Амитав Гош
Стеклянный Дворец

Памяти моего отца

Amitav Ghosh

The Glass Palace

© Мария Александрова, перевод, 2024

© Андрей Бондаренко, оформление, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2025

Часть первая
Мандалай

1

Только один человек в харчевне знал наверняка, что это за звук разнесся над речной долиной вдоль серебристой ленты Иравади до западных стен форта Мандалай. Человека этого звали Раджкумар, и он был индийцем, мальчишкой одиннадцати лет – не та фигура, на чей авторитет можно положиться.

Звук был незнакомым и тревожным, далекий гром, за которым последовал низкий раскатистый рокот. Потом словно треск сухих веток, внезапный и резкий, который вдруг сменялся утробным грохотом, сотрясавшим харчевню, от чего дребезжали горшки с супом. В заведении имелось всего две лавки, и на обеих, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди. Было зябко, в Центральной Бирме начиналась короткая, но холодная промозглая зима, солнце не поднималось достаточно высоко, чтобы рассеять туман, на рассвете плывущий над рекой. С первыми ударами грома в харчевне повисло молчание, а следом хлынул шквал вопросов и шепоток ответов. Люди озирались в замешательстве: Что это? Ба ле? Что это может быть? А потом сквозь гомон предположений прорезался высокий, взволнованный голос Раджкумара.

– Английская пушка, – на свободном, но с сильным акцентом бирманском сообщил он. – Они стреляют где-то на реке. Направляются сюда.

Некоторые из посетителей нахмурились, заметив, что это сказал мальчишка-слуга, калаа[1] из-за моря – индиец с зубами белоснежными, как белки его глаз, и кожей цвета полированного дерева. Он стоял в центре харчевни со стопкой щербатых глиняных мисок. И улыбался смущенно и глуповато, как будто стеснялся выставлять напоказ свои познания, неположенные по возрасту.

Его имя означало Принц, но во внешности не было ничего королевского – забрызганная маслом рубаха, небрежно завязанная лоунджи[2] и босые ноги с загрубевшими мозолистыми подошвами. Когда люди спрашивали, сколько ему лет, он отвечал, что пятнадцать, а иногда восемнадцать или девятнадцать, это придавало ему уверенности и силы – выдавать себя за взрослого и самостоятельного, зрелого телом и духом, когда на самом деле ты всего лишь ребенок. Но Раджкумар мог даже сказать, что ему двадцать, и люди поверили бы, потому что он был крупным крепким парнем, выше и шире в плечах, чем многие мужчины. И поскольку он был еще и очень смуглым, не догадаешься, что подбородок у него такой же гладкий, как ладони, без малейших признаков пробивающегося юношеского пушка.

Тем ноябрьским утром Раджкумар оказался в Мандалае по чистой случайности. Его лодке – сампану, на котором он работал матросом и мальчиком на побегушках, – потребовался ремонт после плавания вверх по Иравади от Бенгальского залива. Хозяин судна переполошился, узнав, что на починку уйдет месяц, а то и больше. Он не мог себе позволить столько времени кормить команду, а потому принял решение: кое-кому придется найти себе другой заработок. Раджкумару велено было отправляться в город, что в паре миль от реки. На базаре, у западной стены форта, он должен был спросить женщину по имени Ма Чо. Она была наполовину индианкой и держала небольшую харчевню – может, у нее найдется работа.

Вот так и получилось, что в свои одиннадцать лет, входя пешком в Мандалай, Раджкумар впервые в жизни увидел прямую улицу. Вдоль этой улицы стояли бамбуковые хибары и крытые пальмовыми листьями лачуги, между ними высились кучи отходов, там и сям лежали навозные лепешки. Но прямую линию дороги не мог осквернить никакой хаос, тянущийся вдоль нее, она была как несокрушимая дамба, рассекающая морскую зыбь. Она уводила взор вдаль через весь город, мимо красных кирпичных стен форта к далеким пагодам на холме Мандалай, сиявшим на склоне, как белые колокола.

Раджкумар был для своего возраста опытным путешественником. Сампан, на котором он работал, обычно держался в прибрежных водах, курсируя вдоль протяженного побережья, соединявшего Бирму и Бенгалию. Раджкумар бывал и в Читтагонге[3], и в Бассейне[4], и во множестве городков и деревень между ними. Но ни в одном из своих путешествий он никогда не встречал таких широких дорог, как эта в Мандалае. Он привык к улочкам и переулкам бесконечно извилистым, когда не разглядеть, что делается за следующим поворотом. А здесь нечто совсем новое – дорога, которая идет прямым неизменным курсом, и горизонт становится частью повседневности.

Когда же во всей своей грандиозности перед ним открылся форт, Раджкумар замер прямо посреди дороги. Цитадель, с ее тянущимися на целую милю стенами и безбрежным рвом, оказалась истинным чудом. Красные зубчатые стены почти в три этажа высотой, словно невесомо возносящиеся ввысь, с резными воротами, увенчанными семиярусными крышами. Длинные прямые улицы расходились от ворот в разные стороны, образуя идеально ровную геометрическую сетку. Рисунок этих улиц завораживал настолько, что Раджкумар, исследуя их, забрел далеко от нужного ему места. Почти стемнело, когда он вспомнил, зачем его послали в город. Он вернулся к западной стене форта и принялся разыскивать Ма Чо.

– Ма Чо?

– У нее харчевня, она продает еду – байя-гьо[5] и прочее. Она наполовину индианка.

– А, Ма Чо. – Неудивительно, что этот индийский оборвыш ищет Ма Чо, у нее частенько подрабатывали индийские бродяжки. – Вон она, худая такая.

Хозяйка харчевни оказалась маленькой и изможденной, кудряшки жестких волос свисали надо лбом. Ей было за тридцать, и на вид скорее бирманка, чем индианка. Она жарила овощи, прикрывая рукой глаза от поднимающегося чада. Ма Чо с подозрением взглянула на Раджкумара:

– Чего тебе надо?

Только он начал объяснять про лодку, ремонт и что ему нужна работа на несколько недель, как она прервала его. И заверещала, зажмурив глаза:

– Ты что себе думаешь – у меня тут куча работы под мышкой, просто вынь да положь? На прошлой неделе один такой смылся и прихватил пару моих горшков. Откуда мне знать, что ты не такой же? – И так далее.

Раджкумар понимал, что взрыв негодования вызван вовсе не его появлением, – это все жара, брызжущее масло и цены на овощи, а вовсе не он сам и не его слова. Опустив глаза, он героически стоял на месте, ковыряя ногой пыль, пока торговка не унялась.

Она замолчала, переводя дух, и окинула мальчика взглядом с головы до ног.

– Кто твои родители? – спросила она наконец, вытирая потный лоб рукавом влажной аинджи[6].

– У меня нет родителей. Они умерли.

Торговка поразмыслила, закусив губу.

– Ладно. Берись за работу, но помни, что получишь только еду три раза в день и место для ночлега.

– Мне большего и не нужно, – улыбнулся он.

Заведение Ма Чо состояло из двух лавок под бамбуковым навесом. Она готовила, сидя на маленькой табуретке у открытого огня. Кроме жареных байя-гьо, подавала еще лапшу и суп. Раджкумар должен был разносить посетителям миски с супом и лапшой. В остальное время он мыл посуду, поддерживал огонь и нарезал овощи в суповой котел. Рыбу и мясо Ма Чо ему не доверяла, их она резала сама узким да[7] с короткой рукоятью. По вечерам он мыл всю посуду сразу, таская ко рву форта полные корзины.

Между забегаловкой Ма Чо и рвом лежала широкая пыльная дорога, огибавшая громадный квадрат форта. Чтобы добраться до рва, Раджкумару нужно было лишь пересечь это открытое пространство. Прямо напротив харчевни Ма Чо находился мост, который вел к одному из непарадных входов, похоронным вратам. Раджкумар расчистил под мостом местечко, раздвинув лотосовые листья, покрывавшие поверхность воды. Это стало его персональной купальней, здесь он и мылся сам, и мыл посуду, а деревянные доски моста служили и зонтиком от солнца, и укрытием.

На том берегу начинались стены форта. Из того, что находилось внутри, можно было разглядеть только девятиярусный шпиль, завершавшийся сияющим позолоченным зонтиком, – это был великий золотой хти[8] бирманских правителей. Под шпилем располагался тронный зал дворца, где Тибо, король Бирмы, устраивал приемы вместе со своей супругой, королевой Супаялат.

Раджкумару было ужасно любопытно, что там в форте, но он знал, что для таких, как он, это запретная территория.

– Ты когда-нибудь бывала внутри? – спросил он однажды Ма Чо. – В смысле, в форте?

– О да, – важно кивнула Ма Чо. – По крайней мере трижды.

– И какой он?

– Очень большой, гораздо больше, чем кажется снаружи. Он как целый город, с длинными улицами, каналами и садами. Сначала дома чиновников и знатных людей. А потом вдруг оказываешься перед изгородью из громадных тиковых столбов. А за ней располагаются покои королевской семьи и их слуг – сотни и сотни комнат с полированными колоннами и блестящими полами. А прямо в центре громадный зал, как гигантский столб света, со сверкающими хрустальными стенами и зеркальными потолками. Люди называют его Стеклянный Дворец.

– А король когда-нибудь выходит из форта?

– За последние семь лет – нет. Но королева с придворными иногда прогуливается вдоль стен. Те, кто их видел, рассказывают, что придворные дамы – самые прекрасные женщины на свете.

– А кто они, эти дамы?

– Юные девушки, сироты, многие из них еще совсем дети. Говорят, девочек во дворец привозят с далеких гор. Королева удочеряет их, воспитывает, а они ей служат. И еще говорят, что она никому, кроме них, не доверяет заботиться о ней и ее детях.

– А когда эти девушки выходят к воротам? – не унимался Раджкумар. – Можно на них хоть глазком глянуть?

Взгляд его сверкал, а лицо пылало от нетерпеливого любопытства.

– Ты что, – расхохоталась Ма Чо, – надеешься пробраться туда, глупый индиец, ты, черномазый калаа? Да тебя за милю опознают и тут же отрубят голову.

Той ночью, лежа на спине на своей циновке, Раджкумар смотрел через просвет между собственными стопами и вдруг увидел, как блеснул позолоченный хти – в той стороне, где дворец; он сиял, как маяк, в лунном свете. Неважно, что сказала Ма Чо, решил мальчик, он все равно переберется через ров – до того, как покинуть Мандалай, он найдет способ это сделать.

Ма Чо жила прямо над своей харчевней в бамбуковой хибаре, стоящей на тех же сваях. Шаткая занозистая лесенка соединяла ее комнату с помещением внизу. Раджкумар ночевал прямо под жилищем Ма Чо, между бамбуковых столбов, где днем сидели посетители. Полы у Ма Чо были сколочены кое-как, из плохо пригнанных досок. Когда Ма Чо зажигала у себя лампу, чтобы переодеться, через щели в полу Раджкумару отлично было ее видно. Лежа на спине, заложив руки за голову, он, не мигая, наблюдал, как она развязывала аинджи, свободно обернутую вокруг груди.

Днем Ма Чо была измученной издерганной мегерой, хватавшейся за все дела сразу, визгливо оравшей на каждого, кто попадется ей на пути. Но к ночи, когда работа заканчивалась, в движениях ее появлялась томность. Обхватив руками груди, она приподнимала их, охлаждая, обмахивалась ладошками, медленно проводила пальцами по ложбинке между грудей, по выпуклости живота, вниз к бедрам. Пока Раджкумар смотрел на нее снизу, рука его медленно ползла под узел лоунджи, к паху.

Однажды ночью Раджкумар неожиданно проснулся от ритмичного скрипа досок наверху, стонов, вскриков и шумных вздохов. Но кто это там с ней? Он не заметил, чтобы кто-то входил.

Наутро Раджкумар увидел, как по лесенке из комнаты Ма Чо сползает маленький мужичок в очках, похожий на сову. Одет он был по-европейски: рубашка, брюки и мягкая шляпа. Наградив Раджкумара долгим печальным взглядом, незнакомец церемонно снял шляпу.

– Как поживаете? – спросил он. – Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?[9]

Раджкумар прекрасно понял его слова – именно их можно было ожидать от индийца, – но все равно удивленно открыл рот. С тех пор как пришел в Мандалай, он повидал множество разных людей, но этот незнакомец не был похож ни на одного из них. Одевался он как европеец и, кажется, знал хиндустани – по лицу же не был ни белым, ни индийцем. Больше всего, вообще-то говоря, он был похож на китайца.

Улыбнувшись потрясенному Раджкумару, мужчина водрузил шляпу обратно на голову и растворился в суете базара.

– Кто это был? – спросил Раджкумар у спустившейся вниз Ма Чо.

Вопрос явно вызвал раздражение, она грозно сверкнула глазами, давая понять, что не намерена отвечать. Но любопытство Раджкумара лишь возросло, он не отставал:

– Кто это, Ма Чо? Ну расскажи.

– Это… – отрывисто начала Ма Чо, как будто слова рождались из самой глубины ее утробы, – это… мой учитель… мой Саяджи.

– Учитель?

– Да… Он учит меня… Он знает много таких вещей…

– Каких вещей?

– Неважно.

– Где он научился говорить на хиндустани?

– За границей, не в Индии… Он откуда-то из Малайи. Малакки, кажется. Сам спроси.

– Как его зовут?

– Неважно. Ты можешь называть его Сая, как и я.

– Просто Сая?

– Сая Джон. – Она в гневе напустилась на него: – Мы все его так называем. Хочешь знать больше, сам его расспрашивай.

Она выхватила из потухшего очага горсть пепла и швырнула в Раджкумара.

– С чего это ты расселся и болтаешь все утро, ты, полудурочный калаа? Марш работать.

В ту ночь и на следующую Сая Джон не появлялся.

– Ма Чо, – поинтересовался Раджкумар, – что случилось с твоим учителем? Почему он давно уже не приходит?

Ма Чо сидела у огня, жарила байя-гьо. Не отрывая взгляда от раскаленного масла, она коротко бросила:

– Уехал.

– Куда?

– В джунгли.

– В джунгли? Зачем?

– Он подрядчик. Доставляет оборудование на лесные делянки. Редко бывает в городе. – И вдруг она выронила черпак и спрятала лицо в ладонях.

Раджкумар нерешительно подсел поближе.

– Почему ты плачешь, Ма Чо? – Он погладил женщину по голове, неловко выражая сочувствие. – Ты хочешь за него замуж?

Она потянулась к полам его потрепанной лоунджи и промокнула глаза комком тряпки.

– Его жена умерла год или два назад. Она была китаянка, из Сингапура. У него есть сын, маленький. Он говорит, что никогда больше не женится.

– Может, он еще передумает.

Ма Чо оттолкнула его в привычном приступе раздражения.

– Ничего ты не понимаешь, тупоголовый калаа. Он христианин. Каждый раз, как он ко мне приходит, наутро должен бежать в церковь помолиться и попросить прощения. Думаешь, я хочу замуж за такого человека? – Подняв черпак с земли, она погрозила им Раджкумару. – А теперь берись за работу, не то поджарю в горячем масле твою чернявую физиономию…

Через несколько дней Сая Джон вернулся. И вновь поприветствовал Раджкумара на ломаном хиндустани:

– Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?

Раджкумар принес ему миску лапши и стоял рядом, глядя, как тот ест.

– Сая, – решился он наконец спросить, по-бирмански. – Как вы научились говорить на индийском языке?

Сая Джон поднял голову и улыбнулся:

– Я научился в детстве. Я был, как и ты, сиротой, подкидышем. Меня принесли католическому священнику в городе под названием Малакка. Там жили люди отовсюду – из Португалии, Макао, Гоа. Мне дали имя Джон Мартинс, но оно не прижилось. Меня обычно звали Джао, но позже я стал называть себя Джоном. Они говорили на очень многих языках, эти священники, и от того из них, что был родом с Гоа, я выучил несколько индийских слов. Когда я подрос и уже мог работать, я поехал в Сингапур, где служил санитаром в военном госпитале. А солдаты там были в основном индийцы, и они тоже задавали мне тот же вопрос: как так вышло, что ты, с виду китаец, но с христианским именем, говоришь на нашем языке? А когда я рассказывал, откуда научился, они смеялись и говорили: ты дхоби ка кутта – собака прачки, на гхар ка на гхат ка – ты ничему не принадлежишь, ни земле, ни воде, и я сказал: да, я именно такой и есть. – И Сая так заразительно рассмеялся, что Раджкумар тут же засмеялся вместе с ним.

Однажды Сая Джон привел в харчевню своего сына. Мальчика звали Мэтью, ему было семь лет, симпатичный ясноглазый малыш, не по годам сдержанный. Он только что приехал из Сингапура, где жил с родственниками матери и учился в известной миссионерской школе. Пару раз в год Сая Джон устраивал для сына каникулы в Бирме.

Вечер только начинался, обычно самое бойкое время, но в честь гостей Ма Чо решила закрыть заведение пораньше. Отозвав Раджкумара в сторонку, она попросила его сводить Мэтью прогуляться на часок-другой. На другом конце форта была пве[10] – мальчику понравится ярмарочная толчея.

– И помни, – тут ее яростная жестикуляция стала совершенно невнятной, – ни слова про…

– Не волнуйся, – с невинной улыбкой ответил Раджкумар, – даже не заикнусь про твои уроки.

– Идиот калаа. – Сжав кулаки, она обрушила град ударов на его спину. – Убирайся, живо проваливай отсюда.

Раджкумар переоделся в свою единственную приличную лоунджи и надел потрепанную домотканую фуфайку, которую дала ему Ма Чо. Сая Джон вложил ему в руку несколько монет:

– Купи что-нибудь вам обоим, побалуйте себя.

По пути к пве их отвлек продавец арахиса. Мэтью проголодался и настоял, чтобы Раджкумар купил им обоим по большой порции. Они уселись на берегу рва, болтая ногами в воде и рассыпая вокруг ореховую скорлупу.

Мэтью вытащил из кармана листок бумаги. На листке картинка – трехколесная повозка, два больших колеса сзади и одно маленькое спереди. Раджкумар, нахмурившись, разглядывал картинку – по виду повозка, но непонятно, куда впрягать лошадь или вола.

– Что это?

– Автомобиль. – Мэтью показал детали – маленький двигатель внутреннего сгорания, вертикальный коленвал, горизонтальный маховик сцепления. Он объяснил, что этот механизм создает силу не меньшую, чем лошадь, и развивает скорость до восьми миль в час. В нынешнем 1885 году это устройство продемонстрировал в Германии Карл Бенц.

– Когда-нибудь, – тихо проговорил Мэтью, – у меня будет такой. – Он совсем не хвастался, и Раджкумар ему сразу поверил. Поразительно, как ребенок его возраста может так здорово разбираться в столь странных вещах.

Потом Мэтью спросил:

– Как ты оказался здесь, в Мандалае?

– Я работал на лодке, на сампане, вроде тех, что ты видел на реке.

– А где твои родители? Твоя семья?

– У меня их нет. – Раджкумар помедлил. – Я потерял родителей.

Мэтью разгрыз очередной орешек.

– Как?

– В нашем городе, Акьябе, случилась лихорадка, болезнь. Многие умерли.

– Но ты выжил?

– Да. Я болел, но выжил. Из моей семьи единственный. У меня были отец, сестра, брат…

– И мать?

– И мать.

Мать Раджкумара умерла на сампане, привязанном в мангровых зарослях в устье реки. Он помнил туннель навеса над лодкой – тростниковые обручи, поверх которых кровля из того же тростника; рядом с маминой головой, на деревянной палубной доске, стояла масляная лампа. Ее мерцающее желтое пламя затуманивало облачко ночных насекомых. Ночь была тихой и душной, мангровые деревья и их мокрые корни заслоняли от бриза, покачивающего суденышко меж двумя грязевыми отмелями. Но во влажной тьме, окружающей лодку, повисла тревога. То и дело доносились всплески – стручки падали в воду, а в илистой воде скользила рыба. Под навесом сампана было жарко, но мама дрожала в ознобе. Раджкумар обшарил лодку и накрыл ее всеми тряпками, которые сумел отыскать.

К тому времени Раджкумар уже многое знал про лихорадку. В их дом она пришла с отцом, который работал в пакгаузах у порта. Он был тихим человеком, зарабатывающим на жизнь как дубаш и мунши – переводчик и писарь – у многочисленных купцов восточного побережья Бенгальского залива. Родом их семья была из Читтагонга, но отец рассорился с родственниками и уехал оттуда вместе со всеми домашними; он медленно кочевал вдоль берега, предлагая свои услуги и знания арифметики и языков, пока в итоге не осел в Акьябе, главном порте Аракана – бурного побережья, где Бирма и Бенгалия сливались в мятежном водовороте. Здесь он задержался на дюжину лет, народив троих детей, из которых старшим был Раджкумар. Их дом стоял на берегу небольшого залива, провонявшего сушеной рыбой. Родовое имя их было Раха, и когда соседи спрашивали, кто они такие и откуда явились, они всегда отвечали, что индусы из Читтагонга. Вот и все, что Раджкумар знал о прошлом своей семьи.

