Евгения Некрасова
Улица Холодова

Ты же не хочешь проблем?
Ты же не хочешь проблем?
Ты же не хочешь проблем?
Ты же не хочешь проблем?

«Ария судьи», АИГЕЛ

Ломая запреты,
Бросали слова
По целому свету
Из львиного рва.

«Аввакум в Пустозерске», Варлам Шаламов

Каждому гарантируется

свобода мысли и слова.

Статья 29 Конституции РФ

Иллюстрации Веры Ломакиной

© Некрасова Е. И., 2025

© Вера Ломакина, иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

1.

Я родилась в Астраханской области в 1985 году. Отец служил там в армии и познакомился с матерью. Закрытый город в степи, за забором, с полигоном, где испытывались и испытываются ракеты до сих пор. И космические, и боевые.

Родители поженились и зачали меня там. Одеяльный конверт со мной, четырехмесячной, они увезли на самолете в Подмосковье, в город Климовск Московской области, где жили мои бабушка и дедушка и где производились и до сих производятся патроны. Я выросла в Климовске, и мое детство пришлось на девяностые, на апокалипсис и постапокалипсис. Мне было во многом лучше, чем остальным. Я жила в полной семье, и мои бабушка с дедушкой, тогда еще молодые, помогали родителям и мне. Я росла в бедности, но не в нищете. В мои шесть лет, когда родители «получили» квартиру в МЖК, у меня появилась отдельная комната. Я часто ела невкусную еду, но никогда не голодала.

Главной проблемой моего детства была неопределенность. Неопределенность вызывала отчаяние, непонимание, ненависть к себе и к окружающим. Непонимание и ненависть или раздражение окружающих. Я не знала, что делать, как жить счастливо, о чем мечтать. Как найти общий язык с остальными: с одноклассниками, с учителями, с родителями, с друзьями (когда они находились). Мое детство было как ракета или пуля, выпущенная без цели, без направления, летящая в мифическую взрослость, рискуя разорваться по дороге или ранить кого-то.

Я не могла стремиться быть как мои старшие родственники. По меркам того времени они не преуспевали, даже если им удавалось работать по выбранным ими специальностям (это тогда была редкость). А ведь инженер, медработник, возможно, главные профессии на свете. Но не в девяностые и нулевые. А главное, мои родственники сами не ощущали себя уверенно после конца света. В своем месте и в свое время они не находились в своем месте и в свое время. Бабушка и дедушка, пережившие войну, голод, полусиротство в детстве, как я думаю, справлялись с девяностыми. Но моих родителей глодала запутанность, неопределенность. Они существовали в постоянном стрессе, не знали, как двигаться в новой реальности. Они не были моими героями. Еще и потому, что они находились слишком близко ко мне, каждый день. Требовали от меня чего-то своего, чаще всего формальности, вроде хороших оценок. Мне нужно было что-то другое. Возможно, просто любви, внимания, но тогда мало кто находил силы и умение это все проявлять.

В герои я выбрала максимально далеких от своих географии и обстоятельств людей – героев сериала «Секретные материалы». Я смотрела и пересматривала все эпизоды, которые могла добыть. Интернета еще не было, кассеты с «The X-files» в моем городе не продавались. Сериал показывали по телевизору, но поздно и редко. В Москву я еще не ездила. Моя комната была увешана постерами со Скалли и Малдером. Мои тетради были обклеены наклейками с ними, а в каком-то классе, кажется в восьмом, я проучилась весь год с дневником с Андерсон и Духовны на обложке. Самое серьезное влияние «The X-files» на меня – навык выстраивать художественный нарратив – я осознаю уже после тридцати.

Был другой герой, естественным образом очутившийся в моей жизни и повлиявший на нее еще сильнее. Совсем близкий, в отличие от Малдера и Скалли, ко мне географически. В один момент он начал появляться всюду вокруг меня: на мемориальной доске на здании школы, на фотографии внутри красного угла в школьном вестибюле, на концертах памяти в актовом зале, в печальных разговорах взрослых и, наконец, в виде улицы, названной его именем. Дмитрий Холодов был журналистом, происходившим из моего города и учившимся в моей школе. В моей жизни он появился уже мертвым журналистом, убитым за свою профессиональную деятельность, то есть за стремление узнать и рассказать правду. The truth is out there. Молодой, красивый, смелый, всеми безоговорочно любимый и жалеемый. В первую очередь всеми взрослыми. И уже для всех утерянный, неживой, неспособный никого разочаровать.

Что мне больше всего нравилось, Холодов был героем с понятным делом, с понятной мне, ребенку, и тогда крайне модной профессией. Человек узнавал, расследовал правду и писал ее в газете. Холодов сразу был для меня памятью, фотографией, словами, но одновременно чрезвычайно близким, недавно ходившим по тем же улицам и лестницам, что и я. Идеальный герой. И почти родной. Он оказался мне необходим.

Постепенно, не сразу, Холодов через память о самом себе занял пространство в моем каноне, а главное, подарил мне хоть какую-то мечту, представление о будущем, значит – определенность. Стать агентом ФБР я мечтать не могла, а отечественные спецслужбы для меня, как и многих людей, выросших в девяностые, во время рассказывания правды о преступлениях советской тоталитарной системы всегда были злом. «Эффект Скалли» на меня не действовал, я не воспринимала Дейну как ученую. Наверное, потому, что я вообще не понимала, что значит делать науку. И я не могла мечтать заниматься естественными дисциплинами, я была гуманитарием, что во все времена, и особенно в инженерном городе, ощущалось странностью и проклятьем.

Поиск и обнародование правды – то, что объединяло всех главных героев моего детства. Вот что для меня до сих пор важно в людях. Холодов показал своей жизнью и своей смертью, что, даже происходя из моего тогда неблагополучного подмосковного города, из семьи таких же инженеров, как и мои старшие, можно стать кем-то, чью жизнь, работу и смерть будут ценить все главные взрослые моей школы и моей страны. Я решила стать журналисткой, как Холодов: видеть правду и писать ее. И, может быть, погибнуть за нее, чтобы меня все ценили и жалели.

Это книга не о Дмитрии Холодове, это книга обо мне, о влиянии Холодова на меня, о времени моего взросления. Этот текст еще и о журналистской профессии, которую я всегда чрезвычайно уважала, а сейчас, в это неприспособленное для свободы слова время, смогла разглядеть и понять еще лучше. В этой прозе я выстраиваю свою ментальную «улицу Холодова», на которой прямо сейчас живут и работают современные русскоязычные журналистки и журналисты. Они не боятся, или боятся и очень устают, но продолжают писать.

1.1.

