебе разные точки опоры и положительные эмоции… Иначе умом двинешься…

Предположения подтверждала Ратна. Девушка, как можно понять, выполняла роль куратора и даже отчасти сиделки при болящей. Улыбалась, старалась держать интонацию.

– Воины защищают наш мир. Столкнувшись с неизвестным должны, как минимум, отловить и попробовать на зуб. Они жестоки, не привыкли кланяться и давать время.

Смотришь так на эту богиню и понимаешь, что задать ей вопрос: «С какой целью вы промыли мне мозги?» абсолютно бессмысленно. Не ответит. Будет путать и вилять. Но богини тоже прокалываются. Так что надо следить и сечь момент. Постепенно выяснится в ходе наводящих вопросов.

Хотя цели, они на поверхности лежат. Надо чтоб болели спокойно, о себе думали, не срывались, не неслись спасать и искать правду. Хотя кого спасать? Оба воина мертвы… Видение оказалось пророческим. И Борута был прав… «Красивая ты баба, но погубишь их обоих…». Так и вышло.

Сар тут еще этот вспомнился со своим порывом от боли оградить. Чтоб о подлеце и изменнике не печалились. Нашел способ, черт его дери. Отморожу уши мамке назло….

Может и эти перестарались? Хотели как лучше… Получилась психопатка, не способная ощущать ничего человеческого, холодная как камень…

За этими тяжкими мыслями не виден был даже тот волшебный мир, который ее ныне вмешал.

Называлось помещение гостевая клеть. Впрочем, не клеть – целая амфилада комнат. Чтоб, значит, пришелец, весь такой лохматый, жестокий, из леса, мог здесь пожить и обратно человеком сделаться. Обычай у них был такой – приехал поживи на отшибе, сколько в твоем случае необходимо. Ненадолго отлучался – сутки, с охоты пришел – дня три, в иных случаях и до нескольких месяцев доходило. Ратна сказывала. Говорила, что жить тебе, гостье из далекого далека, в странноприимном крыле предстоит еще пару месяцев. Никак иначе…

Ратна старательно кураторствовала. Приносила пищу, оставалась поболтать, начала учить языку и обычаям. Между ее визитами было одиночество. И, знаете, не скучное такое одиночество. Стоило внимательно изучить обстановку комнаты, стоило разглядеть дворовую жизнь через высокие подслеповатые окна. Вполне себе нормальные с рамой и витражным стеклом (привет историкам из 31 века до н.э.), без особого труда распахивающиеся. И вот в щелку можно было много чего увидеть, пока не замерзнешь. На улице стоял, должно быть, январь. И настроение было такое, специфическое, волшебное, можно его, наверное, назвать «Дух Рождества».

Это когда по непонятной причине понимаешь жизнь идиллией. Очень значительной и наполненной смыслом. И свет этот от витражей и деревянные стены – все как из сказки. Вот сейчас откроется дверь и войдет веселый дед в вышитой шубе и валенках. Прям, хорошо бы смотрелся на этих резных лавах, за массивным столом. И вещи все местные – одежда, посуда, утварь – из его владений были. Такой терем Морозко, как из мультфильма…

Расхаживая по комнатам, прибирая стол, изучая вещи из сундуков, выглядывая из окон – отмечалось, что жило это для людей строено. Людям, таким как она, сомасштабно. Не должны здесь жить свирепые титаны в татуировках, не должны лавки выдерживать падающего с маху богатыря, не рассчитаны стены на удары могучих кулаков. И, вот знаете, слава богу! Очень все-таки бесит этот мамонтизм, экстрим на разрыв из воинской усадьбы – Дома артх.

Да… Дом артх… Пещера. Где-то там, на стенах есть два образа. Законченный и начатый едва… И оба ничего не изменили и не помогли.

Горько… Это чувство? Ура! Какая-то, пусть и болезненная, эмоция! Но нет… Просто констатация факта. Хади ошибался, когда назвал ведьмой… Хади… Однажды, когда пришло воспоминание о нем, в груди кольнуло, потом случилось странное. Будто болезненно сжалось нечто внутри, заломило, дико заболела левая рука. Что это?! Как! Почему! Прошло быстро, всего несколько мгновений продолжалось… Потом опять спокойствие и прохладное любопытство. А картину-то про него стоит дописать… Ратна говорила, что вайшская община, где она сейчас – единая система с воинским кромом, и находится неподалеку от Дома артх.

И что страшно, здесь, в общине, живут родители Сара… Что я им скажу, когда встретимся?

Но это тоже были не чувства. Мысли, даже планы как увильнуть от тяжких разговоров, слез… Почему я должна доказывать, что не виновата? Ведь придется. Это их ребенок, будут нападать, наверное проклинать даже.

Демоническая снегурочка… Та, что из пьесы Островского, оттаяла в конце концов, а меня, вот, заморозили. И все они здесь такие, эти жрецы. Видят несущую конструкцию событий, полностью свободную от эмоций. Вполне можно замутить такой проект, как они с этими семерыми воинами, в числе которых и Сар, и Хади…. Использовать и уничтожить… И я такая? Жрецы меня сделали такой?

Но с Ратной это мрачное изуверство как-то не вязалось. Поглядеть – феерверк! Смеется, шутит, философствует. Порой грустит, смущается. Обманывает? Играет роль?

Но, помимо шуток, Ратна была способна заставить цвести даже пустырь. Такая уж женщина. Состояние, которая она транслировала можно назвать «Великая женственность». Вот так, на уровне гениальности. В суровом мире воинов жрица была пришелицей, человеком не на месте, чужим, даже несчастным от непопадания в атмосферу. Да, она старалась найти общий язык с этими дикими душами, принимала на себя эту аскезу. Ведь воины приемлемой для себя средой полагали пространства на вид нежилые, какие-то общественные помещения, наподобие манежа или казарм. Даже уютная гостиница в Доме артх – тоже, по сути, казарма, где нет ничего приросшего к душе, сугубо своего…

В гостевом же блоке Дома детей Ратна могла расслабиться и быть собой – сплетничать, лениться, прихорашиваться… Это было именно дамское пространство, уютное людское жило. Тоже, называя вещи своими именами – гостиничный номер. Но «Великая женственность», с ее тягой к уюту, приватности, изобильной декоративности, была именно из этих мест. Такая неуловимая игра пропорций, предполагающая более низкий рост и скромный объем обитателей этого пространства…

Нарочитое изобилие плавных волнистых линий и форм. Мир женщины, здешней женщины. Во всей ее лени и мягкости, с ее деликатной, миниатюрной телесностью, с ее склонностью идти по жизни бережно и осторожно, не уронив и не сдвинув ни один из всего изобилия предметов, которые ее окружают. С ее стихийной тягой к красоте и гармонии….

Ратна здесь была на месте. Весела, ребячлива, много, звонко смеющаяся. В мире миниатюрных вещей-безделушек, она была дома. И не скрывала своей радости. Даже, когда она отсутствовала, дух ее здесь царил. Этакий знак этого мира. Так и стояла она перед глазами – сияющая, свежая, трогательно-женственная, в красивом платье с богатой вышивкой.

И что это? Третья комната в сердце? И сколько их будет еще? Этот мир вознамерился создать в глупом, слабом человеческом сердце небоскреб с тысячью квартир? Где каждый встречный и поперечный из этого пространства может спокойно селиться и жить? Да! Потому что ничего подобного не было в людях ее мира. Потому что каждый из жителей Арьяна Ваэжо – целая вселенная, со всеми ее чудесами! Все они – приросшие к сердцу и просто промелькнувшие, жили внутри. О ком-то вспоминалось чаще, о ком-то реже. Спокойно, без эмоций. Как о значимом, сверхценном опыте. Даже Глама, безумного сарова отца, хотелось увидеть, понять, жив ли и здрав, после всего, что наворотил…

И как можно все это понять?

Как понять, что здесь, в совершенно чужом, незнакомом доме она ощущала себя в полной безопасности. Почему? Откуда понятны намерения местных жителей? Да, они взяли в котики, но может оказаться, что не в котики, а в свинки… Вопросы… Может быть, женщинам я, в силу инстинкта, я просто больше доверяю?

Да и как не доверять тем, кто не давит, ведет себя в высшей степени деликатно. Составляет приятную компанию. Исподволь вводит в местный быт. Рассказывает о вещах и обстоятельствах. Как все устроено и действует. Не как воины, насмехаясь и удивляясь дикости, а подробно, как ребенку, в ходе игры.

А порассказать было о чем. Вся, эта их, бионика в гостевой клети имела высокой градус. От спального места (а это была именно кровать, а не жесткая лавка, как в Доме артх) до возможности помыться и в туалет сходит в комфортных условиях. Местные, как помнилось, были помешаны на договоре со всем сущем, все пункты трепетно соблюдали. Природу ни под каким видом не моги загрязнять, извернись весь, но придумай, как ей жить рядом с тобой без ущерба. Для этого была вся их бытовая нежить, для этого все остроумнейшие, простые и действенные до безобразия изобретения. Ум у них был повернут был как-то непредставимо, позволял находить абсолютно гениальное решение на пустом месте. И часто выгода конструкции дополнялась специфической тонкой природой, в разы все усиливая. Роспись, резьба, странная нелогичная форма – все это было не просто так.

И вот она жизнь – печка работающая часами на двух поленьях, замкнутый как в звездолете цикл переработки биоотходов, стерилизация помещения – заходи хоть чумной, хоть прокаженный… Ее современникам было далеко… Даже в 21 веке. Не говоря уже о колоссальных сложных энергетических конструктах, чтоб разуму в недрах серединного мира легче жилось. Производным одной из таких тонких штук была она сама, древняя янтра сумела сделать из посредственности величину, это ж надо представить.

Может когда-нибудь современники дойдут до подобных методов… Когда сперва ищут тонкую машину в информационном поле (можно назвать это шаманским путешествием), потом приводят в мир на тонком уровне, потом конструкция начинает обрастать плотью (это называлось «строить»). Все свои тонкие и плотные машины они, естественно, видели и умели с ними работать. Вот так. А вы говорите сказки, нежить, мистические существа, волшебные озера и пещеры. Большей частью это – машины древних, как выяснилось. Работающие тысячи лет. Исправно работающие…

А с виду гостевое жило – этакая развесистая сказочная клюква, рустикальный стиль. Приятная дикость без затей. Яркие росписи, резьба. Вроде для красоты или по обычаю… Приятно, тепло в помещении…

Вот это, последнее, и побудило последовать совету Ратны. Девушка простодушно предложила раздеться, встать посреди клети, раскинув руки ладонями вверх, закрыть глаза и выключить мысли. Как результат – увидишь все тонкие коммуникации в комнате. Ток энергий и, как следствие, наличие и мощность янтр, контролирующих обстановку в гостевом блоке.

– Ну, если тебя интересует истинное положение вещей… – Ратна лукаво улыбалась прищурив глаза. Подначка, иначе не назовешь. И зерно пало на нужную почву. Даже из московского опыта явствовало, что если голой походить в помещении, сразу, как бы сказать, срастешься с ним, ощутишь меру добра и зла во всех его углах. Если холодно, трясет, тянет быстрей одеться – беги. Плохое место.

Ну и сейчас решила поиграть. Качало еще немного от слабости. Проблема – закрыв глаза стоять. Но увидела такое! Это словно занесло тебя в сложнейший механизм, внутрь часов каких-нибудь огромных. Все крутится, живет, сверкает! Чуть не отрубилась там, посреди комнаты.

– Это вы всех по приходе кидаете в такую тонкую мясорубку? Чтоб прожевало и нимб отрос?

Ратна смеялась.

– А для чего тогда нужна гостевая клеть? Чтоб утоптать и подровнять человека под ритм общины. То, что ты видела – модель места. В этих клетях гость решает – выходить и жителям кланяться, либо восвояси отправляться.

– А вдруг мне тоже надо восвояси?

– Тогда бы ты места себе не находила. Но вижу хорошо тебе здесь… Даже, вон, одежду сбросить не боишься.

Интересно, как она себе это представляет «места не находила» и «боишься». В голове прежняя тишина, этакий компьютер прикидывающий варианты.

А за окнами кипела непонятная таинственная жизнь… Зима, «Дух Рождества», белая целина, охристые тропинки, красиво, архаично укутанные люди, пар, поднимающийся от морд и спин лошадей, валящийся из печных труб…

Двор был красивым зрелищем. И смотреть на него – та же сказка, что можно услышать от Ратны.

Порой, проводили они вместе целые вечера. Сидели по лавкам, перебирали лари, валялись на кровати, болтать пытались, как уж получалось, на местном наречии. Ратна потешалась над ее странным выговором, учила четкой артикуляции, чтоб слова звучали понятно, языку жестов. Сердилась при взгляде на сутулую спину. Говорила, что многие звуки языка искажаются, если спина крючком. Хочешь, чтоб поняли – выпрямись. Приходилось соответствовать.

Общество женщин во все времена, в конце концов, находит для себя довольно короткую дистанцию. Когда можно обняться, посидеть касаясь боками, поцеловаться при встрече. Все это здесь поощрялось, не рассматривалось странным.

К тому же, община постепенно присматривалась и примеривалась к новому включению. Люди со своим любопытством во все времена остаются собой. Особенно совсем юные, дети. Вернула ее в этот мир девочка по имени Аса. Кто знает, может дочка Сара. На фоне всех привычных для здешнего слуха Млав, Милен, Ирей, Аса звучало экзотично.

Усадьба называлась Дом детей. Населена была множеством девочек и девушек разных возрастов. От 7 до 25 лет. Тридцать душ, по словам Ратны. Принято было, чтоб дочки жили отдельно от родителей, в обществе учителей. Учителями, сколько можно понять, были люди жреческой варны. В основном женщины, но были и мужчины. Дикий, довольно-таки, обычай. Но если вспомнить, что в семьях античных и средневековых правителей детей (порой обоего пола) вели воспитатели, в домах которых дети жили, то понять можно. Эту же традицию сохраняла даже древняя знать в ее времена. Может, боялись вырастить из потомства мажоров?

Она очень мало знала об этом мире. Его традициях, называемых здесь ряды, о взаимоотношениях людей. Приходилось приглядываться, прислушиваться и сопоставлять факты. Слова Ратны не всегда можно было понять, некоторые повороты смахивали на рекламный копирайт. Да, промытым мозгам требуется дозированная информация. Но жизнь, она продолжалась и являла себя неожиданно. Суровое детство без мамы и папы не слишком печалило маленьких обитателей Дома детей. Девчонки носились по двору, смеялись, шалили, собирались стайками и шушукались. В гостевую клеть, естественно, заглядывали. Совали розовые носы, убегали с визгом, если застигнут. Топот, смех, горящие любопытством глаза. Дети… Такие же, как и везде.

Что-то будет дальше…

Ратна. Мета вторая

– Здравствуй, Невзор!

– И тебе здравия, тата!

Кланяется. Высокий, кряжистый. Все шесть локтей в нем, как в воине. Толстая бурая коса сползает на грудь.

– Как ты?

– Плохо, мати. Видишь ведь.

Жрецам врать не принято. Все равно узнают. Не секрет для меня его горе. Жена умерла. Вернее не умерла… Выбрала смерть.

Как ведется, женили его в молодые годы на той, что многое должна была открыть в женской природе… И открыла…

Матерью была. Женой правой руки. Но неизвестно с Вайкунх или из Поталы была ее тяга. Болезненная тяга к тому, что дает материнство.

Так бывает, что соки плоти, сопровождающие всплески бытия, выделяются у человека слишком обильно. Гнев, близость, вынашивание плода несут невыразимую сладость, заставляют терять разум и меру. Это помогает забыть жизнь со всеми ее тяготами, дает заглянуть за грань зримого мира. Беда, если это только тяга забыться, получить то, что жаждет от жизни зверь…

Из трех естественных Ра – Ксатры, Тантры и Матры, Матра – самая опасная. Чтобы выносить и родить дитя природа дает наисладчайшую отраву. Женщина теряет в ней себя, забывает о людском. Беснуется в ней самка, жаждущая сладкого забытья. Хочет сбежать туда от людского. И два года, пока носит и кормит – слепа и довольна, живет чужой жизнью…

Природа хитра, если дала женщине забыться в этом – идет до конца, пока плоть полностью не обветшает, извергнув десяток детей. Меж тем, старшие остаются без материнского тепла. К ним просто теряют интерес, едва они начинают ходить и говорить.

Но что хорошо для зверя, не годится людям. Одержимые звериной Матрой порой неизлечимы. Не спасает даже уход во тьму. Если намерены жить в этом мороке дальше – им дают выбор – вспомнить о себе, либо вкусить счастье еще один, последний раз. Жена Невзора, Ида, о себе вспомнить не захотела.

Да, боролась с собой, да, пыталась сделать свою одержимость входом в иные миры… Но все тщетно. Любая боль, любой страх заставляли ее, закрыв глаза, страстно мечтать о счастливых временах забвенья. Таковы вайшьи, люди земли. Беда, если тело возьмет в них верх над духом.

Любой людской социум – это еще и про количество. Порой людские сообщества губила слишком легкая жизнь, подразумеваюшая возможность отказаться от деторождения, ровно как обязывающая к чрезмерному изобилию потомства… Не будем говорить и о толпах чужаков, ломающих строй жизни, истощающих ресурсы земли, куда они вторглись… Это мера, которая господин, которую так трудно понять зверю в нас…

– Я со скорбным даром, Невзор.

Склоняет голову, протягивает широкую черную ладонь. Ощутив тяжесть мошны с дарами, усмехается, встряхивает головой.

– Вон оно как… Не ждал…

Узнает кузнец свое изделие даже в слоях ткани и кожи. Осторожно кладет на стол, разворачивает.

– Один из моих лучших.

Тесак по имени Кара поблескивает в отсветах горна.

– Упокой его боги. Храбрый был витязь, веселый… Думал заживется.

Разглядывает на свет Нагу. Осторожно ведет пальцем по лезвию.

– Ишь, ведь! Змеиное искусство! Поменялись, значит… Побратимы.

Со стуком кладет клинок на стол. Махает рукой – да ну его все к бесу! Бредет прихрамывая к ларю, что в углу кузницы. Из-под крышки – блеск металла. Осиротев, клинок возвращается к истоку… Целый ларь…

Впрочем, о чем я?

– Может вернутся? Братья-то? Тата?

Хитрый этот Невзор. Глядит искоса, глаз прищуря. Кузнецам многое знать дано…

– Не вижу пока, Невзор. Их выбор.

– И то… Кто знает, что боги выберут…

Этакое чучело! Все знает! Даже любопытно его разглядеть, медведя. Такой вот, представьте. А я тут его утешать пришла…

– Не грусти, Невзор, скоро твоя жизнь изменится. И тебе придется выбор делать.

Молчит, глазом косит, ус еле заметно поднимает ухмылка.

– Как скажешь, тата. Тебе видней.

Глава 2

Лина. Обстоятельство третье

Ратна, должно быть, была занятым человеком. Шутка ли – такое хозяйство. Детей – тридцать душ. Жрецов – человек десять. Она – одна из жрецов.

Поросль молодая, естественно, требует внимания, питания и развлечений. Едва оставишь без присмотра – набедокурят. И не важно, что девочки. Девочки порой такое творят…

Но едва наступало утро – Ратна тут как тут. Порой, глядя на нее, приходила странная мысль, что шефство над гостьей для нее совсем не навязанное бремя. Ей интересно. Не столько с пришлым человеком, сколько с новым своим статусом. Он ее радовал. Судите сами – с детьми приходится надувать щеки, казаться старшей, сильной и важной, с коллегами – соблюдать субординацию. А здесь, с персонажем из ниоткуда, можно показывать себя любой, под настроение. Побыть подругой, ребенком, сомневающимся в себе, задающим нескромные вопросы, взрослым.

Статус «жрец», все-таки, обязывает, тем более что Ратна принадлежала к течению сайбов. Деятелей весьма суровых. Хозяином их душ был беспощадный Сиб, олицетворение разума, стремящегося к свободе. Соответственно, все, что этой свободе препятствовало, как-то: плотские страсти, утехи и самооправдания, беспощадно отметалось. Сайбы были экстремистами и аскетами, и в деяниях своих далеко могли зайти. И с ними, представьте, нежная, смешливая Ратна…

Но вид ее говорил сам за себя. Короткие волосы, конечно, могли свидетельствовать об отрицании цели деяния, когда корыстные цели и славу человек принципиально отвергает. Но у женщин короткая прическа была несомненным выбором пути Сиба. Вайснави носили длинные волосы…

Но даже если ты какой-то отмороженный экстремист, а кто ее, эту Ратну, знает, наступает момент, когда хочется собрать детское выражение лица, пустить слезу и ощутить большую, теплую руку на макушке. Поверьте, такой момент рано или поздно наступает… У всех…

Хочется родительского тепла, участия, утешения, даже если ты сам отец или мать всея вежды и слабым не можешь быть по определению. Тем более, если на другом конце провода понимают о чем ты, сочувствуют… И если ластишься – обнимут, поцелуют в макушку, примутся говорить добрые, глупые слова.

Может действительно – в попу не доцеловали, по головке не догладили, слишком рано кинули в жизнь, понадеявшись, что сильная?

Тем более, что детско-родительские отношения здесь странные царили. Родительское тепло, ведь оно какое, в привычном понимании – старики умиляются, сюсюкают, пускают слюни, молодь все терпеливо сносит, для того, чтобы потом отметить про себя: «Да, счастье в детстве, оно, наверное, было…». Все это незамысловатое звериное удовольствие… И бог бы с ним, с тем, что старшие ничего не сделали, чтоб деть вырос в благополучного взрослого человека…

Здесь, в доме детей, делали… Очень внимательно следили чтоб отрос. Каждый. Какие тут стариковские сопли… Технология.

Девочки, жившие в доме детей, были для своих семей «отрезанный ломоть». И состояние это начиналось с пяти лет. Может там, в семьях, с младенцами, они и сюсюкают. Здесь же дите понимается отдельной самодостаточной личностью (на минутку – с пяти лет), уже вполне достойной почтительного «ста» и поклона. Вот так.

Что-то у них было поздно. Например, взрослели только к 25 годам. А что-то уж слишком рано, не по-людски.