Следующим после отца заболел Раджкумар. Придя в сознание, он обнаружил, что они в море, вместе с мамой. Направляются обратно в родной Читтагонг, сказала мама, и еще, что они теперь остались вдвоем – все остальные умерли.

Плавание оказалось долгим и медленным, течение было против них. Сампан с квадратным парусом и его команда кхаласи[11] пробивались вдоль побережья, прижимаясь к берегу. Раджкумар быстро поправился, но затем пришел мамин черед заболеть. За пару дней до Читтагонга она начала дрожать в ознобе. Берег густо зарос мангровым лесом, и однажды вечером лодочник завел сампан в устье какой-то речушки и решил ждать.

Раджкумар закутал маму во все сари из ее узла с одеждой, накрыл лоунджи, одолженной у лодочника, даже сложенным парусом. Но вскоре зубы ее вновь начали стучать, тихонько, как игральные кости. Она позвала его поближе, поманила пальцем, чтобы наклонился. Почти прижавшись ухом к ее губам, он почувствовал, что тело источает жар, как пылающие угли.

Она показала узелок, завязанный на подоле ее сари. Там был спрятан золотой браслет. Мама вытащила украшение, отдала ему и велела спрятать в узле его саронга. Накхода[12], хозяин судна, надежный старик, сказала мама; Раджкумар должен отдать ему браслет, когда доберутся до Читтагонга, – только там, не раньше.

Мама сомкнула его пальцы вокруг браслета, согретый жаром ее тела, металл, казалось, плавился в его ладони.

– Останься в живых, – прошептала она. – Бече тако[13], Раджкумар. Живи, мой Принц, сохрани свою жизнь.

Голос угас, и Раджкумар внезапно расслышал хлюпающие звуки – сом резвился в грязи. Подняв глаза, он увидел, что накхода, лодочник, сидит на корточках на носу сампана, попыхивая кальяном из кокосовой скорлупы, и почесывает жиденькую седую бороденку. Его команда расселась вокруг хозяина, поглядывая на Раджкумара. Они удобно устроились, обхватив покрытые саронгами колени. И трудно сказать, что скрывалось за невозмутимостью в их глазах – сочувствие или нетерпение.

Теперь у него остался только браслет – мать хотела, чтобы он заплатил украшением за возвращение в Читтагонг. Но мать умерла, и к чему ему возвращаться в город, который бросил его отец? Нет, лучше уж он заключит сделку с накхода. Раджкумар отвел старика в сторонку и попросился в команду сампана, предложив браслет в качестве платы за обучение.

Старик внимательно оглядел мальчика. Сильный и усердный и, что важнее, уцелел после лихорадки, опустошившей множество городов и селений на побережье. Одно это говорило о полезных качествах его тела и духа. Он кивнул и взял браслет: да, оставайся.

На рассвете сампан встал на якорь у песчаной косы и товарищи по команде помогли Раджкумару соорудить погребальный костер для матери. Руки мальчика задрожали, когда он подносил огонь к телу. Он, у которого прежде была такая большая семья, остался совершенно один и все свое наследство отдал за учебу у кхаласи. Но он совсем не боялся, ни единого мгновения. Испытывал лишь печаль и горечь – что родные покинули его так быстро, так рано, не познав богатства и почестей, которые, он был непоколебимо уверен, ожидают его в один прекрасный день.

Давно Раджкумар не говорил о своей семье. Среди матросов такие темы редко обсуждали. Многие из них происходили из семей, которые стали жертвами катастроф, часто обрушивавшихся на это побережье, и потому предпочитали не упоминать о печальном. Удивительно, как этот ребенок, Мэтью, с его грамотной речью и приличными манерами, сумел разговорить Раджкумара.

Раджкумар невольно расчувствовался. На обратном пути он приобнял мальчика за плечи:

– И надолго ты здесь?

– Я завтра уезжаю.

– Завтра? Но ты только что приехал.

– Знаю. Я должен был побыть тут две недели, но отец говорит, что грядет смута.

– Смута? – Раджкумар недоуменно уставился на мальчика. – Какая еще смута?

– Англичане готовятся направить флот вверх по Иравади. Начнется война. Отец говорит, они хотят захватить все тиковое дерево в Бирме. Король им этого не позволяет, поэтому они собираются его прогнать.

– Война из-за дерева? – расхохотался Раджкумар. – Да где такое слыхано?

И покровительственно похлопал мальчика по макушке: в конце концов, тот еще совсем ребенок, несмотря на взрослые ухватки и знание обо всяких чудных механизмах, – может, накануне ему просто приснился кошмар.

Но это оказался первый из множества случаев, когда Мэтью показал себя более мудрым и прозорливым, чем Раджкумар. Два дня спустя город охватили слухи о войне. Большой военный отряд промаршировал из форта и двинулся вниз по реке в направлении лагеря Минган. Смятение охватило базар, торговки рыбой повыбрасывали свой товар в помойку и поспешили по домам. Растрепанный Сая Джон примчался в харчевню Ма Чо. В руках он держал листок бумаги.

– Королевское воззвание, – объявил он. – За подписью самого короля.

Все в харчевне затихли, когда он начал читать:

Всем подданным Короля и жителям Королевства: эти еретики, английские варвары калаа, выдвинув в самой грубой форме требования, рассчитанные на то, чтобы нанести ущерб и даже уничтожить нашу религию, разрушить наши национальные традиции и обычаи, погубить нашу расу, демонстративно делают вид, будто готовятся к войне с нашей страной. Им был направлен ответ в соответствии с обычаями великих наций и в выражениях справедливых и взвешенных. Если все же эти иноземные еретики посмеют явиться и каким-либо способом предпримут попытку покуситься на покой нашего государства, Его Величество, который бдительно следит за тем, чтобы интересы нашей религии и нашего государства не пострадали, сам поведет в бой своих генералов, капитанов и лейтенантов во главе могучей армии из пехоты, артиллерии, кавалерии, боевых слонов, на земле и в море, и всей мощью своей армии сметет этих еретиков и завоевателей и захватит их собственную страну. Отстоять религию, отстоять национальную честь, отстоять интересы страны – значит принести тройное благо: благо нашей религии, благо нашему господину и благо самим себе, и мы достигнем важной цели, обретя себя на пути к небесным полям и Нирване.

– Храбрые слова, – поморщился Сая Джон. – Посмотрим, что будет дальше.

После первоначальной паники улицы быстро угомонились. Базар вновь открылся, и рыбные торговки принялись рыться в отбросах, выбирая ранее выброшенное добро. Следующие несколько дней люди занимались своими делами, как обычно. Самым заметным изменением стало исчезновение не местных – не бирманских – лиц. Число иностранцев, живших в Мандалае, всегда было довольно значительным: дипломаты и миссионеры из Европы; купцы и торговцы греческого, армянского, китайского и индийского происхождения; разнорабочие и лодочники из Бенгалии, Малайи и с Коромандельского побережья; астрологи в белоснежных одеждах из Манипура; дельцы из Гуджарата – такого человеческого разнообразия Раджкумар никогда прежде не видел, пока не оказался здесь. Но теперь вдруг все иностранцы исчезли. Поговаривали, что европейцы сбежали вниз по реке, а остальные забаррикадировались в своих домах.

Еще через несколько дней дворец выпустил новое воззвание, на этот раз радостное – сообщалось, что королевское войско нанесло захватчикам важное поражение возле крепости Минхла´. Английская армия была разбита и отброшена за пределы государственных границ. Вниз по реке должна была отплыть королевская баржа, нагруженная наградами для солдат и офицеров. Во дворце планировалась церемония благодарения.

По улицам разносились радостные крики, дымка тревоги, повисшая над городом в последние дни, стремительно рассеялась. Ко всеобщему облегчению, жизнь быстро вернулась в норму: продавцы и покупатели вновь запрудили рынок, и в харчевне Ма Чо стало даже оживленнее, чем прежде.

А потом как-то вечером, помчавшись на базар пополнить запасы рыбы для Ма Чо, Раджкумар наткнулся на знакомую седобородую фигуру – накхода, хозяин сампана.

– Наше судно скоро отплывает? – спросил Раджкумар. – Раз война закончилась?

Старик криво ухмыльнулся украдкой:

– Война не закончилась. Пока нет.

– Но мы слышали…

– То, что слышно на реке, сильно отличается от того, что говорят в городе.

– А что вы слышали?

Хоть они и разговаривали на своем диалекте, накхода понизил голос.

– Англичане будут здесь со дня на день, – сказал он. – Лодочники их видели. Сюда идет огромный флот, какого прежде не бывало на этой реке. У них есть пушки, которые могут в пыль разнести стены форта, а суда у них такие быстрые, что обгоняют прилив; ружья их стреляют быстрее, чем вылетают слова изо рта. И они движутся, как океанский прилив, ничто не может встать на их пути. Сегодня мы слышали, что их корабли занимают позиции вокруг Мингана. Завтра, наверное, услышим канонаду…

И точно, на следующее утро далекий раскат взрыва прокатился по речной долине до самой харчевни Ма Чо у западной стены форта. Когда прозвучали первые залпы, рынок был забит народом. Крестьянки из предместий явились с утра пораньше и, расстелив циновки, разложили аккуратными кучками овощи. Рядом расположились рыбаки со свежим ночным уловом. Через час-другой овощи увянут, а рыбьи глаза подернутся пленкой. Но пока все похрустывало и сияло свежестью.

Первые выстрелы вызвали лишь короткое волнение в утренней толчее. Люди озадаченно поглядывали в ясное голубое небо, а лоточники, нагнувшись над горами товара, спрашивали друг у друга, что случилось. Ма Чо и Раджкумар хлопотали с самого рассвета. Как всегда прохладным утром, люди заглядывали перекусить чем-нибудь перед дорогой домой. И вот привычное обеденное оживление прервал внезапный гул. Люди встревоженно переглядывались. Что за странный шум?

Тут-то и встрял Раджкумар.

– Английская пушка, – сказал он. – Они идут сюда.

Ма Чо захлебнулась от раздражения:

– Откуда тебе знать, что это такое, ты, дурак из дураков?

– Лодочники их видели, – ответил Раджкумар. – Целый английский флот движется сюда.

У Ма Чо харчевня была битком набита голодными людьми, и она не в настроении была позволить единственному помощнику отвлекаться на какой-то там шум.

– Довольно глупостей, – отрезала Ма Чо. – Марш работать.

Стрельба вдалеке стала сильнее, миски на лавках задрожали. Посетители беспокойно заерзали. На улице по соседству ку´ли уронил мешок с рисом, зерно белым пятном рассыпалось в дорожной пыли, и тут люди ринулись бежать, расталкивая друг друга. Лавочники сметали товар с прилавков в мешки и корзины, крестьянки вытряхивали свои корзинки в мусорные кучи.

Посетители харчевни вскочили на ноги, переворачивая лавки и роняя миски. Ма Чо в смятении напустилась на Раджкумара:

– Я велела тебе помалкивать, ты, идиот калаа? Посмотри, всех клиентов мне распугал.

– Я не виноват…

– А кто? Что мне теперь делать со всей этой едой? Что станет с рыбой, которую я вчера купила? – Ма Чо рухнула на табуретку.

А за их спинами, на опустевшей рыночной площади, собаки уже дрались за выброшенное мясо, собираясь в стаи вокруг мусорных куч.

2

Во дворце, меньше чем в миле от заведения Ма Чо, главная наложница короля, королева Супаялат, поднималась по крутой лестнице, чтобы лучше расслышать пушечные выстрелы.

Дворец располагался в самом центре Мандалая, внутри города в городе, за высокими стенами; это был разветвленный комплекс павильонов, садов и коридоров, в центре которого высился девятиярусный хти королей Бирмы. От окружающих улиц дворцовый комплекс отделял частокол из высоких тиковых столбов. На каждом из четырех углов ограды стояла дозорная башня, которую охраняли личные телохранители короля. На одну из этих башен и решила подняться королева Супаялат.

Королева была маленькой хрупкой женщиной с фарфоровой кожей, крошечными руками и ногами и правильными чертами миниатюрного личика, которое лишь слегка портило небольшое пятнышко у правого глаза. Талия королевы, от природы тонкая как тростинка, была раздута третьей беременностью, каковой уже шел восьмой месяц.

Королева шествовала не одна – за ней вплотную следовали полдюжины служанок, держащих на руках двух маленьких царственных дочерей, Первую и Вторую принцессу, Ашин Хтейк Су Мят Фая Джи и Ашин Хтейк Су Мят Фая Лат. В силу сложного периода беременности королева постоянно тревожилась о своих детях. Последние несколько дней она даже на минуту не выпускала дочерей из поля зрения.

Первой принцессе было три, и она невероятно походила на своего отца, Тибо, короля Бирмы. Это была доброжелательная, послушная, улыбчивая круглолицая девочка. Второй принцессе, двумя годами младше, не исполнилось еще и года, и она была полной противоположностью сестре, абсолютно мамина дочка. Бедняжка мучилась коликами и плакала часами напролет. Несколько раз за день с ней случались истерики. Тело напрягалось, крошечные кулачки сжимались, грудь начинала часто вздыматься, но ни звука не доносилось из широко раскрытого рта. Даже опытные няньки пугались, когда с маленькой принцессой случался очередной припадок.

Чтобы справляться с малышкой, королева постоянно держала при себе несколько самых доверенных прислужниц – Эвелин, Хемау, Августу, Нан Пау. Все эти девушки были очень юны, еще подростки, и почти все сироты. Их выбирали специальные агенты королевы в маленьких деревушках качинов, ва и шанов вдоль северных границ королевства. Некоторые девочки происходили из христианских семей, некоторые из буддистских, но когда они оказывались в Мандалае, это уже не имело значения. Их передавали на попечение дворцовой челяди и воспитывали под личным присмотром королевы.

Лучше всего управлялась со Второй принцессой самая младшая из служанок – хрупкая десятилетняя Долли, робкое скромное дитя с огромными глазами, податливым и гибким телом танцовщицы. Долли привезли в Мандалай совсем крошкой из пограничного города Лашио, она не помнила ни своих родителей, ни других родственников. Считалось, что она шанского происхождения, но это было чистое предположение, основанное на хрупкой внешности и гладкой шелковистой коже лица.

В то самое утро у Долли ничего не ладилось со Второй принцессой. Пушечные выстрелы разбудили малышку, и с того момента она кричала не переставая. Долли, которая сама была боязлива, перепугалась до смерти. Когда загрохотали пушки, она зажала ладонями уши и забилась в угол, стиснув зубы и тряся головой. Но потом королева прислала за ней, и дальше Долли была так занята, пытаясь успокоить маленькую принцессу, что на страх времени уже не оставалось.

У Долли не хватало сил, чтобы подниматься по крутой лестнице с принцессой на руках, потому Эвелин, которой исполнилось шестнадцать и которая была крепкой для своего возраста, взяла ребенка. Долли поспешила за остальными и последней выбралась на дозорную площадку – деревянный помост, огражденный перилами из тяжелых деревянных брусьев.

Четверо солдат в форме сгрудились в углу. Королева засыпала их вопросами, но ни один не отвечал и избегал встречаться с ней взглядом. Понурив головы, они ковыряли пальцами замки своих кремневых ружей.

– Далеко стреляют? – спрашивала королева. – Что у них за пушки?

Солдаты мотали головами: правда заключалась в том, что они знали не больше, чем она. Когда послышался странный шум, они взволнованно принялись обсуждать его происхождение, поначалу отказываясь верить, что такой грохот может быть порожден человеческой волей. В этой части Бирмы никогда не слыхали оружия такой мощи, да и нелегко было представить стрельбу столь частую, что выстрелы сливались в непрерывный гул.

Королева поняла, что от этих бедолаг ничего не добьешься. Она прислонилась к деревянным перилам отдохнуть. Если бы тело ее было чуть полегче, если бы только она не была такой уставшей и медлительной.

Удивительно, но в последние десять дней, с тех пор как англичане перешли границу, она слышала только хорошие новости. Неделю назад командир гарнизона прислал телеграмму, что иноземцы остановлены у Минхла, в двух сотнях миль ниже по реке. Дворец отпраздновал победу, и король даже отправил награды генералу. Как так вышло, что теперь захватчики настолько близко, что их пушки слышны в столице?

Как быстро все переменилось: несколько месяцев назад случился конфликт с британской лесопромышленной компанией, формально касавшийся тиковых бревен. Компания была очевидно не права – они жульническим путем обходили таможенные правила королевства, обрезая бревна покороче, чтобы не платить пошлину. Королевская таможня оштрафовала компанию, потребовав выплаты задолженности за пятьдесят тысяч бревен. Англичане заявили протест и отказались платить, написали жалобу британскому губернатору в Рангун. Последовал унизительный ультиматум. Один из главных королевских советников, Кинвон Минджи, осторожно предположил, что, может, лучше принять условия; британцы могли бы позволить королевской семье остаться во дворце в Мандалае примерно на тех же условиях, что и индийским раджам, – иными словами, на положении свиней, которых откармливают и лелеют их хозяева, свиней, содержащихся в свинарниках с пышным убранством.

Короли Бирмы не какие-нибудь раджи, возмущенно ответила Кинвону Минджи королева, они правители, суверены, они разбили императора Китая, покорили Таиланд, Ассам, Манипур. И она сама, Супаялат, поставила на карту все, чтобы сохранить трон для Тибо, своего супруга и сводного брата. Можно ли представить, что сейчас она готова будет отказаться от всего этого? А если дитя у нее во чреве – мальчик (и на этот раз она была уверена, что так оно и есть), то как она объяснит сыну, что пожертвовала его наследством из-за какого-то скандала по поводу тиковых бревен? Королева настояла на своем, и бирманский двор отказался уступить ультиматуму британцев.

Сейчас, вцепившись в перила, королева напряженно прислушивалась к далекой канонаде. Сначала она надеялась, что стрельба – это своего рода учения. Самый надежный генерал их армии, Хлетин Атвинвон, находился в форте Минган, в тридцати милях отсюда, с восемью тысячами солдат.

Только вчера король поинтересовался мимоходом, как обстоят дела на фронте. Она ответила, что, по ее мнению, война – это уже нечто далекое, как та экспедиция, что отправили в горы к шанам, дабы покончить с бандитами и дакойтами.

Все идет как должно, сказала она супругу, беспокоиться не о чем. И до сего момента думала, что это истинная правда. Ежедневно она встречалась с самыми важными сановниками, Кинвоном Минджи, Таингдой Минджи, даже с вонджи[14], вондаук[15] и мьовон[16]. И никто из них не намекнул, будто что-то неладно. Но звук пушечных выстрелов ни с чем не спутать. Что же ей сказать королю теперь?

Внезапно двор внизу заполнили голоса.

Долли бросила взгляд на лестницу. Внизу суетились солдаты, много солдат, в цветах дворцовой гвардии. Один из них заметил девочку и закричал: “Королева? Королева там?”

Долли поспешно отшатнулась, скрываясь. Кто эти солдаты? Чего они хотят? Она услышала топот их ног на лестнице. Где-то рядом заплакала принцесса – коротким, захлебывающимся плачем. Августа сунула ребенка ей в руки: вот, Долли, держи ее, она не унимается. Малышка заливалась слезами, размахивая кулачками. Долли пришлось уворачиваться, чтобы та не задела ее по лицу.

На дозорную площадку вышел офицер, обеими руками он держал перед собой меч, подняв его как скипетр. Он что-то говорил королеве, жестом показывая, чтобы та спустилась по лестнице обратно во дворец.

– То есть мы узники? – Ярость исказила лицо королевы. – Кто прислал тебя?

– Нам отдает приказы Таингда Минджи, – сказал офицер. – Ради вашей безопасности, Мибия[17].

– Нашей безопасности?

Площадку заполонили солдаты и начали теснить девушек к лестнице. Долли глянула вниз: ступени показались ей ужасно крутыми, у нее закружилась голова.

– Я не могу, – заплакала она, – не могу. – Она точно знала, что упадет. Принцесса очень тяжелая, ступеньки высокие, и, чтобы не упасть, ей нужно держаться за перила.

– Шагай.

– Я не могу. – Долли едва могла расслышать свой голос за младенческими воплями. И застыла, отказываясь двигаться с места.

– Живей, живей! – За спиной возник солдат, он подталкивал ее холодной рукоятью меча.

В глазах защипало, слезы полились по щекам. Разве они не понимают, что она упадет, что принцесса вывалится у нее из рук? Почему никто не поможет?

– Живей.

Она обернулась, посмотрела прямо в суровое лицо солдата.

– Я не могу. У меня на руках принцесса, она слишком тяжелая. Вы что, не видите? – Но, кажется, никто не расслышал ее слов сквозь крики ребенка.

– Что с тобой, девочка? Чего ты застыла? Шевелись.

Она закрыла глаза и шагнула вперед. И в тот момент, когда ноги ее готовы были подкоситься, раздался голос королевы:

– Долли! Стой!