Чтобы больше узнать о расследовании убийства Дмитрия Холодова, можно почитать хорошую книгу «Дмитрий Холодов: Взрыв. Хроника убийства журналиста» составителей Сергея Рогожкина и Ольги Рубан. Это самое полное собрание текстовых документов о Холодове. Там рассказывается в том числе о разных версиях, рассматриваемых следствием в первые годы после гибели журналиста. Там много документов и информации о жизни Холодова, именно оттуда я брала многие сведения для написания своей книги. Есть документальный фильм «Свобода печали», его я не видела. И еще есть книга «Дело Холодова» Екатерины Деевой, той самой журналистки, которая находилась в кабинете вместе с Холодовым во время взрыва и которую контузило. Эту книгу я тоже не читала. В какой-то момент я остановилась в начитывании статей, курсовых и насматривании записей архивных передач на ютьюбе, потому что поняла, что не занимаюсь документалистикой: не пишу книгу-биографию или книгу-расследование. Мой текст основан на ключевых событиях из жизни Дмитрия Холодова (и моих), но в художественных целях сцены беллетризированы.

Я пишу книгу-удивление о том, как росла и училась в городе, улицу в котором назвали в честь только что убитого мальчика-журналиста, и как это повлияло на то, кем я стала.

2.

По городу замороженному, солнечному и живому внимательно идут две женщины. Обе плотные, обмотанные в надежное, зимнее, которое было когда-то зверями. Солнце украшает жизнь женщин, украшает вытянутую вдоль желтых и розовых сталинок улицу. Одна женщина взрослее, прочнее, другая осторожнее, но круглее, она беременна. Та, что постарше, в дубленке, та, что младше, в шубе. Старшая женщина будто ведет на невидимом поводке свою дочь с еще одним ребенком внутри. Встречают еще одну. Тоще́е, ниже, в пальто с меховой оторочкой. С желтым бидоном – с желтым и красным цветами на боку. Останавливаются, чтобы говорить. Та, что полнее, предъявляет дочь с другим ребенком внутри. Встречной тоже есть что предъявить – бидон.

– Где молоко брала? – спрашивает та, что с дочерью.

– На Холодова, – отвечает та, что с бидоном.

Я видела в детстве этот эпизод, возможно, не раз. Это могло быть не молоко, а мясо. Или яйца. Или картошка. Хотя ее брали на рынках – с машин, в другой сезон. Женщины могли быть совсем иные. Например, молодые подруги в дубленках, гуляющие по магазинам. В руках у них сумки под кожу и пакеты. Сумка над пакетом в одной руке. И их встречает знакомая постарше в шубе, может быть их бывшая учительница. Из тех, у кого небольшая разница в возрасте со своим классом, когда она только приходит в школу, лет семь. У нее не бидон, а нейлоновая сплошная авоська, темная, с цветочками. Может быть, там торт «Птичье молоко», мой любимый. С жар-птицей на белой коробке. Перевязанный веревкой, за которую одна из дубленочных держит во второй руке торт, крепко, пальцами, через белую пушистую шерстяную варежку.

Женщину постарше и ее беременную дочь мы с мамой точно встретили когда-то зимой, на выходе из подвального магазина на улице Холодова. Мама их знала, они поговорили. А невысокая взрослая женщина в пальто с меховым воротом и с желтым бидоном с цветами – зимний уличный портрет моей бабушки в Климовске Московской области. Мое сердце рвется между тоской по тому времени – тогда еще живым близким людям – и сильнейшему желанию никогда не возвращаться в свое детство.

Сады мои, садочки, еще зеленые!
В этих садочках дорожка лежала,
На этих дорожках кузница стояла,
Во этой во кузнице кузнецы ковали,
Они ковали железы тяжелы!
На кого эти железы? На кого тяжелы?
Ни на вора, ни на плута, —
На того детинку, на горьку сиротинку.
Вечор молодца поймали, ему ноженьки сковали,
Ему ноженьки сковали, рученьки связали,
В санки посадили, в город возили,
В прием водили, в ставку становили,
Головку обрили, медом накормили,
Вином напоили, спать положили.
Проснулся молодчик, проснулся удалый:
– Свет мои кудри, свет мои русы!
Бывало, мои кудри по плечам лежали,
На то молодец уродился, в солдаты годился.

Рекрутское народное причитание

Дима и Война. Часть 1

Живает-бывает Дима. Война видит Диму и не может забыть его. Потому что выдранный с неба ангел. Высота, худоба, доблесть, светлые волосики (общий светлый облик клишово относится к ангельскому в том числе у Войны), светлые тоже, мирные, перегруженные добротой глаза. Слушается родителей, слушается учителей, не перечит, не хулиганит, не ленится, хорошо учится, любит все живое, обожает кошек. Непонятно, как Война подтаскивает к нему свой гнойный взгляд, но в СССР она прячется много где. Возможно, глаза Войны приносят на своей одежде или обуви, или под ногтями Димины родители – они работают на оборонном предприятии.

В городе за ромбами ПО-2 скрывается несколько штук таких, а десятки тысяч человек делают в них оружие и другие аксессуары Войны. Каждый день и много десятков лет. Во дворах города играют и визжат дети, играют не обязательно в войну, деревья размахивают листьями как документами, солнце заливает город своим маслом, в школах дети в форме встают, чтобы приветствовать учителя, в гастрономе продают или не продают продукты, в галантерее продают или не продают ткани, люди получают в порядке очереди квартиры, дачные шесть соток, а самые счастливые – возможность купить автомобиль. Живают-бывают. Горожане, которые не ходят никогда за забор предприятий, не осознают, что там живет Война. Но и многие из тех, кто пересекает проходную каждый день, тоже не понимают. Или думают, что это тут делается и живет защита от новой страшной Войны, и если она снова придет, то они будут готовы.

Но Война, как радиация, проникает в мирный город, сифонит через проходную, липко цепляется за подошвы сотрудников. Оружие, комплектующие и технику, которую они делают, часто продают в другие страны, для далеких войн, в которых небелые люди и часто небелые дети убивают друг друга из автоматов больше их роста и произведенных в мирном советском городе, где растет Дима и где его примечает Война.

Война привязывается к Диме, он чувствует, что что-то такое происходит, но срабатывает иммунитет – сложившийся из ангельской добрости, с которой он родился, и идеалистского воспитания. Родители Димы – инженер-математик и инженер-физик – создали совершенного советского мальчика. Электроник из плоти и крови. Набор из советской сказки, не применимый к жизни, особенно в семидесятых и восьмидесятых, когда многие обронили веру или рождались уже без нее, все разваливалось, а реальность не соответствовала декларируемому – любить родину, уважать старших, трудиться, думать в первую очередь не о себе, поддерживать «товарищей», не стремиться к материальному. Дима проводит лето в волшебном городе с церквями и монастырями, помогает с огородом не только бабушке с дедушкой, но и их соседям по даче. Никогда не ленится, ангело-тимуровец.

Дима подпускает к себе Войну, но через защиту от нее, через подвиги мертвых героев, через гулкость пустых орудий, память камней и сбереженных окопных рельефов. Родители привозят Диму и его брата на один проклятый полуостров не-сокровищ, где лежит россыпь мертвых камней, орудий и давно переработанных почвой героев.