Доводилось наблюдать в оконные щели… Это вот, приходят к десятилетней дочери мама с папой, приходят, причем, не издалека, а из усадьбы в двадцати километрах. Но это песня – при полном параде, увешанные золотом. Даже у мужчины золотая серьга в ухе. В общем, упакованы на все 100, аки боги. Местные дамы редко красятся, но если уж навели себе жестокие брови, красные круги на щеках и губки бантиком – все, официальное событие происходит, не до шуток.

И девчонка при параде. Все утро, наверное, прихорашивалась. И тебе сережки в ушах, и нарядная одежка, и круги красные на щеках, как у мамы. Официоз такой – вручение верительных грамот. Сейчас, вот-вот, гимн грянет. Поклоны, низкие гортанные голоса, чтоб звучало со значением. Пришли проведать, гостинцы принесли. Господи…

Раз довелось вообще драму наблюдать. Видимо, официальный визит к некоему знаменательному событию (девочке на вид лет 12). Догадаться, впрочем, не трудно – в поневу вскочила, изменила статус в роду… И тут, понятно, одних поклонов и прочувствованных слов недостаточно, надо петь. Как они умеют – жуткими утробными голосами. Смахивает на народное пение, только в каком-то, уже совсем пугающем варианте. Девчонка вполне осмысленно отвечает, примерно тем же манером. Пропели полчаса. Революция, по-видимому, свершилась, как в старом анекдоте, дальше – дискотека. Народ расслабился, принял позицию «вольно», ребенка по голове погладил и дары вручил (одежду и гостинцы). Вот такая семейная идиллия…

К слову о гостинцах. Многие их трапезы, то есть совместное преломление хлеба, было весьма значимой мистерией. Своего рода, комфортным подключением низких вибраций. Пища полагалась обрядовая, очень жестко обозначенный набор продуктов. Выглядело как плошка сладкой каши (в тряпице приносили). Если пионерлагерь вспомнить – конфеты, апельсины, печеньки. Сугубо для удовольствия. Удовольствия… Не смешите. Духовное наставление чаду, воспитательный акт, с оттенком кланового посвящение (вроде приема в пионеры). Порой даже угощались все. Развязывали тряпицу на морозе градусов в 20 и черпали оттуда по очереди с серьезными лицами. Глотанули, поклонились в пояс, этак с выпрастыванием руки, как в былине какой-нибудь. И все у них нормально, довольны. Вот такие гостинцы, знаете ли…

Да, спонтанности никакой. Даже жалко детей. Такие маленькие тетеньки – солидные, серьезные, знают как надо, какое слово молвить, как в каких случаях себя вести. Шаг вправо, шаг влево – мир рухнет. Как у них всегда. И бредет горемыка со своей плошкой в дом. Маленькая, понурая, даже не оглядывается на родителей. Можно так жить?

Может, они потом где-нибудь общаются. Неофициально. И там можно обниматься, шалить, галдеть…

Бедняга Ратна. У нее было такое же детство. Может быть, к вольному, непредсказуемому бытию стремилась она в клети для гостей. Чтоб не надо каждый шаг контролировать? Вопросы… И какие-то невеселые. Порой Ратна вела себя по-детски, видеть подобное сердце сжималось… Все лезла на глаза, пыталась развлечь, удивить…

Хотя, игнорировать такую невозможно. Как всякий красивый человек мгновенно становилась центром композиции. Это вот, как она ходила, поворачивала голову, жестикулировала – глаз не оторвать. Спектакль!

И если учесть, Что Норма Джинн Бейкер, там в 20 веке, была во многом искусственной конструкцией. Следствием своего маниакального желания быть красивой и любимой… Прямо как Сар… То Норма Джинн из 31 века до н. э напоминала увесистый золотой перстень. Литой, тяжелый, абсолютно натуральный, завалявшийся случайно среди бижутерии. Вот такая…

Натуральная платиновая блондинка. Со всей своей ледяной красотой не помещающаяся в образ девушки пин-ап, как взрослый не помещается в распашонку. Другое здесь было, на порядок выше – удивительное, почти божественное, чрезвычайно заманчивое, грациозное женское существо. Можно часами любоваться, не теряя интереса. Каждую черту рассматривать.

Впрочем, обитатели местные удивляли всегда. Тех же воинов вспомнить. Чудовища просто… Но там, в этой страшной форме, являл себя весь блеск человеческой природы – и ум, и великий дух, и самоирония. Ратна была той же гранью Вайкунтх.

Если вспомнить не игровые фотографии Нормы Джинн последних лет жизни – не юная, усталая, вполне обыкновенных пропорций женщина. Но… Она была гениальной актрисой, точнее гениальной моделью, умеющей быть богиней на фото. Та, кем она хотела казаться, ходила теперь рядом. Настоящая северная богиня, оригинал… С молочно-белой, гладкой кожей, с удивительной совершенной формой груди, с тонкой талией. Двадцатилетняя дева, живая и свежая.

От которой можно реально сойти с ума и удариться во все тяжкие… И вот вопрос такой интересный, что она делает в детском саду? Такой даме есть до детей дело, и до какой степени? Ведь материнство, все присущие ему сопли, слезы и вздохи – совсем не ее увлечения. Скучно ей, поди. Хочется жизни, блестящих взглядов, приключений известного рода…

Да и я-то сама, что тут делаю? Приволокли из последних времен какую-то жуткую тварь и возле детей поселили… Может дети – последние, кому надлежит выжить? Но против природы, как то… Опять вопросы и опять невеселые…

Однажды речь зашла о Норме Джин. Рассказывать пришлось на пальцах, как пятилетнему, кто она такая и почему в культуре считается значимой величиной. На том конце провода хлопали снежными ресницами, имели вытянувшееся, глуповатое лицо и приоткрытый рот.

Сперва Ратна не понимала до конца, о чем речь, внимательно разглядывала нечто над макушкой и за ушами, как они любят, даже вскочила и сделала пару шагов назад, наверное, чтоб обозреть композицию целиком. Рассмеялась, махнула рукой – какие, мол, глупости и выдала:

– Она – мурти, как и я!

– Кто?

– Мурти. Тело, вмещающее дух богини.

– Аватар что ли?

– Нет, мурти – другое. Так богиня являет черты своей формы, меняя изначальную оболочку. Чтоб знали.

– А… И что же это за богиня?

– Анахита. Матар… Мой дух.

Ратна приложила руку к груди. Мурти, сколько помнилось – статуя божества. Действительно форма, которой стремятся придать все черты портретируемого. Получается янтра, предмет воздействующий на психику, даже на материю, могущественная, магическая штука. К слову о чудотворных иконах… Но вот, это «матар» настораживает. Как то до боли знакомо, только там, в прошлом, был «патар». Древний человек, хозяин Сара…

Присев рядом на лавку, Ратна взгрустнула, понурилась, опершись рукой о резные доски.

– Жаль ее. Перед глазами у тебя стоит образ, виден… Надорвалась, сожгла ее мати… У меня-то не всегда хватает сил быть ее формой…

Вот так. А кому, спрашивается, воспитывать девочек, как не ей? Кто может им рассказать, какая она, женственность? Сколько дает и сколько отбирает? Им, маленьким эгоисткам, отчасти мальчишкам, еще не прикоснувшимся к собственной женской силе, полезно послушать Ратну.

Тем более, что живущие в этом доме – вайшьи по варне. Люди творчества. Те самые матерые бабы, что складывают их земледельческие общины. Следят за землей и животными, держат дома, детей рожают и растят. Соль земли…

Тут уж слабину давать нельзя. На таких, как они, свод стоит. И о своей женской силе они должны знать все…

Невзор. Мета первая

Никто он нее зла не видел, от Иды… Красива, дородна, почтительна. Только, вот, ощущаешь себя подле нее, как сынишка мой, Бима, досадной помехой. Преградой на пути к ее новой любви. В которой она вся, без остатка, погибни весь мир.

Вот сейчас, перекинется парой слов, макушку потреплет и туда, к младенцу… Долг выполнила, а теперь счастье. Трудно осознавать себя долгом, по настоящему нужным раз в пару-тройку лет, чтобы новое счастье зародить… А остальное время как не с тобой, поверх смотрят.

Спросил однажды у старшего:

– Адхира, ты пастырь вежды, всех видишь. Зачем женил меня на Иде?

Приезжают порой к жрецам искать истины…

– Нечто не видишь, что не нужен ей муж, кто угодно способен счастье дать?

– Она тебе нужна.

Ста как всегда спокоен, улыбкой встречает гнев и слезы.

– Зачем?

– Чтоб со стороны себя увидеть и понять, как страсть уродует. Узнаешь потом… Да и сейчас уже видишь. Что, не прав?

– Прав, ста…

И то… Головой только покачаешь. Вспомнишь – одно время едва не запил с тоски. Есть такие травы, что дают забвенье. Легче становится. Вопросы горькие в голову не лезут…

Пришел однажды домой, едва на ногах держусь – гляжу Бима в углу притаился, глазами сверкает, боится. Всего боится, не смеет к Иде с дитем подойти. Понял тогда – нельзя мне, сгублю мальца.

С тех пор малой на мне и жил. В кузницу на весь день, к трапезе, потом в постель, рядом, под бок. Оттаял. Только все спрашивал:

– А мамка когда придет?

– Что тебе мамка?

– Пахнет от нее вкусно – молоком, кутьей. А от тебя все гарью.

Вот так… Спросил у Иды:

– Пошто так рано понесла? Нужна ведь ты мальцу, три лета ему всего.

Головой тряхнула.

– А обо мне кто подумал?

Дулась, младенца трясла, тот даже расплакался. Как успокоила – оттаяла, утихла, прядь за ухо убрала.

– Младенчика страсть хотелось. Хоть раз еще вдохнуть, как они пахнут.

Глаза даже прикрыла. Понял тогда отчетливо – добром не кончит. Не осталось в ней человека…

Лина. Обстоятельство четвертое

Медленно тек срок принятия и постепенно подошел к концу. Мир, который ее теперь вмещал, полагал гостью человеком, тяготеющим к жреческой варне, связанной с миром жрецов. Это был некий пункт против абсолютного отторжения. Жрецов считали людьми со странностями, потусторонними такими, сущностями… И делали на это обстоятельство поправку. Посему любопытство проявляли деликатно, без навязчивости. Но… Но люди всегда остаются собой. Это любопытные существа. Любопытные просто в силу своей природы. Знать – значит жить…

Выражалось это в действиях отдельных нетерпеливцев. Не только детей – взрослых. Живым воображением и любопытством отличались здесь не только младшие. И не только дети норовили просунуть в щелку нос. До того, что поведение некоторых можно обозначить словом «повадился».

Сны странные снились. Будто совершенно реально приходили в клеть люди, беседовали о чем-то, спрашивали, разглядывали удивленно… Некоторые наведывались много раз. И порой казалось, что любопытные носы, мелькающие в дверях, формы имели знакомые. Узнавались из снов, странных видений, в которые падала порой от переутомления. Слабость от долгого сна все еще накатывала. Порой это было знакомое ощущение раздвоения, будто смотришь с двух точек зрения. Что это такое – из прошлой жизни хорошо помнилось… Порой мелькала клетчатая юбка той, другой, Лины. Мнилось, что двойник сидит в углу, смотрит, будто силится что-то сказать…

Но, даже помимо снов, было постоянное ощущение, что смотрят в спину, что за стеной кто-то присутствует. Просто стоит часами, порой шумит и возится, порой прожигает взглядом, изучая неким внутренним зрением во всех деталях. Самое простое объяснение – после комы крыша не в порядке. Чудились тени, людские силуэты по углам. Этот «Солярис» к ней примеривался, легонько пробовал на зуб, морочил, изучал… Могучий коллективный разум местной общины, ясновидящий и яснознающий, вполне способный не ощущать в своем любопытстве преграды стен…

Да, великолепное, но заключение. Состояние не напоминало гощение, скорее уж, бытие подопытного животного. Загнали в лабиринт и изучают, благожелательно, с любопытством, но зорко. Не забалуешь.

Все от ума. От холодного, бесстрастного разума… Вернувшийся зверь, в какой бы грязи не изводился, через минуту уж трется о бока сородичей, облизывается с ними. Местные же знают, что впечатление растворяется на третий день, чувство на девятый, а мысль – на сороковой…

А если ты – какая-то левая, абсолютно чужая хрень, то что? Сколько месяцев надо, чтобы тебя переварить? Или лет…

***

Вопросы вопросами, но однажды токи светил меняются. Боялась она очень, что жизнь местная окажется много примитивней и глупей, чем ожидалось. И, признаться, сознание как-то сопротивлялось началу нового цикла, уронило все в тело, как привыкло. И шарахалось оно, горемычное, делало кучу навязчивых, неловких движений, бесило всем этим невыразимо. Как маленький копуша, которого заставляет замирать страх перемен, глубинная неготовность к ним…

С ритуальностью бытия, осознанием незыблемого закона жизни – ряда, безусловной довлеющей доминантой, она познакомилась еще в доме артх. Понималось, что здесь, у вайшьй, эта атмосфера гуще.

Жизнь как сложный, бесконечный обряд, напоминающий навязчивое действие невротика, способный вымотать до полусмерти – это можно вынести и не сойти с ума?

А предстояло страшное – представление нового жителя общины. И не просто, так себе, рядового, а представителя местной администрации. Ведь, как-то так понимали жрецов. Старшими… По словам Ратны предстояла церемония. Не средняя – сложная, требующая терпения, которую надо выдержать, собраться и достойно себя представить… Порой возникал вопрос, неизбежный в тяжелых обстоятельствах: «Это со мной происходит? Я эту казнь, вообще, осилю?»

Вкратце предстояло следующее: обнуление потенциала с помощью огня и воды, чтобы видно стало все дно пришельца. А это, на минутку, день голода и молчания, потом поход в мороз, в одной рубахе, к идолу воды. Ритуальное омовение у колодца. Потом облачение и представление местным старшинам. И не оплошать надо. Делать, как сказано. Чтобы боги довольны остались…

Мама дорогая… Ну, хотя бы некогда будет скучать…

***

И настал этот день. Господи, помоги…

И если бы не Ратна, вполне себе нормальный, плотно занятый своим делом человек, воспринимать себя всерьез не получилось бы. Через вечное: «Ну, что я идиотка!?» надо было валять всего этого дурака. И голодать, и отправлять какие-то важные, с точки зрения Ратны, притопы и прихлопы, и со спокойствием обреченного рассматривать, собственно, костюм… Как вкатили вешалки со срядой – сердце упало. Это каким психом надо быть, чтоб во всю дикость лезть? Чего, вообще, ждать, если с такой одежды начинается?

Язык, усилиями Ратны, на начальном уровне был освоен. Но вспомнить Сара и это его: «Думать-то ты будешь на своем примитивном и слабом наречии…». Да, прав. Полностью погрузиться в звук и ритм их языка – значит иметь сверхчеловеческие мозги, полагать естественным весь круг понятий, в быту пятой расы непредставимый… Например, сложную терминологию состояния поля и настроений в этой связи.

Дрьета, их астрология, тоже привносила в быт известное сумасшествие. Это была не наука, а этикет. Надо тебе поговорить с планетой – берешь и говоришь. В рамках соответствующего ряда, естественно. Помнишь, что существа этого уровня – поколение создавших тебя праотцов и близки по мощи к богам. Посему, если хочется понять на каком с ними надо языке – почитай Ригведу. И помни, что хвалебные гимны-обращения надо петь, очистившись мысленно и телесно, сняв одежду. А что, ты полагаешь, изначально называлось гимном, то есть «голой песней»?

Ну и помнить надо, что на том конце провода имеют совсем другой ритм жизни, и могут ответить лет через десять, а то и пятьдесят. А ты должен помнить, о чем был разговор и почтительно отвечать.

Шизофрения… Но для жрицы реалии весьма насущные. Ратна этим жила. И хотя человеком была легким, с великолепным чувством юмора, все же порой удивлялась, как можно до такой степени выпадать из круга жизни разумного существа. С ее точки зрения, привычная тупость пятой расы была скотством, болезнью, проблемами с памятью и самоидентификацией. Когда, к примеру, путают себя с кошкой или собакой.

Порой Ратна отчаивалась что-либо донести на словах и переходила на телепатию. И лучше бы она этого не делала. Те понятия, которые она давала, от них пухла голова и реально накатывало безумие. Та грань восприятия, когда о себе пытается рассказать существо, живущее в шестимерном, каком-нибудь, пространстве, где присутствует уйма архиважных, но посторонних для тебя параметров. И вот, насколько ты ориентируешься во всей этой зауми – будет зависеть жизнь. Реальная жизнь твоего тела, физическая… И надо со всем справиться, во всем разобраться… Но это дикий перегруз, когда и трясет, и лихорадка, и грань обморока… В общем, можно догадаться, почему жрецы не любили телепатию. Это даже воину какому-нибудь, или вайшье уже накладно.

Однако, вернувшись к ритуальному поведению местных, следовало помнить, что к этим, своим, играм относились они чрезвычайно трепетно и последовательно. Порой все было серьезно – что-нибудь перепутаешь и конец! Как в случае зелий и общения с нежитью, местной биомашинерией.

А порой… Порой они так с собой боролись, ставили на рельсы порядка. Легко, непринужденно, будто играют. Беспокоишься – пой, бесишься – танцуй или заворачивай тело в узлы в каком-нибудь воинском правиле, боишься – размышляй предметами, ходи по камням лабиринта, выкладывай янтры из камешков, чтобы спокойно и определенно стало, чтобы сделал и сразу получилось… Такая история…

А там было чего в себе бояться, и от чего беспокоиться. Устроены арьи уж очень мудрено. С виду – ледяные горы, степенная, неторопливая северная флегма. Внутри же – костер, гляди – не удержишь! Этакая ярая, свирепая, сметающая все на своем пути жажда жизни. Любой ценой, не благодаря, а вопреки, с верой до последнего вздоха. А как, вы думаете, видят мир родившиеся в темной ледяной пустыне. Этот огонь противостоял холоду и мраку, не пускал их внутрь. Страшное родило и страшное же поработило. Жить они могли лишь на своей снежной родине, как белые медведи.

Плазму эту надо было держать в капсуле, не только степенных, медлительных нравов и движений, но ума, великого, холодного, изощренного. Лишь он один был иллюзией власти над пылающей внутренней печью.

Понималось это все. И вызывало сочувствие. Можно было представить насколько громко звучит мир для человека, живущего в волнах этого холодного рассудка, пришедшего к идее полевого устройства мира, даже исследовавшего и интерпретирующего эту природу, развившего чувства и реакции до немыслимой остроты… Но, знаете, лишь представить… У нее, порождения демонического социума-муравейника, все ворота и форточки, через которые мир валится внутрь, были закрыты и опечатаны. Для удобства использования…

А они, эти люди были очень сильны, но и очень слабы. Непредставимы без своей социальной структуры. Обречены жизнь жестко регламентировать, ибо естественный бич нужды и жесткого давления общества убран. Прошедшая через ад своего социального устройства, она могла взглянуть на их мир со стороны. И ловила себя на том, будто играет с ними, как взрослый с детьми, повторяя их ритуалы, чтобы сберечь и поддержать…

Но вернемся к ритуалу представления общине. Присмотревшись, как к нему относится Ратна (а она в разговорах про грядущие события сохраняла ни лице степенство и серьезность), понималось что легко не отделаешься. Это как у них всегда, длительные предстояния, чтение мантр, какие-нибудь ритуальные пассы, соответствующий дресс-код. Да что люди только не напридумывают, чтобы жилось веселей.

Был день голода и молчания, разбавленный визитами Ратны, приходившей читать мантры. Следовало такое делать в определенные часы. Страх от всего этого накатывал еще больший. Как общаться с местной администрацией? Что от нее ждать? Неизвестно… Одна надежда, что кривая, как всегда, вывезет.

Так что спокойствие, осторожность и наблюдательность. Играть, так играть. Со всей страстью. Чтоб им понравилось…

Естественно, для исторической встречи чистыми должны быть не только сердца, но и тела. Чистыми – это пустыми, обнуленными. А тут – главный помощник вода, мать жизни и изначальная частота… Ну, а как иначе увидишь чужую суть во всей красе?

В свиту к воде полагался огонь. Сила и жажда жизни, противоположная воде, мужская суть. Считалось, что их сочетание обострит эффект до нужного накала. Та самая, любимая ими, модель Вселенной, где ни одна космическая сила не оставлена без внимания и поклона…

Еще огонь считался символом родительского по отношению к людям, планетарного и звездного разума. Те самые праотцы, глядящие с небес, у которых не забалуешь…

И вот, наступило то самое утро. С рассветом предстояла церемония очищения. Заявилась Ратна со своими мантрами и обрядовой едой (пшеничная каша с медом и молоком). Потом предстояло раздеться и облачиться в надлежащую действу сряду. К слову, сряда сильно смахивала на саван. Тонкая льняная рубаха в пол. Красивая, с вышивкой. Но не порадовала. Как-то насторожила, даже напугала. Сар вспомнился. Как он тогда сидел на престоле янтры счастья… Синий весь в такой же рубахе, только у той вырез был побольше. Сар… Вспомнить все это… Мертвое лицо, белая рубаха, черная вода, двигающаяся твердь под ногами… Тишина… Все очень далеко… Ни любви, ни ненависти. Только липкий страх. За себя… Не спроста, ведь, они в такие саваны рядятся.

Но ничего не поделаешь – облачилась и с подобными мыслями шагнула в дверь. Началось…

Выглядела церемония очищения вполне гуманно, и чем-то напоминала монгольский обычай проходить через зажженные костры к юрте хана. Только это были не костры, а подобия жаровен. Огонь пылал в округлых чашах. Они стояли среди сугробов. Жар пламени был дружественной средой для двух женщин в одних рубахах на голое тело. Опять поплыли насущные и сакраментальные вопросы: «Что я тут делаю? Какого, вообще, черта? Куда меня опять занесло?» Но быстро утихли. Ратна посмотрела искоса и коснулась плеча.

При ближайшем рассмотрении попалась на глаза специфика. Зеленоватые всполохи в пламени. И странный запах… Ну чего от них ждать? Очередное Ра. Без фокусов не могут. Уже давно бесил, этот их, настойчивый интерес к легким наркотикам. Но рационализм его понимался. На этом серфе из дури много легче сдвинуть разум в область, которой он боится. Как в старом цирке порой давали хлыста акробатам, чтобы боль сняла страх, придала кураж…

Едва запах перестал ощущаться, появился интерес к собственному телу, к одежде, движениям… Саван перестал быть помехой, стал пониматься атрибутом, особой такой, игрушкой.