– Я не виновата! – Она уже рыдала, крепко зажмурившись. Кто-то выхватил принцессу у нее из рук. – Я не виновата. Я пыталась сказать, они не слушали.

– Все в порядке. – Королева говорила строго, но спокойно. – Спускайся. Осторожно.

Облегченно всхлипнув, Долли заковыляла вниз по ступенькам и дальше через двор. Она чувствовала на плече руку подруги, направлявшей ее по коридору.

Большая часть зданий дворцового комплекса представляла собой невысокие деревянные постройки, соединенные длинными коридорами. Дворец был выстроен сравнительно недавно, всего тридцать лет назад. Он напоминал королевские резиденции ранних столиц Бирмы – Ава и Амарапур. Часть королевских апартаментов была перевезена сюда целиком после основания Мандалая, но множество мелких второстепенных зданий пока не достроили и они были неведомы даже обитателям дворца. Долли никогда не бывала в зале, куда ее сейчас привели, – темное помещение с сырыми оштукатуренными стенами и тяжелыми дверями.

– Приведите ко мне Таингду Минджи, – гневно крикнула королева гвардейцам. – Я не намерена сидеть в заточении. Пришлите его сюда. Немедленно.

Прошел час или даже два – судя по движению теней из-под двери, полдень уже миновал. Маленькая принцесса наплакалась до изнеможения и уснула на коленях у Долли.

Двери распахнулись, и, пыхтя, ввалился Таингда Минджи.

– Где король?

– Он в безопасности, Мибия.

Сановник, грузный мужчина с лоснящейся кожей, в прошлом всегда был наготове с советами, но сейчас королева не могла добиться от него ни одного внятного ответа.

– Король в безопасности. Вам не следует волноваться. – Длинные волоски свисали из его родинок и тихо подрагивали, когда он улыбался, демонстрируя зубы. Он протянул телеграмму: – Хлетин Атвинвон одержал знаменательную победу в Мингане.

– Но это не наши пушки я слышала сегодня утром.

– Иноземцы остановлены. Король отправил медали, награды воинам. – Сановник вручил королеве еще одну бумагу.

Она даже не взглянула на нее. За последние десять дней она видела много посланий, и все с сообщениями о знаменательных победах. Но пушки, что королева слышала утром, были не бирманскими, в этом она не сомневалась.

– Это были английские пушки, – проговорила королева. – Я знаю. Не лги мне. Они близко? Когда они будут у Мандалая?

– Мибия в деликатном положении, – сановник отвел взгляд, – ей нужен покой. Я вернусь позже.

– Покой? – Королева махнула рукой в сторону служанок, сидящих на полу: – Девочки измучены. Смотри, – указала она на красные глаза и заплаканное лицо Долли. – Где остальные слуги? Пришли их ко мне.

Таингда Минджи, поколебавшись, кивнул:

– Мибия. Они будут здесь.

Спустя час явились остальные прислужницы. Лица их были мрачны. Королева не произнесла ни слова, пока за гвардейцами не закрылась дверь. А потом все бросились к вновь прибывшим, тесно обступили их. Долли пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать, что они говорят.

А сказали девушки вот что: британцы разрушили до основания форт Минган исключительно силой своих пушек и не потеряли ни одного своего солдата. Хлетин Атвинвон сдался. Армия разгромлена, солдаты бежали в горы вместе с оружием. Кинвон Минджи и Таингда Минджи отправили эмиссаров к британцам. Оба министра теперь соперничают друг с другом, кто из них будет держать под стражей королевскую семью. Они понимают, что британцы отблагодарят того, кто отдаст им в руки правящую чету, – за это полагается щедрая награда. Иноземцы скоро явятся в Мандалай, чтобы арестовать короля и королеву.

Вторжение прошло настолько гладко, что удивило даже тех, кто его планировал. Имперский флот пересек границу 14 ноября 1885 года. Два дня спустя, после нескольких часов бомбардировки, британские солдаты захватили бирманские аванпосты Ньянбинмо и Синбонгве. На следующий день английский флот в Минхла попал под жестокий обстрел. Бирманский гарнизон в Минхла был маленьким, но сопротивлялся с неожиданным упорством.

Британская армия была вооружена новейшими винтовками, заряжавшимися с казенника. Артиллерийская поддержка состояла из двадцати семи скорострельных пулеметов – больше, чем когда-либо появлялось на азиатском континенте. Бирманцы не могли противостоять такой огневой мощи. После перестрелки, продолжавшейся несколько часов, британская пехота высадилась на берег.

Британские силы вторжения включали в себя около десяти тысяч солдат, и большинство из них – примерно две трети – составляли индийские сипаи. Среди подразделений, задействованных в Минхла, сипаев было три батальона, из Хазарейского и 1-го Мадрасского Пионерского[18] полков. Индийцы были закаленными в боях воинами. Хазарейцы[19], набранные на афганской границе, доказали свою преданность британцам десятилетиями военной службы в Индии и за ее пределами. 1-й Мадрасский Пионерский был из самых лояльных пехотных полков. Они непоколебимо стояли на стороне своих хозяев даже во время восстания 1857 года, когда почти вся Северная Индия поднялась против британцев. У бирманских защитников Минхла почти не было шансов устоять против сипаев с их новым вооружением британского производства и громадным численным превосходством. Маленький стойкий отряд рассеялся, когда был взят редут.

Слухи о падении Минхла разнеслись далеко вверх по реке. Гарнизон в Пакхоуку испарился; в Ньяунгу, возле великой, покрытой пагодами долины Паган, бирманские артиллеристы сами забили стволы своих орудий после нескольких выстрелов. В Мигинган, которым командовал Хлетин Атвинвон, защитники вынуждены были оставить позиции после нескольких часов артобстрела. Спустя несколько дней, не ставя в известность короля Тибо, бирманская армия сложила оружие.

Война продолжалась четырнадцать дней.

3

В течение двух дней после обстрела Мингана в Мандалае было странно, почти пугающе тихо. А потом поползли слухи. И вот как-то утром мимо харчевни Ма Чо по рыночной площади пробежал мужчина. Он орал, срывая голос: иноземные корабли встали на якорь у берега, английские солдаты идут к городу.

Паника охватила базар. Люди забегали, началась давка. Раджкумар умудрился пробиться через толпу к большой дороге. Что там вдали, никак было не разглядеть: клубы пыли, поднимаемой сотнями бегущих ног, висели над дорогой. Люди мчались во всех направлениях, сталкивались друг с другом, слепо отшвыривая все, что попадалось им на пути. Раджкумара повлекло в сторону реки. На бегу он чувствовал пульсацию под ногами, барабанную дробь земли, ритмичную дрожь, которая поднималась от стоп по позвоночнику.

Люди впереди разбегались в стороны, расступались, рвались к обочинам. Внезапно Раджкумар оказался прямо лицом к лицу с двумя английскими кавалеристами на гнедых лошадях. Всадники расталкивали народ саблями в ножнах, освобождая путь. Пыль оседала на их начищенных сапогах. А позади них сквозь пыльную завесу проступало полчище людей в форме, надвигавшееся, как приливная волна.

Раджкумар метнулся в сторону и прижался к стене дома. Первоначальная паника в толпе таяла, по мере того как отряд маршировал мимо с ружьями на плечах. На лицах солдат не было злобы, вообще никаких чувств. Никто из них и бровью не повел в сторону толпившихся на улице.

– Англичане! – выдохнул кто-то, и слово понеслось, передаваемое из уст в уста, все громче и громче, пока не переросло в почти приветственный оживленный ропот.

Но когда авангард промаршировал мимо и в поле зрения появился следующий отряд, изумленное молчание опустилось на толпу зрителей: эти солдаты не были англичанами – это были индийцы. Народ вокруг Раджкумара зашевелился, словно озадаченный при виде такого же индийца среди них.

– Кто эти солдаты? – спросил у него кто-то.

– Я не знаю.

До Раджкумара внезапно дошло, что за весь день он не увидел на базаре ни одного привычного индийского лица – ни одного кули, или сапожника, или лоточника, которые обычно сновали вокруг. Сначала это показалось странным, но потом он отвлекся и вот только сейчас вспомнил при виде марширующих сипаев.

Люди засыпали Раджкумара вопросами: “Что тут делают эти солдаты?”

Мальчик пожал плечами. Откуда ему знать? Он имеет к этим солдатам не большее отношение, чем все остальные. Вокруг собралась кучка мужчин, они подступали все теснее, так что ему пришлось даже сделать шаг назад.

– Откуда они? Зачем они здесь?

– Я не знаю, откуда они. И не знаю, кто они такие.

Оглянувшись через плечо, Раджкумар понял, что сам загнал себя в тупик. Его окружили семь или восемь мужчин. Они подтянули лоунджи, затолкав полы за пояс. Сипаи были совсем рядом, сотни, а может, тысячи сипаев. Но он вдруг оказался совсем один, единственный индиец – не докричаться – в кольце людей, которые явно намеревались заставить его ответить за присутствие этих солдат в городе.

Из полумрака стремительно высунулась рука. Ухватив за волосы, мужчина приподнял мальчика. Раджкумар попытался извернуться и пнуть обидчика, целясь ему промеж ног. Но тот, угадав маневр, закрылся ладонью. Развернув Раджкумара к себе лицом, мужик впечатал кулак ему в нос. Брызнула кровь. От шока мир для него словно замер. Струйка крови аркой будто зависла в воздухе, поблескивая, точно гранатовое ожерелье. И тут же в грудь Раджкумара вонзился чей-то локоть; задохнувшись, мальчик отлетел в сторону. Он сполз по стене, ухватившись за живот, словно пытаясь удержать на месте внутренности.

А потом неожиданно пришла помощь. Над переулком прогремел голос:

– Прекратить!

Мужчины озадаченно обернулись.

– Оставьте его в покое.

Сая Джон приближался к ним, воздев одну руку вверх, непривычно внушительный в пиджаке и шляпе. Вскинутая ладонь сжимала маленький тупоносый пистолет. Мужчины медленно отступили, и лишь когда они скрылись неизвество куда, Сая Джон сунул пистолет в карман пиджака.

– Тебе повезло, что я оказался неподалеку, – обратился он к Раджкумару. – Ты что, не знал, что сегодня на улице лучше не показываться? Все прочие индийцы попрятались в поселке Хаджи Исмаила у подножия холма Мандалай.

Он протянул руку и помог Раджкумару подняться. Мальчика пошатывало, он провел рукой по лицу, размазывая кровь. Они вместе вышли из переулка. По главной улице все еще маршировали солдаты. Раджкумар и Сая Джон, стоя рядом, наблюдали триумфальный парад.

Помолчав, Сая Джон сказал:

– Я уже видел таких солдат.

– Где?

– В Сингапуре, когда подростком работал санитаром в госпитале. Пациентами там были в основном такие вот сипаи – индийцы, воевавшие за своих английских хозяев. Я до сих пор помню запах гангренозных повязок на ампутированных конечностях и крики двадцатилетних парнишек, подскакивающих на койках от ночных кошмаров. Они были крестьянами, эти парни из маленьких деревень, их одежда и тюрбаны еще хранили запах очага, который топится коровьими лепешками. “Что заставляет вас воевать, – спрашивал я их, – когда вам следовало бы возделывать поля у себя дома?” “Деньги”, – отвечали они, хотя зарабатывали лишь несколько анна в день, немногим больше, чем кули в портовых доках. За пригоршню монет они позволяли своим хозяевам использовать себя как угодно, дабы уничтожить любой намек на сопротивление англичанам. Мне всегда это было удивительно, китайские крестьяне ни за что не пошли бы на такое – позволить использовать себя в чужой войне безо всякой выгоды. Я смотрел в их лица и спрашивал себя: как бы я поступил, если бы мне пришлось защищать – защищать дом, страну, семью – от таких призраков, от этих слепо преданных парней? Как сражаться с врагом, который воюет не из враждебности, ненависти или гнева, но лишь подчиняясь приказам, не возражая и не размышляя?

В английском языке есть такое слово – оно из Библии – зло. Именно оно приходило мне в голову, когда я разговаривал с теми солдатами. А какое еще слово сгодится, чтобы описать их готовность убивать за своих хозяев, исполнять любой приказ, независимо от его последствий? Да, там, в госпитале, эти сипаи дарили мне подарки в знак своей благодарности – резную флейту, апельсин. Я смотрел в их глаза и видел невинность, простоту. Эти люди, которые не задумываясь сжигали целые деревни, если им приказывали, они были в чем-то совершенно невинны. Невинное зло. Я представить не мог ничего более опасного.

– Сая, – Раджкумар пожал плечами, – они просто орудия. Без собственного разума. Они ничего не значат.

Сая Джон потрясенно уставился на него. Что-то необычное было в мальчике – эдакая настороженная решимость. Ни подчеркнутой благодарности, ни подарков и подношений, ни разговоров о чести, и неизвестно, что на уме. Никакого простодушия в лице, ни малейшей невинности – глаза его были исполнены мирской практичности, любопытства, целеустремленности. Так и должно было быть.

– Если тебе когда-нибудь понадобится работа, – сказал Сая Джон, – приходи ко мне поговорить.

Перед закатом оккупационные войска вышли из форта. Они тащили полные телеги награбленного во дворце. К восторгу горожан, военные ушли, не оставив караульных в форте. Впервые ворота цитадели стояли открытыми и без охраны.

Солдаты прошагали обратно тем же путем, но на этот раз улицы были пусты. Когда топот их ног растаял вдали, в городе воцарилась напряженная тишина. А затем, с внезапностью ночного переполоха в курятнике, из форта вырвалась стайка женщин и помчалась по погребальному мосту, выбивая стопами дробь по его деревянной поверхности.

Ма Чо узнала некоторых из этих женщин – дворцовая прислуга; она из года в год видела, как они входили и выходили из форта, надменно выступая в своих туфельках, а лоунджи изысканно облегали их лодыжки. Сейчас они бежали, спотыкаясь на пыльной дороге и нимало не заботясь о нарядах. Они тащили с собой узлы с тряпьем, мешки, даже мебель, некоторые сгибались под тяжестью груза, как прачки у реки. Ма Чо выбежала на улицу и остановила одну из них:

– Что такое? Что случилось?

– Солдаты разграбили дворец. А мы пытаемся спасти хоть что-нибудь для себя.

Женщины исчезли, и вновь все затихло. Вдруг вокруг форта зашевелились какие-то тени. Странное шебуршание во тьме, словно шелест моли по углам заплесневевших шкафов. Из домов, окружавших цитадель, медленно выползали люди. Приближаясь к стенам, они недоверчиво приглядывались к пустым караульным будкам. Не было видно не только английских солдат, но и дворцовой стражи. Неужели и впрямь ворота оставили без охраны? Несколько человек вступили на мост, проверяя реакцию. Медленно, на цыпочках, они двинулись к дальнему берегу восьмидесятифутового рва. Добравшись до противоположного конца моста, они подкрались к воротам, готовые бежать прочь при малейшей тревоге.

Это оказалось правдой: и стражники, и гвардейцы – все разбежались. Дворец никто не охранял. Лазутчики проскользнули в ворота и скрылись в глубинах форта.

Ма Чо нерешительно наблюдала, почесывая подбородок. Потом подхватила свой остро заточенный да. Заткнула деревянную рукоятку за пояс и двинулась к мосту. Стены форта казались размытым кроваво-красным пятном в темноте.

Раджкумар побежал следом и влетел на мост одновременно с возбужденной толпой. Это был самый ненадежный из всех мостов форта, слишком узкий для той массы народа, что пыталась по нему прорваться. Началась безумная давка. Мужчина позади Раджкумара поскользнулся и свалился с моста, проломив деревянные перила, и две женщины с воплями полетели в ров. Раджкумар был моложе и проворнее многих. Протиснувшись сквозь людское скопище, он ринулся в форт.

Раджкумар воображал, что форт – это сплошные сады и дворцы, богато украшенные и с роскошной позолотой. Но улица, на которой он сейчас оказался, была лишь прямым и невзрачным проулком, вдоль которого стояли деревянные дома, не слишком отличавшиеся от остального города. Дворец с девятиярусным шпилем высился впереди – видно было, как в полумраке блеснул позолоченный хти. Людская масса хлынула на улицы, некоторые держали в руках пылающие факелы. Вдалеке Раджкумар разглядел Ма Чо, сворачивающую за угол. Он бросился за ней, потуже затянув лоунджи на поясе. Дворцовый комплекс имел несколько входов, включая двери для слуг и торговцев. Дверные проемы были прорезаны нарочито низко, ни дать ни взять мышиные норы, дабы никто не мог войти во дворец, не поклонившись. У одной из таких дверок Раджкумар вновь углядел Ма Чо. Ворота и двери во дворец взломали быстро. Люди хлынули внутрь, как вода из носика чайника.

Раджкумар старался держаться за Ма Чо, которая локтями расчищала себе дорогу. Она втолкнула мальчика первым, а потом протиснулась сама. Раджкумару почудилось, будто он упал на надушенные простыни. Перевернувшись, он обнаружил, что лежит на ковре из мягкой травы. Он оказался в саду, в паре шагов от сверкающего канала, воздух внезапно стал чистым и прохладным, никакой пыли. Ворота дворца были обращены на восток, с этой стороны прибывали церемониальные гости, шествуя по парадной аллее, которая вела в громадный, облицованный стеклом павильон, где король творил суд и принимал гостей. В западной стороне комплекса – той, что ближе всего к погребальным воротам, – располагались женские покои. Те самые залы и апартаменты, что сейчас лежали прямо перед Ма Чо и Раджкумаром. Ма Чо подобралась и с пыхтением заспешила в сторону каменной арки. Сразу за аркой виднелись распахнутые настежь двери главного зала женского дворца. Люди задерживались у входа, чтобы потрогать инкрустированные нефритом резные панели. Какой-то мужчина упал на колени и принялся колотить камнем по деревянной филенке, выковыривая украшения. Раджкумар пробежал мимо, следуя за Ма Чо, прямо в здание. Зал был огромным, стены и колонны облицованы тысячами стеклянных осколков. На подставках сияли масляные лампы, и казалось, что все вокруг охвачено пламенем, каждый фрагмент стекла поблескивал золотистыми искрами. В зале стоял рабочий шум мастерской, где что-то режут и рубят, – звук ломающегося дерева и бьющегося стекла. Повсюду мужчины и женщины, вооруженные топорами и ножами, взламывали украшенные самоцветами сун-ок – сосуды для подношений, вырубали резные камни из мраморного пола, рыболовными крючками выковыривали слоновую кость из инкрустированных лаковых садаик – шкатулок для священных манускриптов. Девочка камнем выколачивала изысканный узор из длинной, похожей на крокодила цитры; здоровенным разделочным ножом мужчина соскребал позолоту с изящной изогнутой шейки саунг-гак – традиционной арфы; женщина с остервенением вырубала долотом рубиновые глаза у бронзового льва. Раджкумар и Ма Чо подошли к двери, которая вела в освещенную свечами комнатку. Там в дальнем углу у решетчатого окна стояла женщина.

– Королева Супаялат! – ахнула Ма Чо.

– Убирайтесь! – закричала королева, потрясая кулаками. – Вон!

Ярость была вызвана и собственной беспомощностью, и присутствием во дворце всякой швали. Еще днем раньше она могла бы заточить простолюдина в темницу просто за прямой взгляд в лицо. Сегодня весь городской сброд ввалился во дворец, и она бессильна была это остановить. Но королева не выглядела напуганной. Ма Чо рухнула на пол, прикрыв руками голову в благоговейном шико[20].

Раджкумар опустился на колени, не в силах отвести взгляд. На королеве было алое шелковое одеяние, просторное, но приподнимавшееся над ее выдающимся вперед животом. Волосы были уложены блестящими кольцами на маленькой голове, на фарфоровой маске лица проступили красные пятна, единственная капля пота прочертила темную полоску. Королева приподняла полу платья чуть выше лодыжки, и Раджкумар увидел, что ноги ее затянуты розовым шелком, – чулки, деталь одежды, о которой он и представления не имел. Королева сверкнула глазами в сторону Ма Чо, распростершейся перед ней на полу. В одной руке Ма Чо сжимала медный подсвечник с основанием в форме хризантемы.

Королева резко вытянула вперед руку:

– Отдай мне, где ты это взяла? Верни немедленно. – С трудом наклонившись из-за своего раздутого живота, королева попыталась выхватить подсвечник.

Ма Чо увернулась и спрятала руки, по-крабьи отползая назад.

– Ты знаешь, кто я такая? – прошипела королева.

Ма Чо отвесила еще один почтительный поклон, но не пожелала расстаться с добычей. Как будто ее решимость сохранить трофей вовсе не противоречила стремлению оказать должное уважение королеве.

Еще вчера преступное проникновение во дворец завершилось бы казнью на месте. И всем это было известно – и королеве, и каждому, кто оказался сегодня в толпе. Но вчерашний день миновал – королева сражалась и была побеждена. Какой смысл услужливо возвращать ей то, что она уже утратила? Ни один из этих предметов больше не принадлежал ей, так что ж теперь, оставлять их чужеземцам, чтобы те захапали себе?

