Риту Мукержи
Смерть по частям

Смерть не приходит сразу вся,
Но губит по частям —
И рану – дав для Жизни шанс —
Прижжет блаженно нам…

Отсрочку получает Мышь —
Ослабит хватку Кот —
Чтобы Надеждой раздразнить…[7]

Ritu Mukerji

Murder by Degrees

© Елена Тепляшина, перевод, 2024

© Андрей Бондаренко, оформление, 2025

© “Фантом Пресс”, издание, 2025

Пролог

Она дышала негромко, сбивчиво. Скорчившись за колонной, закрыла глаза и прижалась пылающей щекой к камню, словно его твердыня могла придать ей сил. Несмотря на ночной холод, по спине ручьем стекал пот, и шерстяное платье насквозь промокло.

Она выскользнула из экипажа, когда тот человек остановился напоить лошадь. Он что-то гневно закричал, но она кинулась бежать не глядя. Дома и фабричные склады в этот поздний час тонули во тьме, свет в окнах не горел. Она бежала по безмолвным проулкам, спиной ощущая неумолимого преследователя.

Но вот улица кончилась, она почувствовала, что домов вокруг уже нет. На фоне ночного неба отчетливо вырисовывались очертания деревьев и холма. Да это же вход в Фэйрмаунт-парк. Знакомое место. Она приходила сюда отдохнуть, прогуляться, полюбоваться рекой и лесом.

Она побежала через парк, к реке. Извилистые тропинки вели к живописным фонтанам, днем здесь неторопливо прогуливались целые толпы людей. Но сейчас просторные лужайки и ухоженные кусты маячили во мраке размытыми жутковатыми пятнами.

Взошла луна, озарив водные просторы. На возвышении над плотиной она разглядела сооружения водопроводной станции. Река в ее верхнем течении разливалась мирным прудом с гладкой, как сланец, поверхностью. Вода с тихим плеском переливалась через порожек запруды.

Зря она не осталась там, среди домов. Надо где-то спрятаться.

Она вбежала в первый павильон, похожий на древнегреческий храм, и ее шаги гулко зазвучали в просторном помещении. Изящные строения стояли в ряд, величественные колонны блестели в лунном свете. Настоящее сказочное королевство, только в бальном зале безлюдно. Хотелось вообразить себя нарядной принцессой в ожидании первого вальса, в роскошном платье, волочащемся по полу. Но она спотыкалась, а ноги ослабели и болели от напряжения.

Вся эта красота была искусной маскировкой очистных сооружений, здесь фильтры день и ночь пропускали через себя речную воду, очищая ее для нужд большого города. Под ногами слышалось мерное поскрипывание вращающихся колес. Где-то наверняка есть дверь, которая ведет в машинное отделение. Если бы только она сумела пробраться вниз.

Первая дверь. Прошу тебя, господи. Подергала ручку. Заперто. Она отчаянно заколотила в дверь, навалилась плечом. Нет, заперто накрепко. Она бросилась к следующему строению, снова потянула дверь. Тоже заперто. От ужаса стало трудно дышать, но она подавила рыдания.

Вот и последняя площадка над плотиной. Дальше бежать некуда. Она остановилась и перегнулась через ограждение. На лицо попали брызги воды, падавшей внизу изящной дугой. Ниже запруды река пенисто бурлила и устремлялась дальше. Она много раз приходила сюда, на самый верх плотины, и стояла, завороженная видом воды, стремительно менявшей свой облик.

Сняв пальто и ботинки, она забралась на ограждение. Пальцы ног замерли над бездной. Она раскинула руки, наслаждаясь секундой свободы. Сердце тяжело билось после погони. Но это место не пугало ее – напротив, здесь ее ждет благословенное освобождение. Она крепко сжала в кулаке висевший на груди медальон.

И заставила себя оглянуться. Так и есть – он здесь, хотя в темноте его не видно, он закутан в плащ с капюшоном, скрывающим лицо. И он знает, что она сейчас сделает. Фантом обрел пугающие формы и бросился на нее. Собрав последние силы, она оттолкнулась и прыгнула.

Часть первая
История болезни

1

Доктор Лидия Уэстон украдкой посмотрела на часы. Сидевшая на смотровой кушетке пациентка, Дилайла Таунсенд, упрямо вскинув подбородок, перечисляла свои бесконечные жалобы. При каждом вдохе ее корсет протестующе скрипел.

– Эта усталость меня замучила. Я уже после завтрака ни на что не способна, хоть снова спать ложись. Может быть, мне нужны капли?

Лидия положила стетоскоп на стол. Сама она считала, что миссис Таунсенд пошел бы на пользу моцион, но вслух говорить об этом не стала.

Достав стопку бланков, она стала выписывать рецепт; миссис Таунсенд ушла за китайскую ширму одеваться.

Лидия вздохнула. До конца приема ей предстояло заполнить не одну историю болезни, а в жалобах миссис Таунсенд не было ничего нового. Но если этой пациентке не дать выговориться, то ее визит затянется вдвое.

Железо в каплях немногим действеннее, чем плацебо, подумала Лидия. Она тщательно, как всегда, осмотрела пациентку: выслушала сердце и легкие, прощупала живот, отметила пульс, дыхание и температуру. Анализы не выявили ничего неблагоприятного.

Миссис Таунсенд вышла из-за ширмы, подол элегантного платья из кремовой тафты волочился по полу. Лидия понимала, что им повезло: клиника существовала благодаря состоятельным пациенткам, готовым платить за возможность лечиться у врачей-женщин.

Миссис Таунсенд застегнула верхние пуговки лифа. Кольца с драгоценными камнями болтались на худых узловатых пальцах, тыльную сторону ладоней покрывали печеночные пятна. Лидия заметила, как дрожат пальцы миссис Таунсенд, сражавшейся с пуговицами, – ее наверняка мучил жестокий артрит. Глубоко вздохнув, старуха снова терпеливо взялась за пуговицы, и Лидия ощутила укол жалости. От горя никакое богатство не убережет. В прошлом году миссис Таунсенд потеряла единственную дочь, скончавшуюся от ревматической лихорадки, и большая часть ее визитов объяснялась этим печальным фактом.

Лидия протянула миссис Таунсенд рецепт:

– Если хотите, можете принимать капли ежедневно. Но я бы рекомендовала легкий моцион. Начните с ежедневной получасовой прогулки – и почувствуете себя бодрее, – мягко сказала она.

– Наверное, хуже не будет, – согласилась миссис Таунсенд.

– А еще я бы предложила вам отказаться от корсета, – не удержалась от совета Лидия. – Он сильно сдавливает органы брюшной полости и мешает дышать.

Ее слова были встречены молчанием. Потом миссис Таунсенд отважилась на ответ:

– Не знаю, не знаю. Ходить без корсета, мне кажется, не совсем прилично…

– Пожалуйста, попробуйте. Ну что же, до встречи.

И Лидия проводила миссис Таунсенд.

Больницу на Спрюс-стрит основали несколько врачей из Женского медицинского колледжа, пылкие идеалисты, верившие, что медицинская помощь не должна быть привилегией одних лишь состоятельных людей. В больнице лечились рабочие, которых становилось все больше, а множество лавочников, швей и ливрейных кучеров, которых Лидия лечила еще в студенчестве, по сей день оставались верными ей пациентами. Перед Лидией проходили люди самого разного социального положения, претерпевавшие невообразимые болезни и утраты.

В здании, бывшем некогда прядильной фабрикой, все еще держался заводской дух. Сосновые половицы с глазкaми от сучков были до блеска вытерты бесчисленными подошвами, шаркавшими по кабинетам в любую погоду. В бывшем фабричном зале поместились смотровые и регистратура. На втором этаже расположилась небольшая больничная палата с кроватями для тех, чье состояние требовало более пристального наблюдения. Имелся здесь и просторный приемный покой с высоким потолком и большими окнами. На выбеленных стенах висели несколько пейзажей, весьма непритязательных, словно об оформлении вспомнили задним числом. В этой простоте отразился подход основателей больницы: это серьезное место, где люди работают, ничто не должно отвлекать их от дела, которому они служат.

Лидия шла по коридору, и эхо ее шагов отдавалось в пустых залах. Она осталась в больнице одна, последняя группа студенток ушла несколько часов назад. Керосиновые лампы были потушены, и коридор освещал только холодный свет газовых фонарей, проникавший с улицы сквозь окна с частым переплетом.

Лидия закрыла дверь кабинета и на миг задержалась у зеркала, висевшего над раковиной. Она поправила выбившиеся темные волосы, лихо воткнув в них перламутровую шпильку. Отступила и с удовольствием оглядела свое отражение – в темных глазах угадывалась лишь тень усталости. Шелковое жаккардовое платье смотрелось просто, но опытный глаз сумел бы разглядеть его утонченную элегантность, в тусклом свете поблескивали вплетенные в ткань золотые нити. Лидия коснулась брошки из слоновой кости, приколотой над верхней пуговицей. В лекционные дни Лидия одевалась в черное, но позволяла себе одну памятную вещицу – камею, на которой была вырезана фигурка с головой слона. Брошку подарила ей ее мать – англичанка, чье детство прошло в Индии. Лидия с ней не расставалась. Ганеша, дарующий благословение и устраняющий препятствия, всегда приглядывал за ней.

Лидия зажгла лампу, и углы комнаты осветились. Она поплотнее закуталась в кашмирскую шаль, ощущая подбородком шероховатую шерсть; Лидия встряхнула шаль, и от ткани повеяло знакомым запахом сандала. Кабинет, которым по очереди пользовались все врачи, был обставлен по-спартански. Но Лидия, с легкостью чередовавшая роль преподавателя Женского медицинского колледжа с ролью врача, держала все необходимое во вместительном саквояже.

Сев за письменный стол, Лидия вынула из саквояжа записную книжку с золотым тиснением на обложке: “Л. Н. Уэстон, врач”. Просмотрев расписание, она с удовольствием отметила, сколько дел переделала за день. Начинался осенний семестр, и Лидия, как и ее ученицы, предвкушала новый учебный год. Утром она читала лекции в колледже, а после обеда наблюдала за работой своих студенток уже здесь, в больнице на Спрюс-стрит. Студентки, после нескольких лет лаборатории и лекционных залов, горели желанием обследовать пациентов. Лидия объясняла, как вести историю болезни, как проводить обследование, какие вопросы задавать, чтобы как можно точнее поставить диагноз. Пенсильванское медицинское общество все еще упорно противилось их работе, не допуская женщин-врачей в больницы при медицинских колледжах Филадельфии. Лидия стала просматривать список пациентов, отмечая тех, кто был сегодня на приеме. Одно имя – “Анна Уорд” – она обвела в кружок, а рядом изобразила вопросительный знак.

Время шло к шести вечера. Анна должна была прийти на прием несколько часов назад, но так и не появилась. Это было не похоже на нее, щепетильную молодую женщину. Анна служила горничной в богатом доме, и ее, без сомнения, задержала работа. Но Лидия не могла избавиться от тревоги. С тех пор, как она видела Анну в последний раз, прошло уже немало времени.

Они познакомились на публичной лекции, которые читали каждый месяц в больнице на Спрюс-стрит, лекции эти касались в основном питания и гигиены. В лекционные вечера двери оставались открытыми и после приема, а лавки в приемном покое бывали сдвинуты в один ряд. Слушатели сидели бок о бок, словно ожидая новейшего представления в балагане. Чаще всего Лидия избирала темой своих лекций пользу физической нагрузки, хотя выступления на такую тему перед залом, полным рабочих, могли показаться несколько покровительственными. И тем не менее Лидия говорила о целительной силе движения со страстью фанатика. После смерти отца она погрузилась в темный колодец горя, из которого никак не могла выбраться. Прогулки по тихим лесам Конкорда, купание в холодной воде глубокого пруда излечили ее нервы и позволили ей вернуться в этот мир, прийти в себя.

Люди на лекциях собирались разные: кто-то внимательно слушал, а кто-то, казалось, отбывал наказание за неведомое преступление, глядя перед собой пустыми глазами. Многие являлись не по своей воле, их отправлял сюда врач или санитарный инспектор. Лидия говорила с неизменным энтузиазмом. Однажды, после одного особенно воодушевленного выступления, к ней подошла молодая женщина, чей простой наряд указывал, что она горничная или служанка. И все же платье ее было накрахмалено, а кружевной воротничок выцвел, но не обтрепался.

– Спасибо вам, доктор. – Девушка пожала Лидии руку. – Я кое-что записывала. Как будто снова оказалась в школе! – И она показала записную книжку.

– Вы учитесь?

– Ах, если бы! Нет, мне пришлось оставить учебу ради работы. Но благодаря вам я могу узнавать что-то новое.

Девушка представилась, ее звали Анна Уорд. Анна задавала разумные вопросы. Лидия, тронутая ее интересом, захотела узнать, что привело ее в больницу. В манерах девушки чувствовалась сдержанная гордость.

Вскоре после этого Анна стала пациенткой Лидии. Молодую женщину мучили слабость и анемия – следствие тяжелого труда и плохого питания. Однако она слушалась советов Лидии и пунктуально принимала железо в каплях. Закончив курс лечения, Анна продолжила приходить на прием с уже обычными жалобами. Однако, вместо того чтобы обсуждать свои недомогания, Анна засыпaла Лидию вопросами о том, как та получила образование. Она исправно появлялась на лекциях, впитывая предложенные ей знания. Лидия с удивлением поняла, что втянулась в общение: она называла адреса городских библиотек с лучшими читальными залами и даже давала Анне собственные драгоценные томики. Она ощущала родство с этой молодой женщиной, которой так хотелось учиться.