Каков! Не в пример богаче сарова. Причудливо, ярко расшит, с завязками у шеи, с широчайшими длинными рукавами до самой земли. Вот реально, руки надо приподнимать, чтоб рукава по земле не волочились. Ратна сказывала, что это особая сряда, способная разбудить внутреннее дитя, ощутить его природу – недейственную, покорную, вроде растительную. Так следовало кланяться матери воде, ощущать себя ребенком. Молиться и надеяться на ее доброту. Руки, а с ними волю, полностью отключить.

На Ратне была такая же рубаха с рукавами-крыльями. В этнографических исследованиях обычно писали, что в подобной одежде, изображали лебедиц. Так принято было поклоняться воде… Анимизм… Ну да… Посмотрим до чего дойдет…

Но пока все как у этнографов – лебедицы. Парой… Сколько можно понять, Ратна выступала поручителем, вводила в свод, древний ряд жизни, называемый также Арк, давший имя самой Арктиде… Уподоблялась чужачке, показывала, на свой страх и риск, что суть обе девы-птицы имеют общую.

Ну и понятно, конечной точкой маршрута был колодец. Располагался посредь двора, и смутно просматривался сквозь искры и клубы серого душистого пара. Кстати, значение имел какое-то сакральное. Можно было заметить по отношению. Бордюр вокруг выложен, вроде граница, сам сруб покрыт резьбой и расписан этак заметно, ярко. И что за диво – рядом идол воды. Ну не как в доме артх, поменьше. Но такой же пестрый, в тех же волнистых линиях. Чтоб, значит, уважали и знали к кому пришли. И, в общем, знали. Довелось наблюдать. Прежде чем в ограду войти, кланялись, этак церемонно, в пояс, руку к груди приложив. Потом уж за журавель брались. Зимой колодец не замерзал, что не всегда от них, колодцев, можно ожидать. И, наверное, в силу этого свойства считался священным. Хотя с местными что-либо предполагать делом было неблагодарным… Кто их знает, почему…

Но колодец со своим столбом и журавлем наплывал. В голове слегка шумело. Появилось такое нежное благостное чувство – умиление от жизни. Так это можно назвать. И знаете, было отчего умиляться.

Зима. Безлюдный двор. Сугробы повсюду. Пухлые, сияющие, первозданные. Тропинки буро-желтые, посыпанные песком. Вот, не поймешь – трепетно они как-то к снегу относились. Вроде, ценили его красоту. Где возможно – не трогали, где надо – обозначали бытовую надобность, тропинку или утоптанную площадку, например, Уютно все устраивали. Женская рука в том чувствовалась. Не любой ландшафтный дизайнер с таким мастерством и деликатностью устроит все коммуникации в этой целине. Даже не любой адепт Синто, способный часами утрясать детали в идеальный пейзаж.

И если уж о Синто речь зашла – сады камней очень все эту местность напоминали. Непростое пространство, сделанное, требующее не столько труда – образа жизни. Где с большой осторожностью к природе относятся. Не в ногу идут, а почтительно позади…

Правда, колорит у этого синто был другой. Не мрачная трепетность восточных островов – славянское жизнелюбие. Когда в угрюмом, сером большую часть года, мире тянет на яркие краски, дикие формы. Чтоб хватало, глаз веселило.

Языческое буйство. Грубые формы, пестрота, шаманство какое-то. На трезвую голову пугает. Но если, как местные, нюхнуть дури или возопить нечто, кренящее крышу, то логика прослеживается. Ну, точка сборки сместилась… Понимаете. В общем материализованный Рэрих во всей книжно-декоративной красе, честное слово! Вот, откуда он все знал? Видел? Вычислил? Общался с ними, как я?

Обрядовое убранство делало картину еще колоритней. Опять этот дух Рождества. Ряд медных котлов-жаровен с пылающим огнем, тканая дорожка между ними, вся в пестром орнаменте, венки из сухой травы и лент вокруг идола… Благолепие. Когда из простых материалов надо сделать нечто значительное, выдающее за богатых любимцев небес. Столько надо вкуса, деликатности и такта… Столько отчаянной тяги к прекрасному… Целая наука. Вспомнилось из прошлой жизни. Всегда поражала вся эта протестантская философия, которой дышит каждая их елочная игрушка…

Даже про холод и саван забылось. Рубаха эта до полу была единственной преградой зиме. Но что до нее и ропота странных воспоминаний. Вкусно! Загадочно! Напоминает что-то очень хорошее, теплое из детства…

В действе хотелось принимать участие только из-за этой художественности…

Сам обряд был несложный. Следовало подойти, поклониться, произнести несложную формулу (кстати, первые слова после суток молчания), снять одежду и сжать зубы в предчувствии ведра ледяной воды. Рефлекторно взвизгнуть или хлопнуться в обморок было бы неприлично в таких официальных обстоятельствах.

Ситуация, в общем, нервная и усугублялась тем, что для полноты действа требовалось музыкальное сопровождение. Без нужных мантр механизм не сработает. Не откроет, не пробудит и не очистит.

Так что Ратна, тоже голая и мокрая после ведра воды, их пела. И надо сказать, это была страшная вещь. Как у них все – с полной отдачей. Дикий звук, врезающийся в уши, страшное бледное лицо, с жестким, выражением, способным сделать вульгарными даже самые нежные черты. Резкие, стремительные движения пасов. Под кожей у Ратны проступили мышцы. Она уже не имела сил скрывать их плавными движениями и художественными позами. Сильное существо. Жрица. Сразу ощущалось насколько старше эта женщина, и насколько иная у нее природа. Страшно с ней было в такие минуты, боязно даже смотреть.

Впрочем, даже храбрый, тупой, без малейших тараканов, пень, потерялся бы в подобных обстоятельствах. Озверел бы от неожиданного холода, от вынужденных, странных действий. Когда надо быть в максимальной концентрации, ничего не забыть и не перепутать…

Ратна, меж тем, вела обряд. Со всей беспощадностью местных обычаев. Когда действо вершат как в последний раз, полностью вкладываясь. Опять Сар вспомнился. Лодка, ангар… Его лицо, бледные впавшие щеки, струйки пота на лбу. Он тоже умел и любил извлекать этот режущий звук…

Наркотики, видно, действовали. Сознание помутилось. Но на плече опять ощутилась рука Ратны. Полегчало. Прояснилось немного. Действо, однако, свершилось наполовину.

После приветствия воде, следовало приветствие огню. Надлежало стоять между жаровен, раскинув руки. Опять положенное время пелись мантры, и от этого звука кругом шла голова. Внутри было пусто, тупо и спокойно. Хотелось действовать, ловить эту бесподобную легкость движений, кружиться с закрытыми глазами. Жар приятно лизал бока. Не холодно совсем голышом. Но контраст ощущений любопытен – кисти вблизи от огня саднит жаром, ступни леденеют на влажной тканой дорожке. Ух! Бодрит!

Сознание неожиданно прояснилось. Сквозь весь металлический тембр, слова в мантрах Ратны неожиданно стали читаться и пониматься. Вполне себе такие, ясные словесные формулы, похвала огню. Классический гимн, который поется при полной наготе…

Или все-таки дурь? Все обостряющая и расцвечивающая яркими красками?

И, наконец-то домой, под крышу! Саваны свою функцию выполнили и мирно валялись у колодца. Пора им уступить место новой шкуре. И повели, значит, ею обрастать…

Глам. Мета первая

Я – Сидраг Глам, волхв Вежды Бобра. И я – мертвец… Меня убил сын. Воин Десирад по прозвищу Сар. Зачеркнул все, к чему я стремился.

Я существую. Вижу, как кланяются мне, исваре. Говорю, что не надо, что не кланяются трупам, о них грустят, их сжигают… Но они не верят. Не один не одолел меня в поединке…

Только сын смог, но ушел… Сгорел у меня на глазах… Как только вспоминаю о своем предназначении – вижу его лицо. Смеется, мотает головой. «Ты не сделаешь этого, ты – человек, хороший человек. Люби, будь счастлив, живи…»

Я должен убить авататра-мету, женщину из будущего и забрать ее дар, так предначертано, и я на это согласился. Но не могу, пока вижу улыбку сына, ту самую странную улыбку гандхарва… Святотатство… Не могу даже помышлять…

Впрочем, о чем я?

Отец и учитель пал от моей руки, как ведется…Асвадама, сын Дроны… Но… Он живет во мне. И будет жить долго… Три тысячи лет. Пока не придет наше искупленье. Ииса – первый из шестой расы…

А еще учитель живет в мурти, деревянном истукане, что я вырезал когда-то. Кто знал, что у ствола старой сосны будет такая судьба. Не дано ему гнить ветхой колодой, вселился в него мятежный, страдающий человек, бродящим по темным клетям, глухо стонущий от боли, собирающийся в плотный ком и замирающий в кратком небытии…

Откроешь, бывало, ночью клеть и видишь в косом луче скорчившуюся в углу фигуру… Но едва засветил лучину – стоит! Прямой и строгий, на своем постаменте… Как при жизни… Стиснув кулаки и челюсти, чтоб не выдать свою боль…

Исвара… Я хотел тебя избавить. Но не знал, какую муку приму на себя.

Теперь ее принял мой сын? И также вымученно улыбается, пытаясь оставить меня человеком? В том его избранность? Знать бы…

Они двое – моя душа, моя суть… Что есть я сам? Пустота… Нежить. Плоть, лишенная пути. Как жить с этим? Зачем жить?

Только почтение и любовь к ним держит меня в этом мире. И еще воспоминание. О ней… О той, которую хотел убить…

Лина. Обстоятельство пятое

Правильная шкура для знакомства вещью была громоздкой и сложной в исполнении. Своего рода, аскеза лояльности – смотрите мол, перед вами самый что ни на есть ортодокс. Чтоб, значит, как предками заповедано, до последней пуговицы! Парадный мундир. Со всеми аксельбантами.

Ну и понятно, как обыкновенную ее нельзя было надевать. Следовало изощряться. В уши лился металлический звук мантр. Они были несколько мягче, чем у колодца и смутно напоминали скорбные песни при одевании невесты. Тот же заунывный речитатив.

Ассоциация как-то не порадовала. Одевание невесты – это условные похороны, чтобы потом можно начать жизнь в новом статусе. Интересно, какой следующий пункт в похоронных мероприятиях? Вода была, огонь был…. Дальше? Ратна сказывала, знакомство с хозяевами.

Убранство незнакомой клети, просторной, чистой, простирающейся за сенями, было соответственным – церемониальным. Вешало с одеждой чего стоило – гора самоцветная. И расписанное, и резное, и сряда на ней царская… Ну и остальное убранство в том же духе. Куски ткани, вроде рушников, со сложными, богатейшими янтрами, по стенам.

Мебель – отдельная тема. Языческое буйство декора… Когда нельзя, чтобы просто так, стол и лавки – надо часами резать на них узоры, расписывать, маслами покрывать…

Сено на полу – и сразу Дом артх вспоминается… Ну да, клеть-то проходная.

И прямо вот, страшно поднимать глаза – но так и есть, опять эти их потолки, немыслимо сложные, навороченные, предназначенные для каких-то особых, духовных нужд. Модель космоса, что ли?

В облачении порядок действий был такой: сперва облачается ведущий, а ты сидишь на лавке в строгой обрядовой позе и ждешь. Кажется, что часами. Потому что действо не для слабонервных. Скафандр от несчастий надевают. Видела людей в таких, с натугой все эти пуды добра несущих, кланяющихся с опаской, не любое движение себе позволяющих… Когда они к детям приходили или пляски какие-нибудь свои во дворе устраивали. Теперь эта сряда-сбруя на Ратне. И раззолоченный идол уже вплотную пододвинулся, действует, пахнет чем-то древним, природным – травой, металлом, кожей… С руками лезет, накидывает на тебя какие-то рубахи-саваны, вяжет узлы, вешает ожерелья…

Священнодействует. Аккуратно прилаживает, завязывает, уминает. Жрец, наряженный Анубисом творит мумию… Комментировать действия, как в фильме «Фараон», тоже полагалось. Ратна тихо пела, еле заметно открывая рот. Или скорее, гудела, даже урчала как-то по кошачьи. Ей шло. Глазами, однако, с ней боязно было встречаться…

Ведущий строит тебя по своему образу и подобию. Так чтобы действия по собственному одеванию попадали в действия с гостем. Те же движения, те же песни. Достройка по матрице. Как белки в ДНК.

И вот это ужас – в систему попасть. Когда килограммов десять золота на шее, на руках, свисает с пояса. Когда все это звенит, скрежещет и позволяет только плавную походку. Когда пояс режет ребра, едва позволяет дышать. Когда вниз свисает и путается в ногах масса пестрой негнущейся ткани. Когда с рукавами едва можно управиться, потому что у нижних рубах – это длинные трубы, собранные в складки, а у верхних – ни с чем не сообразные полотнища, цепляющиеся за все на свете. В общем – испытание. И терпения и телесной крепости. Даже страшно представить себя в таком на перроне метро. Или, например, в автомобиль залезть. Впрочем, о чем это она? Метро…

Ну, костюм еще полбеды. Потом идет доводка образа. То есть картина на физиономии. Иначе не назовешь. Сперва хозяйка, потом следует покрасить ту, что за собой в общество ведешь. И признаться, взглянув на матрицу, не хотелось такого с собой. Вид жуткий. Маори отдыхают.

У маори во всем этом хоть некое грозное изящество присутствует. Здесь – клюква невыразимая. Напоминало картины Рябушкина про женщин семнадцатого века. Это когда физиономия выбелена до цвета писчей бумаги, на щеках кружочки румянца, свирепые сажные брови и губки бантиком. Ну, они так понимали приличную для общества маску, эти женщины, вроде паранджи. Модно так было в эпоху Возрождения, и в Европе, и у нас. Приватность. Где с маской, а где вот с таким гримом.

Впрочем, средневековая грубость этого раскраса – лишь поверхность. Присмотрись и увидишь виртуозную тщательность и изящество манчжурского обычая, со всеми этими точками на нижней губе и щеках. Что-то в этом было и от татуировок калашей, когда орнаментальные рисунки наносятся в энергетически ключевых местах. Шеки, лоб между бровей, подбородок.

И еще было странное впечатление, будто формы двоились. Глаз – четыре, а рта – два. Будто зрение не фокусируется… Попытка обмануть злые силы? Понятно же, что не все заинтересованы в исторической встрече на Эльбе. Есть какие-то несогласные.

Как итог – Ратна не узнавалась совсем. Красивая, живая, вертлявая женщина превратилась в Золотую бабу, этакую королеву Амидалу из Звездных войн. Та же точка на выбеленной нижней губе, вторая почему-то пониже, на подбородке. Бровищи, обводка глаз. Не просто так себе египетская, а с узорами на висках и непонятными дублирующими полосами на нижних веках. Аж три кружочка румянца на щеках, тщательно и тонко расписанный район третьего глаза. Чем-то напоминает полосы шиваитских жрецов. В общем, красота невообразимая.

Когда такая конструкция в полном вооружении и выкраске приближается, неудержимо тянет зажмуриться и втянуть голову в плечи. Сейчас дотянется и превратит в себя… Мама помоги.

Ну, как говорится – десять килограммов вериг, бочонок краски, несколько часов воя и гудения и мы готовы. Хорошо хоть в зеркало по обычаю смотреть не положено.

Пора сниматься с лавки. Кораблю – взлет. Две женщины-башни покатились навстречу судьбе. Мелко перебирая ногами, опасаясь двигаться внутри своих вместилищ, нервно опасаясь что-нибудь зацепить…

День, начавшись как испытание, грозил стать уже подвигом. Ибо совершенно не понятно, как он закончится. Мечталось выжить. И задавался себе тяжкий вопрос: «Сколь часты подобные испытания в их жизненном цикле?». И приходил ответ: «Чаще чем ты думаешь». Настроение в результате не улучшалось.

Вспоминалось идиллическое жилье в переходной клети. Надо отдать им должное, жители селения сдвинутыми аскетами не были. Вот, прям, счастье! Вспомнишь дом артх со всеми его устоями… Здесь бог миловал. В «укромном месте» (так порой называли клеть перехода, потому что это тоже, по сути, кром), имелась вполне узнаваемая и комфортабельная мыльня. Устроено все по-человечески. Жаровня, хитрая водопроводная система, ведро, полотенца, мыльные составы. Последние напоминали жидкое мыло, слабо, приятно пахли и хранились в глиняных горшках.

Отношение местных к процессу мытья тоже было, такое, непростое. Шутка ли запах смыть, весомую статью местной идентификации (нюх у местных был как у собак, да в придачу тысячелетнее знание как оттенки запахов следует понимать). В убранстве мыльни отношение ощущалось. Веселенькая комнатка получилась. Глянцевитыми, несмываемыми красками на стены, потолок и даже пол было нанесено огромное количество пестрейших и сложнейших янтр. Некоторые на потолке даже были объемные. Ну что ты хотела, деточка? Ратна говорила на рисунках надо концентрироваться при мытье и стоять в определенном положении, тогда новая шкура запахов нарастет быстро и без проблем. Вот так. А вы о чем подумали?

Это ж не просто гость откуда-то там, это еще и мытый гость, которого совсем не просканируешь. Ужас ужасный! Даже отхожее место все расписано и не пахнет. Впрочем, доводилось уже видеть такие. Дырка с сидением, внутри темнота. Говорили там живет какая-то биомашинерия, функцию септика выполняющая безупречно. Порой страшновато становилось от мысли, что нежити этой в очке сидеть надоест и выйдет она промяться по клети… Порой их биомашины шалили. Тоже доводилось наблюдать.

Теоретически никакой нежити (а можно не сомневаться в селении ее полно) в гостевой клети быть не должно. Карантин. Нежить (тело без собственных стремлений, биоробот) ведь тоже была органикой, и тоже имела полевую структуру. Подразумевалось, поля гостей в резонанс еще не попавших, надо держать в капсуле, чтоб не соприкасались как с живым, так и с неживым. Впрочем, невелика потеря для человека, еще несколько месяцев назад не подозревавшем ни о каком таком неживом.

Да были веселые, ленивые деньки… Любо вспомнить. Теплилась надежда, что грохочущий, норовящий жить своей волей прикид когда-нибудь с плеч рухнет. Что местные, они все-таки нормальные. Присуща им и лень, и беспечность, и пофигизм…

Но надо собраться – еще один шаг навстречу судьбе и еще один. По заснеженному двору, к волшебным цветным саням, в которые впряжены две крупные рыжие лошади. Вон какие – переминаются в снегу у колодца. Пар от них.

Глава 3

Ратна. Мета третья

Вспоминается… Беременная женщина рядом на лавке. Сидит прямо, сложив руки на коленях, смотрит в стену. Лицо пустое, глаза как стекла.

– Это ведь, твое пятое дитя, Ида.

Последний шанс достучаться. Когда испробовано все, много труда вложено. Когда очень ждешь, что развернутся к тебе, взгляд потеплеет. Отчаянно ждешь… Но нет…

– И что?

– Неужели не вспоминаешь ее? Свою ушедшую дочку?

– А что толку?

Молчит. Перебирает концы пояса. Глядит долу. Губы дрожат. Неожиданно вскидывается, всплескивает руками, скалится.

– Как не можешь понять, мати? Я пришла для радости! Для значенья! А радость для меня только маленький! Кажись, сотню могу привести! Чтоб много, один за другим! Это счастье! Жизнь! Смысл!

– Но она тоже была маленькой. Три года.

– Она была злой. Демоницей. Пугала меня.

– Она – воин. С ними нелегко. Но дадено тебе было именно такое дитя. Помнишь, мы смотрели почему?

– Помню… – подносит кулак ко рту, кусает, в глазах слезы, – но когда прет на тебя такое, рычит, прыгает, хочет до малого дотянуться, в куски разорвать. Ты, вон, жрица, тоже испугалась бы.

– Ты знаешь, почему она так делала.

– Знаю. Только от того не легче. Вы, жрецы, мудры всеми вертеть по-своему. А я, может, старалась войти в матру, дать силу сынку своему. И получилось бы…

– Не получилось, Ида. У тебя была и дочь.

– То-то и оно! Не будь она диким зверем, не благодарным, дурным с рождения, не пришла бы мне в сердце горечь и не нарушила бы я обет, что во мраке дала… Должна же быть отрада в этой войне.

– С трехлетним ребенком?

– Знаю, нет у тебя детей, потому не понимаешь…

– Знаю… Знаю, что нарушила ты обет и во второй раз, нарушаешь его и сейчас. Тот, кто был маленьким, стал капризным зверьком. Но ты же создана для радости и смысла… Не слишком ли много человеческих жизней положено, чтобы радость была с тобой? Айя, которая погибла просто потому, что ты ее прогнала, Бима, матерью которому стал Невзор, двухлетний Индрик, который неизбежно станет изгоем, едва ты родишь… Похожа ты на пчелиную матку, Ида, одержимую неодолимой тягой воспроизводить.

– Но у матки есть пчелы! Разве не сравнивают свод с пчелиным ульем?

– И кто же будет твоими пчелами?

– Муж! Он обязан!

– Но он и так пчела.

– Сестры.

– У них тоже дети.

– Такие, как ты. Ведь вы обязаны помогать!

– У меня тысяча детей, маленьких и взрослых.

Молчит. Перебирает бахрому на поясе.

– Жизнь таких, как мы, Ида, устроена иначе, чем у пчел. Родить мало, кормить мало. Надо привести дитя к Дарителю пути. Того самого злого трехлетнего зверька, настойчивого философа пяти лет с его неотвязными вопросами и странными недетскими интересами. Все вытерпеть, если позвала и захотела…

Опять молчит. Минуту, другую, все ниже наклоняя голову.

– Выбери себя, Ида. Ведь ты прошла нелегкий путь, с честью прошла, как все мы.

– Да. Мне было видение, что дам миру благое дитя. Вот бы еще раз и придет!

– Через скольких надо переступить, чтоб, наконец, пришло?

– Почему переступить? Надо пробовать. Образуется… Чую – он!

– Неужто не понимаешь, что они к тебе уже пришли. Все те, кого ты отталкиваешь, не видя в них света?