Дима заглядывает в дуло пушки и тихо говорит: ау.

Война скалится и отвечает с того края: уа!

Дима пугается и тихо отходит к родителям. Он впервые говорит с Войной. Она приблизилась, но держит дистанцию. На Диме ангельская кожа, защищает его, но на ней уже оседают частицы Войны, как радиация.

Дима читает до брешей «Книгу будущих командиров» и «Трех мушкетеров», где воюют реальные или выдуманные люди, и делают это легко, красиво и профессионально. Диме это нравится, он тоже хочет быть воином, защитником и победителем. Ему обязательно надо повторить подвиги спартанцев, мушкетеров, русских солдат Петровской эпохи, советских солдат сороковых. Войне это нравится тоже, Дима с ней совсем рядом, она рядом с ним.

3.

Актовый зал с багровым занавесом и бархатушками. Или с зеленым. Или без занавеса вовсе. Официальное мероприятие. На сцене вступительные слова. Чтение стихов. Музыка. Сейчас не помню контента, но и тогда в него не вслушиваюсь. День памяти. Значит, октябрь. Октябрь цвета хаки. На улице ясно, еще тепло, я помню солнце и что я на улице без шапки. Актовый зал наполнен классами, которых сняли с уроков и попросили прийти сюда. Весь Пятый-бэ, частью которого я официально являюсь, тут. В первом ряду Зоя Александровна, она мама Дмитрия Холодова, завучи, учителя, наверное директор. Кто-то из коллег Холодова по «МК»[1]. Звенит звонок приглушенно, как из соседней квартиры. Но мы слышим, мы встаем всем Пятым-бэ и уходим посреди концерта. На нас оборачиваются и смотрят, осуждая. Пятый урок закончился, мы спускаемся в подвал спортзала, потому что наши мальчики играют с мальчиками из другого класса в волейбол.

Я уже тогда очень не люблю любой спорт, просто иду за всеми. До самого конца школы почему-то буду пытаться делать вид, что я часть класса. Минуты четыре наблюдаю за игрой. Пестро, попискивает то тут, то там пол под кедами. Маленькие люди мужского пола передвигаются по залу, тянут руки, их разделяет сетка на два фланга, как врагов, мне становится невыносимо неинтересно и невыносимо тупо. В школе я впервые узнала это ощущение – невыносимо неинтересно и невыносимо тупо, когда перед лбом будто ставят фанерную доску, и ты ничего не видишь, мало что соображаешь и не хочешь соображать, и все, что можно сделать, это шагнуть назад и уйти. Мне совершенно все равно, как сыграют наши мальчики, я никогда не считала их своими. На концерте мне не было невыносимо неинтересно и невыносимо тупо, но просто странно хоть по какой-то причине задерживаться в учреждении, кроме обязательных. Ухожу к бабушке и дедушке домой. Я до класса восьмого ухожу к ним всегда после школы, потому что бабушка возвращается после смены в детской поликлинике около трех и кормит меня обедом. И я остаюсь «под присмотром» до вечера. Потом меня забирает кто-то из родителей, вернувшихся с работы из Москвы.

Холодова находится ровно посредине между квартирой родителей и квартирой бабушки и дедушки. Я пересекаю Холодова почти каждый день. На следующий день учительница английского, еще молодая, но учившая Дмитрия Холодова, не злая, но в этот момент строгая, рассказывает нам, как плохо мы поступили и как расстроили Зою Александровну, когда ушли посреди концерта памяти, как только закончился наш последний по расписанию урок. Мы мямлим про наших мальчиков и бейсбол. Учительница вроде бы принимает объяснение. Мне становится стыдно, я понятия не имею, что чувствуют остальные.

4.

Люди, потерявшие Холодова, были свеже постсоветские, значит, совсем еще недавно советские. Все оплакивали молодого журналиста искренне, потому что стало можно быть искренними, но вместе с этим они почитали память так, как научились еще в СССР.

Случилось слияние ново-допустимого демократического выражения чувств и советских практик горевания. Наши школьные взрослые в отремонтированном «МК»-вестибюле, очевидно при помощи старшеклассников, сделали красный угол Дмитрия Холодова. Я помню его портрет-икону: выдранный с неба ангел, глядит мирными, добрыми глазами. Гвоздики, красное сукно. Вокруг школьные фото Холодова, из школьного журнала, вырезки из «МК» с фотографиями Холодова, в том числе после взрыва. Никакого trigger warning[2], понятия небезопасного для маленьких людей контента, тогда не существовало. Нам, детям, настойчиво показывали обгорелое лицо Дмитрия Холодова с широко раскрытыми от болевого шока глазами, его тело, без некоторых внутренних органов, как я потом узнаю, а если не вглядываться в фото, то просто обгоревший беспорядок, смешанный с беспорядком комнаты после взрыва: валяющиеся подпаленные куски ДСП, пластика, бумажные листы. У погибшего героя нет приватности, он уже отдал жизнь за свои идеалы обществу, значит, и его тело ему не принадлежит, его изуродованная плоть не безобразна, на нее можно смотреть, она – уже необходимый элемент памяти о великом подвиге, она уже памятник.

5.

В 1994-м, когда Холодова убили, ему было 27, а мне 9. Он работал в «МК», а я училась в Третьем-бэ. Наша с ним школа, как и все вокруг, распадалась от выслуги лет и от апокалипсиса. В Климовске, как и в любом заводском городе, все разваливалось особенно интенсивно. Здесь было мало работы, предприятия перестали производить много оружия, другие заводы тоже работали слабо, всех жителей глодали бедность и неблагополучие. Окраина города, где мы жили, торчала молодыми руинами недостроя. Семьи, в том числе моя, кормились тем, что выращивали картошку и бобы, собирали в лесу щавель, грибы и крапиву. В городе еще с советского времени вся вода шла по расписанию: с 7:00 до 11:00, с 14:00 до 15:00, с 17:00 до 20:00 и с 23:00 до 00:00. Горячая и холодная вода, а также отопление подавались и подаются до сих пор людям через КСПЗ[3] и два других предприятия, военное производство на первом месте перед комфортом людей. Люди запасали воду в баки и ведра. Когда воду «давали», часто происходили заливы и аварии. Виновниками заливов в МЖК[4] почти всегда становились дети. Это они забывали перекрывать вентили бака во время подачи воды, бак переполнялся, вода вытекала, не удерживалась долго в пространстве квартиры, где ей дали убежать, а стекала вниз через неплотные стыки панельных плит. Бывало, дети просто забывали закрыть краны. Вода разъедала немыслимо ценный, кровью добытый новый ремонт в стиле девяностых.