Да, вот эта запись. Лидия видела Анну в день последней лекции. Иногда Анна приходила пораньше, чтобы помочь Лидии приготовить кофе и сэндвичи, служившие приманкой многим слушателям.

Однако в тот вечер, когда Лидия видела ее в последний раз, Анна сильно опоздала. Лекция закончилась, приемный покой опустел. Лидия собирала бумаги, готовясь уйти домой, когда ее прервал отчаянный стук в дверь.

Лидия сбежала в вестибюль. Девушка с трудом перешагнула порог и упала.

– Анна! – испугалась Лидия.

Девушка подняла голову. Сквозь бледную кожу исхудавшего лица проступали голубоватые жилки. Шляпка скатилась на пол, и Лидия увидела потные пряди, прилипшие ко лбу. Анна скорчилась на полу, она явно очень устала.

– Какая я неуклюжая! Наверное, запнулась о порог. Со мной все в порядке. Дайте я только встану.

Лидия проводила Анну в приемный покой, и девушка бессильно рухнула на деревянную скамью.

– Посидите здесь.

Лидия принесла воды, и Анна дрожащей рукой поднесла стакан к губам.

– Спасибо. Простите, что пропустила лекцию. Дел сегодня было столько, что я не могла вырваться.

Лидия протянула ей руку:

– Я рада, что вы пришли. Идемте ко мне в кабинет, так будет лучше.

В кабинете она знаком попросила Анну сесть на смотровую кушетку. Прежде чем девушка успела возразить, Лидия достала из саквояжа стетоскоп и приступила к осмотру. В молчании она прижала палец к лучевой артерии – пульс был неровный и учащенный. Щеки девушки горели, кожа налилась бледно-розовым. Грудь поднималась и опадала в такт быстрому, неглубокому дыханию. Может быть, Анна подхватила инфекцию? Или необдуманно приняла микстуру из тех дешевых лекарств “от всех болезней”, панацеи для страждущих, которую аптекари щедро приправляют спиртом или ртутью? Или это просто реакция организма на непосильную работу?

Анна медленно села и достала из сумочки несколько томиков.

– Вы были правы, больше всего мне понравились стихотворения Теннисона. Я хотела вернуть вам книги. Понимаю, какой ужасной может показаться разлука с этими бесценными друзьями. – Анна поколебалась, губы ее дрожали.

– Необязательно было возвращать книги так скоро, – начала Лидия.

– Я должна их вернуть.

– Вас еще что-нибудь тревожит?

– Нет-нет, я просто устала.

– Это не просто усталость.

Анна покачала головой.

– Обычно мне самой удается оклематься. Позавтракать поплотнее или улучить время для отдыха, когда миссис Бёрт не смотрит.

Может быть, Анна и заболела, но в ее поведении чувствовалось что-то столь странное, что Лидии казалось, будто она разговаривает с незнакомкой, так неестественно и уклончиво звучали слова девушки.

– Почему вы все же пришли ко мне?

Анна взглянула на нее, в темных глазах была печаль.

– Мне страшно, – тихо сказала она.

– Понимаю. Немудрено испугаться, если чувствуешь, что больна, но не знаешь, чем именно.

– Дело не в этом, доктор Уэстон… есть кое-что еще…

– Так расскажите, и я помогу вам. Доверьтесь мне. – Лидия ободряюще сжала ладонь девушки.

– Нет. Простите… Я зря пришла сюда. – Анна резко отдернула руку.

Лидия удивленно отодвинулась. Девушку словно раздирала внутренняя борьба.

Анна затянула шнурок сумочки и встала:

– Спасибо, мне пора. Меня ждут.

– Постойте! Сможете ли вы дойти до дома? Позвольте мне сходить за экипажем.

Лидия торопливо пошла следом за Анной в приемный покой, но девушка не оглянулась. Когда она переступила порог, Лидия окликнула ее:

– Вам стоит только послать мне весточку – и я приду.

Но было уже поздно. Лидия выглянула в окно. В перламутровом небе еще таяли остатки сумерек, но на улицы уже опустилась темнота. По мостовой грохотали экипажи и двуколки с раскачивающимися фонарями. Толпы людей спешили домой – темная, беспокойная человеческая масса, в которой Лидия едва различала фигуры. Анна уже скрылась в ночи.

Все это было почти две недели назад. С тех пор Лидия Анну не видела. Ее отсутствию могло найтись множество объяснений: Анна почувствовала себя лучше, болезнь отступила или же тревоги девушки развеялись. Но Лидию не оставляло чувство, что здесь что-то не так, что она напрасно не придала значения последнему разговору с Анной.

Фитиль в лампе уже едва тлел. Лидия всегда держала под рукой несколько томиков, на случай минутной передышки. Она достала из саквояжа книгу, надеясь, что чтение, как всегда, успокоит ее. Книга оказалась из тех, что вернула Анна.

Лидия поначалу не заметила, что на одной из страниц есть пометка. Страница была загнута, и кто-то оставил напротив одного стихотворения карандашную отметку.

Теней я не увижу
И не коснусь дождя.
Глухой останусь к песне
Печальной соловья.
И в вечном полумраке,
Где не бывает свет,
Если смогу, то вспомню,
А может быть, и нет.

2

В своей работе сержант филадельфийской полиции Чарльз Дейвис едва ли не больше всего ценил утренний кофе. Устроившись за письменным столом, он с немалым удовольствием ждал, когда ему принесут дымящуюся фарфоровую чашку на блюдечке, с краю которого пристроилось печенье. Дейвис выбился из низов и теперь наслаждался ритуалом столь цивилизованным, что его прежние знакомцы удивились бы.

– Доброе утро, Чарли. – В двойные двери участка неторопливо вошел, помахивая тростью, Томас Фолькер.

“Начальству виднее”, – подумал Дейвис. Фолькер, в сером твидовом пиджаке и таком же кепи, выглядел безукоризненно, словно собрался в половине восьмого утра прогуляться по бульвару, а не засесть на весь день в полицейском участке.

– Похоже, присяжные хотят вернуть на доследование дело об убийстве Барретта, – сказал Фолькер.

– Правда? – Дейвис взглянул на него.

Они с Фолькером несколько недель занимались этим делом не покладая рук. Барретт, зажиточный кузнец из Спринг-Гарден, был найден в собственной мастерской забитым до смерти. Дейвис, наверное, на всю жизнь запомнил, как страшно выглядело место преступления. Череп жертвы превратился в кровавое месиво из кожи, волос и осколков костей. Удары наносили с такой силой, что брызги студенистых мозгов и ярко-красной крови попали на стены и даже на потолочные балки. Стоял конец августа, было душно, и в тесном помещении немедленно завелись мухи и прочая нечисть. Жена Барретта подтвердила, что у мужа было три золотых зуба, только по ним убитого и опознали. Отчет коронера – “Смерть от сдавливания мозга вследствие ударов тупым предметом, нанесенных неизвестным или неизвестными” – казался излишним.

Все было ясно как день: нападение и ограбление, хоть и очень жестокое. Сейф открыт, сбережения за неделю исчезли.

Расхожая фраза “О мертвых или хорошо, или ничего”, по мнению Дейвиса, к этому случаю была неприменима. Жертва снискала всеобщую ненависть, свидетели все как один подтверждали, что покойный, лжец и выжига, постоянно надувал их с деньгами, а в делах отличался совершенной беспринципностью. В подозреваемых недостатка не было. Однако старший инспектор рекомендовал закрыть дело: многочасовые допросы не дали ни одной надежной зацепки. Дейвису с Фолькером случалось расследовать множество жестоких, бессмысленных смертей, подобных убийству Барретта, и на вынесение приговора они не особо рассчитывали.

Однако Фолькер отказывался сдаваться. Он заявил, что избиение слишком жестоко – в нем чувствуется нечто личное. Они с Дейвисом удвоили усилия и принялись опрашивать свидетелей по новой. Проверив со всем тщанием банковские документы Барретта, они выяснили, что безутешная вдова сняла со счета крупную сумму и перевела ее в некий банк в Чикаго, а также, не откладывая дела в долгий ящик, затребовала страховку мужа, весьма значительную. Миссис Барретт забрали на допрос, и она призналась, что убийство спланировали они с любовником. Любовник когда-то работал у Барретта и наносил удары с особым удовольствием.

– Да, это большая удача. Окружной прокурор хочет задать нам пару вопросов. Заканчивайте отчет – и отправимся к нему.

– Слушаюсь, сэр.

Фолькер нравился Дейвису. Они служили вместе уже пять лет, и Дейвис знал, что его шеф, честнейший полицейский, – человек весьма скромного происхождения, как и он сам. Однако сослуживцы относились к Фолькеру с подозрением. Слишком не по-полицейски он выглядел, слишком выделялся на фоне полицейской компании своими безупречными костюмами и старомодными манерами. Приятели Дейвиса, дослужившиеся до чинов повыше, поражались его верности другу: “Неужели ты не хочешь продвинуться, Чарли? Не хочешь обскакать старикана?” Нет, ничего такого он не хотел. Фолькер был независим от кумовства, процветавшего в их участке, от соглашателей, которые подчинялись большим людям из городского совета. Обладая не самым блестящим умом, Фолькер компенсировал этот свой недостаток усердием. Они с Дейвисом раскрыли множество преступлений, разрабатывая все возможные зацепки до тех пор, пока Фолькер не решал, что доволен результатом.

Дейвис засел за отчет, но мирные утренние труды пошли прахом: дежурный объявил, что явился “странный старикашка, который требует, чтобы его впустили”.

– Флотский капитан, сэр. Говорит, у него важное дело. Хочет, чтобы вы его приняли, и без того не уйдет.

Выйдя в вестибюль, Дейвис сразу понял, что Генри Логан не сумасшедший – он просто слегка запыхался, поскольку расстояние до участка преодолел быстрым шагом.

– Успокойтесь, сэр, я должен записать, как вас зовут и где вы живете, – начал было дежурный.

– “Успокойтесь”! – воскликнул Логан. – Как тут успокоиться, когда труп женщины лежит у всех на виду! – Тут он увидел Дейвиса, который как раз обходил стол. – Наконец-то начальство.

Дейвис умоляюще вскинул руку:

– Поймите, сэр, мы должны следовать процедуре. Расскажите, пожалуйста, что вы видели.

– В реке мертвая девушка. Я нашел ее на берегу Скулкилла, в Виссахикон-крик. Вытащил из воды. С полчаса назад, не больше. Она утонула, – зачастил капитан Логан.

Появился Фолькер.

– Нельзя терять времени! – сердито сказал Логан. – Идемте немедленно.

– Море взволнованное, которое не может успокоиться, – заметил Фолькер. – Что ж, ведите нас.

3

– Ба, да это Харлан Стэнли! Ну как, успешно учите юных леди шинковать покойников?

Голос прозвучал так громко и неуместно, что кое-кто из собравшихся в фойе Академии музыки обернулся.

Был вечер вторника; в свете газовых рожков фойе казалось призрачным, словно во сне. Слышался сдержанный говор светских дам, их шелковые платья шуршали по ковру. Мужчины были во фраках, там и сям поблескивали то цепочка золотых карманных часов, то булавка в галстуке. В главном зале сцену украшал позолоченный просцениум с портретом Моцарта, по обе стороны от которого расположились олицетворения Поэзии и Музыки. Вдоль стен полукружьями тянулись ярусы лож. Академию открыли в 1857 году, архитектор Наполеон Лебрун взял за образец интерьеры миланского Ла Скала как дань уважения европейским пристрастиям публики. С тех пор в Академии проводили лекции и общественные собрания, она видела даже Национальный съезд Республиканской партии. Но сегодня вечером это место, исполненное музыки, было особенно прекрасно, сегодня давали Бетховена и Брамса – роскошная программа.

Мясистая ладонь доктора Джозефа Бледшо шлепнула Харлана по плечу и крепко сжала его.

– Как дела, дружище? Надеюсь, медички вас не обижают?

– Неплохо, – ответил Харлан. – Дел, как всегда, много. А у вас?

– Не жалуюсь. Учим лучших студентов в лучших условиях, за что спасибо Пенсильванскому университету.

– Вы знакомы с моим другом, доктором Лидией Уэстон? – спросил Харлан.

Бледшо молча, с пренебрежительным видом взглянул на Лидию.

– Не знаком, – сказал он и кивнул ей.

Джозеф Бледшо был одним из самых неутомимых критиков Женского медицинского колледжа. Он без устали писал о предполагаемой некомпетентности врачей-женщин, подкрепляя свою точку зрения соображениями о том, что слабый пол подвержен истерии и оттого не способен выдержать тяготы медицинского образования. Лидия слышала о нем – доктор Бледшо славился как выдающийся хирург с практикой, на которой он разбогател. Тридцать лет назад они с Харланом были соучениками по медицинскому колледжу, однако больше ничто их не связывало.

Бледшо приблизил свое лицо к Харлану, обдав того резким запахом виски.

– Столько лет прошло, а я все еще поражаюсь, что ты разменял на пустяки такую карьеру, – сказал он.

Лидии стало любопытно, что думает Харлан. Оскорбление, казалось, почти не задело его.

– У каждого из нас свой путь, и мы должны по мере сил следовать ему. Передай привет Мэриэнн и детям.

– А ты от меня – Антее.

Говорить больше было не о чем, и Бледшо ретировался в толпу.

Харлан повернулся к Лидии:

– По-моему, мы заслужили еще по бокалу.

В открытые на Броуд-стрит двери вливался прохладный вечерний воздух, и дышать в густом сигарном дыму становилось легче. До Лидии доносились приятный перезвон бокалов в буфете и гул голосов, который то нарастал, то становился тише.