Все годы ее правления народ ненавидел королеву за жестокость, боялся ее безжалостной суровости. Ныне благодаря алхимии поражения правительница преобразилась в их глазах. Словно волшебным образом возникла связь, которой никогда раньше не существовало. Впервые за время своего правления королева стала тем, кем должен быть суверен, – доверенным лицом своего народа. Каждый из ворвавшихся в двери падал на пол в инстинктивном жесте почтения. Сейчас, когда она бессильна была покарать, они рады были выказать знаки своего уважения, рады были даже слышать, как она бранит их. Хорошо, что полагается пасть в шико, и хорошо, что она поносит их. Прими она покорно свое унижение, никто не был бы настолько глубоко пристыжен. Как будто они доверили ей бремя собственного невнятного неповиновения.

Взгляд Раджкумара упал на девочку – одну из прислужниц королевы. Худенькая и длинноногая, с лицом того же цвета, что и пудра танака[21], которой оно было покрыто. У девочки были огромные темные глаза и вытянутое, идеально симметричное лицо. Она была самым прекрасным созданием на свете, такую красоту и представить себе невозможно.

Раджкумар нервно сглотнул, в горле внезапно пересохло. Она стояла в дальнем конце зала в группе других девушек. Он осторожно, вдоль стены, двинулся в ее сторону.

Она служанка, догадался Раджкумар, ей, наверное, лет девять или десять. Совсем маленькая девочка рядом с ней, увешанная драгоценностями, – наверняка принцесса. В углу позади них валялась куча яркой одежды и всякой всячины из металла и слоновой кости. Девушки, очевидно, спасали королевское имущество, когда их прервала ворвавшаяся толпа.

Раджкумар опустил глаза и заметил валявшуюся в углу забытую резную шкатулку из слоновой кости. На шкатулке имелся золотой замочек, а по бокам две маленькие ручки, вырезанные в форме играющих дельфинов. Раджкумар точно знал, что делать. Подхватив с пола шкатулку, он метнулся через весь зал и протянул находку стройной девочке:

– Вот.

Она не смотрела на него. Отвернулась, губы ее шевелились, словно повторяя мантры.

– Возьми, – подсказала одна из подруг. – Он же тебе дает.

– Вот, – почти сунул он шкатулку в руки девочки. – Не бойся. – Удивляясь сам себе, он взял ее ладонь и бережно положил на шкатулку. – Я принес обратно, для вас.

Девочка не убрала ладонь. Рука у нее была легкая, как листочек. Взгляд скользнул сначала по резной крышке, потом медленно переместился от темных костяшек его пальцев на рваную запачканную рубаху, а потом выше, к лицу. И тут же глаза ее заволокло страхом, и она опустила взгляд. Он понял, что мир ее окружен боязнью и опасениями, и каждый ее шаг был шагом во тьму.

– Как тебя зовут? – спросил Раджкумар.

Она едва слышно пролепетала всего два слога.

– До-ли?

– Долли.

– Долли, – повторил Раджкумар. – Долли. – Он не знал, что еще сказать и стоит ли говорить еще что-то, поэтому повторял имя все громче и громче, пока в конце концов едва не кричал: – Долли. Долли.

Он увидел, как легкая улыбка мелькнула на ее лице, а потом услышал голос Ма Чо, гаркнувший в самое ухо:

– Солдаты! Бежим.

В дверях он обернулся. Долли стояла на том же месте, сжимая в руках шкатулку, и смотрела на него.

Ма Чо потянула Раджкумара за руку:

– Чего ты уставился на эту девчонку, ты, полоумный калаа? Хватай что есть и беги. Солдаты возвращаются. Бежим.

Из зеркального зала донеслись крики. Раджкумар, уходя, чуть вскинул руку, скорее давая знак, чем прощаясь.

– Мы с тобой обязательно снова встретимся.

4

Королевское семейство провело ночь в одном из отдаленных строений на территории дворца – Южном Садовом Дворце, маленьком павильоне, окруженном прудами, каналами и пасторальными садами. На следующий день незадолго до полудня король Тибо вышел на балкон и уселся ждать британского посланника полковника Слейдена. Король надел церемониальную перевязь и белый гаун-баун[22], головной убор скорби.

Король Тибо был среднего роста, с пухлым лицом, тонкими усиками и изящно подведенными глазами. В юности он был известным красавцем – говорили, что он самый красивый бирманец в стране (на самом деле он был наполовину шаном, его мать переехала в Мандалай из маленького княжества у восточной границы). Он вступил на престол в двадцать лет и за семь лет правления ни разу не покидал территории дворца. Столь длительное заточение пагубно повлияло на его внешность. Королю было всего двадцать семь, а выглядел он как мужчина среднего возраста.

Сам Тибо никогда не стремился занять бирманский престол. Никто в королевстве и не представлял, что он когда-нибудь получит корону. В детстве он с энтузиазмом, необычным для особы его происхождения, прошел традиционную школу послушничества в буддийском монастыре. Несколько лет провел в дворцовом святилище, покинув его в одночасье по воле своего отца, августейшего короля Миндона. Король отправил Тибо и нескольких его сводных братьев в английскую школу в Мандалае. Под руководством англиканских миссионеров Тибо выучил английский язык и показал недюжинные способности к крикету.

Но затем король Миндон изменил точку зрения, забрал принцев из школы, а в итоге прогнал и миссионеров. Тибо с радостью вернулся в монастырь на территории дворца, с видом на водяные часы и святилище Зуба Будды. Он заработал награду за изучение священных текстов, в девятнадцать лет сдав трудный экзамен на патама-биан[23].

Король Миндон был, возможно, самым мудрым и дальновидным правителем из всех, что когда-либо восседали на бирманском троне. Отдавая должное заслугам сына, он в равной мере осознавал его слабости. “Если Тибо когда-нибудь станет королем, – однажды заметил король, – страна окажется в руках чужеземцев”. Но из всех вариантов этот казался крайне маловероятным. В Мандалае имелось еще сорок шесть других принцев, чьи права на трон не уступали правам Тибо. И многие далеко превосходили его в политических амбициях и дарованиях.

Но вмешалась судьба, как часто бывает, в обличье тещи, а заодно и мачехи Тибо, королевы Аленандо, старшей наложницы, коварной и безжалостной классической дворцовой интриганки. Она устроила брак Тибо со всеми своими тремя дочерьми одновременно. А потом пропихнула на трон мимо всех сорока шести соперников. У него не было иного выхода, кроме как принять свою судьбу, – принять было легче, чем сопротивляться, и менее опасно для жизни. Но случился неожиданный поворот, нечто, что нарушило все расчеты: Тибо влюбился в одну из своих жен, в среднюю королеву, Супаялат.

Супаялат далеко превосходила всех прочих принцесс в жестокости и своеволии и единственная не уступала матери в коварстве и решительности. От женщины подобного склада можно было ожидать исключительно равнодушия, когда дело касалось мужчины с наклонностями ученого, вроде Тибо. Однако и она тоже, вопреки традициям дворцовых интриг, без памяти влюбилась в своего мужа-короля. Его бесхарактерное добродушие, казалось, пробудило в ней материнскую ярость. Чтобы защитить мужа от своей семьи, она лишила мать власти и сослала ее на задворки дворца, вместе с сестрами и остальными женами. Затем занялась устранением соперников Тибо. Она приказала казнить каждого члена королевской семьи, который мог бы когда-либо представлять угрозу для ее супруга. Семьдесят девять принцев были умерщвлены по ее приказу, среди них были и новорожденные младенцы, и старики, уже еле таскавшие ноги. Дабы избежать пролития королевской крови, она повелела заворачивать их в ковры и забивать до смерти. Трупы выбрасывали в ближайшую реку.

Война тоже в значительной степени была делом рук Супаялат: именно она взбаламутила главный совещательный орган страны, Хлутдо, когда британцы начали выдвигать свои ультиматумы из Рангуна. Король склонен был к политике умиротворения; Кинвон Минджи, самый доверенный министр, всячески призывал к миру, и король намеревался уступить. Но затем со своего места поднялась Супаялат и медленно вышла на середину зала совета. Это был пятый месяц ее беременности, и она двигалась крайне неторопливо, медленно переставляя крошечные ноги не больше чем на несколько дюймов за раз, – маленькая одинокая фигурка посреди скопления сановников в тюрбанах.

Зал был облицован зеркалами. Когда она оказалась в центре, казалось, что армия Супаялат материализовалась вокруг нее, они были повсюду, на каждой зеркальной грани, тысячи маленьких женщин с руками, сложенными на разбухшей талии. Она подошла к старому грузному Кинвону Минджи, развалившемуся в кресле. Тыча своим раздутым животом ему прямо в лицо, прошипела:

– Знаешь, дед, это тебе надо нацепить юбку и купить ступку для растирания пудры. – Она шептала, но голос ее заполнил весь зал.

А теперь война была окончена, и он, король, сидел на балконе садового павильона, ожидая визита полковника Слейдена, представителя завоевателей-британцев. Накануне вечером полковник навестил короля и сообщил в максимально вежливых и тактичных выражениях, что на следующий день королевская семья будет вывезена из Мандалая и что Его Величеству следует использовать оставшееся время для сборов и подготовки.

Король семь лет не выходил из дворца, за всю жизнь он вообще не покидал пределов Мандалая. Что ему собирать? С таким же успехом он мог готовиться к путешествию на луну. Король и полковник были хорошо знакомы. Слейден много лет провел в Мандалае в качестве британского эмиссара и часто бывал во дворце. Он свободно говорил по-бирмански, всегда был предельно корректен, а по временам приветлив и даже дружелюбен. Ему нужно больше времени, сказал король Слейдену, неделя, несколько дней. Какое это теперь имеет значение? Британцы победили, а он потерял все, потому что´ могут изменить день или два?

Было далеко за полдень, когда на дорожке, ведущей к Южному Садовому Дворцу – вымощенной булыжником тропинке, петляющей между живописными прудами и ручьями с золотыми рыбками, – появился полковник Слейден. Король Тибо остался сидеть при приближении полковника.

– Сколько у меня времени? – спросил король.

Слейден был в парадной форме, с саблей на поясе. Он почтительно поклонился. И пояснил, что подробно описал сложившуюся ситуацию своему начальству. Генерал выразил всяческое сочувствие, но у него приказ, и он связан обязательствами своего положения. Его Величество должен понять: будь это в его власти, он, Слейден, был бы только рад уступить, но здесь ни он, ни кто-либо еще ничего не может поделать…

– Так сколько у меня времени?

Слейден выудил из кармана золотые часы:

– Около часа.

– Час! Но…

Почетный караул уже выстроился у ворот дворца; ожидали выхода правителя.

Новость потрясла короля.

– У каких именно ворот? – встревоженно поинтересовался он.

Каждая часть дворца имела особое символическое значение. Церемониальный вход обращен на восток. Через эти ворота являются и покидают дворец почетные гости. Долгие годы британским посланникам в Мандалае было предписано пользоваться скромными западными воротами. Это была давняя обида. Слейден много раз вступал в схватку с официальными лицами по поводу этих деталей протокола. Неужели он сейчас стремится отомстить, вынудив короля покинуть дворец через западные ворота? Король устремил встревоженный взгляд на полковника, и Слейден поспешил успокоить: Его Величеству будет позволено удалиться через восточные ворота. Британцы, как победители, решили продемонстрировать благородство.

Слейден еще раз взглянул на часы. Оставалось совсем мало времени, а нужно было урегулировать жизненно важные вопросы: ближайшее окружение, которое должно сопровождать королевское семейство в изгнании.

Пока Слейден вел переговоры с королем, остальные британские военные занимались собиранием дворцовой челяди в саду. Туда согнали множество придворных и работников, включая королевских горничных, нянек и прочих слуг, все еще остававшихся на территории дворца. Король Тибо и королева Супаялат наблюдали, как полковник обращается к их подданным.

Королевское семейство отправляется в изгнание, сообщил полковник собравшимся. Они поселятся в Индии, пока не решено, где именно. Британское правительство хотело бы обеспечить бывших правящих особ достойным эскортом из прислуги и советников. И потому он спрашивает, есть ли желающие добровольно последовать за королем и его семьей.

Когда полковник закончил, наступило молчание, за которым последовала волна смущенных покашливаний; ноги зашаркали, головы понурились, все тщательно разглядывали свои ногти. Влиятельные вонджи бросали косые взгляды на властных вондауков, надменные мьовоны неловко уставились на траву под ногами. У многих из собравшихся здесь придворных никогда не было иного дома, кроме дворца; никогда они не пробуждались в день, часы которого не определялись бы подъемом и графиком жизни короля; никогда не знали мира, в центре которого не высился бы девятиярусный хти бирманских монархов. Всю жизнь они посвятили служению своим повелителям. Но это служение связывало их с королем только до тех пор, пока он воплощал собой Бирму и суверенитет бирманцев. Они не были ни друзьями монарха, ни его доверенными лицами, и не в их власти было облегчить бремя его короны. Тяготы королевской власти лежали только на Тибо, и одиночество было не последним среди них.

Призыв Слейдена не нашел ответа, добровольцы не вызвались. Королевский взгляд, знак благосклонности, которого когда-то так страстно добивались, безответно скользнул над головами придворных. Тибо бесстрастно наблюдал, как самые преданные слуги отворачиваются, смущенно теребя золотые перевязи цало[24], обозначающие их ранг.

Вот так и меркнет власть: в момент предельной реальности, между угасанием одной иллюзии величия и заменой на следующую, в одно мгновение, когда мир вырывается из оков мечтаний и оказывается опутан многообразием путей выживания и самосохранения.

– Не имеет значения, кто пойдет, а кто нет, – произнес король. И обратился к Слейдену: – Но вы обязаны сопровождать нас, Слейден, как старый друг.

– Сожалею, но это невозможно, Ваше Величество, – ответил Слейден. – Мои обязанности удерживают меня здесь.

Королева, стоявшая позади кресла короля, метнула на мужа один из своих суровых взглядов. Ему легко выражать тут свои тонкие чувства, но она вообще-то на восьмом месяце беременности, и вдобавок у нее на руках еще капризный ребенок, которого мучают колики. Как она сможет обойтись без слуг и помощников? Кто успокоит Вторую принцессу, когда с той случится очередной припадок? Глаза внимательно изучали придворных и остановились на Долли, которая сидела на пятках и плела веночек из стеблей травы.

Долли подняла глаза и увидела устремленный на нее с балкона взгляд королевы. Она вскрикнула и выронила венок. Что-то случилось? Принцесса плачет? Она вскочила на ноги и бросилась к павильону, а следом за ней Эвелин, Августа и еще несколько девушек.

Слейден с облегчением выдохнул, когда девочки подбежали к лестнице, ведущей в павильон. Наконец-то есть добровольцы!

– Итак, вы идете? – на всякий случай уточнил он.

Девочки изумленно застыли; Эвелин улыбнулась, а Августа принялась хохотать. Конечно, они идут – они же сироты, им единственным во дворце некуда податься, ни семей, ни средств к существованию. Что еще им остается, кроме как последовать за королем и королевой?

Слейден еще раз оглядел придворных и челядь. Больше никто из присутствующих не согласится сопровождать короля? Один-единственный дрожащий голос ответил утвердительно. Он принадлежал чиновнику преклонных лет, Падеину Вону. Он пойдет, если можно взять с собой сына.

– Сколько осталось времени?

Слейден посмотрел на часы:

– Десять минут.

Всего десять минут.

Король повел Слейдена в павильон, отпер дверь. Клин света прорезал темноту комнаты, воспламенив мерцающие светлячки золотых бликов. Самые богатые на свете месторождения драгоценных камней находились в Бирме, и множество великолепных самоцветов были переданы во владение королевской семье. Король медленно провел ладонью по инкрустированному ларцу, в котором хранилась самая большая драгоценность, перстень Нгамаук, увенчанный самым большим и самым ценным рубином, когда-либо добытым в шахтах Бирмы. Предшественники Тибо коллекционировали драгоценные камни и ювелирные изделия из прихоти, ради развлечения. А теперь этим безделушкам суждено обеспечить существование его самого и семьи в изгнании.

– Полковник Слейден, как все это будут перевозить?

Слейден торопливо посоветовался с подчиненными. Все будет в целости и сохранности, заверил он короля. Сокровища под охраной доставят на королевское судно. Но сейчас пора трогаться в путь, почетный караул ждет.

Король, в сопровождении королевы Супаялат и ее матери, вышел из павильона. На полдороге королева обернулась. Принцессы с прислужницами следовали за ней на расстоянии нескольких шагов. Девушки тащили свое имущество в узлах и ящиках. У некоторых в волосы были вплетены цветы, кое-кто надел самые яркие наряды. Долли шла рядом с Эвелин, которая несла на бедре Вторую принцессу. Девочки хихикали, не обращая внимания на всеобщее напряжение, как будто собрались на какой-то праздник.

Процессия медленно прошествовала по длинным коридорам дворца, через зеркальный Зал Приемов, мимо почетного караула с винтовками на плечах, под приветственный салют английских офицеров.

У восточных ворот ждали две повозки. Обычные телеги, йетас, именно такие чаще всего попадаются на улицах Мандалая. На первую водрузили церемониальный балдахин. Вступая под его покров, король заметил, что балдахин поддерживают семь шестов – число, приличествующее сановнику, – а не девять, положенные правителю.

Он помедлил, переводя дыхание. Итак, сладкоречивые обходительные полковники все же отомстили, провернув напоследок нож победителя в ране. В последней встрече с бывшими подданными он будет публично унижен, как нашкодивший школьник. Слейден рассчитал правильно: из всех оскорблений, которые мог вообразить Тибо, это было самым болезненным, самым вопиющим.

Запряженные волами повозки были невелики, в них не хватило места для прислужниц. Девушки пошли пешком – жалкая процессия из восемнадцати празднично одетых сирот, волокущих на себе узлы и коробки.

По обе стороны от повозок и вереницы девушек следовали строем несколько сотен британских солдат. Вооруженных до зубов, готовых к бою. Жители Мандалая не собирались безучастно сидеть и наблюдать, как короля и королеву погонят в ссылку. Ходили слухи о планирующихся бунтах и выступлениях, об отчаянных попытках освободить королевскую семью.

Британское верховное командование считало это потенциально самым опасным моментом во всей операции. Некоторые из офицеров служили в Индии, и события недавнего прошлого камнем легли им на сердце. В последние дни индийского мятежа 1857 года майор Ходсон в предместьях Дели захватил Бахадур Шаха Зафара, последнего из Моголов. Слепой и немощный старый властитель вместе с двумя сыновьями нашел убежище в гробнице своего предшественника Хумаюна. Когда пришло время сопровождать падишаха с сыновьями обратно в город, вдоль их пути собралось великое множество людей. Толпа росла и росла, становясь все более неуправляемой и грозной. В конце концов, чтобы обуздать толпу, майор приказал казнить принцев. Их вывели вперед и на глазах у всего народа вышибли им мозги.

Этим событиям было всего двадцать восемь лет, и память о них оставалась свежа, и они часто всплывали в разговорах в офицерских столовых и клубах. Оставалось надеяться, что сейчас не произойдет ничего подобного, но на всякий случай эскорт короля Тибо был готов ко всему.

В Мандалае немного нашлось мест, где могла уместиться процессия такого размера. Повозки медленно грохотали по широким дорогам, на перекрестках резко сворачивая под прямым углом. Улицы города, хотя и прямые, были узкими и немощеными. Их земляная поверхность изрыта была глубокими колеями, оставленными ежегодными муссонными потоками. Массивные колеса повозок были вырезаны из цельных спилов дерева. Жесткие каркасы бешено раскачивались на выбоинах. Королеве пришлось скрючиться и обхватить руками свой огромный живот, чтобы не ударяться о борта повозки.

Ни солдаты, ни их царственные пленники не знали дороги к порту. И вскоре процессия заблудилась в геометрическом лабиринте улиц Мандалая. Они медленно ползли в сторону северных холмов, а к тому времени, когда ошибка была обнаружена, уже почти стемнело. Путь назад повозки проделали при свете масляных факелов.

При дневном свете горожане старались не высовываться на улицу, они наблюдали за движением процессии из окон и с крыш домов, на безопасном расстоянии от солдат и их штыков. Но с наступлением сумерек бирманцы начали просачиваться из домов наружу. Ободренные сгущающейся темнотой, небольшими группками они присоединялись к процессии.

Когда Раджкумар заметил Долли, она показалась ему совсем маленькой. Девочка шла рядом с высоким солдатом, неся на голове узелок с одеждой. Лицо ее было чумазым, а хтамейн[25] покрыта пылью.

У Раджкумара еще оставалось несколько мелочей, которые он прихватил из дворца накануне вечером. Он помчался в лавку и обменял их на пару горстей сладостей. Завернул лакомство в банановый лист и перетянул бечевкой. Метнувшись обратно, он нагнал процессию, как раз когда она уже выходила из города.

Британский флот стоял на якоре примерно в миле от того места, но уже стемнело, и по такой неровной дороге повозки ползли еле-еле. Когда спустилась ночь, тысячи жителей Мандалая хлынули на улицы. Они сопровождали процессию, держась подальше от солдат и света факелов.