– Да нет, не они… Сердце не екает. От восторга не млеет.

– А возможно, чтобы млело у человека, брошенного в наполовину адский мир? Или ты хочешь обездолить божество людским воплощеньем? Кого ты ждешь?

– Да его же, из видения. Видение мне было…

***

Надо ли говорить, что выбрала она счастье…

Лина. Обстоятельство шестое

Обстоятельства дня мелькали пестрым калейдоскопом. Порой даже не удавалось осмыслить их связь. Просто узор, бегущий перед глазами в бешенном ритме… Дома, дворы, животные, люди… Устала наверное. К полудню еще солнце не пришло – вымоталась, аж глаза сами закрываются, в комок бы свернуться…

Мечтай… В таком рядне не то что в комок, а ежели вдруг споткнешься, придется плашмя на землю рушиться, как башня… Поэтому все, чтобы не споткнуться… Все! За каждым движением следить…

Тем более, что поводов напрягаться много. От дома детей до общинной усадьбы ехали на санях, вполне себе сказочных. Такая резная коробочка на полозьях, очень напоминающая средневековые скандинавские шедевры, но пестро раскрашенная, с удобным сиденьем для кучера.

Следовало поклониться, поприветствовать сани (да, представьте, потому что, как всегда у них, это не совсем предмет) и занимать места, уж как во всей амуниции получится. Вспоминалась сарова лодка-машина времени, на которой шли в Дом артх, и прохватывали опасения, что Ратна во всей чудовищной сбруе начнет себя вести как Сар – делать страшное лицо и гудеть дурным голосом.

Но нет. Пронесло. Женщина-башня не без труда взгромоздилась на козлы и лихо свиснула. Кони взяли бодрым шагом.

Постройки в снегу, пестрые ворота, лесная дорога… Деревья в снежных шапках, рыжая утоптанная колея… И, наконец, покой. Сидишь себе мирно, привалившись к резной спинке саней. Хорошо… Красота вокруг невероятная, богатырский вековой лес. Но сил любоваться нет. Ступор. Хорошо хоть, костюм многослойный, а в санях положен толстый меховой полог.

Дорога, однако, не близкая. Морозец градусов десять. Ощущается. За щеки хватает даже под слоями краски. Сугробы искрятся, полозья пронзительно скрипят, пар от лошадей… На козлах покачивается жутковатая фигура из какого-то страшного сна… Идиллия…

***

В плане жило общины напоминало русский северный дом. Это когда вся жизнь проистекает наверху. Подальше от промороженной земли и сквозняков – на втором этаже. Внизу только хозяйственные службы. Все – от скотного двора до складов и санитарных помещений.

Так была устроена гостиница в Доме артх. Только здесь, разумеется, масштабней. Дом огромный – целый город. И вот, как у них всегда – никакого «шанхая». Дикого строительства на потребу дня, уродующего общий силуэт. В особо запущенных случаях на местность тяжело смотреть – помойка.

Здесь все планировалось изначально. Дом как сахарная голова. Гладкий, цельный и симметричный. Вся тектоника на ладони. Тяжелое каменное основание – легкий деревянный верх. Можно догадаться, сколько там внутри наворочано. Вся жизнь под одной крышей. Разные службы, клетей несколько сотен, пестрых, разномастных, с предназначением порой непредставимым. Моногород!

Впрочем не один… На расстоянии еще два видны. Все в пене низкорослых пестрых построек, заборов, каких-то странных служб.

Но вот, такой дом-моногород построить… Хотя бы один. Это какие познания нужны! Все учесть и рассчитать, такое грандиозное, масштабное! На подобные архитектурные подвиги способны были, разве что, древние скандинавы с их длинными домами, наподобие перевернутых лодок. Строения, кстати, смутно смахивали на Рарога, дом-самолет, где жили когда-то с Саром.

Может, у западных потомков арьев из подсознания всплывало, что подобная форма здания связана с чудом, со спасеньем. Рарог использовали для целительских экспедиций, летали на нем лечить… Вот и зашито в подкорке, с молоком матери впитано – дом, похожий на рыбу – мельница счастья, прилетит – полегчает. Такой карго-культ…

Жило общины можно было уподобить горе. Довлеющей, гладкобокой и симметричной. Может, той самой горе Меру. Единственный контрминималистский ляп в этом совершенстве – внешняя лестница. Дикая, посторонняя по стилю деталь, предназначение корой непонятно… Внутри наверняка есть другие.

Вот, что это? Вход для особых гостей, которым не доверяют? Чтоб, значит, поднялись, побыли в гостиной-рекреации и обратно. И само тело дома осталось не зараженным… Так? Или просто аварийный выход?

Убранство, впрочем, подтверждало первую версию. Лестница затейливая, замысловатая, резная. Множество сплетенных в разных гармониях янтр. Сложнейших, рябящих в глазах. Оп-арт, кто его знает. Да такой, что крышу способен сдвинуть. Так что вход для чужаков, чтоб смирно себя вели, не баловали…

И, в общем, да… Уже на первой ступеньке повело. Закружилась голова, Узоры на стенах и ограждении слились в резкий, пугающий ритм (лестница была таким, своего рода, тоннелем). И с каждой минутой все более превращалась в тот самый посмертный тоннель со светом в конце… Понималось – вот оно, началось! Взялись! И теперь ты такой кусок, по пищеводу продвигаешься. И даже переваривать уже начали – растворять, превращать в себя… Господи помоги…

Временами вклинивались мало-мальски здравые, жизненные впечатления – двор за оградой лестницы. Высота страшная. Голова кружится. По ощущениям этажей пять в доме.

Неожиданно пришло воспоминание. Пленер в деревне, на Пинеге, и такие же лестницы в домах, наружные, одиноко змеящиеся по беспредельной пустой стене… Тоже пищеводы, наверное, как праотцами заведено.

Лестница шла по стене из исполинских бревен. На бревнах – металлические накладки, как они любят. Ряды из них простирались за пределы лестницы на все оставшееся пространство. Этакие кружевные, замысловатые, с узорами… Из нержавейки, похоже. Ратна говорила, что их кладут, чтобы дом был коконом. Тси (жизненная сила, по местной терминологии) должна образовывать вихрь вокруг стен. Металл направляет ее потоки. Вот так. А вы для чего подумали? Для красоты?

И если сравнить все это металлическое узорочье с подобным из Дома артх – ящик для патронов и шкатулка из будуара… Видно, что не самураи в домике живут, но все же адепты синто…

Наконец, резная дверь в клеть. Сердце билось уже где-то в животе. Дурно не на шутку, в глазах темно. Или это от резкой остановки после крутых ступеней?

Перед низкой дверью-лазом (других не признавали) сам собой получился поклон и судорожное движение поднять ногу перед высоким порогом. Только бы не упасть! Ну что сделаешь, в двери, по их понятиям, надо влезать, а не ломиться. Вроде обратно рождаешься, материнскому чреву кланяешься. Шествовать через высокие порталы с короной на голове – опасная дурь пятой расы. Ибо чем больше ты зверь, тем упорнее метишь в небожители…

Клеть. Небольшое пространство… Но даже в полутьме, потряс и заставил на мгновение зажмуриться, цвет. Ярый, даже жестокий в своей мощи. Стены, пол, потолок – все в янрах. На потолке они обретали трехмерность. И давили не только цветом, но и формой. В середине имелся максимум, конструкция сродни сталактиту, похожая на перевернутую потолочную башню Рарога. Как раз под этой башней стояли двое – мужчина и женщина. Порождения этого пространства… Всю композицию продолжавшие и обогащавшие.

Взглянув на них, нежданно и болезненно осозналось, как выглядишь сама. Этакий артефакт, живая форма, обросшая коростой убора, как переливающийся радужными красками жук в панцире… Это мы так защищаемся? Они от меня, я от них? Ну, потому что неизвестное…

До чего, все-таки, может дойти заполошный человеческий ум в своих страхах! Вот так, кинутый в необъятную жестокую природу, когда ни опоры, ни апломба невежества, ни тупости зверя…

За спинами хозяев присутствовал стол. На нем, покрытые солнечными зайцами из нечастых маленьких окон – жаровня и обрядовая еда.

Ратна взяла за руку и склонила голову. Надо было повторять за ней.

Театр масок начался. Люди-куклы. С трудом двигающиеся внутри своих панцирей, накрашенные, как в спектакле катхакали. Даже для мужчины исключения не сделали – царевич Рама с зеленым лицом. Костюм у него, если только не длиннополый, из-под рубахи выглядывают широкие штаны.

Хозяева предстояли у стола с каменно-неподвижными лицами, на поклон отвечать не спешили.

Пробрал страх. Сразу дошла важность момента. Поворот. Начало новой, непонятной, и, возможно, не самой легкой жизни. Привели, вот, на смотр и расправу…Чтоб не паниковать, пришлось надеть морду кирпичом. А и черт с ним, будь что будет! Двум смертям не бывать… Очень такое, действенное, успокоительное при расшалившихся нервах.

Но вдруг что-то сдвинулось в скульптурной группе хозяев. Цветная, замысловатая форма ожила. Мужчина поднял руку, слегка растопырив пальцы. Много в этом жесте было пронзительно знакомого. С таким же нарисуют человека на металлической пластине спустя пять тысяч лет. В письме о нас самих, предназначенном нестись в капсуле в безвоздушном пространстве.

«Здравствуй, Принимаю тебя!»

Женщина, вслед ему, спустя мгновенье, протянула руку. «Подойди!»

И вот, по логике событий – сблизиться, руку пожать. Но как только было сделано несколько шагов вперед, с таким, как бы, намерением, хозяева нежданно расступились, плавно, театрально ретировались к дальним углам стола и изобразили симметричный жест: «Приступим к трапезе, братие». Этак обе руки с ладонями-лодочками в направлении стола. Ни ответа, ни привета. Даже ни малейшего звука, только угли в жаровне трещат.

Казалось бы, гудения, этого их, пения мантр должно быть на полчаса. Так нет! Может, в подобных случаях принято жестами говорить? А может, вообще все пошло не так? Увидели, испугались и общаться не намерены? Чего делать-то теперь?

Пришлось покоситься на Ратну. Та стояла с каменным лицом, приложив руку к груди. Черт! Надо же ей подражать! Рука в длинном рукаве спешно взметнулась к груди, звякнули браслеты. Потом Ратну во всем грандиозном рядне понесло вперед. Пара шагов – и уже у края лавки, готова сесть, но не садится, сложила руки в намасте. Вот, говорила же моя «плохая» училка, мурти Анахиты: «Подражай во всем!» Где тогда были мои уши? Зеркалить в точности все что делает! Один в один!

Вся компания застыла в намасте, опустили очи долу, молятся. Однако недолго все продолжалось – дама-хозяйка подняла руки горе и пошла вся эта песня перед едой. Предложи богам, потом приступай к трапезе сам.

И сразу как-то понялось, кто здесь главный. Угощение богов вел самый значимый в компании, авторитет и хозяин. Ратна сказывала, что община – такое мощное, слитое бабье царство. Семья сестер. Мужчины с ними уживаются только такие, что могут быть лояльны к подобному космосу, понимающие и уважающие женщин, готовые с ними сотрудничать. Это определенный характер, точнее варна. Вайшьи. Они стражи этой мельницы счастья. Такого благого круга, где растут дети, растет хлеб, плодятся животные, строится и куется все, что питает этот мир. Волшебный «Горшочек, вари!». Система…

И перед ней, вот, двое из этой системы… Глава и ее соправитель… Старшая действо ведет, стало быть, к богам ближе…

Присмотреться к ним – поэма. Есть чему изумляться… Совсем другая сила, чем полумаргинальные типажи из Дома артх – степенны, будто всегда тихо улыбаются внутри. Ощущение такое, что не живут, а играют. Это вот, если вспомнить трапезы в Доме артх – грубые голоса, рубленные движения, хмурые лица со злобно сверкающими глазами…

Здесь же – мед… Сахары медовичи. Господи, как двигаются! Как они к столу плыли, как руки сложили в намасте – индийский балет катхакали! Где во всех этих необъятных юбках просто порхают, немыслимые вензеля выдают! Диву даешься. И мантры местные…. Если сравнить с теми, что из уст воинов услышишь – дети разных народов. Примерно так соотносится звероподобная грубость валаамского церковного распева с украинским фольклором типа: «Галю, моя Галю…» Медведь и малиновка…

Даже как-то по-другому начинаешь мир воспринимать. Ласковость его чувствовать. Однако, расслабляться не стоит. Ласковее всех бывают поначалу тещи-свекрови. Сахарно здороваются, потом обычно идут аргументы, почему тебя следует убить. Так что, ухо востро!

Но, угостив богов, пора и самим за стол. Из жаровни, куда положили по небольшой части от всего, что будут есть и пить, шел аппетитный пар. Люди-горы уселись за стол, оправили подолы и принялись за трапезу.

Наверное, воззвать к богам – это и есть приветствие. Арьи по-разному здоровались. Официальное «здрасьте» – намасте, но могли и по плечу хлопнуть, и руку пожать, и даже полезть с объятьями и поцелуями. Поклон в пояс тоже не считался странным. Все перечисленное – варианты нормы. Но в данный момент стороны – пришлая и принимающая, хотели, видимо, сохранить дистанцию. Так что намасте (сперва богам, потом друг другу) было вполне достаточным.

А если уж поздоровались – стоит преломить с гостем хлеб. Сколько сотен тысяч лет обычаю, никто не помнит. Но куда ж без него?

И хлеб был преломлен. Хозяйке кусок лепешки подал хозяин, замаячило угощение и в руке Ратны. Ломал хлеб тот, кто опекал, заботился о безопасности и благополучии. Все мило, но как жевать? На лице толстый слой штукатурки, губы накрашены, грандиозные рукава цепляются за все. Остается только вспомнить философское: «Не беспокойтесь, дети! Все будет, как попало.» Благо, обошлось без значительных жертв и разрушений.

Преломление хлеба имело свой сценарий. Потому что еда – это только так называлось. В реале имел место быть обряд, который вовсе не про утоление голода, и не про удовольствие. Еда была ритуальная – хлеб и кутья. Последняя считалась лакомством, блюдом избытка, кутежом. Но всего лишь полбяная каша, представьте, с ягодами и медом.

Однако, что кашу ели руками – это еще полбеды (хотя для ритуала красились и руки). Вкусив, публика начала перекрестное кормление. Невольно вспомнишь эпизод из Махабхараты – поесть не сгибая рук. Ничего не остается, как кормить соседа, ну и надеяться, что тебя покормят.

Соответственно, хлеб для гостьи ломал хозяин, а поручившаяся за гостью – для хозяйки. Так крест-накрест через стол руки и тянули. Все ближе придвигался кусок лепешки в крупной, расписанной бурыми узорами хозяйской руке. Ста, а именно так следовало именовать главу общины, был серьезен, но глазами сверкал с интересом, присматривался. И нет, конечно, не зеленое у него было лицо, а выбеленное до цвета бумаги, как тут принято. Только роспись с женской разнилась. Более жесткая и угловатая, густая. И щеки там в орнаменте, и лоб, и какие-то непонятные линии от ушей к шее. В общем – человек-праздник. Принарядился…

Только бы ничего не перепутать! Мозги изо всех сил напрягать! И за рукавами, за рукавами, в первую очередь, следить! Ибо крест-накрест лепешками кормиться – только начало, там еще каши надо в хозяйский рот положить. И не промахнуться, и человека не испачкать. Только бы выдержать!

И как-то отлегло, когда встали из-за стола, принялись кланяться и к выходу потянулись. Этап пройден! Йес! Я это сделала!

Правда понималось, что облегчение будет недолгим. Дальше там атмосфера сгущалась до максимального градуса. Хозяева после трапезы жаждали в баньке попариться и посмотреть, уже без шелухи, кого они в свой круг принимают. Представьте, так, на минутку – оказаться голой перед совершенно незнакомыми людьми…

И вот, вся компания грохочет по лестнице, той самой, внешней. Доверия окончательного, видимо, еще не случилось и внутрь дома опасались приглашать…

Однако, начали различаться какие-то невнятные звуки, похожие на хоровое пение. И, о, ужас! Идти через двор к воротам, реке и бане предстояло сквозь строй. А что вы хотите? Местных жителей одолевало любопытство, надо же лицезреть потенциального члена общины.

Все вырядились, и в пестрых, пышных своих, одеждах образовали во дворе две шеренги. Выставка авторских кукол – выбеленные, расписанные лица, расшитые шубы, узорные пояса, золотые браслеты… И все поют. Причем, красиво, сочно, согласно. Как иной профессиональный хор, в несколько голосов…

Господи! Какую смуту она внесла в жизнь этих людей! Наряжались, красились, возможно даже, репетировали. Да что она такое, наконец?!

Было не по себе. Быстрее бы уже пройти этот пестрый тоннель. А высыпали все – молодцы и молодухи, зрелые хозяева в окладистых бородах, их почтенные раззолоченные супруги. Событие у них… Какого-то приблудного лоха получше рассмотреть. Ну, я там понимаю – сановник или заборзевший мафиозный главарь… Так нет! Вообще непонятно кто. Им не хватает впечатлений, что ли?

Людская шеренга понемногу редела. Замаячили ворота и светлая гладь замерзшей реки.

Глам. Мета вторая

Есть два мира. Мужской и женский. И суть мужская в самом пике – воин. Известно мне то. Сам таков.

Больно, но не мы соль жизни. Хоть порой и понимаем о себе много… Пока тлеет в мужчине пламя, пока способен он донести его до края вселенной – до той поры и нужен миру, жив… Но не долее.

Чтоб выковать такого ярого странника, примирить его с сутью человеческой, существуют кромы воинов. Корень их устройства – в бытии зверя. Сила входящего в возраст самца ломает мир семьи, которая его вырастила. Приходится жить отдельно, собравшись стаей. Да только, вот, выйти за пределы той стаи, перестать быть ее придатком, дано не многим.

Недаром сказано, что родиться самцом, значит обрести участь жертвы. Не спешит природа хранить и поддерживать то, что касательство к продолжению жизни почти не имеет. Лишь бросает семя…

В мире людском мужчине проще. Легче и дольше живется. С детства ведут и направляют. Следят за тем, чтоб зверство не пересилило. Делятся благами.

Но все одно, получается так, что на пике своей природы, родившись в варне воинов, обречен муж жить в той же стае. С разницей, что вожаком там не коварный безжалостный зверь, а мудрец, способный примирить стаю с настоящей солью земли.

Есть такая сила в мире, которой сама мать-земля благоволит. Лелеет, позволяет жить полно и счастливо, даже не имея крутых мышц и ярого духа. Это мир женщин.

Хоть и сурова к ним природа, заставляя забывать о себе, продолжая жизнь, но в почвенной их роли хранит и поддерживает. Дает долгий век, мягкий, дружелюбный нрав, преданность и любовь близких. Это семьи сестер – основа вайшьских общин. Все внутри них идет в рост и стать. Как на Вайкунтхах.

Все блага оттуда. В том числе и те, что питают жителей кромов и крамов – воинский и жреческий мир.

Старшие о вайшьях заботятся. И не из корысти. Далеко видят жрецы, понимают, что о соли своей сама земля печется и не простит, если почтения не выскажут. Жизнь сойдет на нет, свод рухнет. Посему с детства воина учат десять раз думать, прежде чем вторгаться в вайшьский предел. А войдя, не забывать кланяться и отдавать едва не двойной мерой… Мужи в этой земной крепи живущие, о женах и детях заботящиеся, может и не обладают ярым духом, но любого волхва на голову выше. На их плечах мир держится. Влекут они весь круг жизни, как быки повозку и, ох, как нелегка эта ноша. Беда и неудобство для мужа быт с женщинами делить, вечно в себе зверя смирять и охаживать. Но в том их рок, в том они выше нас, насельников крома.

Да, стена вайшьский мир, прозрачная, но крепкая. Вроде близко – руку протяни, ан не ухватишь… Она теперь там, жена-память… Моя Лина. Есть у подобных ей звериная способность сохранять себя в обстоятельствах, казалось бы, смертельных… Многое дала им природа, ибо опасен их путь.

Она это знает и не выйдет за прозрачную стену, не покажет себя. А мне хоть бы раз ее увидеть. Хоть раз…

Множеством древних и строгих рядов связаны воинский и земледельческий мир. Рушить их самочинно, лезть в чужой предел не дадут. Поступать по праву – много лет может пройти, прежде чем увидишь желанного человека. Ряды как хоровод влекут друг к другу и разносят…

Тут если только удача. Дурной какой-нибудь, дикий, случай…

Лина. Обстоятельство седьмое

И вот она уже нависла, высокая банная крыша. Пирамида с усеченной верхушкой. И надо сказать, строение было много вместительнее, чем при Доме артх. В разы. На приличный поток рассчитано.

Ну да… Рожают здесь чаще. И прочее все… Так что местная баня – мощный портал, можно сказать даже, вполне рабочий тоннель. Сколько поколений его поддерживало. Постройке, возможно, не один век. Вон какая – черные бревна, пятнистые от мха и сырости камни, резьба по дереву уже не очень внятная, обветренная, выточенная дождем…

Баня у арьев была не совсем баня. Здесь не только можно было безопасно нарастить новую запаховую шкуру, взамен смытой. Это была страна чудес, где сдвиг крыши, называемый Цора (жара, если кто не понял) может отнести в иную вселенную. А вы говорите – рождались умирали и лечились. Да, было такое. Но, помимо всего, еще и Звездные врата…

Непростое такое строение. И хотелось верить, что местные, в отличие от воинов, использовали его не на всю мощь. Тормозили, думали о земном, пеклись о тех, кому сужден переход рождения и умирания… Хотелось верить.

Однако, домик внушал страх. Невольно поежишься, оглядевшись. Давящий сумрачный пейзаж. Замерзшая вода с аккуратно пробитой черной полыньей – вот она, по правую руку. Над водой – просторный помост, ступеньки вниз, к реке. Бани строились в геопатогенных зонах, не слишком агрессивных, но все же. И ощущалось, признаться. Под многослойный наряд пробрался холод…

Но имеет место быть церемония, как-никак. Поэтому во всем перфекционизм и военная точность. На помосте, перед дверью – две пары. Строго след в след. Сперва – старшие по званию – Ратна и тата (глава) общины. Ратна сказывала, что звали ее Ная. Потом все остальные. По правую руку возвышался ста Йима. Да, назвали его, должно быть, в честь древнего царя-культуртрегера, первого смертного.