В Харлане было чуть больше шести футов росту. В черных как смоль волосах пестрела седина, а костюм из тонкого сукна выглядел столь же свежим, как утром, когда Харлан надел его. Однако импозантная внешность не вязалась с добросердечием Харлана. Профессор хирургии и анатомии, один из старейшин Женского медицинского колледжа, Харлан, страстный любитель концертов, после дня, проведенного в операционной, искал отдохновения в музыке. Лидия, стоя рядом с Харланом, смотрела, как он не торопясь наливает из графина кларет. Бокал медленно наполнялся темной жидкостью.

– Лидия заботится о тебе куда больше, чем я, – добродушно произнесла Антея Стэнли, присоединяясь к ним в буфете. – Я бы и минуты разговора с этим мужланом не вынесла.

Антея, как и ее муж, была опытным врачом и преподавала в колледже. Маленькая, но с пышными формами, сегодня она облачилась в изумрудно-зеленый шелк. Антея считала, что безупречное чувство стиля – броня, которая пригодится в любой жизненной ситуации. Широкое лицо разрумянилось, из аккуратного пучка выбилось несколько прядей. Лидия отпила вина, и Антея, взглянув на нее, заметила:

– Ты сегодня какая-то задумчивая.

– Прости. Я устала.

– Ты можешь скрыть что-то от других, но не от меня. Тебя что-то тревожит. Что?

Лидия поставила бокал на стол.

– Ты права. Сегодня вечером я пришла сюда не ради музыки. Мне хотелось поговорить с вами насчет одной пациентки.

И Лидия рассказала чете Стэнли и о том, что Анна не явилась на прием, и о том, какой странной вышла их последняя встреча почти две недели назад.

– Юные девушки вечно из-за чего-нибудь тревожатся – то из-за денег, то из-за назойливого ухажера… Справиться с этими неприятностями у них нет возможности, поэтому тревоги проявляются в болях и загадочных лихорадках. Запасись терпением. Она появится снова как ни в чем не бывало.

Антея была права. Жизнь молодой служанки состояла в лучшем случае из неопределенности. В ней отсутствовала всякая уверенность в завтрашнем дне, обстоятельства могли перемениться в любой момент, и девушка могла в одночасье лишиться места из-за того, что у хозяев возникли денежные затруднения, или потому что кто-то заболел или умер.

– Но если ты за нее тревожишься, можно обратиться к ее нанимателям или родным, порасспрашивать их, – прибавила Антея.

– Я бы не советовал, – заметил Харлан. – После вмешательства Лидии девушка может оказаться в куда более уязвимом положении.

Антея сердито надулась.

– Единственный способ узнать, не стряслось ли что-нибудь с Анной, – это спросить людей, с которыми она живет.

– Не нужно торопиться. Неурядицы часто проходят сами собой.

– Чем дольше Лидия будет ждать, тем вероятнее, что с девушкой случится что-нибудь ужасное или вовсе непоправимое.

Всем им были знакомы истории молодых женщин, отчаянно хотевших покончить с нищетой и непосильным трудом. Их наивные попытки завоевать большой город заканчивались или болезнью, или падением.

– Тебя что-то особенно беспокоит. – Антея не оставляла попыток узнать правду.

– Анна выполняла свои обязанности легко – казалось, они ей не в тягость. Ее брат прикован к постели, с ним день и ночь старшая сестра. Насколько я знаю, они жили на ее жалованье. Анна никогда не бросила бы их.

– Не сомневаюсь, что вы высокого мнения об Анне, – мягко сказал Харлан, – но не нужно поддаваться тревоге, в этом мало проку.

– К тому же ты преподаватель и врач, подумай о своих обязанностях. – Антея предпочитала говорить напрямую. – Один бог знает, что из всего этого выйдет. Вряд ли тебе пристало быть замешанной в какой-нибудь нечистой полицейской истории.

Лидия не смогла совладать с гневом.

– Ну-ну, Антея. По-моему, уже поздно изо всех сил изображать леди.

За десять лет медицинской практики Лидии случалось без содрогания выполнять самую грязную работу. Она смело ходила по трущобам, чтобы принять трудные роды или облегчить муки умирающего; она ассистировала во время операций; пока хирург производил ампутацию, она ноющими от напряжения руками удерживала на месте ретракторы, и теплая кровь пропитывала подол ее фартука. Она анатомировала бесчисленное множество трупов, добытых на кладбище для бедных, – и все во имя медицинской науки. Многие в приличном обществе стали бы доказывать, что ее собственная деятельность граничит с преступной.

– Не сердись на меня, дорогая Лидия. Ты сама знаешь – я забочусь только о твоих интересах. – Антея сжала руку подруги.

Лидия взглянула на Стэнли; как всегда в их присутствии, ей стало спокойно. Она познакомилась с Харланом и Антеей, когда только-только приехала в Филадельфию. Антея вела группу, в которой училась Лидия. В дни одиночества, в дни, когда Лидия сомневалась в своих силах, Антея и Харлан были ей опорой. Стэнли согрели ее своей дружбой, она провела с ними столько выходных, что знала их дом, словно родная дочь. Они заменили ей семью.

– Я знаю, – смягчилась Лидия. – Но Анну что-то сильно тревожило, и я не придала этому значения. А ведь мне ничего не стоило расспросить ее подробнее.

– Похоже, эта загадка как раз для нашего инспектора Фолькера, – сказал Харлан.

Помимо прочих своих занятий, Харлан консультировал полицию, проводя вскрытия в случае подозрительных смертей. Участвуя в расследованиях, он сблизился с инспектором Томасом Фолькером – Лидия знала, что он считает полицейского своим другом.

– Он может отправить констебля в дом нанимателей Анны. Так лучше, чем вам самолично туда заявляться. Я сам с ним поговорю, – решил Харлан.

4

Сквозь туман пробилось тусклое солнце. Дорожка на этом участке берега шла в гору. Немудрящая ограда отделяла ее от крутого склона, покрытого густой растительностью и валунами. Капитан Логан успел рассказать, что по утрам, после тренировок в гребном клубе, часто возвращается от лодочных сараев пешком. Тело он обнаружил в воде – его прибило к камням. Логан повел полицейских туда, где он оставил труп.

Похолодало, в деревьях засвистел холодный ветер, от реки полетели брызги.

– Сэр, поблизости никого. – Полицейский в форме подошел к трупу, лежавшему бесформенной кучей, и резко остановился. Увидев лицо утопленницы, он побелел.

– Прекрасно, – сурово отозвался Дейвис. – На дорожку никого не пускать.

Дейвис опустился на колени, протянул руку и потрогал шерстяное платье. От холода его румяные щеки раскраснелись еще больше. Казалось, что сам ветер внезапно стих при виде его внушительной фигуры.

Неизвестная погибшая оказалась очень молодой. Дейвис понимал, как им повезло, что Логан оказался на месте первым. Единственный широкий след на берегу, в жидкой грязи, оставили юбки покойной, когда ее тащили из воды.

Фолькер разглядывал тело с разных сторон. Кожа на лице женщины уродливо вздулась и блестела, как восковая. Казалось, на них с ухмылкой уставилось чудовище, чьи глаза и рот являли собой отечные щели, а темные пряди волос, прилипшие к лицу, походили на щупальца.

Подол и рукава платья были изорваны. Фолькер приподнял подол, тяжелый от пропитавшей его влаги.

– Что думаете, сержант? – спросил он и присел на корточки возле тела, покачиваясь на пятках. Остроносый, со скрещенными на груди руками, он походил на большую птицу на жердочке; его поза выражала внимание.

– Ну что ж, сэр. Из того, что мы увидели, осмотрев место происшествия, можно сделать вывод о самоубийстве. И одежда, и тело насквозь пропитались водой. Кожа вздулась – значит, покойная пробыла в воде довольно долго, – начал Дейвис.

Фолькер кивнул, и Дейвис продолжил говорить:

– Верхнее течение реки – место уединенное. Люди, которые прогуливались по дорожке, вряд ли заметили бы утопленницу. Течение здесь стремительное, а глубина изрядная. Должно быть, женщина утонула быстро, если таково было ее намерение, а потом река унесла тело вниз.

Фолькер раскрыл небольшой саквояж, который он захватил из участка. В саквояже были инструменты, которые могли пригодиться при осмотре места преступления. Фолькер достал сложенный брезент и знаком попросил Дейвиса взяться за угол. Встряхнув брезент, они расстелили его на земле возле тела.

– Мне нужна ваша помощь. Возьмитесь с этой стороны. На счет “три”, – скомандовал Фолькер.

Дейвису показалось, что они перетаскивают огромный валун, столько воды впитала толстая ткань. Пошатываясь под неожиданной тяжестью, полицейские уложили тело на подстилку.

“Понадобится прорва времени, чтобы узнать, кто это”, – подумал Дейвис. Черты лица просматривались с трудом. Кто знает, сколько времени тело пробыло в воде? Однако гладкая, упругая кожа рук указывала на молодость жертвы.

– Что скажете насчет вот этих отметин, сержант? – Фолькер указал на лицо жертвы.

Дейвис рассмотрел едва видные неровные и широкие ссадины на щеках и лбу.

– Видимо, это от камней и веток. Когда тело несло вниз по реке, его наверняка протащило по камням, – заключил он.

– Возможно. А почему вы так уверены, что это самоубийство?

От вопросов Фолькера Дейвис всегда терялся. Он помялся и поднял глаза:

– Может быть, перед тем, как она бросилась в реку, на нее напали?

– Говорить об этом пока еще рано. Сначала надо произвести более тщательный осмотр тела.

Дейвис вздохнул. По справедливости, заниматься заявлением Логана следовало бы им как полицейским, которые первыми оказались на месте происшествия. Этот берег Виссахикона входил в их юрисдикцию, именно их полицейское управление следило за порядком в этой части города. Но если девушка погибла в воде, то это сфера ответственности речной полиции. В деле наверняка не было ничего сложного, погибшую, без сомнения, толкнули на этот поступок несчастливые обстоятельства. Вот и все. Но Дейвис уже знал, что будет дальше: тело увезут в морг, а они с Фолькером примутся прочесывать окрестности в поисках возможных доказательств того, что девушка была убита.

Фолькер обошел тело вокруг и снова присел.

– Взгляните-ка, Дейвис. – Фолькер рассматривал бледную руку утопленницы. – Если ее протащило через быстрину, то руки должны быть в ссадинах. Смотрите, сколько царапин на лице. Почему на руках их нет?

Слова Фолькера подстегнули интерес Дейвиса, и он опустился на колени, чтобы поближе взглянуть на руки покойницы. Ногти аккуратно подстрижены, грязи нет, как нет ни признаков борьбы, ни ссадин.

– Молодая женщина спускается к реке, чтобы покончить с собой, – проговорил Фолькер, глядя на Дейвиса.

– Она знает, что на дорожке ей вряд ли кто-нибудь встретится, – подхватил Дейвис. – Если она бросится в воду выше по течению, то река утащит ее тело вниз далеко не сразу. Труп обнаружат лишь спустя какое-то время.

– Вот именно. Скорее всего, тело застрянет в наносах из веток и камней.

– Отсюда и царапины на лице.

– Да.

– Значит, она тонет сразу. Тело погружается в воду, течение тащит его вниз, оно попадает в наносы, на лице остаются отметины, – рассуждал Дейвис.

– И если она погибла именно так, то почему ссадин нет на руках? – спросил Фолькер.

5

Лидия, как всегда, вышла из омнибуса за несколько кварталов до колледжа – прогулка позволяла ей освежить ум перед долгим учебным днем. Этот район совсем не походил на узкие мощеные улочки и тенистые тротуары старого центра, где она жила и где железнодорожные конторы соседствовали со стоящими бок о бок опрятными кирпичными домами. На углу Ридж-авеню расположились мраморная мастерская и склад лесоматериалов, промышленный дух Филадельфии проявлялся здесь в полную силу. Лидии этот напор совсем не мешал. Порой ей приходилось уступать дорогу рабочим, которые, как муравьи, тащили неструганые доски в строгальный цех на другой стороне улицы. Под ботинками у Лидии шуршали опилки и стружка. Дальше путь Лидии лежал по Норт-Колледж-авеню, мимо невысокой каменной ограды, за которой начиналась обширная территория колледжа Жирара Стивена, благотворительного учебного заведения для мальчиков-сирот.

Но было на углу Двадцать седьмой улицы одно здание, при виде которого Лидия каждый раз испытывала прилив гордости. В новом здании с красивым фасадом красного кирпича и высокими окнами, смотревшими на улицу, в этом году разместились аудитории и лаборатории Пенсильванского женского медицинского колледжа. Рядом были женская больница и бесплатная лечебница, квартал разросся в целый кампус, где студентки могли учиться и работать. Как далеко они продвинулись с 1850 года – года открытия колледжа, когда шестеро врачей-квакеров и небольшая группа студенток проводили занятия в съемных комнатах на задах дома на Арк-стрит. В 1866 году колледж возглавила одна из бывших студенток, доктор Энн Престон, и с тех пор этот пост занимали только врачи-женщины. Вот оно, сердце революции.

Лидия поднялась по ступенькам; войдя, она потопала, чтобы согреть ноги. По всему вестибюлю стояли компании студенток, одетых в черное и серое – форму, приличествующую серьезной работе. Начало года казалось радостным, словно семейная встреча, в воздухе витала энергия, передававшаяся от человека к человеку. Студентки готовились снова вместе работать и путешествовать. Лидия, улыбаясь, кивала коллегам, которые что-то обсуждали, собравшись в группки.