Раджкумар побежал вперед и взобрался на тамариндовое дерево. Когда показалась первая повозка, он разглядел короля, едва видного в крошечном окошке. Король сидел выпрямившись и смотрел прямо перед собой, тело его раскачивалось в такт движениям повозки.

Раджкумар пробирался через толпу, пока не оказался в нескольких футах от Долли. Он пошел рядом, наблюдая за солдатом, который шагал бок о бок с девочкой. Солдат на минутку отвернулся переброситься словом с кем-то позади. И Раджкумар воспользовался шансом: он кинулся к Долли и сунул ей в руку банановый сверток.

– Держи, – прошептал он. – Это еда.

Долли недоуменно уставилась на мальчика.

– Это тот вчерашний мальчишка калаа, – толкнула ее локтем Эвелин. – Возьми.

Раджкумар торопливо отступил в тень и двинулся в каких-то десяти футах от девочки, почти невидимый в ночной тьме. Долли отогнула банановый лист и уставилась на сладости. Потом приподняла сверток повыше, предлагая солдату. Тот улыбнулся и добродушно покачал головой. Кто-то сзади произнес несколько слов по-английски, и солдат рассмеялся. Некоторые из девочек подхватили смех, и Долли среди них.

Раджкумар оторопел, даже разозлился. Что она делает, эта Долли? Зачем предлагает с трудом завоеванные лакомства людям, что ведут ее в плен и изгнание? Но постепенно чувство, будто его предали, уступило место облегчению, даже благодарности. Ну конечно, именно так и следует поступать – Долли делала именно то, что должна была. Какой смысл бедным девочкам публично демонстрировать свое возмущение и обиду? Что толку в сопротивлении, когда целая настоящая армия потерпела поражение? Нет, сейчас лучше затаиться и выждать и пока улыбаться. Так Долли сможет выжить.

За полмили до порта солдаты перекрыли дорогу, останавливая толпу. Люди начали взбираться на деревья и крыши, занимать наблюдательные позиции. Неожиданно Раджкумар оказался рядом с Ма Чо, пристроившейся на пеньке. Она всхлипывала и в промежутках между рыданиями рассказывала каждому, кто хотел слушать, историю своей встречи с королевой накануне вечером.

Раджкумар попытался успокоить ее, ласково погладив по голове. Он никогда раньше не видел, чтобы взрослые так убивались. О чем она плакала? Мальчик поднял глаза, словно надеясь найти ответ на лицах стоящих вокруг людей. И только в эту минуту заметил, что многие из них тоже плачут. Он так был поглощен погоней за Долли, что ни на кого не обращал внимания. Но сейчас, оглядевшись, увидел, что все лица вокруг мокры от слез.

Раджкумар узнал некоторых из тех, кто вчера громил дворец. Он вспомнил, как эти люди крушили мебель и взламывали полы. А теперь те же самые мужчины и женщины рыдают от горя, скорбят по своему королю, предаются безутешной печали.

Раджкумар растерялся, он не понимал их горя. Сам он был в некоторой степени дикарем, не сознающим, что существуют невидимые нити, связывающие людей друг с другом, объединяя их. В его родной Бенгалии эти узы были разорваны веками порабощения и не сохранились даже в памяти. Раджкумар знал лишь узы крови, дружбы, да еще взаимной выгоды, об обязательствах и долге он представления не имел. Доверие и любовь он испытывал лишь к тем, кто доказал ему свои добрые намерения. Но его верность, если уж удалось ее завоевать, не признавала никаких оговорок, которыми люди обычно пытаются уберечь себя от предательства. И в этом он тоже мало отличался от дикого создания. Существование целой системы верности, не имеющей отношения к нему лично и его непосредственным нуждам, было для него непостижимо.

Болезненный ропот пробежал по толпе: в процессии наметилось движение – пленники начали выбираться из повозок, чтобы подняться на корабль. Раджкумар вскарабкался на ближайшее дерево. Далеко вперед убегала лента реки, и он мог разглядеть лишь пароход и цепочку крошечных фигурок, поднимавшихся по трапу. Лица различить было невозможно. Затем огни парохода погасли, и судно растворилось во тьме.

Тысячи людей не спали той ночью. Пароход назывался “Тория” – “Солнце”. На рассвете, когда небо над холмами посветлело, он исчез.

5

Через пять дней плавания по Иравади в вечерних сумерках “Тория” незаметно вошел в реку Рангун. И встал на якорь посередине реки, на приличном расстоянии от шумных городских доков.

На следующий день с первыми рассветными лучами король поднялся на палубу с позолоченным биноклем в руках. Линзы были французского производства – драгоценное наследство, доставшееся от короля Миндона. Старый король не расставался с этим биноклем и повсюду носил его с собой, даже в Тронный Зал.

Холодным утром матовый туман поднимался над рекой. Король терпеливо ждал, пока солнце прожжет молочную пелену. Едва туман начал рассеиваться, король поднес к глазам бинокль. И вдруг вот оно – зрелище, которое он мечтал увидеть всю свою жизнь: стремящаяся ввысь громада пагоды Шведагон, даже больше, чем он себе представлял; ее хти, устремленный в небеса, словно плывущий на ложе из облаков и тумана, сиял в лучах восходящего солнца. Он сам трудился над сооружением хти, своими собственными руками помогал золотить шпиль, укладывая слоями листы сусального золота. Король Миндон велел изготовить хти в Мандалае, потом его отправили к пагоде Шведагон на королевской барже. Он, Тибо, был тогда послушником в монастыре, и все, даже самые почтенные монахи, соперничали друг с другом за честь участвовать в работе над шпилем.

Король опустил бинокль, рассматривая прибрежную часть города. Окуляры прибора оставляли вне поля зрения множество деталей: стены, колонны, повозки и спешащих по делам людей. Тибо слышал о Рангуне от своего сводного брата, принца Тонзая. Город был основан их предком, Алаунпхая, но мало кто из представителей династии бывал тут. Британцы захватили город еще до рождения Тибо, вместе со всеми прибрежными провинциями Бирмы. Тогда-то границы Бирманского королевства и были отодвинуты вверх по Иравади, почти до середины течения реки. С тех пор единственными представителями королевского семейства, которым выпадал шанс посетить Рангун, были бунтовщики и изгнанники, принцы, которые порвали с правящими кругами в Мандалае.

Принц Тонзай был именно из таких – он повздорил со старым королем Миндоном и уплыл вниз по реке, найдя убежище в оккупированном британцами городе. Позже принц был прощен и вернулся в Мандалай. Во дворце на него напустились с расспросами, каждый хотел разузнать про Рангун. Тибо был тогда подростком и зачарованно слушал, как принц описывал корабли, которые видел в порту Рангуна: китайские джонки и арабские дау, сампаны Читтагонга, американские клипперы и британские линкоры. Тибо узнал про Стрэнд, его огромные здания и особняки с колоннами, банки и отели; про набережную Годвина[26], склады и деревянные мельницы, стоящие вдоль ручья Пазундаун; про широкие проспекты и толпы людей и про иностранцев, наводнявших общественные пространства, – англичане, индийцы, тамилы, американцы, малайцы, бенгальцы, китайцы.

Одна из историй принца Тонзая была про Бахадура Шаха Зафара, последнего императора Моголов. После подавления восстания 1857 года британцы выслали свергнутого императора в Рангун. Он жил в небольшом домике неподалеку от пагоды Шведагон. Однажды ночью принц вместе с несколькими друзьями сбежал посмотреть на дом императора. Они застали его на веранде, перебирающим четки. Император был слеп и очень стар. Принц с друзьями хотели было подойти к нему, но в последний момент передумали. Что можно сказать такому человеку?

В Рангуне, сказал принц, есть улица, названная в честь старого императора, – улица Моголов, там живет много индийцев. Принц вообще утверждал, что в Рангуне больше индийцев, чем бирманцев. Это англичане привезли их туда, работать в доках и на мельницах, таскать рикшу и выносить горшки с нечистотами. Должно быть, не нашли местных для такого дела. И впрямь, с чего бы бирманцам браться за грязную и тяжелую работу? В Бирме никто никогда не голодал, все умели читать и писать, а землю получали, обратившись с просьбой к властям, так зачем впрягаться в рикшу и мыть ночные вазы?

Поднеся бинокль к глазам, король заметил на берегу несколько индийских лиц. Какая могучая, непостижимая власть – вот так перемещать огромные массы людей с места на место: императоров, королей, крестьян, грузчиков, солдат, кули, полицейских. Зачем? К чему это неистовое перемешивание – выдергивать людей с одного места и переселять в другое, чтобы возить рикши, чтобы ослепнуть в изгнании?

И куда денут его народ теперь, когда они стали частью империи? Людям это не придется по душе, все эти перемены. Они не легки на подъем, бирманцы, король прекрасно знал это по себе. Он никогда никуда не хотел уезжать. И все же вот он здесь, на пути в Индию.

Король развернулся, намереваясь спуститься вниз, ему не хотелось надолго оставаться вне стен каюты. Некоторые из его ценностей испарились, причем кое-какие в тот самый первый день, когда английские офицеры конвоировали его из дворца на “Торию”. Он спросил о потерянных вещах, офицеры напряглись, сделали вид, что обижены, и завели разговор о создании комиссии по расследованию. И король понял, что, несмотря на всю их важность и парадную форму, они не гнушались банальным воровством.

Забавно, а ведь если бы они просто попросили, он с радостью подарил бы им любые свои побрякушки, и, возможно, им достались бы гораздо более ценные вещи, чем те, что они похитили, – в конце концов, что они понимают в драгоценных камнях?

Даже перстень с рубином пропал. До всего остального ему не было особого дела – просто безделушки, – но Нгамаук было жалко. Они должны были оставить ему Нгамаук.

По прибытии в Мадрас короля Тибо и его свиту поместили в особняке, предоставленном в их распоряжение на время пребывания в городе. Дом был большим и роскошным, но что-то в нем смущало. Возможно, караул суровых британских солдат, выстроившихся у ворот, или, может, толпа любопытных зевак, каждый день толпящихся неподалеку. Как бы то ни было, никто из девушек не чувствовал себя там хорошо.

Мистер Кокс настаивал, чтобы домашние чаще выходили наружу, гуляли в просторном ухоженном саду. (Мистер Кокс был английским полисменом, который сопровождал их в поездке из Рангуна и неплохо говорил по-бирмански.) Долли, Эвелин и Августа послушно гуляли вокруг дома, но всякий раз радостно спешили обратно.

Начали происходить странные вещи. Из Мандалая пришла весть, что умер королевский слон. Слон был белым, и им так дорожили, что вскармливали грудным молоком, – кормилицы, бывало, выстраивались в ряд и снимали перед ним блузы. Всем было понятно, что слон не переживет падения королевской династии. Но кто мог предположить, что он скончается так скоро? Это было похоже на предзнаменование. Дом погрузился в печаль.

Король воспылал необъяснимой страстью к свинине и вскоре начал поглощать непомерное количество бекона и ветчины. Однажды он объелся и занемог. Приехал доктор с кожаным саквояжем, прошагал через весь дом прямо в башмаках. Девушкам пришлось идти за ним по пятам, подметая ошметки грязи. В ту ночь никто не спал.

Как-то утром Аподо Мата, старуха, которая командовала королевскими няньками, выбежала из дома и забралась на дерево. Королева послала остальных нянек уговорить ее слезть. Они битый час простояли под деревом, но Аподо Мата ни на кого не обращала внимания.

Королева вернула нянек и отправила Долли и других девушек поговорить с Аподо Мата. Это было дерево ним[27], с густой листвой. Девушки встали кружком и подняли головы. Аподо Мата устроилась в развилке между двух ветвей.

– Спускайся, – попросили девушки. – Скоро стемнеет.

– Нет.

– Почему?

– В прошлом воплощении я была белкой. Я помню это дерево. И хочу тут остаться.

У Аподо Мата было массивное пузо и все лицо усеяно бородавками.

– Она больше похожа на жабу, чем на белку, – прошептала Эвелин.

Девочки завизжали от смеха и умчались обратно в дом.

Вышел У Маун Джи, переводчик, и погрозил ей кулаком. Сейчас из своих покоев спустится король, крикнул он, и сгонит ее оттуда палкой. На этих словах Аподо Мата шустро поползла вниз. Она прожила во дворце в Мандалае очень долго и боялась короля.

Кто угодно понимал, что последнее, что стал бы делать король, это выходить в сад и грозить палкой старухе. За все время, что семья провела в Мадрасе, он ни разу не покидал дома. В самом начале их пребывания король однажды пожелал посетить Мадрасский музей. Просьба застала мистера Кокса врасплох, и он довольно решительно ответил “нет”. После этого, словно в знак протеста, король отказывался пересекать порог дома.

Сидя в своей комнате без дела, король начал чудить, в голову ему приходили всякие странные фантазии. К рождению очередного ребенка он пожелал огромное золотое блюдо. Блюдо должно было весить несколько фунтов и быть украшено ста пятьюдесятью самыми ценными рубинами из его коллекции. Чтобы заплатить за блюдо, он начал распродавать часть имущества. Эмиссарами в этом деле стала тамильская прислуга.

Некоторые из слуг шпионили за королем, и мистер Кокс вскоре узнал о распродаже. И пришел в ярость. Король теряет богатства, сказал он, и что еще хуже, его обманывают. Слуги продают его собственность за бесценок.

Тогда король начал действовать еще более скрытно. Он вручил Долли и Эвелин дорогие украшения и повелел устроить их продажу. В результате получил еще меньше. И англичане, разумеется, тут же все узнали через своих шпионов. Они заявили, что королю нельзя доверять финансовые вопросы, и издали закон, по которому отобрали самое ценное из оставшегося у него.

Мятежная тишина опустилась на особняк. Долли начала замечать небольшие, но странные перемены в Эвелин, и в Августе, и в остальных подружках. Их шико стали небрежными, они начали жаловаться на боль в коленях и отказывались стоять на четвереньках в ожидании королевы. А когда она порой покрикивала на них, они огрызались.

Однажды ночью королева проснулась от жажды и обнаружила, что все прислужницы спят возле ее кровати. Она так разозлилась, что швырнула лампу в стену и надавала пощечин Эвелин и Мэри.

Эвелин очень расстроилась.

– Она не смеет больше бить нас, – сказала она Долли. – Мы не обязаны оставаться тут, если не хотим.

– Откуда ты знаешь?

– Мистер Кокс сказал. Он сказал, что в Мандалае мы были рабынями, но сейчас мы свободны.

– Но мы ведь узники, разве нет?

– Не мы. Только Мин и Мибия. – Она имела в виду короля и королеву.

Долли поразмыслила.

– А принцессы?

Теперь настал черед Эвелин задуматься.

– Да, – сказала она в итоге. – Принцессы тоже узницы.

По мнению Долли, это решало дело. Она будет там, где и принцессы, Долли просто не могла представить, как они обойдутся без нее.

Однажды утром у ворот появился человек, заявивший, что он приехал из Бирмы забрать домой свою жену. Его жена – Таунцин Минтами, одна из любимых нянек королевы, – оставила в Бирме детей и очень тосковала по дому. Она решила вернуться вместе с мужем.

Этот случай напомнил всем о том, о чем все они пытались забыть, – что будь они предоставлены сами себе, то предпочли бы вернуться домой, что все они здесь вовсе не потому, что захотели этого. Королева забеспокоилась, что все девушки бросят ее, и принялась осыпать подарками своих фавориток. Долли была одной из счастливиц, но ни Эвелин, ни Августа ничего не получили.

Эти две обозлились, что их обошли стороной, и принялись отпускать саркастические замечания, хотя королева могла их слышать. Королева обратилась к Падеину Вону, и он отвел их в кладовку, и порол там, и таскал за волосы. Но в результате девицы стали еще более строптивыми. На следующее утро они отказались обслуживать королеву.

Тогда королева решила, что ситуация зашла слишком далеко. Она вызвала мистера Кокса и сообщила ему, что хочет отправить семерых девушек обратно в Бирму. Взамен она наймет местную прислугу.

Когда королева принимала решение, не было никакой возможности убедить ее передумать. Через неделю уехали семь девушек: Эвелин, Августа, Мэри, Ватау, Нан Пау, Минлвин и даже Хемау, которая была ближе всех к Долли по возрасту. Долли всегда считала их своими старшими сестрами, своей семьей. Она понимала, что никогда больше никого из них не увидит. В день отъезда она заперлась в комнате и отказывалась выходить, даже чтобы проводить коляски за ворота. У Маун Джи, переводчик, повез девушек в порт. Когда он вернулся, то рассказал, что девочки плакали, поднимаясь на борт корабля.

Наняли много новых слуг, мужчин и женщин, все из местных. Из прежней мандалайской свиты теперь осталась одна Долли, и потому ей пришлось учить новую прислугу принятым у них во дворце порядкам. Новые айя[28]и горничные обращались к Долли, когда хотели узнать, как то или иное делали во дворце в Мандалае. Это ей пришлось учить их выполнять шико и передвигаться по спальне королевы на четвереньках. Сначала было очень трудно, потому что ее не понимали. Она объясняла самым любезным и деликатным образом, но впустую, и потому приходилось кричать все громче и громче, и они боялись ее все больше и больше. Начинали ронять все подряд, ломать стулья и опрокидывать столы.

Постепенно Долли выучила несколько слов на тамильском и хиндустани. Стало чуть проще работать с новыми слугами, но они все равно казались какими-то неловкими, неуклюжими и бестолковыми. Порой Долли не могла удержаться от смеха – когда видела, как они пытаются делать шико, елозя локтями и поправляя сари. Или когда наблюдала, как неуклюже они ползают на коленках, пыхтя и кряхтя, или путаются в одежде и падают прямо лицом вниз. Долли никак не могла взять в толк, почему им так трудно передвигаться на четвереньках. Ей казалось, что так гораздо легче, чем подниматься на ноги всякий раз, как нужно что-то сделать. Так ведь гораздо меньше устаешь, а когда ничем особо не занят, можешь спокойно сидеть на пятках. Но новые айя считали, что это невыносимо тяжело. Им нельзя было доверить подать поднос королеве. Они или проливали то, что нужно было пронести через комнату, или ползли так медленно, что от двери до кровати добирались добрых полчаса. Королева теряла терпение, лежа на боку и наблюдая, как ее стакан воды ползет через комнату, будто его тащит на себе улитка. Иногда она гневно кричала, но тогда все становилось еще хуже. Перепуганная айя тут же опрокидывала поднос и то, что на нем, и все приходилось повторять с самого начала.

Было бы, конечно, много проще, если бы королева не настаивала так на соблюдении всех мандалайских правил – шико, ползание на коленях, – но она и слышать не желала ни о каких переменах. Она королева Бирмы, заявила она, и если не будет требовать подобающего обращения, как можно рассчитывать, что окружающие будут оказывать ей соответствующие почести?

Однажды случился грандиозный скандал из-за У Маун Джи. Одна из нянек зашла в детскую и застала его на полу с другой нянькой, лоунджи его была задрана до пояса. Вместо того чтобы пристыженно бежать, он набросился с кулаками на разоблачительницу. И выбежал за ней в коридор, и преследовал до самой спальни короля.

Король сидел за столом и скручивал сигару. У Маун Джи настиг няньку ровно в тот момент, когда она вбежала в комнату. Она споткнулась и ухватилась за скатерть. Все, что лежало на столе, взмыло в воздух, табак разлетелся повсюду. Король чихнул и продолжал чихать, казалось, несколько часов. Когда чихание наконец унялось, король впал в такую ярость, в какой его никогда еще не видели. Это означало новые отъезды.

Поскольку главная нянька вообразила себя белкой, а еще одна вернулась в Бирму, у королевы осталось всего несколько надежных прислужниц. И она решила пригласить английскую акушерку. Мистер Кокс нашел такую, некую миссис Райт. С виду вроде милая и дружелюбная дама, но ее появление вызвало очередные проблемы. Повитуха не желала делать шико и опускаться на четвереньки в ожидании королевы. Королева воззвала к мистеру Коксу, но англичанин встал на сторону миссис Райт. Она могла бы кланяться в пояс, сказал мистер Кокс, но ей ни к чему шико, и уж точно она не станет ползать. Она же англичанка.

Королева приняла предложенные правила, но это не добавило симпатии к миссис Райт. Королева начала все больше и больше полагаться на бирманского массажиста, который каким-то образом оказался частью ее свиты. У него были ловкие руки, и он умел снять боли у королевы. Однако английский доктор прознал об этом и устроил грандиозный скандал. Он заявил, что то, что делает массажист, это оскорбление медицинской науки. Сказал, что мужчина прикасался к Ее Величеству в неподобающих местах, причиняя вред здоровью. Королева решила, что доктор рехнулся, и объявила, что ни за что не прогонит массажиста. Доктор отомстил, отказавшись лечить ее далее.

К счастью, роды прошли быстро и без осложнений. Родилась девочка, которую назвали Ашин Хтейк Су Мят Пхая.