Вода ссорила соседей. Детей с родителями. Мы жили на четвертом этаже, поэтому и я заливала, и нас заливали. Однажды я проснулась в выходной поздно утром, родители выглядели невыспавшимися. Отец объяснил мне, что я не перекрыла вчера бак и, когда в 7 утра дали воду, она залила наш линолеум и спустилась к соседке, на ее новый ремонт. В другой раз я болела простудой, ходила в шарфе на горле по квартире и тут по косякам дверных проемов полилось водопадами. Вода журчала, капала, переливалась. Отец был в Москве на работе. Мама побежала на кухню и от стресса сумела сама разом снять со стены тяжелую навесную тумбу с документами. Потом мама отключила рубильник электричества в коридоре. Вода резво наполнила наши панельные коробы, мы стояли в домашнем озере по щиколотки и вычерпывали его в ведра ковшами. Позже вечером пришла бабушка и кричала на соседку, в основном из-за того, что больному ребенку, то есть мне, пришлось черпать воду. Мне было неловко за бабушку, но одновременно приятно, что она так за меня беспокоится.

За заливы меня не лупили, это же не плохие оценки и не грубости. Грубости – это обычно была моя правда, то, что я думала. Соседскому сыну, который забыл в тот раз перекрыть воду и ушел гулять, сильно досталось. На него страшно кричали, его били, и он плакал. Когда такое случалось, нам, детям МЖК, было стыдно пересекаться с соседями в подъезде или во дворе, многие знали, слышали, что мы провинились.

Иногда напор первой воды мог просто выбить кружку из рук, она падала в раковину и разбивалась.

6.

Раздевалка спортзала, бомбоубежище в военном прошлом, часто превращалась в болото. Это был еле освещенный прямоугольный каменный мешок-подвал с кривым полом. Вода скапливалась в одной наклоненной половине, как в емкости, так что раздевалкой можно было пользоваться. Это пространство было небезопасное, как и все остальные в школе. Там, несмотря на темноту, проявлялись всякие неприятные обстоятельства: физические недостатки, бедность, несуразность. Это был маленький суд. Меня там судили, но не сильно: за то, что я заправляю майку в колготки (но так теплее) и что мой рюкзак с Симбой очень большой (это правда, но он был очень красивый, мы купили его на Покровском рынке).

Как и раздевалкой, всей школой нужно было пользоваться осторожно. Мраморные ступени школы в вестибюле и на лестницах щербатили, побелка со стен и потолков обваливалась, в туалетах пахло, не находилось мыла и воды, и не было никаких там дверей перед унитазами (но стояли перегородки между). Я не знаю, как выглядит школа номер 5 внутри сейчас, кроме куска первого этажа, который мне удалось увидеть недавно. В 1994-м в город начали приезжать журналисты «Московского комсомольца», на деньги газеты они сделали ремонт вестибюля и установили мемориальную табличку Дмитрия Холодова. Я помню уставших курящих взрослых на углу школы, выглядящих как-то совсем иначе, чем все те люди, кого я привыкла видеть у себя в городе. Они не смотрелись богаче, солиднее, а просто были другими. Журналисты и люди тогда вообще много курили и пили, Дмитрий Холодов не курил и не пил никогда.

7.

Постсоветский педагогический состав чтит память Холодова после его гибели так, как совсем недавно чтил память подольских курсантов или Зои Космодемьянской. Только искреннее, больнее. Холодова в школе, в городе многие знают и помнят. Он совсем недавний – настоящий, живой человек. В 1994-м до сих пор работают педагоги, которые его учили.

Но из парня, бегущего на электричку вместе с остальными худыми и бедно одетыми студентами и молодыми специалистами, заходящего в климовский гастроном, катающегося на лыжах и собирающего грибы в лесу за станцией Весенняя, жители делают культовую фигуру. Отчасти на автомате, отчасти нарочно, отчасти от горя, отчасти от гордости. Торжественные линейки: под мемориальной доской Холодова выстраиваются дети-школьники, отделенные нарисованной на асфальте мелом линией от взрослых – педагогического состава и журналистов. Концерты памяти в актовом зале с самодельными стихами и песнями, сердечными словами от учителей и журналистов с портретом-иконой с черной лентой. На уроках – доклады школьникам учителями, выступления коллег из «МК», доклады учениками учителям, конкурсы школьных сочинений о Дмитрии Холодове, публикации лучших сочинений в климовских газетах. На школьной мемориальной доске Холодов не похож на себя, за основу взято его юное фото, будто легенда о легенде о его школьных годах. Расплывчатое улыбающееся лицо, плечи в школьной форме, все вдавленное золотым в черную каменную плиту.

Тогда подобные доски современникам были редкостью, особенно на школах. Сейчас устанавливают на фасадах школ памятные таблички убитых на нынешней войне недавних выпускников. Родители и администрации школ иногда выражают недовольство: табличек становится слишком много, это может испугать детей.

Дима и Война. Часть 2

Дима оканчивает школу почти на отлично, но с четверкой по военной подготовке. Это не Дима недостаточно хорош для предмета, это предмет недостаточно героичен для Димы. Война ждет, отрыгивает кровью. Даже теряет Диму из вида, тот движется по выдуманному советскому раю – поступает учиться на инженера в МИФИ, на удивление учителей нашей с ним школы, он же чистый гуманитарий, любящий историю. На первом курсе вешает в институте объявление-приглашение проехать с ним по старым русским городам на велосипеде и указывает, что ночлег и еда не гарантированы, но уйма впечатлений – да. Отзывается только один мальчик, обычный. Не знает, с кем едет путешествовать: Jesus Christ on a bike!

Они паломничают по разным старостям средней полосы, крепостям, заброшенным усадьбам, мощеным или асфальтовым дорогам, или бездорогам вовсе, монастырям и церквям. Дима много фотографирует, он любит русские церкви. Их архитектуру он слушает как музыку. Старинная музыкальная шкатулка с колокольчиками. Святое и героическое всегда тут звучит рядом. (Дима так любит церкви, что у себя дома волонтерит – восстанавливает церковь рядом со своим городом, единственную сохранившуюся тут с XIX века. Время еще такое, что это редко и смело.)

Лица с икон и фресок смотрят сверху вниз, но отличают Диму от других людей. Война впервые за много месяцев замечает Диму в церкви, в глазок мощевика из иконы полководца. Дима и его сопутешественник едут дальше. Война нанизывается пудовыми грузами на спицы велосипедов. Очень странные дела. Мальчикам совсем тяжко крутить педали, держать руль, они неожиданно очень сильно устают. У Димы нет сил даже фотографировать. Решают, что, возможно, две недели достаточно, садятся в ближайшем городе в электричку до Москвы. Дима возвращается домой, у него долго потом трясутся руки от перенапряжения, но он счастливый.

А Война тут как тут. Дима учится в институте с военной кафедрой, но его имя-фамилия все равно оказываются в списке призванных в армию. Листок присылают прямо на кафедру вуза. Не ясно, ошибка – призывать первокурсников или намеренное желание закрыть недобор призывников студентами. Можно поспорить, разобраться, доказать неправоту, договориться, но так не ведут себя настоящие воины. Дима идет, как он говорит матери, «исполнять свой долг».