До начала лекции еще оставалось несколько минут. Лидия внимательно изучила доску объявлений: афиши сообщали о многочисленных развлечениях, обещая представления в театре на Уолнат-стрит, увеселительные прогулки по реке Скулкилл, экскурсии на выставки в Академии изящных искусств и в Институте Франклина. Здесь же было печатное расписание на 1875/1876 учебный год.

На этой неделе им предстояли лекции по основам медицинской науки: топографической анатомии, химии, физиологии, фармакологии и общей терапии. Колледж придерживался трехгодичного “Прогрессивного курса”, отказавшись от устаревшей системы “наставник – ученик”. Женский медицинский колледж равнялся на самые авторитетные медицинские школы Филадельфии – Медицинский колледж Джефферсона и Пенсильванский университет. Лидия отметила расписание практических занятий – основу основ для получения медицинского образования. Студенткам предстояло приобрести опыт работы в больничных палатах, в операционной и в амбулаториях. Рядом с привычными названиями отделений Женской больницы Лидия с удовольствием увидела кое-что новое – отделения Пенсильванской больницы. Скупые строчки никак не передавали ощущения триумфа: Женский медицинский колледж много лет сражался за возможность проводить занятия в этой легендарной клинике.

Лидия, с конспектами лекции наготове, медлила, сжав ручку двери. Из лекционного зала доносились возбужденные голоса. Лидия толкнула тяжелую застекленную дверь и вошла. Перед рядами сидений в зале имелось просторное место, “яма”, где помещались смотровая кушетка и несколько стульев, на стенах висели большие школьные доски. Этот зал был истинным сокровищем колледжа, другой такой же располагался на втором этаже. Дважды в неделю на факультете медицины и хирургии устраивались практические занятия, на которых будущие врачи осматривали приведенных в зал пациентов, записывали историю болезни и подробно обсуждали каждый случай.

Лидия оглядела ряды уходящих вверх деревянных скамей. Сегодня зал был полон. Лидия вспомнила, как сама сидела на краешке скамьи, пристроив на колени дорожный секретер и вытянув шею, чтобы не пропустить ни слова. Ее доброе сердце разрывалось при виде несчастных, которые один за другим проходили перед ними во имя науки; такие занятия казались Лидии каким-то чудовищным представлением. Но в глазах ее преподавателей клинический диагноз имел первостепенное значение. Они еще помнили, что совсем недавно медицинскую степень можно было получить, не прикоснувшись к пациенту, даже не осмотрев его. Студентки покупали билеты на лекции своих любимых преподавателей, в числе которых Лидия с удивлением обнаружила себя.

Она произнесла: “Доброе утро”, и шум улегся. Зашуршала бумага, студентки приготовились конспектировать. Лидия оглядела море внимательных лиц и заговорила:

– Сегодня мы будем обсуждать следующий случай: женщина тридцати семи лет, прогрессирующая одышка, распухшие ноги. Наша пациентка – молодая мать, которая заметила эти симптомы после рождения шестого ребенка.

Боковая дверь открылась, и ввели пациентку. Студентки притихли, глядя, как женщина с трудом идет к кушетке; пациентка напряженно, со свистом, дышала, каждый шаг давался ей с трудом. Она опиралась на палку и время от времени останавливалась, чтобы сделать несколько прерывистых вдохов. Светлые волосы, стянутые в пучок, серебрились ранней сединой. Женщина была невысокой, но из-за задержки жидкости казалась неправдоподобно круглой. Лицо отекло, распухший живот подпирали две толстые, неуклюжие ноги. Лидия оглядела слушательниц: на лицах, полных жадного внимания, жалость мешалась с завороженностью. Ничто не могло сравниться с жизненной драмой, описание болезни в учебнике не способно заменить наглядный опыт – видеть и слышать больного, касаться его. Лидия показывала все недуги – волчанку, паралич, чахотку, – от которых страдали мужчины и женщины любого возраста, однако самое сильное впечатление производили на слушательниц именно молодые пациенты.

Лидия подошла к пациентке и, глядя ей в глаза, взяла ее за руку. Перед лекциями она не один час готовилась сама и объясняла больным, чего ожидать, – так она успокаивала их. Эту пациентку Лидия подготовила так же старательно. Объявив имя – Кэтрин Портер, – Лидия перечислила условия, в которых жила и работала эта довольно молодая, немногим старше иных слушательниц, женщина. Они должны понимать, что перед ними не подопытный образец, что человеку нужна немалая отвага, чтобы явить свою немощь целому залу незнакомых людей. Миссис Портер, одетая в халат, под которым была хлопчатобумажная фуфайка, заговорила тонким, еле слышным голосом.

Студентки вытянули шеи, чтобы разобрать ее слова.

– Когда родился малыш, я совсем расхворалась, но такое и раньше бывало, – говорила миссис Портер. – Об остальных тоже надо было заботиться, я и решила не обращать внимания на слабость, а там, глядишь, и полегчает. Лихорадка прошла, но у меня начались приступы. Я тогда уже вернулась на фабрику, и мне приходилось прерывать работу, чтобы дух перевести. Управляющий был недоволен. По ночам я тоже задыхалась. Лежу – и чувствую, как грудь мне давит, пройду несколько шагов – и начинается. – Миссис Портер остановилась, чтобы отдышаться.

Окон в зале не было, и между пятен света, изливавшегося из газовых рожков, собиралась тьма, похожая на углубления в стенах.

– Работу на фабрике пришлось оставить. Ноги у меня так распухли, что я с трудом ходила. Сидела дома весь день, даже ради детей не вставала.

Лидия сделала шаг вперед, ободряюще сжала плечо женщины и заговорила:

– Когда миссис Портер впервые пришла на обследование в диспансер, она жаловалась на одышку, которая все усиливалась, и на отекшие ноги. Вы уже знаете ее историю. Какие вопросы вы могли бы ей задать?

Воцарилось неловкое молчание. Будущие врачи еще не привыкли к диалогу. К тому же они ожидали, что их станут учить, но Лидии не хотелось зудеть им в уши. Ей хотелось, чтобы они задавали вопросы.

Наконец одна из слушательниц отважилась – в заднем ряду поднялась рука.

– Как именно проявился ваш недуг после рождения ребенка?

Вопрос был несложным.

– Меня ужасно лихорадило, а глаза будто огнем жгло. Руки болели, ноги тоже, а кашляла я так, что на носовом платке кровь оставалась, – перечислила миссис Портер.

Студентки мало-помалу почувствовали себя свободнее. Зазвучали более дельные вопросы: как прогрессировала одышка, была ли она связана с тяжелым физическим трудом, принимала ли миссис Портер лекарства или микстуры, которые могли бы повлиять на ее состояние, как скоро после прекращения лихорадки и кашля проявились новые симптомы? Лидия руководила осмотром – обратила внимание слушательниц на ноги больной, отекшие и затвердевшие до середины икры, на раздувшиеся шейные вены, на медленное, затрудненное дыхание. Она попросила нескольких студенток спуститься и выслушать миссис Портер стетоскопом, обращая внимание на сердечные шумы.

Потом Лидия вернулась на кафедру.

– Прекрасно. Итак, к какому заключению мы придем? Без диагноза мы не сможем назначить лечение.

Студентки, приободрившиеся после вопросов и ответов, начали предлагать возможные диагнозы: миокардит, цирроз, болезнь почек, водянка. Лидия записывала диагнозы на доске. Энтузиазм студенток по-хорошему удивлял ее.

Лидия заранее объяснила миссис Портер, что ожидает ее во время осмотра. Она дала понять, что такая практика служит лишь делу обучения будущих врачей, поэтому сегодня ответов ждать не стоит. Лидия всегда тяжело переживала момент, когда пациент понимал, что другой помощи не будет. Миссис Портер получала лишь то лечение, которое было ей доступно. С тех пор как ей поставили диагноз, она регулярно принимала препараты, содержащие ртуть, – при задержке жидкости мочегонный эффект приносил облегчение. Как следствие, у миссис Портер уже начали проявляться ужасные симптомы: онемение и покалывание в стопах, головная боль, нарушение походки – ее отравляло единственное помогавшее ей средство. Миссис Портер пристально смотрела на Лидию, словно желая сказать: если мне ничем нельзя помочь, для чего вы затеяли этот спектакль? В измученных покорных глазах гасли искры надежды. Как бы Лидия ни подготавливала пациентов, реакция всегда бывала одной и той же. Пройдет не так много времени – и у этой женщины откажет сердце.

Лидия помогла миссис Портер подняться и проводила ее к двери. Служитель уже ждал миссис Портер, чтобы посадить ее в кэб и отправить домой.

Лидии против воли вспомнилось, какой испуганной была Анна во время их последней встречи.

– На сегодня все, – объявила она студенткам. – Прошу вас перечитать конспекты повнимательнее! Случай миссис Портер в той или иной форме обязательно будет на экзамене.

При упоминании об экзаменах послышались притворные вздохи. Лидия улыбнулась и собрала свои записи.

Коридор был полон студенток, которые торопились пообедать, прежде чем начнутся дежурства в лечебнице. Обычно Лидия останавливалась, чтобы переброситься с ними словечком, но сегодня в голове роились тяжелые мысли, из памяти не шел взгляд миссис Портер, полный глухого гнева.

Лидия спустилась по широкой лестнице, ведя пальцами по желобку на перилах. На первом этаже она углубилась было в лабиринт факультетских кабинетов, но внезапно остановилась.

В конце коридора стояла пышущая здоровьем Анна. Лидия так растерялась, что чуть не ахнула.

– Анна!

Почувствовав невероятное облегчение, она бросилась к девушке, но поняла, что обозналась. Перед ней стояла не Анна.

– Прошу прощения, но я должна была прийти к вам, – заговорила молодая женщина. – Я не знала, что делать.

– Ничего страшного, мисс… – Лидия запнулась.

– Уорд. Сара Уорд. Я сестра Анны.

– Ну конечно! – Лидия безуспешно попыталась скрыть неловкость. – Издали вы так похожи!

Сара нерешительно улыбнулась.

– Входите, пожалуйста. – Лидия закрыла дверь, готовясь выслушать ужасную новость. Иначе зачем Сара пришла сюда?

Вблизи разница между сестрами была заметна отчетливее – высокие скулы и светлая кожа Сары пестрели веснушками, глаза были голубыми.

– Простите, что явилась без предупреждения, – начала Сара. Скромные слова мало вязались с тем, как держалась молодая женщина, – она смотрела Лидии в глаза весьма уверенно. – Я не могла больше ждать и попросила подругу посидеть с Джоном. Останусь в городе подольше и вернусь домой вечерним поездом.

– Откуда вы приехали?

– Мы живем возле Хейвертауна. Решили, что чем дальше от большого города, тем лучше для Джона. Сказать по правде, наш дом – темные деревенские комнатушки. Зато я могу брать работу на дом и присматривать за Джоном. Живем мы все же недалеко, и Анна иногда приезжает навестить нас.

Сара сбросила пальто, под которым оказалось ситцевое платье в мелких васильках, и села.

– Я знаю, что Анна ходила к вам на прием. У нас она не появлялась две недели. На нее это непохоже, она приезжала регулярно.

По молочному стеклу двери проплывали силуэты студенток, спешивших по коридору.

– Когда я видела Анну в последний раз, она была чем-то очень огорчена. Но ей не терпелось уйти, она отказалась от осмотра.

Лидия была так занята в колледже и больнице, что не успела поговорить с Харланом. Сказал ли он инспектору Фолькеру об Анне?

– Может быть, она решила отдохнуть, погостить у кого-нибудь из подруг? – предположила она.

Сара покачала головой:

– Она все равно дала бы мне знать.

– А в последнее время вы замечали в ее поведении что-нибудь странное?

– Нет. Она приезжала в воскресенье, мы обедали вместе, как всегда. Даже прогулялись, вывезли Джона в кресле. Он стал слишком слаб, чтобы ходить. – Сара неубедительно улыбнулась. – Анна не давала нам пасть духом.

– Вы не знаете, у Анны были друзья в доме, где она служила?

– Я знаю, что она нравилась другим девушкам, Анна мимоходом упоминала пару имен.

– А молодой человек?

– Не знаю. Наверное, вам это покажется странным – мы же сестры, у нас нет секретов друг от друга…

Сара задумалась, Лидия смотрела на нее. Молодая женщина опустила взгляд, пальцы теребили платье на коленях.

– Возможно, у нее кто-то и был. – Сара взглянула на Лидию, ее лицо было затуманено тревогой. – Но наверняка я не знаю.

– Почему вы так думаете?

– В последние несколько раз ей явно хотелось поскорее уехать. Хотя обычно она старалась побыть с нами подольше. Может быть, она собиралась на свидание.

Возможно, Анна держала это в секрете, подумала Лидия, потому что новость могла бы сильно огорчить Сару. Вдруг появление поклонника нарушит зыбкое равновесие их жизни?

– Вы не пытались поговорить с ее нанимателями, навести справки? – спросила Лидия.

Сара покачала головой.

Лидия ее понимала: если Сара, попав в богатый дом через вход для прислуги, начнет расспрашивать, куда делась одна из горничных, ее просто выставят вон.

– Поэтому я и пришла к вам. Я понимаю, что прошу слишком многого, но не могли бы вы поговорить с ними? – Сара заговорила громче, выдержка изменила ей. – Я так боюсь за нее!

У Лидии не было никаких прав являться к нанимателям Анны. Но попытаться выяснить, что происходит со служанкой, которую никто не видел уже две недели, показалось ей разумным.

– Она считала вас своим другом. Прошу вас! Мне больше не к кому пойти.

Лидия поколебалась. Она понятия не имела, что может означать исчезновение Анны. Лидия мало что знала о жизни девушки, за исключением того, что Анна сама ей рассказывала, но думала, что выяснить подробности необходимо. Сара лишь подтвердила ее опасения. К тому же Лидия сама говорила Анне, что сделает все, чтобы помочь ей, стоит только Анне послать ей весточку.