Ная запела пронзительным голосом и толкнула дверь. Ну, понеслось! Бархатная тьма, запах сырого дерева, полоска света из двери… Гул приветственных мантр… Диспозиция для творивших действо внутри бани была иной. Теперь они с Ратной, стоя посреди полутемного предбанника, наблюдали как хозяева будят печи. Да, именно печи. Левую разжигала Ная, правую Иима. Новшество и некий намек, что энергетика в общине другая, чем в службах крома. Свои привычки, традиции и тараканы.

Но, может, просто масштаб больше… Обе печи напоминали Мую из Дома артх. И да, печам, они давали имена. Та, которая в предбаннике, тоже была значимой фигурой. Ее будили для обрядов, где вся мощь банного портала не требовалась. Ну или, как в данном случае – предбанник обогреть.

Печки были в знакомом стиле. Большие блестящие шары, выпустившие щупальца в бревенчатую стену. Зеркально-симметричные до деталей. Только одна по виду из латуни, другая из нержавейки – Солнце и Луна…

Ная и Йима гудели и пританцовывали, водворяя свет. Будили печи, возжигали лучины. Событие-то не рядовое. Тут нужен не только звук, но видимо, и танец. И, вот знаете, не удивляло. Даже взрослый серьезный человек в таком рядне спокойно воспринимается как скоморох, гораздый на чудные кульбиты. На то и расчет. Странно оделся – странно можешь себя вести. В зазеркалье попал.

Наконец, потеплело и расцвело. Стали видны подробности интерьера, типичного для их бань. Этакий тяжелый рустик: давящий массивный потолок, богатая резьба на бревнах, закуты для обливаний, богатырские лавы, более походящие на столы…

Росписи в бане отсутствовали – только рельефы. Может, из-за сырости, но скорее всего, нет. Технология несмываемых, очень стойких, красок у местных имелась.

Интерьер рождал тревожные, мрачные ассоциации. Этакое предисловие к готической новелле… Хотя и был убран пестрыми рушниками, укомплектован покрывалами, полотенцами, яркой утварью.

Между Солнцем и Луной вырисовывался мрачный портал, собственно, в парилку. В него-то хозяева и водворились, будить большую печь.

Пробирал страх, пока они там гудели и громыхали. Для разоблачения все приготовлено, вон и вешала по обоим сторонам, и кадки с водой, и тряпицы…

Но выкатились, наконец, и пошел танец. Затянуло и их с Ратной. Та подмигнула: «Делай как я!» Бред, конечно. Но хозяев надо веселить, чтоб не обиделись…

Потом компания разбилась на пары – начался обратный отсчет. В какой последовательности оделись – в такой надо и раздеться. Со всеми жуткими заунывными руладами, которые при таком полагались.

Старший по званию смывал грим у младшего, потом у себя. Только потом за одежду следовало браться. Было жалко наряды. Запачкаются. Но нет. Ная и Ратна действовали деликатно. Нае приходилось тяжелей. Йиме она была по плечо, а стоять надо выпрямившись.

Глядеть на гудящую Ратну во всем боевом раскрасе было жутко, взгляд сам прилип к Нае и Йиме. Руки таты двигались ласково и осторожно, полуочищенный от штукатурки Йима слегка улыбался. Любила она его, наверное. Вся химия как на ладони…

Сердце это радовало. Хоть что-то в них есть человеческое, в этих непонятных предках.

И не обмануло сердце. Когда лица были отмыты, сбруя переместилась на вешала, и оказалась она с этими людьми лицом к лицу в первозданном виде – перехватило дыхание.

Такое телесное совершенство разве в музее увидишь, в виде статуи или на картине. А тут, вот прям руку протяни – и живое! Не на экране, не на глянцевой странице. Люди! Люди, наконец! Не перевитые жилами, в цветных пятнах татуировок монстры из страшного сна, когда не поймешь явь это или тяжелое виденье про жителей преисподней. Красота, естественная прелесть тела! Здорового, человеческого! Мужского и женского. Когда все правильно и на своих местах. Когда понятен пол и возраст. И даже статус. Ибо два этих человека были цари, старшины, герои своего народа. Совершенство, душевное и телесное, наделенное правом вести и показывать пример.

Но это все слова…

Когда вошли в теплую уже парилку и началось все, это их, банное бытие – держать себя в руках стало нелегко. С одной стороны, любопытство одолевало, хотелось их как следует рассмотреть, с другой смущало все до отчаянной краски. Хорошо хоть лица у всех начали от жара заниматься румянцем.

Наготу они не считали позором, относились к ней совершенно спокойно. Раздеться донага можно было и не в бане, а в любом нужном и приятном случае. Когда, например, устал от одежды или просто жарко. Можно назвать их натуристами. Парились, естественно, все вместе и не понимали, отчего здесь можно краснеть.

Но когда стоит перед тобой такое чудо, возвышаясь выше, чем на голову. Как из сказки, как из легенды… Ведет рукой по макушке, улыбается, протягивает плошку с составом и просит спинку потереть…

Это нечто. Привыкла, конечно, уже, но все равно хочется расстояния. Однако знаешь, что обидишь, насторожишь. Дергаешься только и на месте остаешься. Дистанция здесь принята очень близкая, просто по-восточному. Когда запросто могут подойти, приобнять, поцеловать, по плечу провести.

И делали. Ходили вокруг, улыбались, оглаживали, рассматривали. Просто как лошадь на рынке. Деликатно конечно, без резких движений и комментариев, но осадок, как-то, остался. Тем более, если не можешь убежать, даже шаг назад сделать…

От голого мужчины, например, которого видишь первый раз в жизни. А ста Йима был великолепен. Этакое вековое древо в летней листве. Огромен, величественен, как холеная лошадь. Распущенные косы пушатся, все в сверкающих искрах от огня, золотая борода, золотая шерсть на груди… Гладкое, литое тело в каплях пота, обыкновенное, человеческое, без клейм и надписей. Этакий античный бог…

Тем более, если на породистом, иконописном лике играет непринужденная улыбка, взирают с высоты с этаким благожелательным интересом, с мягким блеском в глазах…

«Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…»

И даже в этом мареве мотив готической новеллы настойчиво присутствовал. Ста предстоял на фоне совершенно чудовищного по сложности банного портала. Той самой пирамидальной крыши с отверстием для дыма. Черная, вся в выступающих рельефных деталях, конструкция из страшного сна. Семь кругов рая… Дым от накалившейся печи-каменки тек по спирали, против часовой стрелки, застревая серыми лохматыми облаками среди барельефов.

Вот, как им это удается? Но посмотришь – поймешь. Да, Звездные врата. Они, те самые, кроме шуток… Выглядят, конечно, не так как в фильмах и сериалах. И принцип действия другой. Но все же…

Однако, о любви.

Ее величество на богов походила еще более, чем венценосный супруг. Даже Ратна как-то терялась на ее фоне. Смотрелась подростком.

Мати Ная словно сошла с небес. Царь-баба! Какое там – на сторону глядеть. Не смешите.

Стати необыкновенной. Такую любят скульпторы. Надо им, чтоб все на месте и золотых пропорций. Шея как древесный ствол, груди как чаши, плоский живот, бедра совершенного абриса. И волосы… Золотая грива едва не до полу.

Но если абстрагироваться от титулов и неотвязных ассоциаций с антиками – живая! Трясет головой, косу только что распустила, улыбается. Манит рукой. Подойди, мол!

Лицо вблизи совсем юное. Розовые щеки. Разрез глаз, брови, веки такие, какими они бывают в двадцать лет. Сколько же ей на самом деле?

Синие глаза, огромные. Взгляд искрится. Ей весело.

– Вот ты какая, глами… Дай рассмотреть! – голос звонкий, более низкий, чем высокий. Милый. Теплый…

Вблизи стала заметна легкая патина на всем громоподобном великолепии. Светлый пушок на руках и верхней губе, ямка на подбородке, непослушные пряди, ломающие совершенную дугу зачеса на лбу. Жизнь, пробивающаяся сквозь храмовый мрамор. Своевольная и странная. Как и ее жест.

Ведет рукой по щеке, берет за подбородок как ребенка, потом неожиданно касается плеча и груди… Хочется отступить на шаг. Но нельзя. Ная ласково улыбается, смотрит в глаза. Ведет рукой вниз. Оглаживает талию и живот. Рассматривает. Это странно, но не унизительно. Вроде, разговор прикосновений. Когда слишком многое себе позволяют, как с родными. Можно лоб пощупать, за пазуху ребенку заглянуть, на предмет одел ли теплое белье.

На мгновенье тата не успела за лицом уследить. Поймался тот настойчивый внимательный взгляд, когда они изучают полевые структуры. Сканирует. И уже догадалась, что заметили, холодно прищурила глаза, усмехнулась.

– Ты не та, о ком судачат. Досужее выдумывают. Поговорим потом…

Перед глазами мелькнул золотой водоворот волос. Тата в движениях была стремительна. Пожалуй, слишком для такой монументальной фактуры.

И вот, опять вопрос – кто судачит? И до какой степени я там уже прославилась? Впрочем, как всегда…

Все все про всех знают. Только я не в курсе.

Однако, много себе женщина позволяет. Началось со страшных строгостей этикета, закончилось вольницей «дальше не балуйся». Прикосновение к интимным местам было у них проявлением недвусмысленного сексуального интереса. И если уже так быстро началось… Сар рассказывал много интересного об их банных привычках. И, вот, представьте, как бы это сказать, приглянуться хозяйке…

Черт, все сначала! Почему иначе не получается выжить в этом мире?

А, может, я просто неправильно поняла? Это другое, не как в Доме артх?

За спиной смех. Ратна хрустально хохочет. Смотреть не нее всегда интересно, как на ребенка. Что-то в глаз попало. Ста наклонился над ней, губы дудкой. Оглаживает что-то осторожно на щеке. У Ратны нет терпения спокойно стоять. Смеется, трясет головой. Красота…

И вот, хорошо бы, если сегодня ограничилось только перекрестным кормлением. А не как у них порой в бане бывает… Впрочем, всегда с согласия сторон. И у меня будет шанс отказаться?

Ратна ничего не говорила об этом. И если бы девушке еще и можно было верить…

Но на унылом пути к лавке снесло и закрутило теплым ураганом. Прямо перед носом – синие глаза и растрепанная золотая коса – Ная. Смеется, зубы как жемчуг. И запах от нее невозможный. Прекрасный нежный. Пахнет крепко. Человеческим телом. Но не объяснишь – иные пахнут прекрасно. Все там есть – и изысканность розы, и нежность молока, и мускус. Какие духи? Хочется уткнуться ей в плечо и не отлипать.

Целует в щеку.

– Рада тебе! Будь с нами!

Сует в руки плошку.

– Спину натри!

Ная. Мета первая

С чем можно себя сравнить? Если только со столпом коловрата. Жизнь вокруг вертится, а ты недвижна. Должна быть. Иначе понесется коловрат колесом, теряя части и руша все вокруг…

Утвердить себя можно лишь увидев мир таким, какой он есть. Поняв цену суете и раденьям попусту. Нас, глав общин, недаром называют людьми дара. Дар тот – сильное жреческое зерно. Да, можно получить силу жреца, не пройдя сквозь безумье воина. Редки такие души. И путь их нелегок. И начинается все в детстве, когда видишь мир иным, чем товарки, когда страдаешь от участи овцы в стаде, когда тщишься донести истину беспечным молодым душам…

Жрецы таких видят, включают в свой круг и понимают, что участь людям дара предначертана нелегкая. Да и образ жизни не рядовой, без свободы и баловства. С молодых лет должны стать свитой предшественников – наблюдать, учиться, подражать. При мне живет такая жена, есть муж и при Йиме. В них мы узнаем себя юных. Была пора, когда жила я при старой тате. Павитра погибла, умерла от горя, когда зверь убил Ушу и маленького Ладая. Как пропали – ходила вся серая и взялась за топор, едва появились первые порезы и синяки. Павитра сполна испытала все, что творилось с Ушей и ребенком. Приход изверга – наш рок, плата за древний грех, и тата это знала. Но как позволить кромсать себя? Не смогла. Подняла все селение на поиски.

В итоге зверя нашли воины. Их прыть и чутье за человеческий предел заходят. Скрутили и отдали палачам. Весть о бедствии пришла приемышу Виты и Мирослава Десираду. Был с ним и друг его, рыжий этот, арман… Хедин.

Когда тело Уши и ребенка внесли в предел селенья для прощальных обрядов, Павитра была уже мертва. Причиной стали не раны в тех же местах, что у двух ее детей, а страшная душевная боль…

Обряды пришлось вести мне, до срока приняв посвящение. Ее муж, ста Кханда, учитель Йимы, с того дня тоже удалился от дел. По слухам недавно обратился в доме старцев, не смог справится с телом отчаяния.

Такова наша участь. Столп коловрата не чует как краям. Чтоб узнал, должен принять в себя всю его мощь. Жить его жизнью, болеть его болями. И ломаться порой от неподъемной тяги…

Я соборный разум всех моих сестер, мать моим взрослым детям. И это непреложно. Не может выжить тело, не ощущающее своих концов. Такова моя участь, невольна я в ней. И не всегда помощь старших может смягчить боль от чужой поломанной судьбы. Думаешь целыми днями, жизнью чужой живешь, забыв о своей…

Но не одна в старшинстве боль, не одна тяжкая натуга, есть и радость. Гордость за своих чад, счастье и покой, когда ведро царит, все ладится, идет в рост. Не сравнить это благо ни чем…

Не сравнить ни с чем и то, что недавно пришло… Камнем вторглось в тихие воды, оставляя круги. Странную гостью послала судьба. Жену силы немеряной с повязкой на глазах… Как быть с ней, где место ее в коловрате общины? Вопросы… Не знаю услышу ли на них ответ.

Глава 4

Лина. Обстоятельство восьмое

– И что это было?

– О чем ты?

Ратна улыбается. Лежит рядом на лавке, болтая в воздухе босыми ногами. Хитро косится, перебирая тонкими пальцами мех покрывала. Первая блаженная минута, когда можно, наконец, сбросить обувь и хлопнуться полежать. Ибо сил уже не осталось никаких, ни физических, ни моральных. Можно лишь тихо болтать о пустяках. Прежде чем перелезть в кровать…

И бог с ним там со всем, что рядом, в оболочке прелестной улыбчивой женщины, что-то там себе понимает и делает выводы запредельная тварь, а вокруг, за стенами, за дверями, притаился огромный странный дом. Целый организм со всеми системами – людьми, животными, вещами. Инопланетный организм, от которого неведомо чего ждать. Когда вспоминаешь, что ты в его недрах – мороз по коже. Но надо улыбаться, спрашивать…

– Ну, не делай наивное лицо, видела ведь. В сердце вашей таты помещаются не только мужчины?

– Это не совсем то, что ты думаешь.

– Вайшьи живут по иным законам? И если оглаживают причинные места, то сугубо с целомудренными мыслями?

Ратна рассмеялась.

– Примерно с теми же мыслями целуют в попу младенца. Умиляются, признают своим. Она на тебя настраивается.

– В смысле?

– Примеряется к телу и полю, размышляет как тебя вести.

– А меня непременно надо куда-то вести?

– А куда ты денешься?

Ратна переворачивается на спину и продолжает тихим таинственным голосом:

– Ная – мать общины. Понимает всех детьми. Живет их жизнями. Знает, какой путь у каждого и что сделать, чтоб его достойно прошли. Это тяжелое бремя.

Ратна снова перекатывается на живот и остро вглядывается, скосив глаза.

– У тат от рождения сильное жреческое зерно. Они могут говорить с разумом крама, понимать его намерения и, если необходимо – проводить их. Но вести свой мир должны сами. Они его порождения, и как не им знать все его нужды. Я и мне подобные могут лишь идти за волей общины, поддерживать и помогать. Жрецы видят людские игры сверху и показываеют их с другой точки зрения.

– Следите, значит, за человейником, и пока не забалует, просто созерцаете?

Ратна улыбнулась.

– Ну, где-то примерно так.

– А если пойдет не по плану, включаете аварийное управление?

Ратна смеется и усаживается на лавке по-турецки. Махает кулачком.

– Вот, упорна в своей злобе путать живот с нежитью!

– Ну да, тупая. Но объясни, как вы их на путь истинный возвращаете, если забрели не туда.

– А вот, как раз через пару старшин. Он самые чуткие в общине – поймут и примут, если объяснишь. Но порой надо уводить во тьму, чтобы показать. Чтобы будущее ощутили, к которому стремятся.

– А если не поймут и не примут? В контрах категорически.

– Значит, больно все сообщество и приходится звать воинов. Сказывал тебе, верно, Сар о предназначении Рарога.

– Ну, не так чтобы сказывал… Сам Рарог показал, Сар объяснил.

Ратна улыбается. Склонила голову набок, наблюдает.

– Порой лечение длится месяцами. Требует много жизненной силы. А причина болезни общины, как понимаешь, в ее недостатке. Никого не хочет слушать, рьяно настаивает на своем только голодный, очень злой от голода…

Последние слова Ратны слышались как сквозь воду. Спать хотелось адски. И даже понималось, почему так резко и вдруг, среди любопытного разговора. Естественно, трудами жрицы. Ратна медленно вела рукой перед глазами.

– Тебе надо выспаться. Пойдем в кровать.

А и то… Завтра предстоял тяжелый день. И, пожалуй, без помощи Ратны вряд ли бы получилось справиться с воспоминаниями нынешнего…

Община отложила знакомство с новым членом на время. С утреца, со свежими силами, можно, пожалуй, и попробовать на зуб, что оно такое, эта странная тварь из будущего. С которой, вполне вероятно, вынуждают жить не по доброй воле. Жрецы какие-нибудь капают на мозги, учат что есть благо, что надо понять, принять, впустить…

После бани, одевшись уже не так замысловато, вся компания из четырех человек посчитала себя достойной войти внутрь дома. Того самого, где происходило знакомство. И знаете, ожидаемого увидеть не удалось. Не сказка – вполне человеческое жило. Обширный цокольный этаж со всем, с их точки зрения, необходимым – загонами для скота, где все хозяйство блеяло и мычало, множеством разномастным дверей в хозяйственные клети, с потолком, пожалуй, слишком замысловатым для сарая. Все как они любят. Только масштаб другой. Крупный, с размахом, чтоб на всех хватило. По словам Ратны, община обычно содержала примерно сто двадцать человек (не считая детей). Соответственно, в доме (одном из трех) должно быть все необходимое для сорока жителей. Вот так. Большое хозяйство. Дом головной, тут обитали старшины.

Расписная лестница привела на второй этаж. И тут уж началось. Навалилась вся цветная красота, и не просто так, а «вырви глаз», чтоб совсем уж обморок случился. Непроизвольная реакция – зажмуриться и долго головой трясти… Славянское жизнелюбие… Оказывается не славянское – ванское. Так назывался исток.

И исток этот в замешательстве находился, не знал как на вторжение потусторонней твари реагировать, даже несмотря на то, что имеет она теперь статус гостьи… Как только в дом зашли – сразу окружили люди. Не так чтоб лезли на глаза, не так чтоб спектакль какой-нибудь обрядовый устраивали. Просто рядом шли. Рассматривали, тихо шептались между собой. Целая толпа, десятки. Все, должно быть, высыпали.

Что удивляло – одни взрослые. Хотя Ратна сказывала – дом полон детей, до пяти лет в семьях живут. Может сглаза боятся, вот и прячут…

Любопытные, но не приближаются. Идти не мешают. Одеты, не так чтоб в будничное, но и без нарочитой обрядовой экзальтации. Просто чисто и щеголевато. Стиль – будто попал на съемочную площадку «Снегурочки», и вот сейчас, там за спинами, точно увидишь камеру или софит. Еще лет триста тому назад честное русское крестьянство так одевалось. На мужчинах порты и рубахи, на женщинах – платья с юбками поверх. У всех дам голова прикрыта. Обувь, правда, эта их, с загнутыми носами – вносит чуждые ноты. Однако, композицию не ломает…

И невозможно избавиться от чувства, что в этой толпе многие лица – совсем не абстрактные нордические типажи. Конкретные личности. Узнаются. Видела уже. И даже понятно где – в гостевой клети, в видениях. Кроме шуток – помнится, как кого зовут. Вон того долговязого парня по левую руку – Ждан, а даму в шитом золотом очелье, скромно притаившуюся в компании гомонящих аборигенов – Кулина. Прям представлялись, как приходили. С ума сойти…

Коллективный разум… И кто знает, какие чудеса будет дальше являть это экзотическое бытие…

Однако, об обстановке второго этажа. С лестницы попадаешь в обширный зал. Нет, это не гридница, как в Доме артх, во всей своей брутальной суровости. Иное. То ли храм, с его торжественным, давящим величием, то ли клуб, где краски и формы на отрыв, чтоб заводило и никто не вздумал скучать. Впрочем, такой замес для них типичен. Всюду жизнь, ничто не должно быть довлеющей мертвой буквой.

И вон, если приглядеться, там, в красном углу – божница, красивая, под резным балдахином. Чуть поодаль гигантский стол с лавками. И не удивит, ежели они каждый день за ним закусывают. Божья ладонь должна быть при богах…

Вобщем, все ассоциации и дежавю отсылали к гостинице в Доме артх. Центральный зал на втором этаже – храм, гостинная, столовая и клуб. Музыкальных инструментов, правда, на лавках не видно, зато по стенам, точно как в гостинице – целая галерея разномастных дверей. Клети… Местные там, видно, живут. Личные пространства…

Перед одной из них остановились Ная и Йима. Поклонились толпе в пояс и исчезли в проеме.

Перед соседней притормозила и Ратна, повернулась к общественности, выпрастала из рукава кисть с растопыренными пальцами. Жест благодарности и прощания. Пора, мол, знать честь, ребята. Ребята, все как один, наклонили головы и приложили руки к груди. То есть целая комната людей, синхронно. Следовало понимать, наверное: «Благодарим за честь, мати. До связи».