Война почесывается, понравившийся ей ангел становится к ней ближе, вот он уже в военной форме. Она теперь может чувствовать его каждый день через его форму. Он служит «хорошо» на проклятом полуострове, на авианосце с именем этой самой земли. Сначала Диме сложно, потом он привыкает. Из института, откуда его отправили служить, высылают учебники по физике. Дима читает их, когда есть хоть какое-то свое время. За отличную службу его фотографируют с автоматом в парадной форме. Карточку он отправляет родителям. Красивый и смелый, преувеличенно суровый, насупил брови, зачем-то с оружием.

«За отличные успехи в боевой и политической подготовке, примерную дисциплину и безупречную службу в рядах Вооруженных сил СССР наградить матроса Холодова ДЮ личной фотографической карточкой, снятой при развернутом Боевом Знамени воинской части»

Командир в/ч 42615

Подполковник Андрейчук[5]

Примерный солдат. Упал – отжался. Сливочное масло – главный деликатес, его дают раз в неделю. Вокруг позднее советское царство. Хмарь и солнце. В фильмах того времени, исторических или об актуальности, очень много солнца. Ласковое, вечернее, но яркое, из последних сил горит перед закатом империи. Дима служит как дворянин, советский дворянин. Пишет родителям гриневское письмо. Служит скучно, война сама зевает. Дима делает все как надо, как ему говорят, демонстрирует идеальную дисциплину, он же хочет стать блестящим воином. Но что-то происходит, неочевидное и невероятное, год – он солдат, и тут, как в сказке, он делается матросом: солдатоматросом, говорит Дима потом. Его и сослуживцев заставляют много бегать по земле. Земноводное чудо-юдо. А его подполковник становится вдруг по щучьему велению генерал-майором. А на огромном железном корабле вдруг откуда ни возьмись появляются люди, которые призваны служить на военных сборах, но у них дисциплина-чудовище, и служат они не служа, а гуляют и пьют. Впервые Дима видит столь явное несоответствие военной сказки – военной яви. Нравы этих людей недотягивают до его нравов, их вера до его веры, он идеальный советский человек, а они обычные. Это несправедливо, это неправильно, это недостойно. Так не должна быть устроена защита от войны. В Диме вызревает возмущение. Войне становится интересно, ее скучный, совершенный, выдранный с неба знакомый начинает злиться. Слазит тихонько херувимова шкура, шаг через границу волшебного леса. А Войне только того и нужно: теперь она легко и крепко наматывает на него путы, ему от нее уже не уйти.

8.

Деревня Климовка – оттого что старосту невольных людей зовут Климентом, первая половина XIX века. Здесь потом будет город Климовск. Крепостные эти не крестьяне, они занимаются извозом. Таксисты XIX века. Железная дорога рядом, и в XX веке тут развивается бизнес – товарищество делает детали для ткацких станков. То есть машиностроительный завод тут появляется еще до революции. Потом собирается СССР – трансформер из железных механизмов и человеческого мяса, машиностроительный завод пригождается и милитаризируется. Еще открывается фабрика деревянных игрушек. Приходит огромная война – единственная в советской и постсоветской истории, которую можно называть войной сразу, на заводе производят мины и патроны. Появляется конструкторское бюро, институт. Изобретение, разработка, производство. Герб – открытая книга, под ней шестеренка. Потом, уже после прекращения СССР, перерисовывают – открытая книга, под ней два ткацких челнока – дань памяти о давнем времени.

В девяностые заводы, конструкторское бюро, институт, завод немного втянулись в конверсию. На окраине города где-то, ближе к деревне Коледино, за гаражами, начинают производить орехи в шоколаде «Джаз». В десятых в Коледино же строят огромный склад «Вайлдберриз». И все же сейчас Климовск опять – «жемчужина оружейно-промышленного комплекса Подмосковья». Мой дедушка 50 лет прослужил инженером-конструктором в Конструкторском бюро автоматических линий (КБАЛ им. Кошкина), там же в восьмидесятые мои родители несколько лет работали программистами. Теми самыми, которые в белых халатах держали в руках перфокарты. Картонки, истыканные ровными рядами чисел и дырок, валялись по квартире. Я рисовала на них. Родители Холодова работали инженерами-конструкторами в Центральном научно-исследовательском институте точного машиностроения (ЦНИИточмаш) много десятилетий. Холодов работал там тоже, в белом халате, с перфокартами, несколько месяцев после окончания института. Сейчас ЦНИИточмаш – часть Ростеха.

9.

Улица Холодова в Климовске стала привычным, от лени, спешки или недостатка сил, сокращенным топонимом. Она обронила «Дмитрия» в быту. Осталась такой только на картах, и в документах, и на надомных табличках. Зачем, рассказывая про то, где брала молоко или мясо (это почти всегда брала, не брал, женщины чаще всего ищут продукты в магазинах), проговаривать «на улице Дмитрия Холодова». Жители захотели, жители сокращают. Название одомашнилось, адаптировалось, растеряло свой изначальный смысл, свою трагедию. Людям надо жить дальше, покупать молоко, каждый день пересекать Холодова по дороге в школу, в магазин, на электричку, на автобус, на завод, в поликлинику. Холодова – звучит как женская фамилия. Словно улица сделалась женой человека, давшего ей название. Дмитрий Холодов никогда не был женат.

10.

Холодова тянется от Симферопольского шоссе, асфальтит мимо рядов кирпичных хрущевок, мимо повернутой к ней боком школы, похожей на гигантский каменный сервант. Дальше мимо жирно-желтого комплекса сталинок, мимо ПО-2 с детским садиком за ним, мимо снова хрущевок, мимо каменных трехэтажек с деревянными лестницами в подъездах, мимо красных высоток двухтысячных, и упирается в забор. Справа – в конце улицы – теперь магазин, в котором продают патроны.

Я еду в автобусе 426 с мягкими синими креслами, идущем полупустым в Москву, без пробок и остановок (вечером всем надо, наоборот, из нее). Слышу, как человек в футболке и с бобриком говорит в телефон, что он съездил за патронами в Климовск, потому что тут они при заводе гораздо дешевле. Это было лет шесть назад. Так я узнала, что в городе моего взросления есть такой магазин. С патронами и оружием, как в Америке. Я нашла его на карте, сто метров налево от окончания улицы Холодова. Она начинается школой и заканчивается оружейным магазином.

11.

Много лет я была уверена, что окончила школу им. Дмитрия Холодова.

муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 5 с углубленным изучением отдельных предметов им. Дмитрия Холодова

средняя общеобразовательная школа № 5 с углубленным изучением отдельных предметов им. Дмитрия Холодова

школа № 5 с углубленным изучением отдельных предметов им. Дмитрия Холодова

школа им. Дмитрия Холодова

Во многих источниках в интернете, например в «Википедии», говорится, что именем Холодова назвали школу, которую он окончил. Этого хотели учителя, коллеги, родные Холодова. Осталась бумага из декабря 1997 года с официальным решением тогдашнего мэра Климовска дать пятой школе имя Дмитрия Холодова. Но это наречение осталось мифом, таким важным и естественным, что я/мы приняли его за правду. В статье «МК» 2014 года говорится, что в финале девяностых школу реорганизовывали, получали аккредитацию, меняли директора. Переименовка замоталась. А потом наступило другое время. Именем человека, боровшегося с коррупцией, стало странно называть учреждения. В десятые педсовет школы снова отправил запрос. Губернатор Подмосковья прислал ответ, что у Холодова не было государственных наград, поэтому назвать школу его именем невозможно.

Школа номер 5 – учреждение – казенный прямоугольник из кирпича. При мне покрашенный в розовый, строение довоенное или сразупослевоенное. Когда пишешь или говоришь так, то всем тут сразу понятно, что за война. Это наша главная война, самая признанная, самая принимаемая, самая любимая, самая страшная, на которую принято и велено равняться сейчас, черпать из нее вдохновение и смыслы.

12.

Средняя общеобразовательная школа № 5 с углубленным изучением отдельных предметов не имени Дмитрия Холодова стоит на Холодова, но перпендикулярна ей. Поэтому ее официальный адрес – Симферопольская улица, которая вытянулась вдоль Симферопольского шоссе. Его видно за спортивной площадкой, за деревьями, за променадной улицей со скамейками, из окон многих учебных кабинетов. Симферопольское должно было дойти до Крыма, оттого и название, но не дошло. Дмитрий Холодов служил в Крыму в Советской армии, рядом с Севастополем. И родители возили его туда в детстве. Я никогда не была в Крыму и никогда туда не поеду.

13.

Холодова в точке пересечения с Западной всегда то с лужей, то с жирным салом льда, то набита сложногеометрическими желтыми и оранжевыми листьями. Здесь в сталинке жил одноклассник, который много лет ломал мне жизнь. Другие тоже ломали, каждый, каждая по чуть-чуть, и жили на других улицах нашего города. Может, и сейчас некоторые из них там. В Климовске редко принято уезжать, а принято оставаться в родном подъезде, в родной квартире с родителями, приводить туда жен, мужей, приносить туда кульки из роддома и растить детей там же. Мои знакомые ровесники, думаю, никогда не вспоминают о своем поведении по отношению ко мне или к другим. И это логично. Мне повезло, в нашей школе не было принято бить и насиловать, все же район образованных людей. Издеваться можно другими способами. Главное, начать, а дальше идет по проторенной – объект травли годами живет в заданной формочке и сам не может иначе. После тридцати я не вспоминаю о своих одноклассниках тоже, разве что сейчас, пока пишу книгу о том времени, когда была ребенком.

14.

Я иду в школу номер 5 по многим причинам. Раз – она ближе всего к моему дому. И ровно через Холодова – между адресами моих родителей и моих бабушки и дедушки. Меня удобно забирать из школы всем поколениям моих родственников. Я сама могу быстро дойти туда или туда. Два – эту школу окончил мой отец. Три – она считается подходящей для личинок-инженеров. Здесь крутые учителя физики и химии. С гуманитарными науками тут жиже, но какой еще быть школе в инженерном городе. Она и правда неплоха в девяностые и нулевые. Некоторые учителя, в основном естественники, получают премии Сороса[6]. Это чрезвычайно престижно в те годы, опасно сейчас.

Многие выпускники пятой без дополнительных мук и денег поступают в МИФИ, Менделеевский, в МЭИ или Баумана. В начале нулевых курсы, а потом экзамены в Менделеевский проводятся прямо в школе. Почему Холодов учится в пятой? Семья Холодовых живет у четвертой гимназии. Подъезд их дома в метрах десяти от забора четвертой школы. Холодов идет сначала туда, но в его первый класс набивается больше пятидесяти учеников и учениц. Холодова переводят, и он оказывается в пятой школе, куда ему добираться пешком 15 минут. Это ничего по московским меркам, но далеко по климовским. Особенно темным утром, зимой, с лыжами.

У Холодова, в отличие от меня, кажется, ровное, светло-советское (а бывает и темно-советское), вероятно даже счастливое, пребывание в школе. Учителя относятся к нему хорошо, потому что он отлично себя ведет и недурно учится. Его мирность и добрость, судя по рассказам Диминой мамы и учителей в разных интервью, пропускают и принимают одноклассники – почему, мне неясно. Вероятно, он настолько иной, что они не знают, как применить к нему земные издевательства. Может, в советский застой люди были не такие нервные, бедные и злые, как в девяностые. Или Холодов уже тогда умеет находить общий язык со всеми. Это его качество потом пригождается ему в журналистских интервью при добыче правды.

15.

Мне хотелось умереть с первого класса и лет до двадцати пяти. Но в России – советской, постсоветской – смерти как грибов в лесу. Так что не любить жизнь казалось мне чрезвычайно естественным. Особенно когда постоянно болтаешься в неопределенности и ужасе просто оттого, что ходишь на уроки, возвращаешься домой и по кругу. Все школьные годы и еще несколько последующих я находилась в смертельной опасности от самой себя. Но мне повезло, в моем времени, в моем районе, в моем тоненьком окружении не было наркотиков, алкоголя, ранней сексуальной активности. Мой страх перед людьми оказался мне на руку. Я почти ни с кем не общалась, некому мне было предложить косяк с травой или перепихнуться на стройке. Просто я не хотела жить. Тогда не было принято разбираться в эмоциях детей: главное, кормить, одевать, учить, лечить. А довольно тяжело проделывать это все в условиях постапокалипсиса.

Эмоциональная жизнь детей тогда равнялась духовной, необходимо было научить их почитать чужой подвиг, чужую смерть. Проблемы сверхчувствительных детей не считались тогда важными и вообще существующими. Травля иногда начинается с некоторых взрослых, детей легко программировать, они пустые мясные флешки. Думаю, что кто-то из моих одноклассников, как и Холодов, чувствовал себя в школе ОК и, может, даже счастливо. Мне не очень повезло: сверхчувствительность, обстоятельства.

Мою сломанную социальную ракету запустила учительница начальных классов. Она выбрала всем роли, разумеется подгоняя под характер и бэкграунд: этот хулиган, эта отличница, это умная себе на уме принцесса, этот дебил, а эта добыча для вашей и моей легкой ненависти, выражаемой чаще всего через слова. Мне было 7 лет. Кажется, если бы я не нервничала, то могла бы неплохо учиться. Учительница дергала меня замечаниями во время уроков, подзывала к себе после и объясняла, как плохо я сегодня одета, какие нечищенные у меня ботинки. Я не выдерживала, плакала и не могла концентрироваться. Дети, маленькие злые и опасные зверушки, впитывали команду «фас». Учительница называла меня вишней и еще как-то странно. Это была ерунда, но я была сверхчувствительной.