– Продиктуйте мне адрес, Сара. Я сделаю все, что в моих силах.

6

Фолькер и Дейвис ждали людей, которых направил к ним полицейский хирург. Они почти три часа прочесывали участок леса, где нашли труп, после чего Фолькер решил расширить район поисков. Склон круто спускался к самому берегу, где среди камней попадались и крупные валуны. Погода в последние недели стояла холодная, но без дождя или снега, и грязи на промерзшей земле почти не было. Признаков чужих отпечатков или следов полицейские не обнаружили. Фолькер надеялся, что девушка оставила на берегу что-нибудь, что помогло бы установить ее личность. Тропинки к северу от этого места заросли и разбегались во все стороны.

Фолькер отправил Дейвиса на поиски вверх по течению. Сержант не возражал: он хорошо знал этот участок реки. В детстве мать частенько просила его погулять здесь с младшими братьями и сестрами, и Дейвис рад был возможности сбежать из меблированных комнат, от пронзительных детских воплей и оглушительных соседских ссор. Младшие братья и сестры Дейвиса, визжа от удовольствия, убегали от него по широкой дорожке: он был великан-людоед, явившийся в замок, чтобы похитить раскрасневшихся от восторга дам и рыцарей. Лес здесь был чем-то средним между лесом и парком, особую таинственность ему придавали развалины старинных мельниц, которых на этом берегу было множество. То и дело попадались крытые мосты, обветшалые стены и ведущие в никуда потайные каменные двери, которые остались здесь со времен Войны за независимость.

В лесу стояла тишина; время перевалило за полдень. Дейвис глубоко вдохнул, ощущая запах мха и сырости. С места, на котором он стоял, открывался хороший вид на спокойную реку, петлявшую между деревьями, там и сям ее заслоняла листва. Дейвис попытался представить себе молодую женщину, которая прошла по этой дорожке последние в своей жизни шаги.

Находка ждала их через полдня, примерно в миле от места поисков, где течение становилось особенно бурным. Река разливалась здесь почти на четверть мили, и черная вода выглядела жутковато. Дейвис сошел с дорожки и полез через камни у самой кромки воды. Они чуть не пропустили затон, скрытый за густыми кустами. Дейвис раздвинул подлесок, и внезапно они оказались на полянке. Дейвис с торжествующим возгласом повернулся к полицейским.

К ним присоединился возникший словно из воздуха Фолькер.

– Ага! – возбужденно воскликнул он.

Они вошли в “тайник”, над головой аркой смыкались ветки. Полицейские, сгрудившись, слушали, как плещет вода в затоне, – других звуков здесь не было. На берегу, на плоском валуне, ждало свою владелицу сложенное пальто. Внизу притаились кожаные ботинки с пуговками, сбоку лежала черная сумочка. Казалось, кто-то пришел сюда искупаться и вот-вот вернется. Фолькер прошелся по периметру, заглядывая в кусты. Дейвис склонился над вещами.

– Сэр, пальто, похоже, из той же ткани, что и платье.

Фолькер нагнулся. Полностью развернув пальто, он осмотрел подкладку и ощупал карманы.

– Ярлыков из ателье нет. Покрой простой, но пальто хорошего качества.

Дейвис смотрел, как шеф изучает ботинки. Как детские, с грустью подумал он. Фолькер сунул в ботинок свою большую ладонь, поднял его, расшнуровал, ощупал жесткую кожу и снова поставил.

– Вот здесь нас и ждет клад. – Фолькер потянулся за бархатной сумочкой. Теперь уже оба сидели на площадке, скрестив ноги. – Женщина приходит сюда, чтобы наложить на себя руки. Она хочет покончить с собой быстро и незаметно. Вы правы, сержант, слишком все аккуратно, будто театральный реквизит. Одежду оставили на видном месте, а не сунули как попало в кусты.

– Она хотела, чтобы ее вещи нашли, – сказал Дейвис.

– Вот именно. Или кто-то другой хотел, чтобы ее вещи нашли.

Фолькер положил сумочку на землю и раскрыл ее, внутри они заметили тоненькую записную книжку и изящный мешочек для косметики, стянутый шелковым шнурком.

– Займемся пока тем, что нашли. Заберите вещи, ничего не пропустите. Встретимся в участке.

7

Сидя за круглым дубовым столом, Лидия просматривала свои записи в ожидании начала первой в этом семестре встречи диссертационного совета. Для получения степени доктора медицины требовалось “собственноручно написать работу оригинального содержания, предмет которой имеет прямое отношение к медицине”, эта туманная формулировка обещала простор для творческих поисков.

Иногда такие встречи принимали характер состязаний, во время которых руководители факультетов отстаивали избранные их студентками темы.

Наконец все расселись и приготовились к беззлобной схватке: хирурги – с терапевтами, сотрудники лабораторий – с практикующими врачами. Антея и Харлан сидели напротив Лидии и физиолога Виктории Бейли. Сегодня среди факультетских преподавателей было новое лицо – доктор Ричард Харпер, которого факультет, по выражению Антеи, “позаимствовал” в Пенсильванской больнице, пока один из профессоров находился в отпуске. Харпера им рекомендовал их коллега, товарищ Харпера по Гарварду. Войдя, Харпер приветствовал всех величавым наклоном головы.

– Добро пожаловать, доктор Харпер. Как видите, это наброски будущих научных работ. Слушательницы старших курсов должны написать их к концу семестра, но мы приветствуем, так сказать, ранних пташек. Для сравнения я отобрала несколько прошлогодних сочинений. – Антея изучила список. – Прекрасные темы: и хирургия, и фармакология, и фундаментальные научные вопросы. Наши прозелитки тоже здесь, как же без них?

Каждый год в списке оказывались темы, имеющие отношение не столько к медицине, сколько к просвещению. Среди последних работ были “Алкоголь: врата безнравственности” и “Венерические болезни и то разрушительное влияние, которое они оказывают на общество”. Студенток мягко направляли в сторону более научных аспектов их сочинений.

– Итак, вот они, самые первые планы: “Гранулёматоз легких”, “Сифилис”, “Осложнения при ревматическом пороке сердца”, “Ртуть и ее токсичность”, “Аппендицит”, “Хирургическое удаление опухоли яичников” и, наконец, “Просветительский долг врача”, – прочитала Антея.

Доктор Харпер фыркнул.

– Что здесь смешного? – Антея пристально посмотрела на него поверх очков.

– По-моему, последнюю тему едва ли можно счесть образцом интеллектуальной строгости. Полагаю, у нас тут не воскресная школа, а питомник будущих врачей?

– Боже мой!.. Пригрели змею на груди, – прошептала Лидии Виктория.

– Прошу прощения, сэр, но список вопросов широк, студенткам есть из чего выбрать, – заметила Антея.

– А вам не кажется, что некоторые темы звучат, увы, неубедительно?

Харпер взял из стопки прошлогодних сочинений работу под названием “Роль общественного здоровья и гигиены” и взмахнул ею в воздухе.

– От своих собственных студентов я требую соблюдения известных академических стандартов, – объявил он. – И они не ждут, что с ними станут нянчиться или позволят им заниматься чем-нибудь несложным.

В кабинете воцарилась тишина, такой наглости никто не ждал. Харпер вел себя как гость, который явился на ужин и оскорбляет хозяев.

Глядя на него в упор, Лидия думала: “Да как он смеет? Как он смеет умалять их труд? Сколько в нем самодовольства”. Харпер – рыжий, причесанный на пробор, с безукоризненными, похожими на лисий мех усами – с высокомерной улыбкой смотрел на собравшихся.

Ей много раз случалось иметь дело с мужчинами вроде Харпера – мужчинами, которые подвергали сомнению ее знания и ум. Обычно ей удавалось отмахнуться от них, она говорила себе, что оскорбления, если обращать на них внимание, отвлекут ее от работы. Но только не сегодня. Лидия думала о своих студентках, о лишениях, выпавших на долю многих из них. Она вспомнила, как сама только-только приехала в Филадельфию, полная сомнений в себе и в том, удастся ли ей закончить обучение. Сейчас Лидия вела прием уже больше десяти лет, но ей до сих пор приходилось снова и снова доказывать, что она знающий, опытный врач. Да, годы борьбы потребовали немалых жертв. Людям вроде Харпера этого не понять. Лидия ощутила, как в душе нарастает гнев. Хватит на сегодня вежливости и скромности. Лидия – младшая из преподавателей факультета, обычно помалкивавшая Лидия – заговорила:

– Вам было бы полезно прочесть кое-какие из этих работ. Ваша пристрастность – качество, прискорбное для ученого, – мешает вам быть объективным.

Харпер залился краской, отвратительные красные пятна поползли вверх по шее.

– С чем именно вы не согласны? С тем, что долг врача – просвещать общество? – продолжала Лидия. – Вспомните об Игнаце Земмельвайсе и родильной горячке. О Джозефе Листере и антисептике, необходимой во время операции. Их труд изменит жизнь общества. И вы еще сомневаетесь в необходимости просвещения?

– Я не то чтобы не согласен, м-м… – Харпер запнулся, не зная, как обратиться к Лидии.

– Доктор Уэстон, – произнесла Лидия с нажимом на слове “доктор”.

– Я лишь хочу сказать, что выбор тем до некоторой степени объясняет, почему медицинское сообщество испытывает недоверие к учебным заведениям вроде этого. Глубины мышления недостает.

“Зачем этот проклятый дурак явился сюда? – в бешенстве подумала Лидия. – Чтобы доложить медицинскому сообществу, что мы не способны ни лечить, ни учить?”

– Наши студентки уже не один раз демонстрировали, сколько всего они знают и умеют, – сухо сказала она.

– Вы меня не так поняли, доктор Уэстон. – Харпер одарил всех угодливой улыбкой. – Своей репликой я лишь хотел начать разговор. Но вы дали еще один повод для критики. К чему такая вспыльчивость? Мы всего лишь обсуждаем темы студенческих работ. Именно в такие минуты и становится ясно, что женщины не сумеют держать себя в руках, когда речь пойдет о жизни и смерти.

– Доктор Харпер, вы ведете себя просто глупо. Ученому никак не пристало высказывать бездоказательные предположения. Неужели вас этому учили в медицинской школе?

Харпер огляделся в поисках поддержки, но собравшиеся сидели с каменными лицами.

– Вы закончили, доктор Харпер? – Антею буквально распирало от негодования. – Если уж мы взялись выносить скоропалительные суждения о женщинах, позвольте мне прибавить еще одно: мы знаем, как делать свою работу. Верно?

И совет приступил к обсуждению тем. Время бежало быстро, особенно после того, как Харпер откланялся, сославшись на дела поважнее.

– Прекрасное начало, – подвела итог Антея. – А сейчас давайте прервемся. Какого кошмарного человека на нас напустили! Но не тревожьтесь, доктора Харпера я беру на себя.

Когда они, все вместе, вышли из кабинета, Лидия прислонилась к стене и перевела дух. Переждав остальных, она подошла к Харлану.

– Молодец, Лидия. Думаю, Харперу полезно было послушать правду о себе.

– Спасибо. Не сомневаюсь, что Антея разделается с ним на свой манер. Но сегодня утром ко мне кое-кто приходил, и я хотела бы с вами поговорить.

И Лидия пересказала ему слова Сары Уорд о том, что родные не видели Анну уже две недели.

Харлан явно встревожился.

– Я говорил с Фолькером, но от него пока нет вестей. Можно наведаться к нему завтра утром, после занятий в анатомичке.

Лидия кивнула.

– Может быть, поужинаете сегодня с нами? Мы с Антеей будем рады вашему обществу.

Лидия, тронутая его заботой, все же ответила на предложение вежливым отказом. Она очень устала, встреча словно опустошила ее, а из-за исчезновения Анны она и вовсе не находила себе места. Следовало дать себе передышку и провести вечер дома.

День уже клонился к вечеру, когда Лидия вышла из здания колледжа. Улицы заполняла пестрая толпа, в которой смешались заводские рабочие и чиновники, ремесленники и студенты. На углу Ридж-авеню Лидия наняла кэб, который повез ее домой. С высокого сиденья открывался волшебный вид на город, Филадельфия разворачивалась перед ней, как на сцене. Кэб влился в толчею экипажей, омнибусов и грузовых фургонов и медленно покатил по улице. В воздухе висел запах дровяного дыма. Уже зажигались высокие газовые фонари, словно изящные ожерелья нанизанных огней.

Когда Лидия приехала в Филадельфию учиться, ее взгляды на мир и опыт, ограниченные до той поры жизнью дома и учебой в женском колледже, существенно расширились. Энергия Филадельфии сделала ее свободнее, Лидия наслаждалась новообретенной независимостью. Шли послевоенные годы, большой промышленный город обретал свое неповторимое лицо, его кураж смягчало чинное квакерское влияние. Коммерция процветала, здесь производили все, что только можно вообразить: уголь, железо, бумагу, древесину; здесь выделывали текстиль, здесь отгружали товары, готовые отправиться дальше по огромной сети железных дорог, ветвившейся, как оленьи рога. Центр города рос, становился все многолюднее, сохраняя, однако, дух маленького городка, застроенного тесно стоящими домами вперемешку с фабриками и магазинами.