Все очень переживали, потому что знали, как сильно королева хотела мальчика. Но та всех удивила. Она рада, сказала королева, девочке легче будет переносить боль изгнания.

На некоторое время Мандалай обратился в город призраков.

После британского вторжения многие солдаты королевской армии разбежались по округе со своим оружием. Они начали действовать самостоятельно, нападать из засады на оккупантов, иногда ночами материализуясь даже в самом городе. Завоеватели отвечали ужесточением репрессий – облавы, казни. Звуки винтовочных выстрелов разносились по пустынным улицам, люди прятались по домам и держались подальше от базара. Целыми днями Ма Чо сидела без дела, не разводя огня под своими котлами.

Однажды ночью в ее харчевню вломились грабители. Раджкумару и Ма Чо вдвоем удалось прогнать злоумышленников, но нанесенный ущерб оказался серьезным. Засветив лампу, Ма Чо обнаружила, что большая часть горшков, сковородок и мисок либо украдены, либо разбиты. Она испустила горестный вопль:

– Что мне делать? Куда мне теперь податься?

Раджкумар присел на корточки рядом с ней.

– Почему бы тебе не поговорить с Сая Джоном? – предложил он. – Может, он сумеет помочь.

– Не смей говорить мне про Сая Джона, – сердито фыркнула сквозь слезы Ма Чо. – Какая польза от мужчины, которого никогда нет рядом, если он нужен? – И зарыдала, закрыв руками лицо.

Раджкумара затопила волна жалости.

– Не плачь, Ма Чо. – Он неловко обхватил ее голову, перебирая пальцами кудряшки. – Перестань, Ма Чо. Хватит.

Женщина шумно высморкалась, выпрямила спину.

– Все в порядке, – резко бросила она. – Это ерунда. – Она нашарила впотьмах подол его лоунджи и потянула к себе, утереть лицо.

И прежде приступы рыданий у Ма Чо частенько заканчивались подобным образом, когда она утиралась его тонким хлопковым одеянием. Но на этот раз, когда ее пальцы ухватили свободную складку, трение ткани совершенно по-новому подействовало на Раджкумара. Он почувствовал, как глубоко внутри тела разгорается жар, а затем его таз сам собой подался вперед, навстречу ее пальцам, ровно в тот момент, как она сжала руку. Не обращая внимания на лишнюю деталь, Ма Чо неспешно провела комком ткани по лицу, вытерла щеки, промокнула морщины вокруг рта и глубокие ямки под глазами. Раджкумар, стоя прямо перед ней, покачивался, двигая бедрами вслед за движением ее руки. И только когда кончик тряпки оказался между ее губ, тонкая ткань предала его. Сквозь складки, теперь влажные и липкие, она почувствовала, как твердое естество, которое не спутать ни с чем, касается уголков ее рта. Она стиснула тряпочный комок посильнее, внезапно насторожившись, и ущипнула, проверяя. Раджкумар ахнул, выгнувшись дугой.

– Ого? – проворчала она.

Затем с поразительным проворством одна из рук метнулась к узлу его лоунджи и потянула, развязывая, другая толкнула его вниз, опуская на колени перед табуреткой. Раздвинув ноги, Ма Чо привлекла Раджкумара к себе. Теперь лоб Раджкумара оказался прижат к ее щеке, кончик тонкого носа зарылся глубоко в ямку под ее подбородком. Он чувствовал запах куркумы и лука, поднимавшийся от ложбинки между ее грудей. А потом вдруг перед глазами полыхнуло и повисла белая пелена, а голова его запрокинулась, потому что вдоль позвоночника прокатилась судорога.

Ма Чо резко оттолкнула его с возгласом отвращения.

– Что я творю? – воскликнула она. – Что я делаю с этим мальчишкой, этим ребенком, этим полоумным калаа? – Отпихнув его локтем, она вскарабкалась по лесенке и скрылась в своей комнате.

Раджкумару понадобилось время, чтобы собраться с духом и заговорить.

– Ма Чо, – позвал он тонким, дрожащим голосом, – ты сердишься?

– Нет, – рявкнули сверху. – Я не сержусь. Я хочу, чтобы ты забыл про Ма Чо и отправлялся спать. Тебе нужно подумать о собственном будущем.

Они никогда не говорили о том, что произошло тем вечером. Следующие несколько дней Раджкумар почти не видел Ма Чо, она исчезала рано утром и возвращалась только поздней ночью. А потом как-то раз Раджкумар проснулся и узнал, что она ушла навсегда. И впервые он поднялся по лесенке, которая вела в ее комнату. И нашел там одну-единственную вещь – новая синяя лоунджи, аккуратно сложенная, лежала посреди комнаты. Он понял, что Ма Чо оставила это для него.

Что ему теперь делать? Куда идти? Он ведь раньше предполагал, что в конце концов вернется на сампан, к своей команде. Но сейчас, вспоминая жизнь на судне, он понял, что не хотел бы возвращаться. Он слишком многое увидел и узнал в Мандалае, у него появилось слишком много новых целей.

В последние несколько недель он часто думал о том, что сказал Мэтью, сын Сая Джона, насчет того, что причиной британского вторжения стало тиковое дерево. И мысль эта прочно угнездилась в разуме Раджкумара, одновременно любопытном и хищном. Если британцы готовы были начать войну из-за каких-то деревьев, это могло быть только потому, что они знали о некоем тайном сокровище, скрытом в лесах. Что это за богатства, он не понимал, но ясно было, что нет другого способа выяснить, кроме как увидеть собственными глазами.

Обдумывая эту мысль, он уже быстро шел, удаляясь от базара. Озираясь, чтобы понять, где находится, Раджкумар обнаружил, что стоит у беленого фасада церкви. И, пройдя разок-другой мимо, решил задержаться. Он ходил кругами и ждал, и точно – не прошло и часа, как он заметил Сая Джона, приближающегося к церкви рука об руку со своим сыном.

– Сая.

– Раджкумар!

Оказавшись лицом к лицу с Сая Джоном, Раджкумар растерялся. Как рассказать про Ма Чо, когда именно из-за него Сая стал рогоносцем?

Но первым заговорил Сая Джон:

– С Ма Чо что-то случилось?

Раджкумар кивнул.

– Что такое? Она ушла?

– Да, Сая.

Сая Джон глубоко вздохнул, возведя глаза к небу.

– Может, это и к лучшему, – сказал он. – Думаю, это знак, что пришло время этому грешнику вернуться к целибату.

– Сая?

– Неважно. И что ты теперь будешь делать, Раджкумар? Вернешься в Индию на своей лодке?

– Нет, Сая, – покачал головой мальчик. – Я хочу остаться здесь, в Бирме.

– А чем будешь зарабатывать на жизнь?

– Вы сказали, Сая, что если мне когда-нибудь понадобится работа, я могу прийти к вам. Сая?

Однажды утром король прочитал в газетах, что вице-король приезжает в Мадрас. В состоянии невероятного возбуждения он послал за мистером Коксом.

– Вице-король собирается навестить нас? – спросил он.

– Ваше Величество, – покачал головой мистер Кокс, – меня не информировали о подобных планах.

– Но этого требует протокол. Король Бирмы такой же суверен, как короли Сиама[29] и Камбоджи, как императоры Китая и Японии.

– Сожалею, Ваше Величество, вероятно, уже слишком поздно вносить изменения в программу поездки вице-короля.

– Но мы должны увидеться с ним, мистер Кокс.

– Время вице-короля уже расписано. Мне очень жаль.

– Но мы хотели бы знать, что с нами намерено делать правительство. Когда мы прибыли сюда, мне сказали, что это не постоянная резиденция. Нам необходимо знать, где мы будем жить и когда туда отправимся.

Мистер Кокс удалился и вернулся несколько дней спустя.

– Ваше Величество, – сказал он, – рад проинформировать вас, что вопрос относительно постоянной резиденции для пребывания вас и вашей семьи наконец-то решен.

– О? И где это?

– Место под названием Ратнагири.

– Что? – Король растерянно уставился на него. – Где это?

– Примерно в ста двадцати милях к югу от Бомбея. Великолепное место, с чудесным видом на море.

– Чудесным видом?

Король послал за картой и попросил мистера Кокса показать, где находится Ратнагири. Мистер Кокс ткнул в карту где-то между Бомбеем и Гоа. Король был всерьез обеспокоен – место настолько незначительно, что даже не отмечено на карте.

– Но мы предпочли бы остаться в городе, мистер Кокс. Здесь, в Мадрасе. Или в Бомбее. Или в Калькутте. Что мы будем делать в захолустной деревушке?

– Ратнагири – это районный центр, Ваше Величество, ни в коем случае не деревушка.

– Как долго мы должны там оставаться? Когда нам позволят вернуться в Бирму?

Теперь настал черед мистера Кокса растеряться. Ему не приходило в голову, что король до сих пор лелеет надежды на возвращение.

Мистер Кокс был по-своему добрым человеком.

– Ваше Величество, – произнес он тихим и ласковым голосом, – вы должны подготовиться к тому, что в Ратнагири придется прожить некоторое время, довольно значительное, боюсь. Возможно…

– Возможно, остаться там навсегда?

– Я этого не сказал, – мистер Кокс закашлялся. – Ничуть. Это не мои слова. Нет, я должен настаивать, что они не…

Король резко вскочил и удалился к себе. И несколько дней не выходил из комнаты.

Через месяц они отплыли из Мадраса на пароходе “Клайв”. Это путешествие было совсем другим. Они плыли вдоль побережья, и берег все время оставался в пределах видимости. Прошли Полкским проливом, и слева видно было северную оконечность Цейлона, а справа – самую южную точку Индии, мыс Коморин.

Спустя четыре дня после отплытия из Мадраса “Клайв” вошел в широкую, залитую солнечным светом бухту. По обеим сторонам пустынного пляжа высились скалы, дальше виднелась петляющая река. Городок стоял на холме над бухтой и так густо зарос кокосовыми пальмами, что его едва удалось разглядеть сквозь зелень.

Ночь они провели на судне и наутро сошли на берег. “Клайв” подполз к причалу, который выдавался далеко в мелководную бухту. В дальнем конце причала, около рыбацкой деревушки, их ждали экипажи. Короля приветствовали салютом из пушек и почетным караулом. Потом экипажи цепочкой потянулись по узкой тенистой дороге. По обе стороны стояли дома под красными черепичными крышами, в окружении садов из деревьев манго и пальм арека. Полицейские сдерживали толпу, собравшуюся поглядеть на короля. Миновали базар, серые стены тюрьмы и череду казарм. Дорога закончилась у большого двухэтажного бунгало, стоящего посреди окруженного стеной сада на утесе, возвышавшемся над городом и бухтой. Усадьба называлась Аутрем-хаус.

Король вошел первым и медленно поднялся по лестнице. Постоял на пороге большой спальни и шагнул внутрь. Стол, кровать и три кресла. С небольшого балкона открывался вид на запад, в сторону моря. Король медленно обошел комнату. Пощелкал деревянными планками жалюзи, поскреб ногтем пятнышко парафина на подсвечнике, провел ладонью по полустертой отметине на стене, раскрошив между большим и указательным пальцами отслоившуюся пластинку штукатурки. В помещении стоял легкий запах затхлости, на стенах кое-где проступила плесень. Он постарался запечатлеть в памяти эти детали, потому что знал, что со временем они потускнеют, но придет день, когда он захочет вспомнить – вспомнить первую встречу с местом своего заточения, его кислую плесневую вонь и шероховатость его текстуры на коже.

А внизу Долли бегала по саду с Первой принцессой, гоняясь за ярко-красной ящеркой. Здесь все было совсем иначе, чем в особняке в Мадрасе, гораздо меньше места, но много уютнее. Здесь можно было бегать и играть в прятки между стволами клонящихся кокосовых пальм. Долли подошла к дереву манго, чьи ветви тянулись до окна верхнего этажа бунгало. Может, это будет ее комната, ее окно, и ветки будут постукивать в стекло.

Где-то в городе зазвонил колокол в храме. Долли замерла, прислушиваясь, глядя вниз по склону сквозь полог пальмовых листьев, в сторону широкого, сверкающего залива. Пахло сушеной рыбой и пряностями. Как светло, как спокойно. Здесь, под защитой высоких каменных стен, все выглядело так безопасно.

Король тоже расслышал колокол. Он вышел на балкон спальни. Внизу расстилался весь город, обрамленный изгибом залива и обрывами мысов с обеих его сторон. Вид великолепный, как и обещал мистер Кокс. Король вернулся в комнату. Сел в кресло и долго следил, как покачиваются на белых оштукатуренных стенах тени пальмовых листьев. В этой комнате один за другим будут песчинками сыпаться часы, пока в конце концов не погребут его под собой.

Часть вторая
Ратнагири

6

Для Раджкумара и Сая Джона самое напряженное время в году наступало, когда поднималась вода в реках. Каждые несколько недель они загружали партию мешков, клетей и ящиков на одну из барж Пароходной флотилии Иравади: дребезжащие колесные пароходы, капитанами которых чаще всего были шотландцы, а команда состояла по большей части из кхаласи из Читтагонга, каковым в свое время стремился стать и сам Раджкумар. Подгоняемые мощью вздымающейся позади реки, баржи неслись вниз по течению от Мандалая на такой скорости, что пролетали мимо всех обычных пунктов маршрута. На закате, когда пора было приставать к берегу, они часто становились на ночлег у какой-нибудь крошечной деревушки – несколько соломенных хижин, сгрудившихся вокруг плаца полицейского участка.

Независимо от размеров деревушки, вокруг стоящего на якоре парохода немедленно образовывался рынок – разносчики, лоточники с едой, торговцы с лодок, продавцы жареных закусок и деревенского самогона спешили со своим добром, радуясь, что в их сети неожиданно попалась такая внушительная стая клиентов. Иногда новость о прибытии парохода доносилась до трупп бродячих артистов. С наступлением ночи, под аккомпанемент взращенного дождями кваканья, над берегом поднимались ширмы кукольников и из темноты проступали пританцовывающие фигуры Бодо и Байин, Митами и Митаджи, Наткадо и Нан Белу[30], такие же большие и знакомые, как пятна на диске луны.

Сая Джон любил путешествовать первым классом, в каюте, – бизнес его процветал, и у него имелись средства. В Мандалае он переехал в большой дом на 33-й улице, там же поселились и Раджкумар, и все прочие, так или иначе связанные с бизнесом Сая Джона. Британская оккупация изменила все, Бирма быстро стала частью Империи, насильно превращенная в провинцию Британской Индии. Аристократичный Мандалай сделался суетливым деловым центром, природные ресурсы эксплуатировались с энергией и эффективностью, о которых доныне и помыслить не могли. Дворец в Мандалае обновили в соответствии с малопонятными потребностями завоевателей: западное крыло превратили в Британский клуб; Зал Приемов королевы стал бильярдной; Зеркальный Зал обклеили старыми выпусками “Панч” и “Лондонских иллюстрированных новостей”; сады вырубили, чтобы освободить место для теннисных кортов и площадок для поло; изысканный маленький монастырь, в котором Тибо проходил послушание, стал часовней, где англиканский священник благословлял британскую армию. Можно было с уверенностью предсказать, что вскоре Мандалай превратится в азиатский Чикаго, процветание было естественной судьбой города, который контролирует слияние двух величайших водных артерий – Иравади и Чиндуин.

Сая Джон получал громадные прибыли, поставляя оборудование и продовольствие на тиковые делянки. Будучи человеком, вовсе не испытывающим тяги к роскоши, он тем не менее считал необходимым вознаграждать себя хорошим ночным сном, когда отправлялся в очередную экспедицию. Каюту первого класса на пароходе, плывущем по Иравади, можно было считать небольшой уступкой слабостям.

А Раджкумар ночи на судне проводил на нижней палубе. В команде были мальчишки его возраста, чьей работой было, свесившись за борт с отвесом в руках, как некогда делал и он сам, следить за приближением мели и громко выкрикивать глубину: Эк гач, до гач, тин гач…[31]С ними он переходил на родной язык Читтагонга, а когда пароход становился на якорь, они поднимали его с циновки и брали с собой на берег, показать места, где проводят ночи моряки.

По утрам невыспавшийся Раджкумар встречал свеженького, плотно позавтракавшего Сая Джона, который спешил встретить свой груз и везти его дальше на плантации. Первую часть пути обычно преодолевали на воловьих повозках. Преодолевая реки грязи, скрипящие телеги ползли к далеким горам.

Когда все шло по плану, их путешествие завершалось в крошечной деревушке, где груз перемещали на спины дожидавшихся здесь слонов, после чего можно было налегке возвращаться обратно. Но зачастую они прибывали на место и выяснялось, что в лагере лесорубов не нашлось свободных слонов, и тогда нужно было искать собственный транспорт, чтобы доставить груз в горы. И Раджкумару тоже приходилось взваливать на спину корзину, глубокую плетеную пах с налобным ремнем. Его персональным грузом становились мелкие предметы роскоши, заказанные “лесными комиссарами”, которые управляли тиковыми разработками, – сигары, бутылки с виски, жестянки с консервированным мясом и сардинами, однажды даже хрустальный декантер из Rowe & Co, большого рангунского универмага.

Они отправлялись в путь на рассвете, Сая Джон во главе длинной цепочки носильщиков, а Раджкумар замыкающим, ползли вверх по бездорожью, как мулы, по раскисшим от дождя тропинкам, врезаясь ребрами стоп в красную скользкую грязь. У Сая Джона был ритуал, нечто вроде суеверия, всегда начинать такой путь в европейской одежде: пробковый шлем, кожаные башмаки, штаны хаки. Раджкумар шел босиком, как все носильщики, в рубахе, лоунджи и крестьянской шляпе с широкими полями.

Но независимо от того, как тщательно он его берег, наряд Сая Джона никогда не выдерживал долгого пути. Подлесок оживлялся, когда они проходили через него, пиявки вставали торчком на травинках, пробужденные теплом шагающих мимо тел, и, как самый плотно одетый в команде, именно Сая Джон непременно снимал самый богатый урожай этих чертовых тварей. Каждые пару часов он объявлял привал. Вдоль троп через равные промежутки были сооружены тростниковые навесы. Скорчившись под соломенной крышей, с которой непрерывно капало, Сая Джон доставал из сумки завернутый в брезент сверток, куда Раджкумар упаковал спички и сигары. Разжигая сигару, он глубоко затягивался, пока на кончике не появлялся яркий сияющий кружок. А потом проходился по всему телу, выжигая пиявок одну за другой.

Самые большие скопления кровососущих личинок всегда собирались в складках тела, где одежда натирала кожу, морщины и неровности помогали этим тварям добраться до излюбленных целей – подмышек, паха, складок между бедрами и ягодицами. В своих башмаках Сая Джон иногда находил целые скопища пиявок, которые впивались во влажную кожу между пальцами – самые лакомые кусочки человеческой плоти для них. Некоторые оказывались раздавлены весом стопы, и их челюсти застревали в коже. Эти места привлекали все новых и новых хищников, не только пиявок, но и насекомых, а если оставить укусы без внимания, они начнут гноиться, превращаясь в зловонные глубокие тропические язвы. К таким ранкам Сая Джон прикладывал коу-йок – смолистый кусочек красного табака, намазанный на клочок бумаги и ткани. Припарка сама собой так плотно прилипала к коже, что не отваливалась даже в воде, защищая рану и обеззараживая. На каждом привале Сая Джон снимал с себя очередную деталь одежды, и уже спустя несколько часов он был одет как Раджкумар – лоунджи и рубаха.

Почти неизменно они следовали вдоль чаунга[32], бурного горного потока. Каждые несколько минут в воде проносилось бревно вниз в долину. Оказаться на пути такого двухтонного снаряда означало неминуемое увечье или смерть. Когда тропа пересекала чаунг, выставляли дозорного, который давал знать, когда носильщикам можно безопасно перейти поток.

Часто бревна приплывали не по одному, а сразу несколько, десятки тонн тяжелого дерева подскакивали в водоворотах, и когда они сталкивались друг с другом, то удар ощущался по всему руслу. По временам бревно застревало на порогах посреди стремнины или возле берега, и уже через несколько минут из воды вырастала корявая дамба, перегораживая поток. Бревна одно за другим врезались в преграду, добавляя массы тяжелому дереву. Громада затора росла, пока вес ее не превращался в непреодолимую силу. А потом что-то не выдерживало, очередное бревно девяти футов в обхвате ломалось, как спичка. С чудовищным грохотом дамба рушилась, и приливная волна из дерева и воды окатывала склон горы.

– Чаунги – это пассаты тиковой торговли, – любил приговаривать Сая Джон.

В сухой сезон, когда земля трескалась и леса увядали, потоки превращались в прерывистые ручейки, с трудом несущие пригоршню сухих листьев, жалкие струйки грязи между цепочками мутных луж. В это время для заготовщиков тика наступала пора прочесывать лес. Выбранные деревья следовало убить и оставить сохнуть, поскольку плотность тиковой древесины такова, что бревно не удержится на воде, пока дерево сырое. Убийство осуществлялось путем кольцевых надрезов, тонких глубоких насечек на стволе на высоте четырех футов и шести дюймов над землей (несмотря на дикую местность, вырубка тика регулировалась имперскими правилами до мельчайших деталей).