Неизвестно, что сталось с ними, когда дверь захлопнулась – разошлись, продолжили стоять и шушукаться, танцы какие-нибудь устроили… Сил просто не было об этом думать. После бани благо – просторная теплая клеть, лавка, неторопливые беседы и кровать, наконец.

Засыпая, ей было их всех немного жаль. Умиляло их детское любопытство, блестящие глаза, скромные повадки. Не один не попытался влезть со своей персоной, отвлечь внимание, заговорить. Почему? Ведь видно – не прочь…

Лишь завтра прояснится, кто они такие. Когда придется встраиваться в их ритм… Ряд… Да ну тебя, отстань…

Йима. Обстоятельство первое

Цора… Благая сила. Многое она дает ощутить и узнать. Обостряет видение как лезвие клинка. Когда нет скрытого. Не гадаешь – знаешь наверняка. И надо сейчас.

Стоит передо мной та, которую понять не могу. Странного вида жена. Есть в ней стать, есть лад, есть нелюдской едкий ум. Впрочем, видел и красивее, и духом крупней…

Но что в ней такого, чтоб сын против отца пошел? Воин к тому же, почитающий старших как богов. Неужто правду говорят, что подобные ей выходцы из ада, способны все окрест в преисподнюю превратить?

Скромная жена, ведет себя по-людски, смущена перед незнакомцами. Бывает… Но стоит присмотреться – вести начинает. Таких ярых красок в поле, таких мощных токов силы не доводилось видеть. Вкруг нее по самые стены – целая обитель света, и края ей не видно. Махатма! Не в любой жизни такое увидишь. Даже жалеть начнешь, что тайну эту открыл… Единственное спасение – не смотреть, закрыть лицо ладонью. Шатает даже…

Как только ладонь отнял – увидел. Стоит за ее спиной. Такой как при жизни был. Десирад сын Виты и Мирослава. Мы погодками с ним были, в одном доме росли. Не слишком ладили, дрались бывало. Да и что за диво при его нраве. Улыбается.

– Здравствуй, Йим!

– А я уж и не знаю, что тебе желать Радко. Говорят, ты к праотцам отправился.

– Да я от них и не уходил. Давно уж там обретаюсь, шестой год. Знаешь, верно, о чем речь?

– Наслышан.

– Так вот, хоть тела у меня нынче и нет, но по земле хожу. И буду ходить, покуда моей женщине нужна защита.

Усмехается. Двойники у воинов походят на основу один в один. Десирад был в кроме не из последних, доводилось в деле видеть, хоть и тяжелые то воспоминания…

– Помни это…

Голова кругом идет. В единое мгновенье уложился разговор. Пронесся пестрым вихрем перед глазами.

И кто бы еще сомневался, что все так сложится. Вмешалась в бытие великая сила, что запросто может и гору сдвинуть, и устои сломать, и мир новый создать…

Любовь…

Лина. Обстоятельство девятое

С утра следовало, как велит ряд Аюр, укрепить чресла (то есть подпоясаться) и приступать к заботам дня. И первая забота, понятно, поесть. Это ж не воины какие-нибудь, появляющиеся за столом только намотав километров сто по стенам и потолкам. Здешний народ был жизнелюб. Какие стены-потолки… По полу ходили, зычно перекликались, скрипели половицами, косились, сочно здоровались, даже с поклонами. И дети, наконец, появились, множество. Важно сидели на полу, перебирая сено, ползали под лавками, носились стайками, с ветром и визгом. Нормальные человеческие дети, какие они обычно и бывают.

Однако, укрепить чресла – это целый обряд. Жили в доме скопом. По сути – гигантских размеров коммуналка, где ты у всех на виду, в ракурсах порой нескромных. Народу много, но с гигиеной как-то плохо. В жилых клетях – если только место для умывания и стиральный ларь. Мыльня – за пределами дома, возле водяного столпа. Отхожие места, хоть и весьма обширные, на цокольном этаже. Вот, как они во все этом с детьми? Или это только там, где их с Ратной поселили, никаких детомойных приспособлений?

Запах при этом в доме царил весьма достойный. С утра пахло кухней. Что-то там такое сдобное и аппетитное готовилось. Наверное, лепешки пекли.

Так вот, вставши с кровати, следовало прилично себя прибрать, а иначе как ты для отправления утренних нужд на люди покажешься? И, собственно, показываться, миновав в общей зале с десяток родственников и знакомых, с которыми надо не просто поздороваться, а еще и спросить как дела, увернутся от каких-нибудь несущихся детей, смотреть под ноги, потому что запросто можно споткнуться об ползущего ребенка или развалившуюся кошку… В общем, ад интроверта. Как так можно жить?

Но если ты, к примеру, с младенческого возраста, как местные, привыкаешь к такому бытию – то потом просто не можешь себя представлять в отрыве от такого тесного трения боков. Правда, если все-таки стремно, то ты точно не вайшья. Подразумевается, что последние должны это любить и ощущать себя в таком вселенском коллективизме как рыба в воде.

А и то… Почему нет? Даже если выйдешь со сна в залу и посмотришь на весь кагал свежим взглядом, сразу видно как здесь относятся к детям. Любят, строго не судят, тетешкаются, осторожно перекладывают, если заполз не туда. И непонятно, кто чей ребенок. Любой взрослый, независимо от пола – этакая добродушная сила, не обидит, не сорвется, выслушает и развлечет, если в настроении. К любому обращайся… Чего им друг друга опасаться? Идиллия. Край аркадских пастухов…

Ради справедливости стоит сказать, что местные были реалистами в отношении себя. В их с Ратной клети было множество закутов, где можно найти и нечто, напоминающее биотуалет. Некрупный такой сосудик, где содержалась нежить, утилизирующая отходы. Ну, долго же идти по огромному дому до цокольного этажа, если что. И вот, сосудик надо было выносить раз в два-три дня в специальную ограду за усадьбой, и там, на время, оставлять. Ибо нежить должна проветриться, прогуляться и подзарядиться. Считалось невежливым использовать только комнатный сосудик, игнорируя стационарное, так сказать, заведение. И если уже люди так относятся к горшкам…

Да, существовал в общине особый ряд, ведающий коммуникациями. Можно это назвать «корректное общение». И касалось это не только людей – животных и даже растения. Всего того, что обеспечивает системе целостность и благополучие. Не секрет, что имеется большой искус воровать энергию, когда жестоко себя ведешь со всем живым – срываешь злость, самоутверждаешься, обманываешь, манипулируешь.

У потомков арьев, в Кали-югу – да с полпинка. Предки же видели, что таят в себе подобные игры эго. Реально видели, рассматривая поле. Сколько, например, энергетических шнуров тянется от окружения к иному говнюку. Посему говнюки, главнюки, пакостники, нытики и паразиты среди местных не выживали. Шнуры тянулись, если только к детям и пожилым людям (уже под сотню, на грани ухода в дом старцев). Но этим положено. По природе. Никто не спорил.

Живешь среди живых тварей – относись к ним трепетно, с любовью и жалостью. Отдавай мерой за меру, не высказывай пренебрежение, не обманывай, выполняй обещанное, обращайся почтительно, не требуй – проси. Такой, вот, кодекс чести. Или нет, не чести, благополучия, чтобы чужая обида и боль не рушила твое же здоровье и судьбу.

Как это выглядит в жизни, довелось наблюдать, когда честное общество, умывшись и принарядившись, потянулось к столу. Хорошо хоть Ратна была рядом. Представьте – кинули в незнакомый мир с непонятными законами и уже на следующий день ты должна иметь светский вид и во всем непринужденно разбираться. Серьезно? Ничего не перепутали?

Оставалось держать Ратну в поле зрения и повторять все то, что она делает. Лепо это там, или нелепо смотрится. Но когда, после предложения пищи богам, занимали лавки, Ратну оттер какой-то мужик. Прямо так вклинился, девиц за талию подхватил и чмокнул обеих в щеки. Как иной актер мюзикла, рассчитанным жестом. Ратну это нисколько не смутило, хрустально засмеялась и стала устраиваться, где предложили. Нет, все конечно здорово – приятная свобода нравов, прямо с улицы целоваться, но забавник этот сделался весомой проблемой, Ратну загородил напрочь. По левую руку восседала ее величество Ная. Прекрасна, безупречна и невозмутима.

Диспозиция… Если осторожно покоситься направо, собственно, на забавника – там будет и улыбка, и разглядывание с интересом. Как у них всегда. Но никакой скабрезности. Жрать тебя не хотят, подминать под себя тоже. Ответишь – хорошо, не ответишь тоже хорошо, фыркнут и своими делами займутся. И вот, знаете, это так приятно, что хочется-таки, ответить. Тянет… Человек уж больно мил… Без гнили. Целый, гладкий, как омытый водой камень, какой-то чистый. Хоть там и зуб золотой во рту, и вид ухарский. Этакая прекрасная дубина, возвышающаяся над тобой едва не на голову.

– Ты хоть кто, храбрец?

– Нирмата.

– Я – Лина.

Надо руку к груди приложить, как у них принято. И лицо поприветливей сделать. Ведь подражать придется теперь этому. В общем, нахалу, хоть и обаятельному.

– А ее-то не боишься?

Надо показать кого (справа по курсу), хотя он уже и так просек.

– Неправильно поймет – мало не покажется…

– Неа, не боюсь, – Нирмата улыбается во весь рот, – она добрая. А ты?

Этакое, понимаете, явление… Веснушчатые щеки, блестящие зеленые глаза, рыжеватые волосы вьются крупными кольцами. Это вот, если посмотреть на мужиков, степенно рассаживающихся за столом, то все с косами. В разных вариациях, но длинноволосые, как китайцы. Может, он жрец?

Ответить не удалось. Сзади кто-то дергал за подол. Обернулась. Малыш, лет, может, четырех. Целеустремлен и сосредоточен – дело у него важное.

– Какие вопросы, командир?

– Я не командир, я Ахим.

– Ну, извини, теперь буду знать, как обращаться по форме.

Аким вытянул палец в сторону места на лавке, аккурат по правую руку.

– Туда хочу!

Непроизвольно получилось покоситься на Наю. Но та была занята, руководила за столом.

– Как скажешь.

За подмышки и на лавку. Тяжеленький такой. Однако пришлось подвинуться и едва не боком касаться Нирматы. Улыбка получилась вымученная. Тут только руки разведешь. Дети – это проблема. Взглянуть на красавца. Уставился, палец во рту, ногами под лавкой болтает. А и пусть! Во всех позах рака есть свои приятности.

– Я теперь прям в цветнике.

Нирмата хототнул. Ная у удивлением обнаружила у бока хлопца, потрепала по белой головенке, взглянула искоса. Что тут скажешь?

– Сам пришел.

– Хорошо, что пришел, – Ная улыбнулась, и через мгновение уже выглядывает кого-то в толпе, рукой машет, – Луника! Лепешки неси. Видишь ведь, не хватает.

Однако, столешница была на уровне ахимова носа. Парень озирался и, видимо, искал выход из сложной ситуации. Трудами Нирматы добыта ему была и тарелка с кашей, и ложка, и кусок лепешки. Только бы теперь до этого дотянуться. Стол был рассчитан на то, чтобы за ним было удобно всем – и верзиле, и дюймовочке. Первый, правда, ногу на ногу не сумеет положить – стол низковат. А маленькой женщине столешница будет по грудь, но есть при таком раскладе – не героический подвиг.

И если, вот, присмотреться, как сидят дети – то к удивлению за общим столом, на лавках. Совсем мелкие – у мам и пап на коленях, покрупнее – подушку под седалище подкладывают, имелись такие в зале. Вело себя потомство на удивление тихо. Никаких «нехочу», никаких игр с ложками и тарелками. Голодные, наверное.

Ахим пытливо смотрел из-под стола. Чего ж с бесенком сделаешь – пододвинешь к себе его посуду, да и на колени посадишь.

– Ну что, ста молодой, закусим чем бог послал?

Ста кивнул и протянул кусок лепешки. Нирмата рассмеялся.

– Смотри какой! Мужик!

Лепешку пришлось взять и еще дополнительный дар принять уже от Нирматы.

– Спасибо, – и этим бы ограничиться, дать человеку поесть, но понесло, – ты странно выглядишь – жрец?

Нирмата кивнул. Ахим, примеривающийся к каше, зажавши ложку в кулаке, проронил:

– Он скоморох.

Парень улыбнулся.

– Я сут. Живу при общине, народ веселю.

Ахим подтвердил:

– Он веселый. Сама увидишь.

Сутами, сатами, сетами в старой традиции называли жрецов-вайснавов. Традиция бытовала еще на материнском континенте. К слову, жрецов-сайбов называли горы. Вот так и вспомнишь египетских Гора и Сета. И шутов-сутов. Сут – тот, кто умеет наставлять ненавязчиво, с помощью шуток и притч. А если надо – даже мистерию разыграть, по скоморошьи, весело… Но все-таки это будет мистерия. Сутами, если вспомнить Махабхарату, называли и возниц. Кстати, одна из обязанностей такого специалиста – сочинять поэмы о подвигах честного воинства, своего начальства. Все сложно, в общем. И ассоциации далеко могут увести.

Меж тем, народ закусывал. Как здесь привыкли. Неторопливо, медитативно, хорошо прожевывая. Куда спешить? Ахим трогательно подражал большим. Ну, взрослый уже, понимает как надо…

И вот, если присмотреться ко всему колориту действа – опять праздник жизни выходит. Радостно смотреть! Да, все как в Доме артх – и еда скудная, и отношение к трапезе, как к священнодействию, и бесконечно долгий, терпения уже не хватает, темп поглощения пищи. Но не объяснишь – красота! И посуда яркая, и ложки резные, и салфетки на столе расстелены – загляденье! И народ колоритный. Вышитые свободные одежды, цветные, узорные, качество ткани с воинской срядой не сравнить – тонкая работа. Выставка фасонов. На завтрак приходили во всей красе, все-таки трапеза с богами. На женщинах поблескивают украшения – бусы, броши серьги. Хоть нехорошо пялиться на соседей – до смерти любопытно их разглядывать. Красивый народ. В большинстве высокие, крепкие, лица румяные, глаза блестят. Все оттенки северной красоты – и белобрысые, почти альбиносы, и огненно-рыжие, и русые. Самые темные масти – пепельная и темно-русая. Зрелые лица в благородной седине. Тоже красиво при такой сряде. Что-то былинно-шаманское.

Главное – жевать при этом не забыть. А то Нирмата начал уже странно коситься. Вот, досада! В сказку попасть, такая кругом клюква – аж сердце замирает. А тут есть заставляют!

На столе та же святая простота, что и в Доме артх – лепешки, каша, молоко. Но как-то пахнет по-другому, вкусно, пряно. Женщины готовили – сразу понимается. Суровая борутина еда по-другому внутрь падала, без кайфа. По обязанности, что-ли… А здесь, даже если лепешку нюхнуть – бабушкины пирожки… До слез.

Однако, как и все на свете, трапеза закончилась. Ахим был ссажен с колен, ибо следовало встать, руку к груди приложить и поклониться. Потому как рад был с богами и братией трапезу делить.

И вот, это ужас! Надо через лавку лезть и снова попадать в этот вихрь внимания, где ты – редкое блюдо, которое все хотят попробовать. От настроения отвлек какой-то мужик. Белобрысый, улыбчивый. Набежал, Ахима из-под лавки выдернул и себе на плечи водрузил.

– Спасибо, тата! Не уследишь за неслухом.

Ахим величественно взирал с высоты. Чужая шея была, видно, привычным местом обитания. С носильщиком, если присмотреться – одно лицо. Папаша, наверное. Виновато улыбается. Выражение на лице как у многодетной обезьяны из мультфильма – измученно-сосредоточенное. Видимо, пацан стоил десятерых.

– Храбрый он у тебя, ста.

– Да сам боюсь. Едва отвлечешься – уж за тридевять земель. Воином, наверно, вырастет.

По ощущениям на лице была виноватая улыбка, плечи поползли вверх. Но отвечать – ни-ни. Неизвестно, комплимент ли для них сравнение с воином. Там все сложно было в отношениях варн, еще от Сара слышала.

Ратна появилась как нельзя кстати. Обок с Наей. Ная театрально повела рукой.

– Ну, гостьюшка – сыта, пойдем хозяйство смотреть.

Куда ж без этого. С другой стороны – и не обойтись. Жить здесь предстояло несколько дней, надо знать что где.

***

Чтоб представлять, вайшская община была весьма обширными владениями. Но как-то «владениями» не скажешь, суть явления не передает. Это как живое существо с вещью спутать. Зверь огромный, живет потаенно в лесу, имеет все, что для жизни надобно. Мощное тулово с головой – общинное жило, лапы – дома детей и старцев, имеется, наверное, и хвост, и прочее с функциями непредставимыми. Все как у живота полагается…

И сверху напоминала вся система, наверное, такое же созвездие, как кром воинов. Есть, но где во всех этих джунглях до горизонта, не понятно. Потаенные земли.

И многое не просто удивляло, повергало в шок.

Дикий лес, сплошной ковер на много, что там дней – лет, пути. Густой, свалявшийся в войлок, проросший в землю, небеса, людские мозги… Лес… Как главный знак жизни.

Не просто лес – северный лес. На границе с тундрой. И ведет она себя не мирно. Отъедает землю. Норовя превратить дыбящееся лесное тесто в кристально-прекрасный, пустынный пейзаж. Со всем его цветными мхами, кособокими кустиками, клюквой.

Как в этом жить? Растить хлеб, репу-капусту, детей? Выживать можно. Как это по традиции велось у североазиатских кочевников.

И крайнее удивление от того, что, вот, идешь через тундровую пустошь, пробираешься сквозь дикий какой-то бурелом и вдруг видишь… Сундук с камнями самоцветными! Яркие краски, причудливые формы, золото на запястьях смешливых женщин… Просто как у Грина. Когда среди дикого леса вдруг играет рояль. Идешь на звук и видишь утонченное селенье, где все красивы, приветливы, интеллигентны. В джунглях, на минутку.

Тут тот же абсурдистан. Только оттенок иной. Не прекрасная утопия – тайные колдовские земли. Будто эльфы тебя в свое царство утащили.

Случилось выйти на тракт, за ворота – ощущение свободы и страха, холод пробирает как обычно в зимнем лесу. Но нормальный, понятный холод и нормальная сторожкая оглядка. Привычная. Как в ограду зайдешь – повело. Сперва еле заметный, а потом явственный такой сдвиг мозгов, водоворот какой-то странной, во многом инерционной, выученной и отлаженной жизни. Когда тебя засасывает, ставит на место, вышибает пробку и понеслось… Ощущаешь такую зудящую готовность ринуться в совместное действо – то ли запеть, то ли пуститься в слаженный пляс, то ли начать дрова и кирпичи кидать по цепочке. Полная дичь! Неотвязная и непонятная. Включили муравья и теперь у него инстинкт…

Сначала думала – окружение действует. Все эти люди, в толпе которых двигаешься, они сильные очень. Походка, движения, блеск в глазах. Зычные фразы, резкие жесты, пар изо ртов на морозе. Просто табун. Много их, любопытные. Подавляют.

Потом поняла – дело не в них. В янтрах. Усадьба в странной ограде. Тын… Всплывает такое слово из подсознания. Как-то так должна называться ограда, функцию несущую более магическую, чем оборонительную. Грань между мирами…

Несколько выше человеческого роста забор. Колья, ярко крашенные, крытые олифой. Этот густейший, охристый цвет от нее. Радостный, правильный какой-то. Без этой серой патины времени, надвигающей на мысль о человеческой седине.

Через расстояние колья перемежали столбы. Высокие, в ярком орнаменте. И чего только на них не красовалось. Скотьи черепа, небольшие, разных форм, транспаранты с янтрами, на иных подобие скульптуры. Немудреной, вроде, рубленной топором, но странной. Абсолютно абстрактной. Те же янтры, только трехмерные. Иные напоминали мобили и, двигаясь под ветром, издавали звуки. Просто галерея современного искусства.

Зачем все это – лучше не задумываться. Но если есть – точно необходимо. Вот представьте – торчит высоченная неудобная хрень в заборе. Надо ее красить, подновлять, следить, чтоб не снесло ветром, чтоб птицы, наконец, не садились и не вили там гнезд. Маета… Отнятие людского ресурса. Нечто подобное ваяют от большого избытка денег. Когда надо придумать, куда деть усилия армии слуг.

В их случае все было сложней… Но залюбуешься. Прямо Рэрих. Языческий град.

Местным понятие «декоративность», как, впрочем, и остальным обитателям этого народа, было неведомо. Цвет, звук, форма для них были энергией, рычагом воздействия. Все точно подгонялось и просчитывалось. Когда, сколько и до какой степени. И вот, в результате, от забора ведет…

Можно себе представить, какой ужас испытывал зверь, забредший в эту ограду или некто, в местные жизненные ценности не вписывающийся. Со всех ног убегали, должно быть, с отчаянным визгом. Да, все неспроста…

А за тыном – дома. Три огромных дома, в которых все – и люди, и скот, и запасы. Как это здесь принято, когда иной раз и на улицу-то не выйдешь – завалило. Крыши в гонте, могучие бревна, странные лестницы и декор… Конструкция всех трех похожа – моногорода. Сотню человек, ведь, в одном доме не поселишь, за стол всю компанию не посадишь, а вот тридцать-сорок – пожалуйста. Да и случись что – одно из трех строений выживет. Так что, все рационально. Показали все три, угощали по обряду в двух незнакомых. Похожи все на головной, но отличаются в деталях. У каждого свое имя и энергия.

И как-то, вот, попадают местные устои в научные исследования ее времени. Считалось, что сотня с лишним человек – идеальная численность племени. Племена первобытных людей тяготели именно к такому количеству. Самое то, чтобы автономно выживать в природе.

Сопутствующие строения вкруг больших домов, удивление вызывали не меньшее. По мере разъяснения выяснилось, что не надо переоценивать значение декора и размеров. Простоватое сено на крыше и серые доски могли иметь значение сакральное. Инда у предков было заведено на простоту и грязь не пенять, а видеть внутренним оком, что материал для строительства богам угоден, собран в нужном месте, в нужное время с нужным настроем, тридцатью тремя, подобающего ранга, жрецами… И это вообще, пуп общины, своего рода, храм. А на вид – просто, так себе, сруб, серый весь. Будто и не подходили к нему лет десять. Какое-нибудь раскрашенное, крепкое, все в декоре, здание могло быть просто складом. И красили от мышей, чтоб, значит, не заводились и не плодились. Потому что кошек зимой из больших домов не выгонишь.