Центр Филадельфии был распланирован в соответствии с заветами Уильяма Пенна: границами его служили реки Делавэр и Скулкилл, с севера на юг протянулись Броуд-стрит и нумерованные улицы, а улицы с трогательными названиями в честь елей, сосен или каштанов пересекали этот район с востока на запад. Проехав по Броуд-стрит, кэб оказался в центре города. Здесь шло строительство, и Лидия оглядела элегантные здания, которым предстояло вместить ратушу и прочие городские службы. Величественное сооружение окружало внутренний двор, на каждой стороне у здания имелись надвратные башни, под которыми могли свободно проезжать экипажи. Повсюду ощущались ширь, бодрый оптимизм: в следующем году Филадельфия готовилась принять Всемирную выставку, которая должна была разместиться в Фейрмаунт-парке.

Лидия попросила кучера свернуть на Честнат-стрит, свою любимую улицу. Филадельфия в изобилии предлагала изысканные развлечения, старательно соревнуясь с Нью-Йорком. Лидия жила здесь не первый год и успела открыть немало источников удовольствия: театры и мюзик-холл, изящные отели “Гранд-Хаус” и “Континенталь”, огромные универмаги, предлагавшие любую роскошь, о какой только можно помыслить, горделивые особняки, которыми можно восхищаться на расстоянии.

Однако для Лидии город всегда тесно переплетался с ее собственными путями, она смотрела на него сквозь призму медицины. Соперничать с благородными медицинскими школами Филадельфии могли лишь очень немногие учебные заведения страны. Лидию восхищало солидное научное сообщество и то, как слаженно оно работает с издателями медицинских учебников, производителями хирургических инструментов и принадлежностей, с лечебницами ортопедическими и глазными. Она вошла в этот мир, в нем она обрела цель своей жизни.

Возница остановил кэб на Вашингтон-сквер. Расплатившись, Лидия зашагала по знакомым улочкам старого центра к дому. Она очень устала. Поднявшись на три пролета, Лидия оказалась у двери своей квартиры, угнездившейся на верхнем этаже старого дома. В прихожей Лидия сняла плащ, разулась и с благодарностью оглядела свое убежище. Гостиная напоминала пассажирский салон на корабле, книжные полки тянулись от пола до потолка. На пол Лидия постелила старинные коврики-дхурри, украшавшие когда-то отцовский кабинет, с тех пор прошло немало времени, но синие и золотые нити все еще рождали в груди теплое чувство. На стенах висели лесные этюды в рамках, напоминавшие Лидии о местах, где прошло ее детство, и выцветшие акварели, изображавшие чайные плантации в Дарджилинге, где выросла ее мать.

Окна комнаты выходили на деревья в сквере напротив. Предвечерний свет уступал место сумраку, но Лидия видела не деревья сквера – перед глазами у нее покачивались тени деревьев, росших в укромных уголках сада ее детства, там, где лес граничил с полями. Лидия почувствовала, как знакомая грусть окутывает ее, словно плащ. Образы приходили незваными – двери в ее прошлое. Она услышала отцовский голос – “Наконец-то можно отложить уроки!” – и вспомнила, как лежала на вытертых ковриках перед поющим огнем. Заслышав отцовские слова, маленькая Лидия вскакивала в восторге: она обожала их совместные вылазки и предвкушала их уже с утра, собирая сверток с едой. Над садовой дорожкой висела вечерняя дымка. Вот Лидия оглянулась на отца – тот, закрыв глаза, без шляпы, впитывает вечерний воздух, словно бальзам.

Отец любил искать узоры – камешки в ручье, наплывы в оконном стекле. “Они ждут, чтобы их разглядели, – говаривал он. – Мозаика явит себя сама”. Он поощрял детей к ведению дневников, к тому, чтобы они записывали свои мысли. “Упражняйте ум, – наставлял отец, – учитесь мыслить последовательно. Даже если эта способность на время покинет вас, она вас не предаст”.

Мать, укутывая Лидию шалью в эти особые вечера, ворчала: “Что за баловство! И все это, чтобы поглазеть на звезды?” – однако не могла сдержать улыбки. Отец шагал впереди, на фоне черных деревьев вырисовывались их силуэты. Лидия шла через лес за неровным светом фонаря. Между деревьями мягко ухала сова, в короткой траве копошились какие-то зверьки, затихавшие при звуке шагов. На поляне отец расстилал толстый плед, они укладывались бок о бок и лежали молча, пока глаза привыкали к сгущающейся ночи. Мало-помалу начинали проступать драгоценные звезды, одна за другой являя свое великолепие, и наконец небо оказывалось усеяно булавочными головками. И сейчас Лидия словно наяву ощущала сырую траву под пледом, надежное отцовское плечо рядом с собой, чувствовала, как вокруг смыкается ночь.

За ее окнами царила тьма, но комнату заливал свет. Горел в камине огонь, напевал чайник. Лидия закрыла глаза и стала слушать, как потрескивает пламя, однако никак не могла успокоить мысли. Нет, отдохнуть пока не удастся.

Лидия направилась к письменному столу, роль которого выполнял стол чертежный, древесину для него доставили из лесов штата Мэн. На просторной столешнице нашлось место и бумагам Лидии, и самым разным книгам, от работ по ботанике, фармакопее и анатомии до романов и стихов, а также потрепанных английских переводов “Гиты” и “Рамаяны”. Лидия придвинула к себе стопку историй болезни. Раз в семестр ее студентки проводили совместный осмотр пациентов, и теперь перед Лидией лежали записи, сделанные во время этих осмотров: история болезни, результаты осмотра, сведения об условиях, в которых жили и работали пациенты, об их привычках, одежде – обо всем, что могло иметь отношение к лечению. Лидия не уставала твердить, как важны такие записи, она снова и снова повторяла: “Настанет день, когда вы окажетесь с пациентом один на один – может быть, среди ночи, может быть, в хижине в продуваемой всеми ветрами степи. На кого вам тогда рассчитывать? Только на себя!” Студентки посмеивались над ее патетическими речами, но записи вели.

Лидия потянулась к собственному журналу приема и открыла его на заложенной странице. Там были ее первые записи об Анне Уорд – самые общие, непримечательные сведения о пациентке.

– Анна Уорд, возраст: 20 лет.

– Наследственность: отец умер в возрасте 55 лет от заболевания легких, предположительно – туберкулеза. Мать умерла в возрасте 50 лет от рака груди.

– Есть сестра (24 года) и брат (10 лет), брат страдает заболеванием нервно-мышечной системы.

– До настоящего времени пациентка не имела серьезных заболеваний.

– В детстве перенесла корь. В 15 лет перелом лучезапястной кости. Киста яичника. Анемия, вызванная недостатком железа.

– Не замужем.

– Служит горничной.

– Менструации начались в 14 лет. Носят нерегулярный характер, в последний год наблюдается ухудшение.

Лидия терпеть не могла записывать то, что не относится к делу, но все же записывала, потому что так положено. При первичном осмотре она отметила все очень тщательно – как всегда во время первого визита любой пациентки. Лидия перечитала свои записи.

Анна внешне выглядит здоровой. Походка нормальная, осанка ровная, бледности не наблюдается, белки глаз без желтизны, шея гибкая, щитовидная железа не увеличена. Сердечный ритм нормальный, без шумов и помех при выслушивании. Легкие чистые, живот мягкий, печень не увеличена. Мускулатура в тонусе, развита нормально.

Через два месяца Анна снова появилась в лечебнице на Спрюс-стрит.

20 апреля 1874 года. Анна чувствовала себя здоровой, пока два года назад не приступила к исполнению обязанностей горничной. Сейчас она временами испытывает сильнейшую усталость, у нее легко появляются синяки и случаются кровотечения. При незначительных усилиях возникает одышка, которая в периоды отдыха пропадает. Наружных кровотечений не замечено.

Лидия стала читать дальше:

Питание: один раз в день вечером (обязательно), в основном крахмалистая пища. В течение дня ест урывками. Пьет мало воды. Возможности регулярно делать гимнастику не имеет, однако подолгу занимается тяжелой физической работой.

Если слегка изменить детали, под это описание подходил бы чуть ли не каждый ее пациент. Она подозревала у Анны малокровие. Во время осмотра она отметила бледность слизистых оболочек, ускоренный пульс и частое дыхание. Анализы мочи и крови показали недостаток железа. Ничего сложного, подумала Лидия. Она прописала капли и рекомендовала получше питаться, и, похоже, ее совет пошел Анне на пользу.

Через несколько месяцев Анна пришла к ней снова, и Лидия записала:

Периодические боли в животе, в основном под ложечкой. Боль усиливается после еды. Принимала рвотный корень, безрезультатно. Стул и вес без изменений.

Обследование мало что дало, зато боли прошли сами собой. Следующая запись гласила:

А. страдает от постоянных головных болей, которые являются следствием непосильного труда; судорожных припадков или потери сознания не бывает, изменений во внешнем виде также не замечено. Просыпается с головной болью, которая преследует ее весь день.

Лидия дала Анне не один совет насчет сна, гимнастики и свежего воздуха, время от времени она прописывала девушке препараты ртути, чтобы облегчить боль. Насколько же это все бесполезно, подумала Лидия. Советы звучали нелепо и покровительственно.

Лидия стала читать дальше. Огонь в камине угасал, остались одни угольки, и Лидия засветила керосиновую лампу, стоявшую на столе.

Характер болезни становился яснее.

Причиной визитов Анны были психосоматические недуги: головные боли, миалгии, боль в животе. Симптомы всякий раз исчезали после непродолжительного лечения, боли никогда не усиливались, не требовались ни хирургическое вмешательство, ни больница. Анна регулярно являлась на осмотр чуть не каждые восемь недель – такого Лидия еще не видела. Насколько же прав был отец: общее проявляется через частности. Лидия часто замечала, что тоска по дому или горе выражается у пациентов в виде непонятных болей, от слабой до мучительной. Анна приходила к ней за утешением.

Через год после первого появления Анны записи Лидии перестали быть чисто медицинскими. Она прочитала запись, сделанную в конце прошлого декабря, незадолго до Рождества.

19 декабря 1874 года. Сегодня у А. не было причин являться на осмотр, она ни на что не жаловалась. Отвечая на вопросы, плачет, эмоционально неустойчива, с трудом говорит полными предложениями. Рассказывает, как мать умирала от рака груди (почти семь лет назад).

Лидия отложила журнал. Удивительно, сколь сильными были воспоминания, ставшие причиной этой записи. Тот декабрьский визит казался тусклым пятном на фоне веселых предпраздничных дней. Они сидели в смотровой и глядели, как падает за окном снег.

– Может быть, вы хотите рассказать мне, как вы тогда жили? – спросила Лидия.

– Это было страшное время. – Глаза Анны налились слезами – ее горе было еще свежо. – Она тяжело болела, угасала у нас на глазах. Но тяжелее всего была боль. – Анна закрыла глаза. – Какие муки она терпела из-за того разреза… Врач сказал, что он не заживет. Ничего нельзя поделать – только терпеть.

Рак груди плохо поддавался лечению, тем более что многие пациентки являлись к врачу слишком поздно. Но лечение в любом случае давало мало надежды. Лидия понимала, с чем столкнулась мать Анны: следствием удаления опухоли стала жгучая боль в груди, открытая рана загноилась – для того только, чтобы, промучившись несколько месяцев, больная стала жертвой роковой инфекции. Именно по этой причине опытные хирурги отказывались оперировать таких больных. Они отказывались не потому, что им было не жаль пациенток, они лишь хотели уберечь их от неминуемых предсмертных страданий.

Анна вздрагивала, по ее щекам текли слезы. Они приносили облегчение, словно освобождая от многолетней тоски.

– Мама не хотела морфин. Говорила, что он не позволит ей быть с нами. Но она так страдала! Я сидела возле ее постели. Она спала беспокойно, металась во сне.

– Сколько вам тогда было лет?

– Двенадцать.

Анна, не отрывая глаз от промокшего насквозь платка, стала завязывать углы.

– Отец был сам не свой от горя. Нам с Сарой пришлось взять все на себя. Сара начала вышивать на заказ. Я работала посыльной в лавке и присматривала за соседскими детьми, мне за это платили.

– Вы с Сарой учились в школе?

– Только в сельской. Отец считал, что нам достаточно уметь читать и писать, но мама настаивала, что нам надо учиться дальше.

На лицо Анны лег отсвет надежды, словно сквозь мрачные воспоминания пробился луч света.

– Она постоянно читала нам. Экономила деньги, чтобы покупать нам книги. Чтобы у нас была своя библиотечка. Мы заучивали стихи и читали их вслух, как в театре. Глупо, правда?

– Нет. По-моему, ничего глупого в этом нет.

– Мне кажется, другие считали, что мы задаемся. Но мама всегда поддерживала нас. Она хотела, чтобы Сара стала учительницей. – Анна закрыла лицо руками: на нее снова нахлынули чувства. – Мне так ее не хватает! Вы бы ей очень понравились. Она верила, что нам по силам стать такими, как вы.

Лидию тронула тихая страстность этих слов.

– Но когда мама умерла, нам пришлось выживать. Вскоре после ее смерти умер от воспаления легких отец. Я решила искать место прислуги и не жалею об этом. Я должна была сделать это – и сделала. Жаль только, что пришлось бросить школу.

Нелегкий путь Анны во многом походил на путь самой Лидии. После смерти отца на долю ее семьи тоже выпало немало испытаний. Они впали в нужду, ставшую для Лидии жестоким ударом после идиллического детства. Их дом забрал банк. Лидия с матерью поселились в пансионе, их жизнь пошла прахом. Но в дни самого глубокого отчаяния в Лидии окрепла воля. Она продолжала учиться и в конце концов заслужила право на стипендию в женском колледже.

– В этом мы с вами похожи, – сказала она Анне. – Я тоже потеряла отца совсем юной. Наша жизнь изменилась. Я много лет жила в бедности.

Анна недоверчиво взглянула на нее.