Мою недоросшую одноклассницу, которая выглядела как крохотная деревенская Алиса Селезнева, с каре и огромными светло-синими глазами, она вывела однажды перед классом, чтобы все посмотрели на ее залитую зеленкой рану на выстриженной макушке: девочку в огороде атаковала собака. Кажется, все смеялись, и я тоже.

И не только в этот раз. Семья девочки жила по-деревенски и бедно, от этого она одевалась во что находилось, и пахло от нее по-разному. Учительница всегда находила для нее свои слова. Девочка никогда ничего не говорила, ни с кем не дружила и ушла из школы после первого класса.

С детства я чувствую на себе опасность слов, их силу. В начальных классах за меня отзывы о прочитанном писала мама. Каждый раз я напоминала ей о задании поздно в воскресенье, в восемь-девять вечера. И мы садились писать, она надиктовывала мне пять-семь предложений. Я разлиновывала листок, складывала его книжкой, рисовала обложку или клеила на нее аппликацию. Когда я стала старше, появились сочинения и изложения. Чтобы не нарушать репутацию относительно хорошо пишущей, мне пришлось научиться «хорошо писать» самой. У меня стало получаться. В последней четверти улицы Холодова в трехэтажном каменном доме с деревянной лестницей жила моя учительница русского и литературы, из-за которой я любила литературу, сочинения и немного бодрее протащилась через десять лет. Спустя какое-то время, когда я уже передвинулась в Москву, учительница русского и литературы переехала в многоэтажку на другой стороне Холодова и уволилась из школы.

Моя учительница начальных классов, когда я еще училась в школе номер 5, переехала в Подольск, жить и работать в местной школе, запускать там чьи-то другие социальные ракеты. В моих старших классах она приехала на новогодний праздник в школу имени Холодова. Мы все подошли к ней здороваться, я отчего-то была счастлива ее видеть. В толпе детей она вглядывалась в меня, копаясь в памяти, и неуверенно спросила: «Катя?»

16.

В детстве и подростком я не читаю газет. Не смотрю новости. Мне, в общем, все равно, как и чем живет эта огромная покореженная страна. Мне бы как-то проползти самой, выдохнуть в какое-то неясное, непроглядываемое, ненащупываемое «будущее». Я не читала ни одного материала Дмитрия Холодова до того, как начала делать исследование для этой книги. Школьницей я, хоть и хорошо пишу, не участвую ни в одном конкурсе сочинений, посвященных Холодову. Не помню, что их объявляют, хотя там участвуют мои одноклассницы.

Может быть, я просто не замечаю этих «опенколлов». Не езжу с группой одношкольников в редакцию «МК», не общаюсь с журналистами, даже не знаю об этих поездках. Организацией всех этих активностей и памятью Холодова в школе занимается завуч по воспитательной работе, она же учительница информатики. Дома у меня нет компьютера, и я не умею им пользоваться. Все мои силы на информатике уходят на то, чтобы набирать значки на клавиатуре попеременно двумя пальцами, на элементарное программирование у меня не остается сосредоточенности. От излучения пухлого экрана бэка болит голова и подташнивает.

17.

Холодов всегда слушается старших, учителя для него авторитеты. Он бунтует против системы только раз, когда всех учеников мужского пола обязывают в определенный день появиться в школе в галстуках. Пацаны холодовского класса приходят в бабочках, и Дима тоже. Его встречает учительница истории на лестнице нашего с ним учебного заведения и так и говорит ему: и ты, Дима, тоже? Он выбирает тут солидарность с друзьями. Один за всех, все за одного. Настоящий перелом происходит в армии, когда Холодов впервые в реальных позднесоветских обстоятельствах видит армейское начальство и его действия. Он осознает, что не все люди, наделенные властью, ее заслуживают. Холодов снова начинает бунтовать против авторитетов, старших по званию, когда начинает писать о коррупции в постсоветской армии. И он не останавливается бунтовать до смерти.

В школе я никогда не бунтую против старших. Возможно, только раз, и то зря, когда учительница русского и литературы, дежурящая на проверке сменки (чем только не занимаются учителя), не пускает меня без нее. У меня плохое настроение, я чувствую в очередной раз несправедливость, в первую очередь социальную. Время романтики прошло. Я несусь по времени телом и ступнями, а не просто расту, все время хочу есть и желаю обладать шмотками, игрушками, гаджетами того времени. И у меня ничего этого нет, может быть только какая-то еда. В моей семье по разным причинам тогда плохо с деньгами. И мы – одни из самых небогатых среди бедных. У меня так быстро растет нога, что сменки нет. Я что-то грубо отвечаю учительнице и оббегаю ее, но называю ей свой класс и фамилию, потому что она спрашивает. Меня вызывает компактный бородатый завуч, отчитывает меня, все время повторяя, что я никто, козявка, по сравнению со взрослым заслуженным учителем. Я молчу, но согласна, тогда и сейчас, что плохо себя повела по отношению к немолодой женщине, на которую навесили привратничество. Много лет спустя я узнаю, что та учительница – выжившая в блокаду, и понимаю особый размах его ненависти. Что такое блокада на самом деле, не из фасадной советской памяти, я понимаю только на занятиях Полины Барсковой в нашей литературной школе.

Спустя несколько лет после того случая со сменкой в старших классах звучит звонок на перемену с урока того компактного завуча. Я встаю. Завуч говорит, что он не разрешал вставать, и называет меня небоскребом. Я молчу. Вокруг смеются. Я самая высокая в классе с первых лет школы, и я среди нескольких самых высоких людей школы в последние годы. Мой одноклассник с улицы Холодова потом еще какое-то время обзывает меня небоскребом; когда я пытаюсь защищаться, он говорит, что раз этому завучу можно, значит, можно и ему. Почему-то не спорю дальше, не говорю, что это глупость, которую повторять унизительно даже за навязанным взрослым. Я перестала обращать внимание на авторитеты только после тридцати, когда стала преподавать сама.

Дима и Война. Часть 3

Дима возвращается из армии и идет доучиваться в свой сложный институт. Путешествует на электричке туда и обратно в свой город. Где-то в родном лесу, куда он с детства ходит кататься на лыжах, Дима встречает лисят Мика и Шума и начинает записывать их истории. Они гиннессисты, в моде тогда Книга рекордов Гиннесса, капиталистический аналог стахановского движения, воплощение утопической советской продуктивности, только для Гиннесса можно не работать, а делать что хочешь, хоть собирать грибы на вес или есть пирожные на скорость. Лисята все время стремятся поставить рекорды. Одна из их историй, записанных Димой, называется «Военная тайна». Это Война держит путы. Она ждет. Возможно, возвращаясь в темноте в электричке, на асфальтированной дороге, между станцией Весенняя и Симферопольским шоссе, Дима начинает чуть спотыкаться, или, просыпаясь рано утром, лежа в постели, он чувствует, что не может пошевелить одной ногой или обеими, это путы Войны.