Приговоренные деревья оставляли умирать стоя – иногда года на три или даже дольше. И только когда они засыхали достаточно, чтобы держаться на воде, их намечали к вырубке. Вот тогда приходили лесорубы с оружием на плечах и, прищурившись вдоль лезвия топора, прикидывали на глазок место падения своих жертв.

Деревья, пускай уже мертвые, грохотали набатными колоколами протеста, падая на землю, эти громовые раскаты слышны были на мили вокруг, в падении они разрушали все на своем пути: молодые побеги, подлесок, переплетение лиан ротанга. Толстые стволы бамбука расплющивались мгновенно, тысячи сочленений одновременно взрывались смертоносными осколками, выбрасывая грибовидные облака щепы.

А потом выходили на работу отряды слонов, направляемые погонщиками – у-си и пе-си, слоны толкали, бодали, подтягивали хоботами. На землю укладывали полосы деревянных катков, и сноровистые па-киейк – цепных дел мастера, которые запрягали слонов и закрепляли бревна, – сновали между ног животных, застегивая стальную сбрую. Когда в конце концов бревна приходили в движение, трение при их перемещении было таким, что водоносам приходилось бежать рядом, поливая дымящиеся валки из ведер.

Доставленные к берегам чаунга бревна складывали штабелями и оставляли до того дня, когда потоки очнутся от спячки сухого сезона. С первыми дождями грязные лужицы вдоль ручьев оживали, потягивались и брались за руки, медленно поднимаясь и приступая к расчистке мусора, накопившегося за долгие месяцы засухи. А потом всего за несколько дней проливных дождей они вздымались в своих руслах, вырастая в высоту в сотни раз, и там, где неделю назад они сникали под весом прутиков и листочков, ныне уже швыряли вниз по течению двухтонные бревна, как оперенные дротики.

Так начиналось путешествие древесины к тиковым складам Рангуна: слоны сталкивали бревна по склонам в пенящиеся воды чаунгов. Следуя рельефу местности, бурливые воды проделывали путь от притока к притоку, пока не впадали наконец в полноводные реки равнин.

В засушливые годы, когда чаунги были слишком немощны, чтобы поднять столь могучий вес, тиковые компании терпели убытки. Но даже в хорошие годы они были ревнивыми, жестокими и требовательными надсмотрщиками – эти горные потоки. В разгар сезона из-за одного-единственного застрявшего дерева мог образоваться затор из пяти тысяч бревен и даже больше. Обслуживание этих бурных вод было отдельной наукой, со своими знатоками, экспертами, специальными командами погонщиков и слонов, которые проводили месяцы муссона, неустанно патрулируя лес, – это были знаменитые аунджин, слоны, искусные в трудном и опасном ремесле расчистки чаунгов.

Как-то раз, когда они укрывались за умирающим подрезанным стволом тика, Сая Джон вложил Раджкумару в одну руку листочек мяты, а в другую – опавший с дерева лист. Потрогай их, сказал он, разотри в пальцах.

– Тик – родственник мяты, tectona grandis, происходящий из того же рода цветковых растений, но от боковой ветви, во главе которой самая успокаивающая из трав, вербена. Среди его близких родственников много других ароматных и привычных трав – шалфей, чабер, тимьян, лаванда, розмарин и, что самое удивительное, священный базилик, со своим многочисленным потомством, зеленым и фиолетовым, с гладкими листиками и жесткими, острый и ароматный, горький и сладкий.

В Пегу росло некогда тиковое дерево, ствол которого тянулся вверх до первой ветви на сто шесть футов. Представь, какие были бы листья у мяты, если бы она выросла на сто футов от земли, не слабея и не клонясь, – стебель прямой, как отвес, а первые листья появляются почти на самом верху, собраны вместе и вытянуты, как ладони всплывающего ныряльщика.

Листик мяты был размером с большой палец Раджкумара, в то время как другой лист легко накрыл бы след слона; один – сорняк, годящийся, чтобы приправить суп, а другой упал с дерева, из-за которого рушились династии, начинались войны, рождались баснословные состояния и новый образ жизни. И даже Раджкумар, который никоим образом не был склонен поддаваться натянутым аналогиям или предаваться фантазиям, вынужден был признать, что между легкой ворсистостью одного и щетинистым, грубым мехом другого существовало безошибочное сходство, родство, ощутимая семейная связь.

Именно звуками слоновьих колокольчиков давали о себе знать тиковые лагеря. Даже приглушенный дождем или расстоянием, этот звук волшебным образом действовал на колонну носильщиков, удлиняя и освежая их шаг.

Независимо от того, сколько он прошел и насколько устал, Раджкумар всегда ощущал волнение в сердце, когда внезапно показывался лагерь – расчищенная поляна с несколькими хижинами, сосредоточенными вокруг таи, длинного деревянного дома на сваях.

Все тиковые лагеря были одинаковыми, и все они были разными, ни один лагерь не строился на одном и том же месте от сезона к сезону. Изначальную вырубку леса производили слоны, в результате чего поляны неизменно покрывались вывернутыми из земли деревьями и корявыми ямами.

В центре каждого лагеря стоял таи, и его всегда занимал лесной комиссар – представитель компании, организовавшей лагерь. На взгляд Раджкумара, эти таи были невероятно изящны и роскошны – построенные на деревянных платформах, опиравшихся на тиковые столбы, они возвышались футов на шесть над землей. Каждый дом был разделен на несколько больших комнат, расположенных анфиладой, выходящей на широкую веранду, с которой всегда открывался самый лучший вид. В лагере, где лесному комиссару прислуживал работящий луга-лей, веранда таи обычно была укрыта навесом из дикого винограда, цветы которого сияли, как угли, на фоне бамбуковых циновок. Здесь по вечерам сиживал комиссар, со стаканом виски в одной руке и трубкой в другой, любуясь тем, как солнце садится над долиной, и вспоминая свой далекий дом.

Они были отстраненными, угрюмыми людьми, эти комиссары. Перед встречей с ними Сая Джон всегда переодевался в европейское платье – белая рубашка, парусиновые брюки. Раджкумар издалека наблюдал, как Сая Джон подходил к таи, приветственно окликал комиссара снизу, почтительно положив руку на нижнюю ступеньку лесенки. Если его приглашали наверх, он медленно карабкался по лесенке, аккуратно переставляя ноги. Потом следовал шквал улыбок, поклонов, приветствий. Иногда Сая возвращался уже через несколько минут, а иногда комиссар предлагал выпить виски и приглашал остаться на ужин.

Как правило, комиссары были очень вежливы и любезны. Но однажды случилось так, что комиссар напустился с бранью на Сая Джона, обвиняя, что тот забыл что-то из заказанного.

– Вали отсюда со своей ухмыляющейся рожей! – орал англичанин. – Увидимся в аду, Джонни Китаец[33].

В то время Раджкумар еще плохо знал английский, но гнев и презрение в голосе комиссара распознал безошибочно. На миг Раджкумар увидел Сая Джона глазами англичанина: маленький, чудаковатый, по-дурацки выглядящий в своей неловко сидящей европейской одежде; его полноту подчеркивали залатанные парусиновые штаны, свисавшие складками вокруг лодыжек, а на голове кривовато пристроен пробковый шлем.

Раджкумар работал на Сая Джона три года и привык смотреть на него как на наставника во всех смыслах. И вдруг почувствовал, как в нем разгорается негодование и обида за своего учителя. Он бросился через поляну к таи, полный решимости взобраться по лестнице и сцепиться с комиссаром прямо на его собственной веранде.

Но Сая Джон уже торопливо спускался, мрачный и суровый.

– Саяджи! Можно я поднимусь?..

– Куда поднимешься?

– В таи. Показать этому ублюдку…

– Не дури, Раджкумар. Ступай займись чем-нибудь полезным. – И, раздраженно фыркнув, Сая Джон повернулся спиной к Раджкумару.

На ночь они остановились у хсин-оука, старосты погонщиков. Хижины, где обитали рабочие, стояли далеко позади таи – так, чтобы не загораживать вид комиссару. Это были маленькие домишки, свайные хижины с одной или двумя комнатами, каждый с небольшой терраской. Погонщики строили дома своими руками и, живя в лагере, заботливо ухаживали за территорией, ежедневно устраняя дыры в бамбуковых стенках, латая соломенные крыши и сооружая святилища для своих натов[34]. Они разбивали вокруг своих хижин небольшие, аккуратно огороженные грядки, чтобы пополнять овощами сухой паек, доставляемый с равнин. Некоторые выращивали кур или свиней в загончиках между свай; другие делали запруды на ближних ручьях и устраивали рыбные садки.

В результате такой хозяйственности тиковые лагеря частенько напоминали маленькие горные деревушки с семейными жилищами, кучкующимися полукругом позади дома старосты. Но вид этот был обманчив, поскольку поселения были сугубо временными. У команды у-си уходила всего пара дней на сооружение лагеря, для которого требовалась только виноградная лоза, свежесрезанный бамбук и плетеный тростник. В конце сезона лагерь бросали в джунглях только для того, чтобы разбить через год новый в другом месте.

В каждом лагере самую большую хижину занимал староста, и там-то обычно и останавливались Сая Джон и Раджкумар. Порой они допоздна засиживались за разговорами на террасе. Сая Джон курил чируту[35] и предавался воспоминаниям – о своей жизни в Малайе и Сингапуре и о своей умершей жене.

В ту ночь, когда на Сая Джона наорал комиссар, Раджкумар долго лежал без сна, глядя на мерцающие огоньки в таи. Несмотря на предостережения Сая Джона, он никак не мог унять возмущение поведением комиссара.

Уже засыпая, Раджкумар услышал, как кто-то пробирается на террасу. Это был Сая Джон, с коробкой спичек и сигарой. Раджкумар мгновенно проснулся и разъярился точь-в-точь как днем.

– Саяджи, – выпалил Раджкумар, – почему вы ничего не сказали, когда этот человек кричал на вас? Я так разозлился, что хотел забраться в таи и преподать ему урок.

Сая Джон бросил взгляд в сторону таи, где по-прежнему горел свет. На фоне тонких плетеных стенок отчетливо виден был силуэт комиссара – он сидел в кресле и читал книгу.

– Тебе вовсе не следует злиться, Раджкумар. На его месте ты был бы таким же, а может, даже хуже. Меня гораздо больше удивляет, что большинство из них не такие, как этот.

– Почему, Саяджи?

– Представь, как им живется здесь, этим молодым европейцам. В лучшем случае они проведут в джунглях года два или три, прежде чем малярия или лихорадка денге обессилит их настолько, что им придется до конца дней жить поближе к докторам и больницам. Компании это хорошо известно, они понимают, что всего через несколько лет эти люди преждевременно одряхлеют, станут стариками в двадцать один год и их придется перевести в контору в городе. Только сразу по прибытии сюда, когда им по семнадцать-восемнадцать, они могут вести такую жизнь, и за эти несколько лет компания должна извлечь из них всю возможную выгоду. Вот они и посылают бедолаг из одного лагеря в другой, держат их там месяцами практически без перерывов. Взять хоть вот этого – мне рассказали, что у него уже был тяжелый приступ лихорадки денге. А этот парень немногим старше тебя, Раджкумар, может, лет восемнадцать-девятнадцать, – и вот он здесь, больной и одинокий, за тысячи миль от родного дома, в окружении людей, которых он вообще не знает, в чаще тропического леса. Но посмотри: сидит, читает книжку, без тени страха на лице.

– Вы тоже далеко от родного дома, Саяджи, – возразил Раджкумар. – Как и я.

– Но не так далеко, как он. И по доброй воле никто из нас не оказался бы здесь, собирая дары этого леса. Посмотри на у-си в лагере, посмотри на хсин-оука, который валяется на циновке, одурманенный опиумом, посмотри на ложную гордость, которой они исполнены, козыряя своим умением обучать слонов. Они думают, что если их отцы и прочие предки умели обращаться со слонами, то никто другой не знает этих животных так, как они. Хотя пока сюда не пришли европейцы, никому из них в голову не приходило использовать слонов на заготовке леса. Эти огромные животные нужны были только в пагодах и дворцах, для войны и торжественных церемоний. Именно европейцы поняли, что покорные ручные слоны могут выполнять разные работы на пользу человеку. Это они изобрели все, что мы видим вокруг в лесных лагерях. Вся здешняя жизнь – их творение. Это они придумали способ кольцом подсекать деревья, придумали, как перевозить бревна на слонах, как сплавлять их вниз по рекам. Даже такие мелочи, как конструкция и расположение здешних хижин, план таи, использование бамбука и ротанга – вовсе не у-си с их древней мудростью придумали эти вещи. Все родилось в умах таких людей, как тот, что сидит сейчас в таи, – мальчишка немногим старше тебя.

Купец ткнул пальцем в сторону силуэта на стене таи.

– Видишь этого человека, Раджкумар? – сказал он. – Вот у него тебе стоит поучиться. Подчинять природу своей воле, произрастающее на земле делать полезным человеческим существам – что может быть более достойным восхищения, более захватывающим? Вот что я сказал бы любому мальчику, у которого впереди вся жизнь.

Раджкумар понимал, что Сая Джон думал не о нем, своем луга-лей, а о Мэтью, своем отсутствующем сыне, и осознание это вызвало внезапный и острый приступ горечи. Но боль длилась лишь мгновение, и когда она утихла, Раджкумар почувствовал себя намного более сильным, более зрелым. В конце концов, это ведь он сейчас здесь, в лесном лагере, – а Мэтью далеко, в Сингапуре.

7

В Ратнагири многие верили, что король Тибо всегда первым узнает, когда море потребует жертвы. Каждый день он долгие часы проводил на балконе, глядя вдаль в свой бинокль в золотой оправе. Рыбаки научились отыскивать характерные двойные блики света в его линзах. Вечером, возвращаясь в гавань, они поглядывали в сторону балкона на вершине холма, словно ища утешения. В Ратнагири ничего не случилось, говорили люди, но король узнал об этом первым.

Хотя самого короля никто не видел с того первого дня, когда он вместе с семьей проехал из гавани к дому, королевские экипажи с их упряжками пятнистых лошадей и усатым кучером стали привычным зрелищем в городе. Но сам король никогда из дворца не выезжал, а если и выезжал, то об этом невозможно было догадаться. У королевского семейства имелось два гаари[36]: одно – открытая коляска, а другое – карета с занавешенными окошками. Ходили слухи, что иногда в карете скрывается и король, но из-за плотных бархатных шторок нельзя было сказать наверняка.

С другой стороны, три или четыре раза в год в городе видели принцесс, которые ехали к причалу Мандви, или в храм Бхагавати, или к тем британским чиновникам, в дома которых было позволено наносить визиты. Горожане узнавали их по лицам – Первая, Вторая, Третья и Четвертая принцессы (последняя родилась в Ратнагири, на второй год королевского изгнания).

В первые годы жизни в Индии принцессы обычно одевались по-бирмански. Но с течением времени наряды изменились. Однажды, никто не помнил в точности когда, они появились в сари – не в дорогих или роскошных сари, а в простых местных хлопковых, зеленых и красных. Они начали заплетать и умащать маслом волосы, как школьницы в Ратнагири. Научились свободно говорить на маратхи[37] и хиндустани, как любой горожанин, – по-бирмански они теперь говорили только с родителями. Они были симпатичными девочками, и было в них нечто искреннее и непринужденное. Когда принцессы проезжали по улицам города, они не отводили взгляд, не отворачивались. В глазах их светились любопытство и тоска, как будто они жаждали узнать, каково это – пройтись по базару Джинджинака, заглянуть в лавку и поторговаться за сари. Они сидели напряженно выпрямившись, впитывая окружающее, и время от времени задавали вопросы кучеру: “Чей это магазин сари?”; “Что это за сорт манго на том дереве?”; “Какая это рыба висит вон там над прилавком?”

Мохан Савант, кучер, был местным парнем, из обнищавшей деревушки у реки. В городе у него имелись десятки родственников, работавших рикшами, кули или извозчиками на тонга[38], и все его знали.

Когда Мохан Савант появлялся на базаре, народ зазывал его: “Передай Второй принцессе эти манго. Настоящие «альфонсо» из нашего сада”; “Угости-ка маленькую девочку вот этой сушеной гарцинией. Я видел, как она у тебя просила”.

Взгляды принцесс задевали за живое каждого, на кого они падали. Совсем же дети, что такого они сделали, чтобы так жить? Почему им не разрешают ходить в гости к местным, почему нельзя дружить с детьми маратхи[39] из образованных семейств? Почему они взрослеют и превращаются в женщин, не зная иного общества, кроме компании слуг?

Раз или два в год вместе с дочерьми выезжала королева; лицо ее напоминало белую маску, мрачную и неподвижную, губы из-за курения чирут были окрашены в глубокий мертвенно-лиловый цвет. Люди толпились на улицах, чтобы поглазеть на королеву, но она, казалось, никогда не замечала никого и ничего, сидя идеально прямо, как палка, с суровым и неподвижным лицом.

А еще была мисс Долли, с длинными черными волосами и точеными чертами – прекрасная, как принцесса из сказки. С годами все, кто сопровождал королевскую семью в Ратнагири, постепенно исчезали кто куда, свита редела – прислуга, родственники и управляющие хозяйством. Осталась только мисс Долли.

Король знал, что говорят о нем люди в Ратнагири, и хотя его несколько тревожило приписываемое ему могущество, одновременно он был приятно удивлен и немало польщен. И как мог старался исполнять роль, которой от него ожидали. Женщины, бывало, стояли на крышах домов, с новорожденными младенцами на руках, в надежде привлечь воображаемое благословение его взгляда. И он порой по несколько минут не отводил бинокля от этих доверчивых матерей. Просьба казалась наивной и незначительной, так почему бы ему не даровать то, что было в его власти?

Вообще-то не все, что говорили о нем, было неправдой. Насчет рыбаков, к примеру: каждый день, с рассветом выходя на балкон, он видел квадратные паруса рыбацких лодок, наклеенные на воды залива, как цепочка почтовых марок. Это были хорис, выдолбленные из ствола катамараны с одним балансиром, из рыбацкой деревушки Карла в устье реки. По вечерам, когда солнечный диск вырастал все больше и больше, опускаясь к горизонту, он видел, как те же самые лодки лавируют против ветра, проскальзывая в бухту. Король никогда не пересчитывал лодки, отплывавшие поутру, но каким-то образом всегда знал, сколько их. Однажды, когда суденышки были далеко в море, он увидел, как на них надвигается шквал. Тем вечером, когда флотилия пробиралась назад, он был уверен, что число не сходится, одного не хватает.

Король послал за Савантом: он знал, что рыбацкая деревня располагается неподалеку от селения, где жила семья мальчика. В то время Савант еще не был кучером, ему было всего четырнадцать, и он пока служил простым конюхом.

– Савант, – сказал король, – в море был шторм. – И объяснил, что произошло.

Савант помчался в город, и новость добралась до рыбацкой деревни еще прежде, чем лодки вернулись в гавань. Вот так и родилась легенда о всевидящем оке короля.

С наблюдательного пункта на балконе перед королем открывался самый лучший морской вид в округе, потому неудивительно, что многое он должен был видеть раньше, чем остальные. В бухте, недалеко от пристани, стоял маленький эллинг – крытый соломой навес с примыкающим к нему сарайчиком. К сараю прилагалась легенда. Рассказывали, что однажды британский генерал, лорд Лейк, оказался в Ратнагири с подразделением отборных войск, известных как Королевский Батальон. Дело происходило после долгой военной кампании, в ходе которой наголову были разгромлены несколько местных правителей. Его Лордство был в приподнятом настроении и вечером, после разгульного веселья, устроил офицерские лодочные состязания. Лодки конфисковали у местных рыбаков, и офицеры Королевского Батальона вышли в залив на покачивающихся каноэ и челноках, неистово работая веслами под подбадривающие крики своих солдат. Легенда гласит, что Его Лордство опередил всех на целый корпус.

Впоследствии у местных чиновников в Ратнагири это стало чем-то вроде традиции – гребля в водах залива. Прочие военные базы в Индии могли позволить себе такие развлечения, как охота на кабанов или поло, а вот в Ратнагири единственную возможность предоставлял залив. С годами эллинг обзавелся собственным пантеоном героев-гребцов и героев парусного спорта. Самым знаменитым из них считался некий мистер Гибб, моряк из Кембриджа и широко известный районный администратор. Мистер Гибб был настолько искусным гребцом, что сумел провести свое длинное узкое гоночное судно через тесный и бурный канал, ведущий в открытое море. Именно король стал первым свидетелем этого удивительного подвига, именно от него в Ратнагири узнали об этом.