– Пусть вам пришлось оставить школу, но вы можете продолжать образование. Ваша матушка была права: возможностей много. Я знаю, что это правда.

Лидия сняла с полок, тянувшихся по стенам медицинского кабинета, несколько книг.

– Мой отец тоже возлагал большие надежды на чтение. – Она положила перед Анной “Листья травы” Уитмена. – Это была наша с ним любимая книга. С тех пор, как отец умер, я часто перечитываю книги, которые он мне оставил. В такие минуты он как будто рядом со мной. Словно какая-то его часть все еще здесь.

Лидия сама удивлялась своей откровенности – она мало кому рассказывала о горе, которое испытала после смерти отца.

– После его смерти мне казалось, что от меня мало что зависит, но книги переносили меня в иные, далекие края. – Лидия улыбнулась, глядя, как Анна держит книгу. – Уверяю вас, у меня полные закрома.

С того дня в ее медицинском журнале стали появляться списки книг, которыми она делилась с Анной. Лидия делала короткие дополнения: “Понравились «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» – неудивительно. В следующий раз – «Городок» и, возможно, «Крэнфорд» миссис Гаскелл?” Лидия записывала сведения о лекциях, библиотеках и книжных магазинах, которые могла бы посетить Анна. Они стали членами какого-то странного еретического ордена: Лидия помогала Анне не только как врач, между ними крепло взаимопонимание. За год их встреч Анна стала читать гораздо больше, она начала интересоваться более сложной литературой. В числе последних книг Лидия записала “Мидлмарч”, “Домик в Оллингтоне” и “Большие надежды”³.

Лидия перевела взгляд на стену над каминной полкой – там она повесила три акварели, заказанные у одного художника из Конкорда, привет из далекого прошлого, образ дорогих ей мест. Ее любимая акварель висела в центре, на ней был изображен пруд, увиденный сквозь сумрачный лес. Лидия купалась в этом пруду. Она подошла к книжной полке и коснулась корешка “Листьев травы”. На первой странице было написано: “Мисс Лидии Нараяни Уэстон в день рождения. Не придавай значения ничему, что оскорбляет твою душу”. Лидия улыбнулась совету отца; за много лет чернила выцвели. Она открыла заложенную страницу, где было одно из ее любимых стихотворений.

Я верю, что былинка травы не меньше звездных путей,
И что лягушка шедевр, выше которого нет,
И что черника достойна на небе быть украшением гостиной[1].

“Какая торжественная похвала красоте природы! Разве с ней что-нибудь сравнится?” – подумала Лидия. Она опустилась на колени перед камином и поворошила затухающие угли. С каким удовольствием она устраивала свое гнездо! Она тщательно отбирала рисунки и книги, расплачиваясь за них самостоятельно. Независимость защищала Лидию, как латы, но вдруг эта броня отделяет ее от ее же чувств? Главным для Лидии стала потребность защититься от пережитой в детстве катастрофы. Обещание, которое она когда-то дала матери, и сейчас руководило ее жизнью.

В воспоминаниях было мало утешения. Вот они с матерью сидят в тесной комнатушке, тускло мерцает свеча. Лидия словно заново ощущала усталость тех дней, ведь когда привычный ход вещей нарушился, жизнь Лидии стала бесцельной. Она поступила работать на фабрику. Нужда в деньгах была такой жестокой, что Лидия готова была уступить, сдаться перед тяжкой необходимостью выживать. Она сказала матери, что хочет бросить учебу. В полумраке комнаты профиль матери походил на очертания статуи. Она с трудом дышала – горе взяло с нее непосильную пошлину, сделало физически слабой. Но сил на жестокий спор с Лидией у нее хватило.

– В твоей жизни будут и другие дни. Не позволяй страху стать твоим советчиком, – страстно, как всегда, говорила мать.

Лидия мало знала о юности матери, о ее надеждах. В детстве она, простодушная, ни о чем подобном не спрашивала. Но в горе и лишениях отчетливее проявилась сила материнского характера. Они вели бухгалтерские книги – формально считалось, что это забота брата, но именно мать показала себя опытным счетоводом. Деньги мало-помалу накапливались, и наконец семья смогла расплатиться с кредиторами.

Лидия закрыла журнал и положила его на деревянный ящичек с прозекторскими инструментами. Конспект был готов. Завтра они с Харланом проведут первое в этом семестре лабораторное занятие по топографической анатомии для новых студенток. Она живо помнила ту смесь беспокойства и возбуждения, которую сама испытала, впервые попав в анатомичку. Это было очень личное, торжественное переживание: она помнила уроки независимости, преподанные матерью, помнила, как твердое намерение преодолеть обстоятельства позволило ей стать врачом. Может быть, решительность Анны тоже была следствием того, что девушка потеряла мать?

Лидия смотрела, как угасает огонь, смотрела на изменчивые тени на стене. Смотрела, пока ее не сморил сон.

8

Студентки сбились в стайку в небольшом кабинете перед главной анатомической лабораторией и, тревожно переглядываясь, ожидали инструкций. В помещении с толстыми стенами было сыро, будто в подземелье, в воздухе висел резкий запах формалина. Длинные фартуки полностью закрывали платья. Одна из четырех студенток отчетливо побледнела, другая то и дело оттягивала накрахмаленный белый воротничок – ей не хватало воздуха.

Почти всем им предстояло увидеть мертвое тело впервые в жизни. Однако Лидия подозревала, что девушек пугает не вид распростертых на столе останков. Источником страха были жуткие молчаливые наблюдатели, кошмарная публика, смотревшая на них с немым осуждением. На полках, вытянувшихся вдоль стен, помещались самые разнообразные черепа, пристально взиравшие на живых темными дырами незрячих глаз. В кабинете была собрана мрачная библиотека memento mori – черепа всевозможных форм и размеров. Одни оставались гладкими и нетронутыми, другие разрушила болезнь, сделав их поверхность пористой, как губка, осколки кости торчали, как зубья пилы. Под черепами хранились другие кости, давным-давно разлученные с обладателями: лучевые и локтевые, большие и малые берцовые, шаровидные суставы, а также бедренные и плечевые кости, ключицы и ребра. Все они были аккуратно снабжены ярлыками, готовые к осмотру. Во многих имелись круглые отверстия от пуль, другие, перепиленные посредине, являли собой свидетельства ампутации. Время смягчило жестокий облик смерти, придав отдельным костям гладкость и белый блеск.

Антее, вечному неофициальному мажордому колледжа, эта картина казалась чудовищной. “У нас и так довольно хулителей, а ты еще и пугаешь студенток. Пусть образцы хотя бы хранятся в закрытом шкафу”, – не раз просила она мужа.

Но Харлан оставался неумолим. Здесь нечего бояться, внушал он ученицам. Мертвое тело – ваш учитель. Харлан начал собирать кости еще во время войны, когда служил полковым хирургом. Лидия знала, что он следовал примеру своего собственного наставника – хирурга-первопроходца доктора Томаса Мюттера из Медицинского колледжа Джефферсона; Мюттер пожертвовал свою обширную коллекцию образцов Колледжу врачей для просветительских целей. Никто не оскорблял останки, Харлан с образцовым почтением относился к усопшим и к тому, чему они могли научить студентов. Лидия время от времени слышала рассказы о других медицинских колледжах, где шутники-студенты совали скелетам в зубы сигару, лихо нахлобучивали шляпу на череп или фотографировались с ними. Харлан не потерпел бы такого поведения ни от студенток, ни от служащих факультета.

– Подойдите поближе к столу, издалека вы ничего не увидите, – благожелательно позвала Лидия.

Она вела подобные занятия уже много лет, хотя предмет их был далек от избранной ею специальности. С самого первого дня в Женском медицинском колледже Лидия могла оставаться в лаборатории до бесконечности; Харлан быстро заметил ее способности, уверенную руку и спокойствие, с которым она делала дело, и предложил ей стать ассистенткой, препарировать тела для вскрытия. Работа эта требовала методичности, которой так хотелось ее дисциплинированному уму, а также позволяла покончить с неоднозначностью этого занятия.

Публика все еще побаивалась так называемых похитителей трупов, цинично давивших на скорбящие семьи. Ходили слухи, что трупы крадут с кладбищ под покровом ночи. Еще жива была страшная память о Душителях, это жуткое прозвище заслужили Уильям Бёрк и его подельник Уильям Хэр – эдинбургские убийцы, которые продавали тела своих жертв некоему анатому. Люди мало понимали, что изучение трупов необходимо для научных исследований, которые позволят студентам-медикам приобретать навыки, необходимые, чтобы лечить и оперировать пациентов.

В таких опасениях была и доля правды: медицинских школ в Филадельфии становилось все больше, отчего трупов не хватало. Трупы шли нарасхват, и при таком дефиците тайная торговля мертвецами процветала. Районы побогаче выставляли на кладбищах стражу, но у бедных районов такой возможности не было. Тела доставляли с бедняцких кладбищ, или из богадельни Олд Блокли, или из лечебницы для душевнобольных, иные тела добывали в тюрьмах после казни. Время от времени из полицейских моргов привозили неопознанные тела тех, кто пал жертвой болезни или забвения, а также самоубийц. Причина смерти часто оставалась неизвестной, однако иногда тела раскрывали свою тайну: почерневшие, измученные легкие свидетельствовали об эмфиземе и жизни, отданной заводу; бугристая увеличенная печень, покрытая диффузными узлами, – о циррозе; некротическая опухоль разъедала гладкую полость кишечника.

Труп лежал на столе лицом вниз, студентки могли видеть лишь спину. Голову мертвеца прикрывала белая тряпица. Студентки открыли секционные наборы с безупречно вычищенными металлическими инструментами. Лидия настояла на том, чтобы они вынули все инструменты: закругленные и заостренные скальпели для надрезания и рассечения, зажимы для тканей, изогнутые ножницы и инструмент потяжелее – распатор для хрящей. Были здесь и приспособления менее ясного назначения: три цепочки с острым крючком на конце соединяла в центре круглая петля – казалось, ею можно удушить человека. Инструмент, походивший на орудие пытки, служил для того, чтобы при рассечении отводить крупные органы в сторону.

Вскрытие началось со спины, где ткани устроены не так сложно, что давало возможность студенткам поупражняться в технике рассечения. Харлан руководил ученицами. Он наблюдал, как Лидия указывает на кости-ориентиры: гребни и ости лопаток, выступы позвонков, которые начинались у затылочного бугра и тянулись вниз, на грудные и поясничные позвонки. Мертвец был очень худ, и позвонки проступали через кожу.

Лидия сделала первый надрез – по центру спины – и заставила студенток повторить ее движение, она брала их руки в свою, показывая, с какой силой следует надавливать. Кожа трупа, скользкая и как будто ненастоящая, отличалась от кожи живого человека по текстуре. Лидия показала, как отделить лоскут кожи, как разрезать мышцу вдоль и аккуратно отвести кожу в сторону, чтобы не повредить подкожные ткани и фасции. Работа походила на раскопки, и вскоре они уже видели поверхностные мышцы спины, trapezius и latissimus dorsi, большую и малую ромбовидные мышцы, соединявшие лопатки с позвоночным столбом, serratus posterior, levator scapulae. “Не зря вы скучали на уроках греческого и латыни, вот и знания пригодились”, – заметила Лидия. Студентки рассмеялись избитой шутке, однако Лидия заметила, что скованность отпустила их.

Она показала добавочный нерв, тянувшийся вдоль края трапециевидной мышцы, и место, где грудоспинной нерв и артерия уходили глубоко в мышцы и жир. Сложная работа продвигалась медленно, рассекать слой за слоем следовало очень внимательно.

Они уже полностью погрузились в работу, как вдруг скрипнула дверь лаборатории.

– Сэр? – На пороге стояла одна из студенток. – Пришли из полиции. Говорят, что хотят поговорить с вами.

– Да, разумеется. – Харлан отложил скальпель, вытер руки полотенцем и распорядился, чтобы студентки продолжали. Лидия вопросительно взглянула на него.

Харлан вышел в приемную, которую студентки прозвали мансардой.

Посреди комнаты, держа шляпу в руках, стоял Фолькер. Рядом – полицейский помоложе.

– Доброе утро, Томас. Входите, пожалуйста, – пригласил Харлан.

Харлан Стэнли познакомился с Фолькером, когда тот расследовал очередное убийство – смерть наступила в результате сложного огнестрельного ранения. Чтобы разобраться в преступлении, инспектор основательно проштудировал руководство Харлана по полевой хирургии и благодаря своему упорству познакомился и с трудами Харлана на тему боевых ранений, и с самим Харланом. За прошедшие годы врач поучаствовал в расследовании нескольких дел, требовавших острого ума и знаний. Иногда они с Фолькером не сходились во мнениях, и тогда их отношения ненадолго прерывались, но в основе их всегда лежало взаимное уважение.

Фолькер прошел через длинную комнату, мимо шкафчиков, где студентки держали личные вещи. Стены украшали анатомические диаграммы, пришпиленные медичками.

Харлан представил полицейских Лидии. Она со встревоженным лицом встала рядом с Харланом.

Сержант Дейвис опасливо продвигался между столами, ему явно было не по себе. Некоторые трупы лежали неприкрытыми, с подсунутыми под лопатки деревянными блоками – так тела принимали нужное для вскрытия положение. Опустошенные оболочки казались лишь тенями тех людей, которыми они когда-то были. Дейвис старался не поднимать глаз.

Над каждым столом свисала металлическая конструкция с растопыренными лапами, казалось, еще минута – и цирковой акробат, уцепившись за нее, начнет выделывать трюки в воздухе. Но металлические лапы служили ответвлениями газовых трубок, на концах их крепились газовые рожки, дававшие свет.