Все хозяйство здорово напоминало колонию пришельцев. Такие прилетели, смирились, что теперь будут жить здесь, и ну строить привычный мир. Где был другой климат, другой воздух, другое солнце… Другая логика…

Но оказывается, для душевной и телесной безопасности одних оград, странных служб и корректно выстроенных домов мало. Надо городить дополнительные мельницы счастья. Какие-то пестрые головоломные конструкции. Дикие, как дурной сон, ни на что не похожие, в большинстве абсолютно абстрактные, порой вращающиеся от ветра или колыхаемые течением ручья, протекающего тут же и даже зимой не замерзающего. Спрашиваешь: «Для чего?» Какой-нибудь вменяемого вида, русоволосый молодец из местных ответствует степенно: «Ну, чтоб людей к земле приладить. Место здесь такое, что можно…» И не обижается совершенно на идиотский вопрос, смиренно отвечает, как ребенок на уроке. Наверное, понимает пришлое диво, как женщину из жрецов. А те, если что говорят, то наставляют, а не просто так…

Между домов и артефактов ходили по тропам, прибранным, аккуратным, посыпанным желтым песком. Местные трепетно относились к снегу, ценили его красоту. Даже дети. И что самое интересное, животные. В домах жило множество кошек и собак. Видно все их непонятные артобъекты формировали среду, вектор задавали – пути по которым можно ходить и по которым нельзя… Синто… И здесь тоже…

И от этого всего можно сойти с ума. Чужая жизнь, чужая логика, утомляющая настолько, что, кажется, вагон разгрузила. Под конец экскурсии голова гудела, и как-то с ужасом припоминалось, что предстоит еще обед и праздник в честь, ну собственно, в ее честь. И там надо осмысленно себя вести и делать светское лицо… Вот, как?! Из какого ресурса?

***

Понять все в один день. День как подвиг. Где нет места на тягучие раздумья и сомненья. Где одна деятельность почти без паузы перетекает в другую. И паузы эти самые случаются в самый неожиданный и сложный момент. Когда тело просит действия. Так нарастает новая шкура. Так прорастает в тебя новый мир.

Считалось, что уже отчасти обросший новой шкурой, более или менее понятный и освоенный, гость – подарок судьбы. Просто леденец на палочке. Все жаждут заполучить. Как долго лишенные сладкого дети. Сенсорный голод. Вечный бич этих тихих вежд. Ну что сделаешь, устроен человек для рек и океанов информации. Чтобы много и каждый день. А тут глушь, лес до горизонта, и вчера похоже на сегодня и на завтра… Можно, правда, развлекаться играми. Но ведь, это одни и те же лица!

А тут такое – некто, подразумевается, мудрый и старший. Жреческого статуса. Кому можно даже доверить детей, в доме у них поселить. Ажиотаж…

Все общности селения были единым целым. Тем самым телом, о середке и конечностях. И разницы нет, где ты живешь – все свои. Те, кто не предадут и не бросят. До конца за тебя стоять будут. Понятно, что каждого члена сообщества тщательно прощупывали и изучали. А свой ли? И чем ближе знакомство сведешь, тем лучше, чтоб во всех оттенках, значит, виден был.

А где лучше наблюдать человека, как не в совместном ритуальном действе? Виден, как на ладони, во всех подробностях. Что любит, чего боится, во что готов включаться, во что не готов, как относится к идее мира непроявленного и насколько интегрирован в тонкую, эту, реальность, считает ли ее своей.

Было дело, еще там, в Москве, интересовалась понятием «магическое мышление». Много читала, и отчетливо помнился один эпизод в книге про африканские нравы. Любая непонятная ситуация для местных – повод потанцевать. Вываливает весь честной народ на площадь и понеслось. Местный коллективный разум включил режим «обряд». Включил, чтоб решить проблему. Вот, потопчутся, поорут дурными голосами, какую-нибудь скотину в жертву принесут и поймут, что делать. Мыслят движением, не могут иначе.

С ужасом приходилось убеждаться, что арийское селение живет по подобным законам. И проблемы решает также. Можно догадаться, что явление человека из ниоткуда – та самая ситуация, которая включает режим «обряд».

Даже в Кали-югу те, кто зверя и ангела в себе еще не забыл, дети, чем-то подобным увлекаются. Также избавляются от тревожности – игры, считалочки, страшные рассказы… «А, вот, давай как будто…» И с полным погружением, до того, что игра завораживает. Ритуал человек творит – глаза пустые, в движениях механическая точность, вся последовательность соблюдается до деталей. По сути – вход в ситуацию созерцания. Когда о новых друзьях, предметах вокруг, узнаешь не головой, а сердцем, нутром чуешь. Для этого надо, вот так, некритически, без мыслей, проделывая какой-нибудь незатейливый пас, просто существовать. И откроется. Скажете, у предков иначе?

Когда приходят, например, к уже убранной невесте, выкликают, поют, пляшут вокруг. И там все продумано до деталей, до отдельных слова в песне… Да, во времена переходных состояний, бедствий, борьбы, повышается тревожность, и человек ведет себя как невротик, заполняя свою жизнь множеством ритуалов, порой нелепых, порой жестоких, чтобы успокоиться…

Как это выглядит в жизни, можно понять, посмотрев любой этнографический сюжет, а как выглядело в колыбели этой самой этнографии, европейской и азиатской, рассказ далее…

На взгляд местных кидать в режим «обряд» замученного впечатлениями, еле живого гостя – хорошая идея. Даже можно не спрашивать, а не хочет ли он передохнуть. Им не надо. Привыкли.

Шубы посбрасывали и ломанулись в дом. Ная завела дурным голосом какую-то мантру, ей в том же духе вторил Нирмата. И пошла свистопляска. Народ не просто так себе в зал шествовал, пританцовывал. Пели все, даже солидного вида седые мужики. Взмахивали руками, какие-то непонятные вензеля поперек шествия нарезали. В действе, при всем хаосе, ощущалась какая-то странная закономерность. И тут главное было делать каменное лицо. Что все, мол, хорошо, играем дальше. Но страшно было не на шутку. Крышу у общины напрочь снесло…

Если оглянуться вокруг – станет заметно, что пока шла экскурсия, а это пару часов на морозе со всеми переходами и разъяснениями – головной дом убрали. Навесили ковров и рушников на стены и лестницы, накидали свежего сена с умопомрачительным запахом, зажгли курильницы. В общем, настроение создано.

И вечеринка началась. В зимнее время народ в массе мог позволить себе не вставать до света, не особо напрягаться и не укладываться в жесткие графики. Все скучали. Или может большее, впадали в такой полуанабиоз, генетически обусловленный. Говорили, что их предки запросто могли впасть в спячку в особо суровые и темные зимние месяцы.

Поэтому любой повод взбодриться – за счастье. Способ ощутить себя живым. В ярко расписанной огромной зале в помощь дневному свету горели десятки светцов, плыл пряный дурманящий аромат. На заднем плане накрывался стол. Шныряли клетчатые юбки, звенели браслеты, слышался смех.

Ну и публика, решив аппетит нагулять, устроила перед столом целое представление. Выглядело все как хороводы. Не просто так себе, а с пением, красивым, многоголосым. Длинная змея людей выписывала замысловатые вензеля, останавливалась для каких-нибудь притопов и прихлопов, перегруппировывалась и опять текла рекой. В истоке вереницы часто виднелась золотая нирматина голова. А что вы хотите, главный аниматор всея общины. Запевал какую-нибудь новую песню тоже он. Голос у парня был звонкий, сильный. Напомнил кое-что… Грустное… Саровы песни. Тембр и мощь голоса те же. Тот же звон в голове и ощущение падающего вниз сердца.

Народу меж тем набилось – не протолкнуться. Вся община собралась. Пришлось даже стол надставить. Голоса, топот, смех. Гостье полагалось присутствовать и внимать. Хорошо хоть на пару с представляющей. Так что сидели они с Ратной на лавке, подле стола, а вся публика бурлила вокруг. Хорошо хоть автономно бурлила, не особо замечала в своем поводе для радости. Можно было тихо беседовать. Радость грозила затянуться на пару часов.

– Как можно так жить, Ратна? Они всегда такие?

Ратна тихо улыбается, опустив ресницы.

– Всегда. Только сегодня их дух вылился через край. Смотри, учись – войдешь в их состояние, не будешь знать ни в чем недостатка.

– Да ну!

Ратна искоса взглядывает.

– Они – последний отблеск Вайкунтх в нашем мире, то, что осталось от Великого острова. То был мир изобилия, который создается вокруг тех, кто близок к богам.

– Прямо в любом случае создается?

– Ведомо тебе, что горячий воздух поднимается вверх, так и с жизненной силой. Боги любят и уважают друг друга, составляют гармонию, чтобы там о них не говорилось, поэтому их мир изобилен. Сама жизнь за них в ущерб другим.

Можно понять, о чем она говорила. Есть в эзотерике такое понятие как паттерн бытия. Их три и боги живут в паттерне бытия «Отношения». Будете удивляться – это база женщины, составляющий ее ментальное ядро коллективизм. Когда каждый величина, значим и разницы между этими величинами мало – они одно целое. Эго спит в этот гигантском многоголовом организме и он – сила, пока единство. Но для его поддержания нужен огромный поток энергии. Мир богов его получает и исходит он из миров нижних, людей и демонов.

Если о людях, то их паттерн «Равновесие». Знак Арьяна Ваэджо, ее суть и смысл. Это мир где много разных величин ценят друг друга, но живут обособленно, где существует целый кодекс законов, как им взаимодействовать, не во зло, а во благо. Не имеет значения пол, возраст и убеждения. Все способны ужиться. Суть человека – умение договариваться.

Если не принимаешь принципа договора и любо тебе лишь собственное благо – ты демон и твой паттерн «Война». Можно спорить, но это принцип мира мужчин. Природа создала их как бойцов и им не понять благ коллективного разума, ради которого надо смиряться и в чем-то отказывать себе. Их мир не знает изобилия. Все блага, даже созданные ими, восходят в высшие миры. Но на их жертве крепится жизнь. Они – та грязь, из которой растет лотос силы и могущества.

– Мы храним мир вайшьй как зеницу ока. Они – источник благ, который питает свод. Присмотрись к ним и увидишь много интересного.

Ратна улыбается, смотрит искоса, пытаясь понять, дошли ли слова. А ведь права. Можно понять и так их игру. Сар не раз говорил, что из двоих должен выжить вайшья, а не ксотрья, чтобы жизнь продолжалась. Даже потомки Сара что-то подобное подозревали. Потому что в русских сказках не сравниться волхву Вольге с богатырем-пахарем, Микулой Селяниновичем, даже пытаться не стоит…

Значит, последние из Атлантиды…

Но растечься мысью по древу не удалось. Что-то теплое привалилось к ноге. Ахим! Подошел, плюхнулся рядом на сено и рассматривал ногу как спинку кресла, удобно ему. Что ты с ним будешь делать? Только лохматую головенку потреплешь.

– Опять от батьки убег?

Ахим вздохнул и махнул рукой.

– Они – как дети! Объясняешь – не понимают!

Ратна рассмеялась.

– Вот кто будет украшением крама лет этак через тридцать. Лучше всех знает как надо!

А и то, вырастет-то из парня не воин…

Но вдруг перед глазами завертелся пестрый водоворот. Во главе людской вереницы – Нирмата. Улыбается, руки протягивает.

– Ну, гостьюшка и подруженька, добро пожаловать в хоровод.

Ахиму пришлось замешать дам на почетном месте. Завертела толпа, заворожила ярким цветом, стремительным бегом. Началось…

Глава 5

Ратна. Мета четвертая

– И что, будешь настаивать на левой руке? После всего, что видела? – Нирмата усмехается краем рта. Но улыбка – то, что всегда надето на лице у этого сута. Он и бесится, и ненавидит с улыбкой…

Что ему ответишь? Будешь спорить? И надеешься быть услышанной? У сатов своя правда. Таких, как я, они не слышат. Вера – их слабость. Верь, если есть хоть малое зерно надежды… Зерно… Но эпоха великих душ, что лишь явившись, меняли мир к лучшему прошла.

– Она такая же, как я, Нир. Будет жить в доме детей, там все и выяснится.

– Но выясниться-то может совсем не то, на что ты рассчитываешь!

Бесит уже своей лисьей улыбкой этот мужчина, учащий женщину жить! Впрочем, они часто рискуют подобное делать… Стоит поучиться их самоуверенности.

– Нир, ты чуток, живешь в гуще людей, неужели не видишь, как она относится к детям? Как к людям. Они это любят, поверь, и тянутся к ней. Им душно в зверином мире инстинктов.

– Тело и его соки – то, что ведет дитя. До пяти лет они не могут пренебречь этим. Как животные. Кот не подойдет тереться об ноги, если не ощущает связь. Будь ты хоть махатмой.

– Может, ты и прав. Но мальчик, который ее выбрал – в будущем один из нас, и ты это видишь. Такие дети, по сути, не бывают детьми.

Нирмата мотает головой. Тем нетерпеливы жестом, когда все доводы в споре – полнейшая чушь.

– Дети, это всегда дети, Ратна. Даже когда с пяти лет их встраивают в свод и видят в них личность, а не милый, сладкий кусок плоти.

Трясет руками перед лицом.

– Неужто не видишь, что лучшее для нее и самое безопасное – остаться здесь, выйти замуж и, может, стать матерью. Ведь путь такой для нее открыт.

До чего люди способны договориться в своей слепой вере! Разыгрывая партию, понимая живое, как игровую кость… А вдруг! Ну, может, повезет! Но жизнь, брошенная на игральный стол, ничего и никому не показывает. Она просто ломается…

– Я была бы согласна с тобой, дорогой мой, если бы ее выбрал не мальчик, а девочка. Вот тогда бы не сказала ни слова поперек.

Нирмата закрыл лицо руками.

– Глупость делаешь! Попомни мое слово.

– Может быть. Но веду я ее в дом детей. Там ей место.

Самое удивительно, что сут оказался прав. Не прошло и года – получилось, как говорил.

Вот и подумаешь о смысле своего пути. Сибу ведомо не все, что знает Вишну?

Лина. Обстоятельство десятое

Лежа рядом с Ратной на кровати, слушая ее сонное дыхание, понималось что этой ночью уже не заснуть. Сомн мыслей, ярких и неотвязных, вертелся в мозгу. Выключить, отогнать – и не мечтай! Слишком возбуждена, до того что тело сжалось в тугой узел и дрожит…

Пережить всё это…

Интеграция человека в здешнюю группу – это мистерия, ритуал, тяготеющий к бесконечности. Туго они незнакомцев принимают, видимо, это сильный эмоциональный перегруз.

Но как бы там ни было, процесс пошел. Группа решила, что новый член ей нужен и начала вбирать его. Погружать в себя, как привыкла…

Понялось все, как только рука ее легла в ладонь Нирматы. Пошла работа… Все, как здесь принято. В мозгу что-то сдвинулось, и вот уже она, вполне себе желчный, нелюдимый человек, отплясывает в хороводе. Реально отплясывает. Оставив стыд, оставив опасения, что со стороны все выглядит дико… Просто бездумно живет и просто бездумно действует. Зверь понес, как бывает после стакана водки.

Так вот, примешь на грудь и падаешь в новую реальность, совершенно не заботясь смыслом творящегося. Ты – толпа, ты – строй, ты – экстатический пляс… И это страшно. Взялось вдруг, ниоткуда, и начинает гнуть под свой ранжир. За тебя определять, кто ты.

Бывает так иной раз в северной деревне, среди диких каких-нибудь алкашей, хозяев избы, которую снимаешь… Ритуал гостевания. Сначала водка под скудную закуску, потом песни по обязательной программе, начиная с «Ой цветет калина…», потом пляс. И прям с притопом и прихлопом, присядкой и залихватскими коленцами. Как в «Ваш сын и брат» Шукшина. Представьте – местные пенсионеры с приезжими студентками. Которые этих пенсионеров понимают как племя яномами с Амазонки… И вот, что и откуда в плясе берется? Мгновенно понимаешь, как себя со всеми этими невменяемыми людьми вести. Гоголем ходишь, накинув платок, чечетку отбиваешь вполне профессионально, поводишь плечами… Себя показываешь. И понимаешь – ты русская, в надцатом колене, и все это в тебе заложено изначально… Как данность. Толстой Наташу свою описывал в подобных обстоятельствах.

Без налета внутреннего критика, просто под мухой и усталостью, все это коллективное бессознательное лезет наружу. И уже визжишь в нужные моменты, и ножкой топаешь, и весь рисунок танца соблюдаешь. С молоком матери впитано? Серьезно?

И выгладит все красиво, звонко, ни капельки не глупо… Только разум ужасается… Откуда? Я никогда этого не делала…

Была тень всего этого и в арийском хороводе, но в большей степени другое… Строй… Они такое практиковали, семья… Ее семья из снов.

Очень похоже на танцы пиренейских горцев. Когда с каменными лицами, под строгие пронзительные звуки флейты, творят действо. Хоровод по солнцу. Движения резки, строги и размерены, ушед в себя. И там все про то, что этот хоровод – единство. Что бы ни случилось, какими бы разными ни были пути и стремления… Мы – мир людей среди жестокости природы. Ярый и несгибаемый… Бойтесь и восхищайтесь!

Есть в этом и зверство маорийской хаки, есть и стройное изящество прусской шагистики времен Фридриха Великого… И печально это все… Если уж говорить о военном строе. Людей обманывает их глубинное нутро, вынуждая ощущать себя блаженным единством. Серое кардинальство пятой расы, прекрасно осведомленное о сути вещей, намеренно и прицельно будило в людях реликтовое сознание расы третьей, чтобы помешать им понять, куда они идут в этом строю.

А может, несмотря ни на какую демоническую идеологию, солдаты, четко отбивая шаг по брусчатке, просто осознают себя боевым братством? И атлантский ритуал круга-строя – одна из основ этого мироощущения?

Вопросы… И что внутренняя реальность аватара-меты это такая, вот, бесконечная вереница исторических параллелей, возникающих из ниоткуда и улетающих в никуда? Без шанса понять, разложить и найти логику? Просто потому, что врубили всю мощь генетической памяти?

Однако, безусловно и без помех видишь суть вещей. Глядишь и понимаешь – мечта о счастье и мощи всех времен и народов в этом арийском плясе. Мы разные, но мы сила. Один кулак и один организм. Бойтесь и восхищайтесь!

Ратна давно затерялась в толпе. И не вспоминалось о ней как-то. Все, что говорила, насчет того, как лучше себя вести, забылось напрочь. Затянула свирепая энергия действа. Это как разум потерять. В толпе так бывает – не своим умом живешь и немало тем не стесняешься. Как скворец в мурмурации – часть организма. Транс такого ритуального, медитативного бытия. Когда спроси у человека имя, он даже не вспомнит. Не может из ритма выйти.

И хорошо, если однообразного ритма. Нет! Порой действо напоминало кадриль, где надо дотрагиваться и танцевать лично, едва ли не с каждым. И устроена была как-то хитро эта часть – правил знать не надо, саму тебя выводит к партнеру, сперва «ручеек», потом, глядишь, и по парам разбились. Порой все перерастало в танцевальный батл. Пары выходили в середину круга и себя показывали.

Понятия о времени у местных были свои. Век у них был дольше, и делалось все основательно. К тому же они были крепче ее современников. Играли вдохновенно, с полным погружением, чтобы разум и тело радовались головоломке, чтобы чувствам было где затеряться среди щедрой декоративности и интриги…

Мало кто из давешних северных алкоголиков выдержал бы такой марафон. Да и студенток тоже…

Но, вот, если посмотреть на лица участников – пробивал холодный пот. Какой-то частью сознания, среди топота и азартных визгов понималось, что это тоже самое, что и разговор-поединок воинов, который там, в Доме артх, доводилось наблюдать. Действо-сонастройка, где обе стороны глубоко ушли в себя и выглядят как зомби. Глянешь – заикаться начнешь. Там человеком не разум движет – иное, что-то над и под ним…

Здесь то же. Пустые лица, вытаращенные глаза. Даже румянец какой-то странный – пятнами. Одержимость… Одержимость соборным разумом общины. Когда он ведет. А самого человека нет – тело. Возьми за шкирку, вынь из танца, в пустую клеть кинь – не сразу вспомнит где он и кто…

Это вот, как с детьми в советской традиции. Ребенок считался таким необходимым аксессуаром и призван был обозначать статус человека-родителя. Что вот, мол, один из трех пунктов самореализации выполнен. И как полагается статусной вещице, должно было быть ребятенку благообразным, чистоплотным и хорошо выдрессированным. С постным лицом, не шевелясь, переносить бесконечные глупые беседы взрослых, по команде подавать голос, иногда даже развернуто и художественно, в виде чтения стишка на табуретке. В отдельные моменты надлежало проявлять детскую непосредственность, выражающуюся как радость от мороженного и конфет. И тогда все счастливы и понимают тебя образцовым чадом, гордостью родителей и украшением общества. Но где вы видели детей, которым все это нравится? Просто они не хотят спорить.

Сейчас аксессуарами была сотня с лишним человек при родителе-эгрегоре. Такие же невольники обстоятельств, как советские дети. И если ребенку помогает смириться с подобным детский инстинкт любви к родителю и короткая память, то здесь нужны были меры посерьезней. Транс, и глубокий, чтоб человек не помнил, что творил.

Что делать – обратился к эгрегору с просьбой – терпи. Он скажет как надо, но от роли дитяти никуда ни деться. И жизненно необходимо «…вид иметь дурковатый и отчаянный, дабы лишним разумением начальство не смущать». Игра такая… Форма общения. Вошли в действо одни – вышли другие. Ибо родитель важное сказал и жить научил.

Но все эти мысли были отдельными, пугающими проблесками на фоне полного погружения в настроение толпы. Когда залихватски визжишь, зубы скалишь, топаешь как слон. Потом на мгновенье понимаешь, как выглядишь со стороны, и обливаешься холодным потом. Страшно просто… Сумасшедший дом.

Периоды ясности приходили все реже, будто затягивает в страшный, абсурдный сон, да и силы уже не исходе.