Дима очень талантливый студент и инженер. На четвертом курсе он сам создает высокоточный цифровой термометр. Он оканчивает институт на отлично. Приходит работать инженером-конструктором на родное оборонное предприятие своих родителей. Надевает белый халат, будто он доктор. Он заходит с Войной у себя за спиной через проходную. Война внутри тоже есть, но она не особо счастливая тут. На предприятиях она с каждым днем тает. Государство перестанет заказывать оружие у людей города. Работы на войну становится совсем мало. Все меньше и меньше людей пересекает проходную. Дима снимает халат через несколько месяцев, никакой он не доктор и даже не инженер, хоть и может собрать компьютер.

Дима приходит на местное радио. Там работает бывшая коллега его родителей. Она гораздо раньше сняла белый инженерский халат. Дима хочет устроиться звукорежиссером. Но главная редакторка радио, поговорив с ним, предлагает ему: стань корреспондентом. Она скажет тридцать лет спустя, что радио это будто и существовало только для того, чтобы Дима превратился в журналиста (хотя он бы им все равно сделался). Дима бегает по городу, записывает репортажи на социальные темы. Он такой молодой, худой, светлый и доброглазый, что люди легко ему открываются. Дима делает репортаж о прорыве канализации, которая затопила дачи. Он злится на несправедливость, коммунальщики ничего не делают, люди страдают, а Дима уже приземленный ангел, и его голос по местному радио молвит: «Дерьмо на улицах». Дерьмо – не сказочное слово, оно из жизни. Так прямо постсоветская пресса в маленьких городах еще не говорит, Дима всех удивляет. Он берет интервью у барыни, которая как дулевская игрушка в Загорском музее: руки в боки, позолоченная и возглавляет все гастрономы его города, она потом жалуется главной редакторке радио, что та послала к ней пацана в штанах с вытянутыми коленками. Диме все равно, как он одет.

Диме скучновато писать-записывать про социалку мелкого, даже родного, города. Войне тоже скучно, она дергает его за путы. Его судьба теперь связана с ней навсегда. Она видит его всегда. Он откликается на объявление в популярной тогда московской газете «Московский комсомолец». Жители подразваленного царства читают ее от сих до сих. Газете верят, Диме, который ничего кроме правды не хочет, как раз туда и надо. Он приносит свое маленькое журналистское резюме и истории из жизни Мика и Шума. Его берут, правда правят-правят-правят его первые статьи. Скоро Дима отправляется корреспондентом на настоящую войну. Разрешается работать и проводить съемки в зоне боевого действия. Война наконец заглатывает его.

18.

В детстве я мало что понимаю. Ощущаю реальность вокруг по касательной. Но дело Холодова я замечаю. Знаю про названные улицу и школу, вижу заставку в телевизоре с иконой-портретом, красный угол в вестибюле школы, мемориальную доску, присутствую на концертах памяти. До меня доходит, что журналистика – это очень важная и уважаемая профессия. В каком-то срединном классе, кажется тогда идет Вторая чеченская, я пишу сочинение про свои мечты. Там я загадываю, чтобы прекратились убийства журналистов. Мои родители читают текст и строго мне говорят, что вообще-то, кроме репортеров, в стране погибает огромное количество других обычных людей. Я, как всегда, не нахожусь что ответить. Ведь в своих детстве и подростковости я совсем не артикулирована. Не знаю, как объяснить про эту вот важность добычи правды.

Мой физмат-класс прижимает меня своим давлением так, что я с трудом могу дышать. Я не люблю людей, а точнее, боюсь их, они мне неинтересны, но я нащупываю своим пониманием журналистику как что-то заманчивое, перспективное, не физматематическое. Как нечто, за что тебя может полюбить сразу огромное количество людей, за что тебя начнут читать, слушать и слышать, за что твоим именем назовут улицу и школу. Я решаю стать журналисткой.

19.

Я пытаюсь покинуть школу номер 5 после девятого класса. Но не из-за травли. Не из-за того, что у меня тяжелейшая недиагностированная и никому не интересная подростковая депрессия, из-за которой я сразу падаю спать, как только прихожу из школы. «Если б нас теперь пустили в поле, / Мы в траву попадали бы – спать»[7]. У меня есть тогда подруги, не помню, почему я не говорю с ними об этом. Мой отец говорит мне, что днем я спать больше не должна, потому что это неправильно, спать нужно ночью. Даже не думаю помочь себе и найти слова, чтобы объяснить свое состояние.

Я пытаюсь покинуть школу номер 5 в поисках лучшего учебного учреждения. К финалу девяностых становится очевидно, что школа номер 5 недостаточно хороша по некоторым параметрам. Здесь сильные естественники, но не очень с математикой и историей. Я сдаю экзамены в экономический класс четвертой гимназии, я сдаю экзамены в экономический класс подольского колледжа. Профессия экономиста тогда модная, то есть востребованная, денежная.

Однажды после экзамена в колледже возвращаюсь из Подольска на маршрутке. На экзамены принято наряжаться – на мне мамин летний светло-изумрудный костюм: брюки и короткорукая блузка с декоративными крыльями-лацканами. Приближаемся к моей остановке, я всегда очень нервничаю перед выходом из транспорта, боюсь пропустить остановку, не люблю вступать в коммуникацию с водителем. Маршрутка тормозит, я привстаю, согнутая низким потолком, открываю тяжело елозящую дверь и шагаю одной ногой наружу, зависая ею. Маршрутка начинает двигаться. Это ложная остановка на светофоре. Начинаю падать из едущей маршрутки на Симферопольское шоссе. Я крупная, выгляжу лет на 10 старше в свои 15, еще и в мамином костюме. «Женщина!» – кричит, очевидно мне, водитель. Меня хватает взрослая крепкая пассажирка за ворота-крылья маминого костюма. Меня болтает туда-сюда в ее руках, чуть из маршрутки, чуть в маршрутку. Не помню, где там мои руки, скорее всего, просто висят от ужаса. Маршрутка наконец тормозит на моей остановке. Чудо-женщина выпускает лацканы изумрудного костюма. Я, никому ничего вымолвив, спускаюсь из маршрутки и быстро иду в свой панельный МЖК.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 «Московскому комсомольцу». – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, примечания редактора.

Вернуться

2

 Сообщение, предупреждающее о стрессогенном контенте (англ.).

Вернуться

3

  Климовский специализированный патронный завод.

Вернуться

4

 Молодежный жилой комплекс, такие возводились по всей стране в позднесоветское время по комсомольской программе и предназначались для молодых семей (будущие жильцы сами принимали участие в строительстве).

Вернуться

5

 Из книги: Дмитрий Холодов: Взрыв. Хроника убийства журналиста / Сост. С. Рогожкин, О. Рубан. М., 1998.

Вернуться

6

 Фонды, учрежденные Соросом, объявлены нежелательными на территории РФ.

Вернуться

7

 Из стихотворения Н. А. Некрасова «Плач детей».

Вернуться