– Я пришел насчет той молодой женщины, о которой вы меня спрашивали. Пациентки доктора Уэстон. – Фолькер коротко поклонился Лидии. – Несколько дней назад я отправил констебля по адресу ее нанимателей, на Уинфилд-плейс. Ему сказали, что она ушла и с тех пор не появлялась. Никто не знает, вернется она к работе или нет.

– Понимаю, о ком вы говорите. – Харлан раздул ноздри. Его разозлило, что Фолькер так запросто выложил ужасную новость в присутствии Лидии.

– Разговор не терпит отлагательств, – продолжал Фолькер. – Вчера в Виссахикон-крик обнаружили тело женщины. Не знаю, как сообщить об этом. Придется показать вам.

– Вы уверены, что это она? – Лицо Лидии приобрело пепельный оттенок.

Следователь достал из кармана записную книжку, в правом нижнем углу черными чернилами значилось “АННА УОРД”. Под именем был указан адрес.

Лидия качнулась вперед, прижав ладони к щекам.

– Предварительный осмотр не позволил установить личность погибшей. Тело раздулось от воды, черты лица искажены, но мы нашли вот это.

Фолькер, сдвинув в сторону ботинки и сложенное платье, высыпал на стол содержимое бархатной сумочки.

Перед ними лежали недолговечные признаки чьей-то жизни: посеревший от старости льняной носовой платок, авторучка, несколько почтовых карточек, подвеска и маленький блокнот.

– Что думаете? – Фолькер взял в руки подвеску – небольшой медальон на тонкой золотой цепочке.

Забрав у него медальон, Харлан щелкнул крышечкой, открыв углубление, призванное хранить чей-нибудь образ.

– Моей сестре подарили такой, когда она выходила замуж. В одном углублении ее портрет, в другом – ее мужа, – сказал он. В медальоне не оказалось ничего, кроме свернутой прядки русых волос.

Они занялись одеждой. К платью из простой ткани была подшита плотная нижняя юбка с тюлем, вода почти не повредила ее. Полицейские разложили найденную одежду на черном лакированном столе.

Какую жалость вызывают все эти вещи, подумал Харлан. Ему вспомнились ранцы, которые они находили рядом с убитыми солдатами, – драгоценные сувениры, бессмысленные для других людей. Безвестная молодая женщина и подумать не могла, что дорогих ее сердцу вещей будут касаться чужие руки.

– Предположим, девушка намеревается покончить с собой. Она выбирает уединенное место, где ей никто не помешает. Снимает пальто, складывает его и бросается в реку. А вот личные вещи вызывают подозрения. Если она хотела совершить самоубийство там, где ее никто не увидит, почему она просто не кинулась в реку, чтобы покончить со всем разом? Почему мы нашли ее вещи так легко? – спросил Фолькер.

– Она хотела, чтобы мы узнали, кто она. Хотя, вы говорите, записки не было? – спросил Харлан.

– А может, она оказалась в воде уже мертвой? – предположил Фолькер.

– То есть ее убили, а потом инсценировали самоубийство? – уточнил Харлан. – Возможно. Утопление печально известно тем, что в этом случае определить причину смерти чрезвычайно трудно. Вода помогает убийцам скрыть преступление.

– Полицейский хирург после первичного осмотра подтвердил смерть от утопления, – сказал Фолькер. – Он считает, что оснований для вскрытия нет, но я с ним не согласен. Вы упоминали, что девушка появилась в лечебнице у доктора Уэстон в расстроенных чувствах, после чего без следа исчезла. Прошло две недели – и ее труп обнаружен в реке. Очень подозрительно.

– Очень, – согласился Харлан. – Надо как можно скорее осмотреть тело.

– Я знакома с ее сестрой, – сообщила Лидия. – Когда Анна исчезла, она очень встревожилась. Я уверена, она даст нам разрешение на вскрытие.

Фолькер кивнул, и полицейские встали, готовясь уходить. Студентки собрались в маленьком помещении перед анатомичкой. Возвращаясь к прозекторским столам, они тихо переговаривались.

Харлан увел Лидию в маленький кабинет и закрыл за собой дверь.

– Я опоздала. Тянула время, когда следовало действовать. Я обещала сестре Анны, что наведу справки. Как мало я сделала! – Глаза Лидии наполнились слезами, голос дрогнул.

Харлан тоже чувствовал груз вины. Почему он не поговорил с Фолькером раньше?

– Не вините себя, – попросил он, хотя знал, что просить об этом бесполезно.

Лидия покачала головой:

– Знали бы вы эту молодую женщину, Харлан. Самоубийство… Нет, невозможно!

– Фолькер с вами согласен.

– Но как он докажет, что это убийство?

– Для этого мы ему и понадобились, – сказал Харлан.

Он вдруг почувствовал себя уставшим и постаревшим. Он отмахнулся от слов Лидии как от пустых тревог – и вот та молодая женщина погибла. Харлан поднялся и подошел к застекленному настенному шкафчику, в котором держал свои хирургические инструменты. В выдвижном ящике хранились медали за отвагу на поле боя – он был хирургом в составе Восемьдесят первого Пенсильванского полка. Харлан достал видавший виды медицинский несессер, прошедший с ним всю ту проклятую войну. Дыра от пули зияла в шагреневой коже, как рана. Сейчас в несессере содержались начищенные, готовые к работе хирургические и прозекторские инструменты. Спасая живых, Харлан воздавал дань уважения мертвецам – тем, кого он не сумел спасти.

Разрушительный гул сражения при Фредериксберге преследовал Харлана всегда, хотя он никому не говорил об этом. Смерть была его спутницей, она въелась в его жизнь, но горнилом, закалившим характер Харлана, стала война. Мастерство, проявленное им в полевых госпиталях, принесло ему славу, но он оставался неизменно скромным. История Анны затронула его за живое. Харлан глубоко сожалел о безвременном конце молодой жизни, но еще больше его мучила мысль о том, что он подвел Лидию.

Лидия невидящими глазами смотрела перед собой.

– Я поговорю с Сарой. Я должна сделать для нее хотя бы это.

– Необязательно. Мы с Фолькером можем взять разговор на себя.

– Нет, я хотела бы сказать все Саре сама. А еще, Харлан, я хотела бы ассистировать при вскрытии.

На этот раз Харлан понял, что Лидию не отговорить.

– Как вам будет угодно, доктор Уэстон.

Часть вторая
Вызов на дом

9

Фолькер и Дейвис стояли на крыльце. Часы показывали половину одиннадцатого утра. Дейвис легонько постучал дубинкой по дверному молотку. По улицам гулял резкий ветер с реки. На тощей шее Фолькера в несколько слоев был намотан темно-красный шерстяной шарф – подарок жившей в Мюнхене сестры.

Дейвис привалился к перилам и стал смотреть на черную повозку молочника, которая остановилась на мощеном заднем дворе.

– Ничего, – сказал Фолькер, – подождем.

Дейвис поднял глаза на трехэтажный особняк с высокими окнами; кирпичный фасад цветом походил на полированную медь. Городская копоть, казалось, была не в силах проникнуть в эту крепость.

– Постучите еще раз, – распорядился Фолькер.

Дейвис с готовностью поднял дубинку, собираясь повиноваться, но в эту минуту двустворчатые двери отворились.

– Чем могу служить? – приветствовал их высокомерный голос. Мужчина, стоявший в проеме, цепко сжимал дверную ручку.

– Мы пришли поговорить с хозяином, – спокойно сказал Фолькер.

– Он не принимает.

Фолькер эффектным жестом предъявил визитную карточку.

– Мы, конечно, можем подождать и здесь. Я уверен, соседи очень скоро проявят интерес. Если желаете, для начала мы можем поговорить с ними, – сказал Фолькер.

Мужчина неохотно посторонился.

– Вам бы лучше через заднюю дверь, – начал было он, но Фолькер заметил:

– Нет-нет, все в порядке. Мы не с предложением услуг.

Полицейские ступили на мраморный пол, с их ног потекли серые ручейки грязи. Это был всего лишь холл, но с потолка свисала огромная хрустальная люстра, уже зажженная, несмотря на утренний час. В центре помещался необъятный стол красного дерева с невысокой фарфоровой вазой посредине, из вазы свешивались розы, лилии и бегонии.

– Входите, пожалуйста.

– Благодарю вас, мистер… – проговорил Фолькер.

– Хили.

Они проследовали за мистером Хили, ступая по мягкому ковру. Ворс ковра глушил звуки их шагов. Проходя мимо столовой, Дейвис мельком глянул на безупречно накрытый стол с серебром и фарфором, стол окружали двенадцать стульев, а сверху свисала незажженная люстра, уменьшенная копия той, что висела в холле. По всей комнате были расставлены вазоны с ярко-зелеными папоротниками, в воздухе пахло пчелиным воском для полировки мебели. Дейвиса поразила царившая здесь тишина – казалось, что в доме нет никого, кроме них троих.

– Прошу в библиотеку, – пригласил мистер Хили и указал на обширное помещение, занимавшее всю заднюю часть дома. – Хватит, – сказал он юной девушке, которая, стоя на коленях перед камином, выметала очаг. – Можешь позже закончить.

Услышав слова мистера Хили, она заторопилась прочь, прихватив совок и ведерко.

Мистер Хили, ничего больше не говоря, вышел и закрыл за собой дверь. Фолькер уселся на диван, закинул руки за голову и, вытянув ноги, опустил их на журнальный столик.

– Вот это роскошь, а? – Фолькер подмигнул Дейвису. Он с удовольствием думал, что сейчас продемонстрирует Кёртису не самые приятные стороны своего характера. Дейвис знал, что на допросе Фолькер способен проявить удивительную мягкость к подозреваемым, он не раз наблюдал подобное. Но к богатым людям – справедливо, нет ли – инспектор относился с предубеждением и, являя свою противоречивую натуру, не стеснялся раздражать их во время допросов.

На стене над каминной полкой – там, где иногда вешают картины, – были укреплены два весла. Вдоль длинных стен вытянулись книжные шкафы. На мраморных приставных столиках по обеим сторонам от дивана тоже высились стопки книг, стояли статуэтки и шкатулки. Дейвис взял в руки миниатюрного тигра из слоновой кости. На спине статуэтки были вырезаны черные полоски, маленькая пасть раскрыта в угрожающем рычании.

Тишину нарушал только бой старинных напольных часов, которые они видели, проходя по холлу. На массивном письменном столе у противоположной стены аккуратными стопками были сложены конторские книги, рядом стояли два стула. Неярко горела фарфоровая керосиновая лампа. В воздухе висел запах трубочного табака. Здесь владычествовал хозяин дома.

– Эдуард Самсон Кёртис, сорок пять лет, наследник состояния, сделанного на сталелитейном деле, – объявил Фолькер. Увидев это имя в дневнике Анны, полицейские навели справки. Вчера вечером Дейвис сбегал в архив и проштудировал записи, касавшиеся купли-продажи домов в старом центре, а также о рождении детей и о бракосочетаниях.

Кёртис владел этим домом пятнадцать лет. В газетах писали о его активной светской жизни и благотворительности. В старых – довоенных – газетах Дейвис нашел громкую рекламу сталелитейного завода Кёртиса, “семейного предприятия, зарегистрированного и находящегося в собственности семьи с 1830 года, поставщика металлических изделий для дома и промышленности”.

Дверь отворилась. Фолькер встал. Вошел Кёртис – в сером костюме и шелковом галстуке. Узкое лицо с напряженной квадратной челюстью выражало неудовольствие, однако в примечательных, странно светлых глазах хозяина было что-то кошачье. Рассмотрев Дейвиса, Кёртис перевел взгляд на Фолькера.

– Мистер Хили сообщил мне, что вы из полиции, – начал он, не представившись.

– Я инспектор Фолькер, а это сержант Дейвис, полиция Филадельфии. Мы пришли навести справки о местонахождении одной из ваших служанок, мисс Анны Уорд. Ее родные говорят, что от нее нет вестей уже две недели.

Кёртис издал короткий смешок.

– Так вот на что полиция теперь тратит время? Выслеживает беглых горничных?

– Вы можете подтвердить, что вам известно это имя и что молодая женщина работает у вас в доме?

– Боюсь, инспектор, что должен ответить на оба вопроса отрицательно. У меня нет времени вникать в дела прислуги.

– Боюсь, сэр, что вам придется это сделать. Вчера тело этой девушки выловили из реки, – объявил Фолькер.

Наконец-то этот человек смутился – по крайней мере, с виду, подумал Дейвис. Кёртис подошел к камину и оперся локтем о полку. Он был невысок, шелковый жилет обтягивал наметившееся брюшко – свидетельство подступающего среднего возраста.

– Прошу прощения. – Кёртис приблизился к письменному столу и знаком пригласил полицейских сесть напротив.

– Среди вещей утопленницы мы обнаружили дневник, в нем был указан этот адрес. Сестра мисс Уорд подтвердила, что Анна служила у вас горничной, – сказал Дейвис.

– В ее смерти есть нечто подозрительное, независимо от того, собиралась она покончить с собой или нет, – прибавил Фолькер.

На лице Кёртиса появилось удивленное выражение.

– И что, по-вашему, с ней случилось?

– Тело обнаружили в реке. Как она умерла, пока неясно, но вероятнее всего, что она утонула. – Фолькер не собирался выкладывать лишнего.

– Значит, это самоубийство?

– Как я уже сказал, пока неясно.

– Погребена под толщей воды. Какая ужасная смерть.

– Мы хотели бы опросить всю вашу прислугу. Нам нужно восстановить последние дни Анны до мельчайших подробностей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. К. Чуковского.

Вернуться

7

Эмили Дикинсон, пер. А. Грибанова.

Вернуться