Вот тогда он и родился, страшный, на грани слышимости визг. Что это такое она уже знала, но испугалась. Визг перешел в вопль, потом в какой-то сложный мотив, красивую, звучную, с синкопическим ритмом, песню. Пел Нирмата. Народ сгрудился вокруг него. Все выглядели как проснувшиеся. Тихо гомонили, переглядывались. «Увидишь, он веселый…» Да, весельчак…

Такой, что знает, как из транса вынуть. Не вынь – плясали бы несколько дней, до смерти…

Реально могли умереть… По ощущениям все зашло дальше, чем ритуал пополнения общины. Ну, не выкладываются так ради чужака! Может, другое подмешалось? Один из ритуалов их годового цикла? Подобный сдвиг сознания – событие не рядовое. Вон как головами мотают, даже не смотрят в ее сторону…

Гимн продолжал звучать. И плавно перерос в славу богам. Народ потянулся к столу, сложил руки в намасте. Детишки трогательно подражали взрослым и тоже, закрыв глаза, шептали молитвы.

После предложения пищи богам, расселись по лавкам, пристроили на колени и подушки детей и понеслось. Еда и хмельное питье расслабило, развеселило. Щеки занялись румянцем, движения выходили размашистыми, зазвенели голоса…

Напряжение и стеснение в общении с гостьей ушло. Подходили, заводили беседы, спрашивали, даже настойчиво звали посидеть рядом. И хотя слова понимались через раз – совсем не напрягало. Интерес не навязчивый, народ симпатичный, а медовуха достаточно крепкая, чтобы все смотрелось идиллией.

И вот, что удивительно. Пару часов интенсивно двигаясь, изрядно пропотев, народ нисколько не смущался. Пах так, как люди в подобных обстоятельствах пахнут – крепко. Это учитывая, что к перебору с запахом арьи относились с предубеждением. Были весьма чистоплотны. В поту, после долгой ходьбы или работы, за стол не садились. В порядок надо было себя привести, омыться и поменять одежду.

Имела место быть какая-то специфика. Такой момент, когда запахов стесняться не надо. Может, они так представлялись, чтобы быть отчетливо видимыми в этом плане. С другой стороны, и гостья должна общинным запахом пропитаться, слиться, стать частью толпы. Кто знает…

***

Известно, что мир представляется совсем иным, едва встанешь с постели. Светлей и оптимистичней… Лежа же не обессудь. Десять раз выбесит карусель глупых вопросов. Это что мне теперь с этими психами жить? И мириться, с их временами снимающейся с якоря крышей? Когда невозможно предугадать что на этот раз и отчего? И как теперь? Чего от них ждать? Если так уже началось…

Время от времени всплывал какой-нибудь пятнистый деревянный лик с оскаленными зубами из хоровода. И понималось, что, да, непросто здесь будет…

Нирмата. Мета первая

Песни… Любы они всем. О людях речи нет – хоть ледяное сердце растопят. Но звери. Что им странные людские звуки? Почему льнут? Почему ходят вокруг? Почему внимают уши навострив? Телу их и сердцу отвечает совсем другое…

Знаю о том. Бывает, доводится скот пасти. Зовут, если опасность чуют. Скот там забаловал или волки… Многое он, звук, может сделать. И убить, и воскресить, и к порядку призвать, и напугать до полусмерти… Знать только надо – какая песня будет сегодня. Душой понимать, как лад вести.

Но пастырь я не только скоту, но и людям. Учен, как игрой да песнями за собой вести. И старшими, и жизнью учен. Я – риши. Живу в волнах звука, знаю, как действует он на живое. Нам сутам без того нельзя. Звук к душе первый, и порой единственный, путь. Но обширен этот звонкий мир. Какие-то вежды в нем известны, а иные для самого загадка. Уметь-то умею, а почему происходит, не могу объяснить.

Хороший жрец – вечный ученик. Высокий статус разом спеси лишает. Когда знаешь, что такое держать ответ за решение, когда страшишься за чужие судьбы… И хотя бы один неизвестный факт в жизни можешь себе объяснить.

Но таково мое послушание. У нас, скоморохов, особо хлопотное. Учить надо шуткой, вести песней. И чтоб ни один не догадался, что говоришь ты всерьез. Веселый неугомон по прозвищу Лель, ликом юный, нравом блажной – вот кто в сердце всем проникает. Роняет зерно, из которого прорастает мысль. И кажется, что мысль это твоя…

Да, Лель – милый юнец, любимец… А мне уж за сотню лет… Я старше их всех годами.

Говорят, Черного бога Бхараты в родном его селении мало кто принимал всерьез. И тоже, верно, звали Лелем. Заслушивались песнями и игрой, спускали наивную хитрость, странные шутки и детскую прямоту суждений…

Лина. Обстоятельство одиннадцатое

При всей телесной и душевной крепости, местные тоже не были машинами. Ритуал – активность, после следует пропорциональная накалу пассивность. Чтобы деяние дополнялось недеянием. Иначе нельзя – грех гордыни. Деяние сверх меры, не создает нужную реальность, а только рушит ее…

Понятно, ритм этот местные держали. Сколько там берсерку требовалось, чтобы встать с лежанки после очередного побоища? Три дня, говорят.

Вот и появилась возможность отдохнуть, полениться, взаперти посидеть и поразмыслить обо всем случившемся. А поразмыслить там было о чем. И вопросы сыпались как из ведра. Ратне тяжело приходилось.

Но жрица справлялась, и, чтобы попусту слов не тратить, погрузила во тьму – долгий сон с очень яркими видениями, где истинное положение вещей показывают. Верный шаг с визуалом, которому лучше бы показать, чем рассказать.

Сперва походило на фантастический фильм, когда поверхность неизвестной планеты постепенно приближается и открывает себя удивленным взглядам астронавтов. Лес до горизонта, весенний лес, нежно-зеленый ковер в частых пятнах ельников. В салатовом пуху блестят ленты рек. И вот, знакомый золотистый блеск – крыши в гонте, пестрые краски янтр, сероватые бревна стен… Но упасть в подробности не дали.

Перед глазами возникла схема. Как бывает, когда камера, обнаруживая живое, пытается его опознать и проанализировать с помощью компьютерных программ. Рисует сетки, зd-модели, уснащает все россыпями формул. Такой взгляд Терминатора.

Напоминало и другое. Во всех этих схемах-янтрах была поэзия, красота и ясность. Будто видишь мир с высоты в немыслимых подробностях. Как орел. Сар сказывал, что так умеет.

И вот эта прекрасная геометрия сильное впечатление оставляла. Неведомая, бурная жизнь во всех подробностях, во всей сложности своего устройства…

Вайшский мир – десяток общин вежды Бобра, напоминал коловрат. Вокруг центра группировались части, не кучно, на некотором расстоянии, как лепестки. Каждая из них – вполне узнаваемое жило общины, такое же, в каком она сейчас. Со всеми строениями, службами, полями и огородами, лесными пастбищами… При каждой по два дома детей – для мальчиков и девочек, и дом старцев. Такая, вот, солнечная система из планет со спутниками.

Интересно приглядеться к центру круга. Но когда приблизили посмотреть, пошли дежа-вю. Видела! Точно! И даже известно, как называется… Аркаим! Прямо в точности – деревянное вместилище, круглое в плане, со множеством домов-клетей, с круглым же большим двором, посреди которого красовалась небольшая избушка. Вся конструкция грандиозного жила симметричная, но с отступами от строгой формы. Показали даже как здесь живут. Приблизили. Много народа – ходят, гомонят, смеются, иные делом заняты. Ремесленники в основном – кузнецы, ткачи, шорники, ювелиры. Город мастеров… Так, примерно, в описаниях Аркаима и говорится – город мастеров.

А почему, спрашивается, творить и создавать не в родном общинном жиле? Ведь видно, приезжают они сюда. По четырем трактам к усадьбе тянутся подводы с людьми. Целые семьи – со скарбом, продуктами…

Во тьме можно задавать вопросы тому или тем, кто ведет. Приятно сей факт от видения отличается. Там во всем приходится разбираться самой.

– Зачем они едут в центральное жило?

– Им надо где-то общаться, обмениваться опытом, – звучит над ухом хрустальный голос Ратны.

Вот в чем дело. Это у них площадка фестивалей. Тогда все логично. Приезжают на время. Посему хозяйства большого вокруг не заводят. Ну поля, ну огороды, ну, небольшие пастбища, чтобы свежее под рукой было. Все что можно с собой привозят.

– Ты не поняла главного, – опять звенит тихий голос, – это пуп вайшского мира.

– Прямо все?

– Строение в центре.

– И что в этой избушке?

– Оба.

Оба… Слышала такое от Сара – Вантара обы. Вантара – закономерность действий, жизненный цикл. Оба – может, ово – яйцо, яйцо мирозданья. Таким образом, весь этот «аркаим» – не столько фестивальная площадка, сколько храм, культовый центр. А что, подходит… Говорили о таком археологи.

А те, кто этой Обой занимался и там, всеми церемониями ведал, назывались обавницы и обавники («яичники»)? Были такие знахари в славянской древности. С некоторыми «наследниками по прямой» даже в Москве сталкивалась, полно их среди родноверов. Ну типа, те, кто знает как вести и поддерживать гармоничный образ жизни. Чтоб вёдро было. Дом – полная чаша, секс в радость, семья, дети. А что, прям про местных, про вайшьй. Как ни парадоксально…

– Оба – это священный предмет?

В ответ показали удивительную картину. Пространство превратилось в сверкающую янтру, сплетенную из множества зыбких нитей. Поделились жизненной силой во сне и дали отчетливо, во всей мощи, увидеть энергетические потоки. Хорошо иметь подругу-жрицу. Даже направление этих рек и ручьев читалось. Гигантский поток энергии стекался, лился в крышу, серой избушки в центре «аркаима». Из недр ее тоже стремились реки во вне. Все напоминало схему магнита, когда энергия в один полюс входит, из другого выходит, только с очень протяженными, теряющимися в пространстве петлями.

Показывать продолжили. Стены избушки растворились и, да, там внутри была светящаяся штука, напоминающая яйцо. Может быть, одна из машин, может, вообще живое существо со своей волей. Но именно яйцо, тот самый сакральный символ, суть вайшьского мира, в том числе… И вот, интересно, откуда и куда шли потоки силы в этом магните.

Сверкающая река направлялась к макушке яйца из странной, очень знакомой по виду структуры. Кром! Показывали его когда-то с высоты. Круг со стрелой, направленной на север. Знак Меркурия и символ мужского начала. Кругом был сам кром – сложенная из трех торов домина. Торы – здания, напоминавшие «аркаим» – дворы в окружении строений, только пустые в отличие от вайшского пупа. Окружала всю структуру круглая ограда и зона отчуждения в полет стрелы. В этом осином гнезде вся воинская братия и жила. Копила силы, оттачивала навыки, перековывала свою злую суть в добро, полезное миру. На стыке трех кругов имелась светящаяся структура, напоминавшая Обу, тоже небольшое строение со светящимся артефактом внутри, похожим на бриллиант. Все атлантологи, едва увидев, дружно бы взвыли – он, магический кристалл! Ну, кто его знает, может быть…

В общем, крепость, соразмерный такой агрегат, ловушка для плазмы, даже чисто визуально. Таились там силы немерянные, до того что одной воинской общины на всю вежду хватало. Вот уж действительно, вспомнишь про атлантский кристалл и его могущество.

Можно там, конечно, развивать тему, вайшского этого, гри-гри – обавничества, что и гармонии так можно достичь и, как следствие, судьба тебя хранить будет… У арьев такое называлось Асту-ряд, наука дом держать (да, да, то самое Васту, аналог Фень-шуй). Но все слова… Стоит только закричать хотя бы единому вайшье от страха, мигом налетят, все эти, косматые в татуировках, и в клочья врага разорвут. Этот мир хорошо умел себя защищать. И кстати, не только от материального зла, было зло и тонкое – внутренние конфликты, болезни, несущие с собой бедность и неудачи. Могли косматые в татуировках защитить и от злой судьбы. Человека от самого себя. Вектором их силы был тот самый Дом артх, где довелось некогда живать. Таилась там пещера, возвышался среди крон Рарог (местная скорая помощь, по сути), даже те самые Янтры желаний там, поблизости, прятались… В общем, натуральная стрела на символе Меркурия.

И хоть смотрела стрела на север, но летела туда, где требовалась бешенная энергия воина, чтоб спасти последний луч Атлантиды – вайшский мир. Воины не заботились о детях, не добывали блага, поэтому служили обществу. Их энергетика не выплескивалась разово, в ходе целительских или оборонительных экспедиций, она, сколько можно судить по всей картине энергетических связей, постоянно текла в верхний полюс вайшской Обы. Ратна сказывала, что связь раз в год обновляли. Это и называлось Вантара Обы.

В арийском мире железным был принцип «Не просят – не лезь». Чтобы чем-то оделили – надо просить. Вот и приезжала экспедиция из всех вайшских общин в кром вершить обряд. Дело было по весне, и возвратясь в свои жила, могли земледельцы не беспокоиться о приплоде и урожае – магия и сила воинов давала все потребное.

По осени воины совершали круг по общинам, с поклоном для обратного потока силы из Обы. Их торжественно встречали и начинали грузить возы, чтобы ехать в «аркаим». На фоне всего, это был еще и повод свидеться с родными – родители и дети воинов жили в вайшских домах. Закончив круг по всем общинам, собирались в «аркаиме», вершили обряд и обновлялся из Обы обратный ток силы. К воинам текло вёдро вайшского мира – еда, одежда, утварь. Все то материальное, без чего жизнь тела невозможна.

Осенью в «аркаиме» было людно. Свершив обряды, готовя возы к пути в кром, заказчики искали мастеров под свои проекты. Воины и жрецы нуждались в помощи творцов и технологов. Ударяли по рукам. За нужную вещь существовал долг чести, надо было выполнить то, что вайшья попросит. Это могла быть и редкая земля для кузнеца, и южное растение для красильщика, которое чтоб добыть, надо стать странником на пол-года. И такие тонкие блага, как избавление, например, от крепко въевшейся хвори, даже несколько лет жизни. Местные деньги, слитки благородных металлов, тоже могли стать оплатой.

Согласился – будет тебе шедевр, на который мастер тоже, может статься, пол-года потратит. Не соблюсти условия сделки считалось тяжким грехом.

Зимовать разъезжались по общинам, где все заказанное и творилось.

Вот такая она была Вантара Обы. Сезонный цикл. По словам Ратны, сил все действо больше отнимало у воинов. Чтобы позволить вайшьям поддерживать привычный порядок вещей, надо было много жизненной силы. Малейший ее недостаток – и последние из Атлантиды начинали сдавать. Рушилось вёдро, наступало время болезней и распрь.

Из этого древнего ряда родилось у потомков арьев много непонятных, но крепко держащихся устоев. Особенно заметных во времена раннего Средневековья, когда история всколыхнула северный языческий мир, и он стал топить с себе устоявшиеся римские порядки.

Ранняя весна (конец марта, апрель) считалась временем воинственных игр, посвященных боевитой, злой и энергичной молодежи. А ведь Вантара Обы начиналась в апреле, и пути степенных людей-быков из вайшских жил лежали в кром, обитель людей-волков. И странный обычай заезжать осенью в селенье за податью, художественно описанный еще в легендах о княгине Ольге – из той же оперы. В Арьяна Ваэджо просить приезжали воины. Именно просить и получать, а не ждать, когда данники сами все привезут.

Правда, был в Вантаре Обы еще один пункт. К вайшскому яйцу, ровно как и к кристаллу в кроме, лился веер силовых нитей от двух невзрачных небольших структур. Расположены они были по обоим сторонам крома и вызывали, как бы это, нескромные ассоциации. Одно, левое, светилось сильней, правое – будто за темной вуалью. Но потоки от обоих были одинаковые, ослепительно белые, сильные. От Обы же и воинского кристалла им перепадало немногое.

На вопрос: «Что это?», Ратна ответила: «Крам.»

– Крамы?

– Крам, один в двух частях.

– Как это?

– Предназначение жреца двояко – это учитель и целитель, бодисатва, который любит и жалеет паству, пытается хоть немного поднять ее до себя. И отшельник, стремящийся к мокше, которому нет дела до людей.

– Левые, значит, бодисатвы, правые отшельники?

– Именно.

– А какие, в конечном итоге, правы?

– Сама догадываешься, что все. С людьми надо играть в их игры, чтобы они услышали и приняли помощь, это делают бодисатвы. Но жреческое воплощение – часто последнее рождение человека. Это тоже надо помнить.

– А потоки почему одинаковые? Стремящиеся в мокше, вроде, замкнуты на себя? Молитвенниками их не назовешь, до людей им дела нет.

– Им помогает само бытие. Пребывание такого человека рядом – драгоценный опыт и неоценимый дар.

– Вот как? А что же так мало от паствы перепадает?

– Наши потребности скромны. Мастера и воины приносят в крам посильное количество благ. Как сами решат.

– Значит вы такие самоотверженные родители, которые жертвуют ради детей почти всем?

– Да. Но нам самим дано все щедрой мерой. Мы долго живем и полны сил. Арьяна Ваэджо все еще обладает способностью вмещать великие души.

– Хочешь сказать, что есть времена, где их нет?

– Именно. И это твое время. Но не печалься. Они уже начали приходить. Ты – одна из них.

Дальше разговор продолжать не хотелось. Опять начнутся все эти рассуждения про долг, предназначение, миссию. Господи, когда уже отстанут!

Тем более в светоносной структуре имелись другие подробности. Очень любопытные. Хотелось о них поговорить. Светлые нити силы от Обы шли не только от полюсов, целый веер их исходил из экватора. И судя по движению энергии, это был не только отток. Из пространства в Обу тоже стремились сверкающие ручьи. Сходство с магнитом тут заканчивалось. Оба была более сложной энергетической структурой. И вот, что это за пояс силы?

– Это связь с мирами пограничников, – ответствовала Ратна.

– И кто это такие?

– Те, кто служит крепким ларцом и защитой для лесного мира земледельцев. Жители степей, гор и побережий.

– Это такие ваши казаки?

– Да, ты нашла название из своего мира со сходной сутью. В этих веждах нет жесткого деления на воинов и мастеров. Часто встречаются представители пограничной варны, мастера и воины одновременно. Их вежды сходны с нашими, особенно у горцев, но условия жизни не всегда позволяют соблюдать старинные ряды. Это называется свод упадка.

– Слышала… И от кого они вас спасают?

– От зависти народов с другим укладом жизни. Падших реликтов древних рас. Дошедших порой до состояния животных. У нас не было бед от соседей, при жизни на Праматери. Исход принес не слишком радостную реальность.

– Со своими кочевниками вы, наверное, уже с трудом находите общий язык? Им сложно исхитриться жить так, как здесь. Поди селятся в юртах и разводят скот?

– Да. Есть свои странности и у поморов. Замечала, наверное?

– Если ты о Хади, то да, сразу видно, что не из ваших.

– Ты грустишь о нем…

– Ну, на минутку, он из-за меня погиб. А вот такой нескромный вопрос – сама-то не грустишь? Развлеклась с парнем и забыла?

– Не злись. Хади – удивительный человек, связанный с душой Праматери. Сам может выбрать уйти или остаться.

– Что же ты раньше не говорила?!

– К чему? Ведь на его выбор ни ты, ни я не сможем повлиять.

– Ну да, умный ящер, кто знает, что у него в башке.

– Кстати, поле местной Обы даже не дотягивается до его родных мест. Хади из другой лавины. Наша водная, его земная. Слышала, верно?

– Слышала. А лавина – это сколько вежд?

– Они разные, от двухсот до тысячи.

– Прилично… Хотя вас не слишком много. В мое время на планете живет едва не десяток миллиардов.

– Сама видишь, количество – не главное. Немногочисленная, организованная структура с крепкими связями намного жизнеспособней чудовищного стада. Только вот, связи между частями нашего мира становятся все слабей. Их поддерживают в основном воины. Они – странники, порой оседают и обретают друзей в чужих лавинах.

– Но чужие воины тоже участвуют в Вантаре Обы.

– Их слишком мало, чтобы Вантара Обы связала вежды из разных лавин. Чужаки, которых она одаривает – лишь пограничники нашей лавины. Взаимодействие ядра и границ – тоже вантара, только с более протяженным циклом – в 4 года.

– Ух ты! Значит раз в четыре года к Обе съезжается вообще безумно пестрая публика. Чтобы получить что?

– Каждая земля – кладезь уникальных материалов, источник ценного знания и опыта. Они просят у нас дары леса и земледелия. В дар привозят то, чем владеют сами. Их практики и технологии очень ценны. Как и воины, они приезжают осенью.

– А вы к ним, значит, весной. И что просите?

– Коней и скот ценных пород, дары моря и гор. Много чего. Их земля порой дарит то, без чего невозможны наши ремесла. Выезжаем по весне. Жрецы-странники, воины и гости, вайшьи, склонные к кочевой жизни, живущие перевозками и меной, не видят в том труда. Тяжело и непривычно это детям.

– Каким?

– Обыкновенным, маленьким. Порой у лесовиков родятся люди, склонные к образу жизни кочевника или помора. Надо отдать их учителям.

– Но они могут никогда не увидеть родителей!

– Вырастут – увидят. Но станут теми, кем должны быть, а не свитой своих предков.

– Справедливо, но жестоко… А если у кочевника рождается дитя-лесовик, его везут сюда?

– Да, берут в обоз, едущий обратно.

– Как-то дико… Попасть в свои пять или семь к чужакам, где все непривычно…

Тут и в тридцатник-то на ушах стоишь, все никак не можешь понять, где верх, где низ. Хотя детям, наверное, проще.

***

Выйдя из тьмы, она еще долго валялась на кровати, осмысливая увиденное. Показана была сложная, в этом мире безупречно работающая схема, и предстояло уложить ее в голове, сделать своими, привычными все эти дикие понятия. Возможно такое?

Ратна улыбалась, хитро прищурив глаза. Полулежала рядом, подперев голову. Широкий рукав сполз, обнажив острый белый локоть. Ждала вопросов? Веселилась, наблюдая потерянное выражение на лице подруги.

Все сложно. Завтра вся эта стройная схема-остов примется обрастать мясом и шкурой. Наложатся на нее новые лица и обстоятельства. А сейчас бы отдохнуть…