По этой причине жители Ратнагири и ждали надежной информации о приближающихся муссонах от короля. Каждый год наступало утро, когда, проснувшись, он замечал легкое, но безошибочное изменение цвета в линии горизонта, рассекавшей вид из окна. Эта полоска, тонкая, как черточка сурьмы на веке, стремительно росла, превращаясь в надвигающуюся стену дождя. Расположенный высоко на холме Аутрем-хаус первым встречал удар муссона, дождь хлестал по балкону, просачивался под дверь и сквозь щели в закрытых ставнях, собираясь в лужу глубиной в несколько дюймов под королевской кроватью.

– Савант! Дождь приближается. Быстрее. Закрывай ставни, доставай ведра и убери все с пола.

Уже через несколько минут новость слетала к подножию холма: “Король увидел дождь”. Внизу начиналась суматоха, старушки спешили убрать сушеные заготовки, а детвора с радостными криками выскакивала на улицы.

И именно король первым замечал пароходы, направлявшиеся в бухту. В Ратнагири приходы и отходы этих судов отмечали движение времени, примерно как в других городах это делали выстрелы пушки и бой часов на башне. С самого утра в ожидании парохода толпа народа собиралась на пристани Мандви. На рассвете в залив заходили рыбацкие лодки с грузом сушеной рыбы. Торговцы подъезжали на воловьих повозках, груженных перцем и рисом.

Но никто не ждал прибытия парохода с бо´льшим нетерпением, чем король Тибо. Несмотря на предостережения врача, он не смог обуздать свою страсть к свинине. Поскольку в Ратнагири ничего такого было не достать, каждую неделю ему привозили партию бекона и ветчины из Бомбея, а из Гоа прибывали острые португальские колбаски чоризо, приправленные перцем чили.

Король изо всех сил старался побороть свою неподобающую страсть. Он часто вспоминал о своем давнем предшественнике, короле Бирмы Наратхихапати, известном обжоре и любителе свинины. За трусливую сдачу столицы армиям хана Хубилая король Наратхихапати заслужил вечный позорный титул “Король, который сбежал от китайцев”. Собственные жена и сын вручили ему яд, чтобы Наратхихапати покончил с жизнью. Любовь к свинине не считалась добрым предзнаменованием для короля.

Король обычно замечал пароход, когда тот был еще далеко в море, примерно в часе пути до причала.

– Савант! Судно!

И спустя несколько минут кучер уже мчался в карете к городу.

Появление королевского экипажа стало предвестником прихода парохода. Людям больше не нужно было весь день ждать на пристани – спускающаяся с холма карета подавала ясный знак, что судно на подходе. И вот так бремя подсчета дней постепенно перешло к черной карете с павлиньим гребнем, как будто само время оказалось в руках Тибо. Невидимый на своем балконе, Тибо стал духом-хранителем города, вновь стал королем.

В тот год, когда Долли исполнилось пятнадцать, на побережье разразилась чума. Особенно сильно пострадал Ратнагири. День и ночь пылали погребальные костры. Улицы опустели. Многие люди покинули город, оставшиеся заперлись в своих домах.

Аутрем-хаус располагался достаточно далеко от населенных центров, чтобы оставаться на безопасном расстоянии от заразы. Но по мере того, как страх расползался по окрестностям, стало очевидно, что и в такой изоляции таится угроза – Аутрем-хаус оказался отрезанным от мира. В бунгало не было канализации и водоснабжения. Каждый день необходимо было очищать отхожие места, это делали уборщики, воду нужно было носить в ведрах из ближайшего ручья. Но с началом эпидемии уборщики больше не появлялись, и ведра для воды валялись пустые у входа в кухню.

Обычно посредником между прислугой и королевским семейством выступала Долли. И так вышло, что с течением лет все больше и больше домашних обязанностей перекладывалось на нее. Нелегко было иметь дело со множеством людей, работавших в поместье, – носильщики, конюхи, садовники, няньки, повара. Даже в лучшие времена Долли с трудом находила слуг и уговаривала их остаться. Проблема состояла в том, что не хватало денег на выплату им жалованья. Король и королева продали почти все, что привезли с собой из Мандалая, постепенно все богатства разошлись, кроме нескольких памятных пустяков и сувениров.

Сейчас, когда город замер в ужасе перед болезнью, Долли ощутила, каково это – вести дом без всякой помощи. К концу первого дня уборные источали невыносимое зловоние, цистерны с водой опустели и не осталось ни капли, чтобы умыться, постирать или принять ванну.

Единственные, кто остался, это полдюжины слуг, живших в самом поместье, и Савант среди них. Савант быстро поднялся с должности конюха до кучера, а невозмутимость и жизнерадостность придавали ему солидности, несмотря на юный возраст. В кризисные моменты все обращались именно к нему.

За первые пару дней с помощью Саванта Долли сумела организовать дело так, чтобы емкости для воды в спальне королевы были всегда наполнены. Но королю воды не хватало, и уборными почти невозможно было пользоваться. Долли воззвала к Саванту:

– Сделай что-нибудь, Моханбхай.

– Подожди.

Савант нашел решение: если королева позволит прислуге построить времянки около стен поместья, они тоже окажутся далеко от источника заразы. Тогда слуги вернутся и, что важнее, всегда будут под рукой для необходимых работ. Не нужно будет посылать гонцов в город, звать кухарок или нянек, и никто больше не станет заводить разговоров про увольнение. Они станут самодостаточной маленькой деревней на вершине холма.

Долли благодарно пожала парню руки.

– Моханбхай!

Впервые за много дней она смогла выдохнуть с облегчением. Какой же он верный и надежный, всегда готов помочь. Что бы они без него делали?

Но как теперь получить разрешение королевы? Та вечно жаловалась, какой маленький у них участок, какой тесный, как похож на тюрьму. Что она скажет, если предложить, чтобы вся прислуга из города перебралась сюда? Но времени не оставалось. Долли пошла к королевским покоям.

– Мибия?

– Да?

Долли оторвала голову от пола и села на пятки.

– Слуги перестали приходить из-за болезни в городе. Через пару дней они разбегутся по деревням. В Ратнагири никого не останется. И в доме скоро не будет воды. Уборные заполнятся. Нам самим придется выносить помои. Моханбхай говорит, почему бы не позволить людям построить хижины у наших стен, снаружи? Когда страх минует, они уйдут. Это решит все проблемы.

Королева отвела взгляд от стоящей на коленях девушки и взглянула за окно. Она тоже очень устала от конфликтов со слугами – негодяи, неблагодарные негодяи, что еще можно о них сказать? Чем больше им даешь, тем большего они хотят – да, даже лучшие из них, вроде этой девочки Долли. Что бы они ни получали, всегда нужно что-нибудь еще, вечно новые требования – больше одежды, новое ожерелье. А что до прочих, этих кухарок, уборщиков и нянек, почему их с каждым годом все труднее находить? Стоит оказаться в городе, как видишь тысячи людей, стоящих просто так на обочинах, глазеющих по сторонам, которым нечем заняться, кроме как слоняться без дела. И тем не менее, когда возникает необходимость найти прислугу, можно подумать, что живешь в мире призраков.

А теперь, с распространением эпидемии, они наверняка погибнут тысячами. И что тогда? Те, кто готов работать, станут еще большей редкостью – как белые слоны. Уж лучше пускай они переедут, пока еще есть время. Девочка сказала правду: безопаснее держать их на холме, подальше от города. В противном случае они могут занести заразу в поместье. И можно будет компенсировать неприглядность ситуации – они будут доступны в любой момент, когда понадобятся, днем и ночью.

Королева повернулась к Долли:

– Я приняла решение. Позволим им построить свои хижины на холме. Вели Саванту сообщить им, что могут приступать.

За несколько дней вокруг поместья вырос басти, поселок из лачуг и хибарок. В ванных комнатах Аутрем-хаус заструилась вода, уборные вновь стали чистыми. Обитатели басти денно и нощно благодарили королеву. Настал ее черед быть обожествленной – в одночасье она стала богиней-хранительницей, защитницей обездоленных, воплощенной деви[40], которая спасла сотни душ от ужасов чумы.

Через месяц эпидемия пошла на спад. Вокруг поместья теперь жило около пятидесяти семейств. Они вовсе не собирались возвращаться в свои старые дома на перенаселенных улицах города, ведь здесь, на продуваемом ветрами холме, было гораздо уютнее. Долли обсудила вопрос с королевой, и та решила позволить поселенцам остаться.

– Что, если опять эпидемия? – рассуждала королева. – В конце концов, мы пока не знаем, закончилось ли все на самом деле.

Принцессы были в восторге, что вокруг останутся хижины прислуги: у них никогда прежде не было товарищей по играм их возраста, а сейчас появились десятки. Первой принцессе было восемь лет, самой младшей – три. Они целыми днями носились по поместью со своими новыми друзьями, открывая для себя новые игры. Проголодавшись, они забегали в бедные лачуги своих новых друзей и просили чего-нибудь поесть, а после полудня, когда играть на улице было слишком жарко, они дремали на земляном полу какой-нибудь крытой соломой хижины.

Четыре года спустя случилась новая вспышка чумы. И еще больше людей переселилось на холм. Как и предсказывал Савант, басти вокруг поместья превратился в маленькую деревню, живущую своей жизнью, с кривыми переулками и лавчонками на углах. Поселение больше не состояло из одних только хибар и лачуг, один за другим начали появляться крытые черепицей дома. Но в этом маленьком поселке не было ни канализации, ни других удобств. И когда менялся ветер, запах помоев и экскрементов, поднимавшийся из ущелья с дальней стороны обрыва, накрывал Аутрем-хаус.

Английский окружной чиновник обеспокоился образованием принцесс и организовал приезд английской гувернантки. Только одна из принцесс обнаружила склонность к учебе, самая младшая. Именно она и Долли получили наибольшую пользу от пребывания гувернантки. Обе вскоре свободно заговорили по-английски, а Долли даже начала рисовать акварелью. Но гувернантка задержалась ненадолго. Она была настолько возмущена условиями заточения королевской семьи, что разругалась с местной британской администрацией. В конце концов ее пришлось отправить обратно в Англию.

Принцессы повзрослели, как и их товарищи по играм. Мальчишки иногда дергали девочек за косички и якобы случайно прижимались к ним, бегая по поместью. Саванту пришлось взять на себя роль защитника и лидера. Он в гневе мчался в басти и возвращался оттуда с синяками на лице и разбитой губой. Долли с принцессами в молчаливом благоговении собирались вокруг него: без всяких вопросов они знали, что он получил эти раны, защищая их.

Савант к тому времени превратился в высокого смуглого юношу, с широкой грудью и аккуратными черными усиками. Теперь он работал не только кучером, но и привратником. Для службы в этом качестве ему отвели в пользование домишко у ворот. Комнатка была маленькой, с одним окном и плетеным топчаном, а единственным украшением служило изображение Будды – символ обращения Саванта, под влиянием короля.

Обычно девочкам запрещено было заходить в жилище Саванта, но они не могли оставаться в стороне, когда он лежал там, залечивая раны, полученные из-за них. Они находили способ проскользнуть внутрь незамеченными, с тарелками еды и свертками сладостей.

Одним жарким июльским днем, зайдя в домик Саванта по какой-то хозяйственной надобности, Долли обнаружила его спящим на плетеной койке. Он был обнажен, если не считать белой набедренной повязки, хлопкового лангота, завязанного между ног. Присев рядом, она наблюдала, как его грудь приподнимается в такт дыханию. Думая разбудить, она потянулась к его плечу, но вместо этого рука коснулась его шеи. Кожа у него была скользкой, покрытой тонкой пленкой влаги. Долли провела указательным пальцем вниз к середине груди, через лужицу пота, скопившуюся в углублении, к спиральной ямке его пупка. Линия тонких волос змеилась вниз и исчезала во влажных складках лангота. Она коснулась волосков кончиком пальца, погладила против направления роста, приподнимая их. Савант пошевелился и открыл глаза. Она почувствовала его пальцы на своем лице – пальцы, обрисовывающие линию ее носа, приоткрывающие губы, поглаживающие кончик языка, следующие изгибу подбородка и опускающиеся к шее. Когда он добрался ниже, она остановила его руку:

– Нет.

– Ты первая начала трогать меня, – поддразнил он.

Она не ответила. И сидела неподвижно, пока он возился с ее завязками и застежками. Грудь у нее была маленькая, запоздало развивающаяся, с крошечными бутончиками сосков. Ладони кучера были в колючих мозолях, и грубая кожа царапала нежные бугорки груди. Долли положила руки ему на бока и провела вниз вдоль грудной клетки. Прядь волос выбилась у нее на виске, и капли пота, кружась, покатились по локонам, медленно стекая с кончиков на его губы.

– Долли, ты самая прекрасная девушка на свете.

Ни он, ни она не знали, что нужно делать. Казалось невозможным, чтобы их плоть можно было совместить. Тела скользили, неловко ворочались, царапались. А потом внезапно она ощутила вспышку жгучей боли между ног. И громко вскрикнула.

Он развязал свою набедренную повязку и вытер ею кровь с ее бедер. Она взяла другой конец ткани и вытерла красные потеки с его члена. Он потянулся к ее промежности и погладил по лобку. Потом оба сели на пятки, глядя друг на друга, тесно прижавшись коленями. Он расстелил влажную белую ткань поверх их соединенных ног, солнечные лучи ее крови были испещрены опаловыми искрами его семени. В молчаливом изумлении они уставились на яркий рисунок ткани – это было их произведение, знамя их союза.

Долли вернулась на следующий день и приходила еще много дней после. Она ночевала в гардеробной на верхнем этаже. В соседней комнате находилась спальня Первой принцессы. Кровать Долли стояла у окна, а снаружи, только руку протянуть, росло манговое дерево. Ночью Долли соскальзывала по нему вниз и забиралась наверх перед рассветом.

Однажды днем в домике у Саванта они уснули, обливаясь потом, на его плетеной койке. Но вдруг комнату заполнил пронзительный крик, и оба мгновенно вскочили. Над ними стояла Первая принцесса – глаза сверкают, руки уперты в бедра. В пылу гнева она из двенадцатилетней девочки превратилась во взрослую женщину.

– Я подозревала, а теперь знаю наверняка.

Принцесса велела Долли одеться и немедленно убираться.

– Если еще когда-нибудь увижу вас вместе наедине, тут же пойду к Ее Величеству. Вы слуги. Она вышвырнет вас вон.

Савант, абсолютно голый, бросился на колени и умоляюще сложил ладони:

– Принцесса, это была ошибка, ошибка. Моя семья, они зависят от меня. Откройте свое сердце, принцесса. Это была ошибка. Больше не повторится.

С того дня взгляд Первой принцессы следовал за ними, куда бы они ни направились. Она сообщила королеве, что видела, как грабитель карабкался на манговое дерево. Дерево срубили, а на окно поставили решетку.

Было решено, что вместе с поставками свинины для короля в Аутрем-хаус будут доставлять бомбейские газеты. В первой же партии обнаружились репортажи, вызвавшие всепоглощающий интерес: рассказ о европейском туре короля Чулалангкорна из Сиама. Впервые азиатский монарх посетил Европу с государственным визитом. Путешествие продолжалось в течение нескольких недель, и все это время для короля Тибо не существовало никаких иных тем.

В Лондоне король Чулалангкорн останавливался в Букингемском дворце, в Австрию его пригласил сам император Франц Иосиф, в Копенгагене он подружился с королем Дании, президент Франции встретил его в Париже с распростертыми объятиями. В Германии кайзер Вильгельм стоял на перроне, ожидая прибытия королевского поезда. Король Тибо перечитывал репортажи еще и еще раз, пока не выучил их наизусть.

Совсем недавно прадед Тибо, Алаунгпайя, и дед, Баджидо, завоевали Сиам, разгромили его армию, свергли правителей и разорили Аюттайю, главный город. Впоследствии поверженная знать избрала нового правителя, и Бангкок стал новой столицей страны. Именно благодаря королям Бирмы, предкам Тибо, благодаря династии Конбаунов в Сиаме возникла нынешняя династия и правящий король.

– Когда наш предок, великий Алаунгпайя, завоевал Сиам, – сказал однажды дочерям Тибо, – он отправил письмо королю Аюттайи. Копия его хранится в дворцовых архивах. Вот что там сказано: “Нет равных нашей славе и нашей карме; поставить вас в один ряд с нами это все равно что сравнить Гаруду Вишну с ласточкой, солнце – со светлячком, божественную королевскую кобру небес – с земляным червяком, Дхатараттху, великого правителя Востока, – с навозным жуком”. Вот что наш предок сказал королю Сиама. А теперь они ночуют в Букингемском дворце, тогда как мы похоронены заживо в этой навозной куче.

Нельзя было отрицать истину этих слов. По прошествии многих лет Аутрем-хаус все больше напоминал окружающие его трущобы. Черепицу сдуло ветром, и новой не положили. Штукатурка осыпалась со стен, обнажив кирпичную кладку. Сквозь трещины пробились ростки фикуса и быстро выросли в крепкие молодые деревца. Плесень в комнатах поползла вверх от пола, и стены выглядели так, словно были задрапированы черным бархатом. Увядание и разложение стали для королевы символом неповиновения.

– Ответственность за содержание этого дома не на нас, – заявила она. – Они выбрали его в качестве нашей тюрьмы, вот пусть и следят за ним.

Вновь прибывающие районные администраторы порой заговаривали о сносе басти и переезде слуг обратно в город. Королева лишь хохотала: насколько же одурманены эти люди собственным высокомерием, воображая, что в такой стране, как Индия, они смогут удержать всю семью в одиночном заточении на холме? Да сама земля восстанет против такого!

Редкие визитеры, которым позволено было навещать королевскую семью, были шокированы видом басти, запахами отходов и экскрементов, пеленой дыма от очагов, висевшей в воздухе. Зачастую гости выходили из своих экипажей с выражением ошеломленного удивления на лицах, не в силах поверить, что резиденция последнего короля Бирмы стала ядром трущоб.

Королева приветствовала гостей гордой ироничной улыбкой. Да, оглянитесь вокруг, взгляните, как мы живем. Да, мы, кто правил богатейшей страной Азии, низведены вот до такого. Вот что они сделали с нами, и вот что они сделают со всей Бирмой. Они отобрали наше королевство, обещая железные дороги, шоссе и порты, но запомните мои слова: все закончится точно так же. Через несколько десятилетий богатства иссякнут – драгоценные камни, тик и нефть, – а тогда уйдут и они. В нашей золотой Бирме, где никто никогда не голодал и никто не был настолько беден, чтобы не уметь читать и писать, останутся лишь нищета и невежество, голод и отчаяние. Мы были первыми, кого заключили в тюрьму во имя их прогресса; за нами последуют еще миллионы. Вот что ждет всех нас, вот так мы все и закончим – узниками, в трущобах, порожденных чумой. Спустя сто лет в вопиющей разнице между королевством Сиам и состоянием нашего порабощенного королевства вы прочтете обвинительный акт жадности Европы.

8

Иравади была не единственной водной артерией, которой пользовался Сая Джон. Работа часто заводила его далеко на восток, вниз по реке Ситаун и в Шанские горы. В дне пути вглубь страны от города Пинмана, стоявшего на берегу реки, находилась деревня под названием Хуай Зеди. Много лет назад, когда тиковые компании только начинали осваивать этот участок лесов, Хуай Зеди была таким же временным тиковым лагерем, как прочие. Но с течением времени лагеря перемещались все выше и выше по склонам, и снабжать их припасами становилось все труднее. Постепенно благодаря своему выгодному местоположению на спуске, где горы переходили в равнину, Хуай Зеди стала своеобразным перевалочным пунктом на пути в горы. Многие носильщики и погонщики слонов, сопровождавшие компанию в этот прежде малонаселенный район, решили поселиться в окрестностях деревни.

Мало кто из погонщиков слонов и прочих работников, живших в Хуай Зеди, были бирманцами по происхождению, некоторые были из каренов, кто-то – каренни, а еще па-о, падаун, каду-канан; было даже несколько семей из индийских махаутов – погонщиков слонов из Корапута в Восточных Гхатах. Жители деревни держались обособленно, мало общаясь с народом равнин; Хуай Зеди была местом самодостаточным, частью нового цикла жизни, порожденного добычей тикового дерева.

Деревня стояла прямо над песчаной отмелью, где протока изгибалась широкой извилистой дугой. Поток здесь мелел, растекаясь по галечному руслу, и бо´льшую часть года вода поднималась лишь до колен – идеальная глубина для деревенских ребятишек, которые патрулировали реку дни напролет с маленькими арбалетами наготове. В протоке хватало легкой добычи – серебристые рыбы кружили на мелководье, ошеломленные внезапной переменой скорости потока. Постоянное население Хуай Зеди состояло в основном из женщин, поскольку на протяжении многих месяцев трудоспособные мужчины в возрасте от двенадцати лет и старше работали в том или ином тиковом лагере на склонах горы.

Поселок был окружен огромными прямоствольными деревьями, растущими так тесно, что листва образовывала высокую стену. За этой стеной скрывались многочисленные стаи попугаев, семейства мартышек и разных приматов – белолицых лангуров и меднокожих резусов. Даже обычных бытовых звуков, доносившихся из деревни, – скрежета кокосовой плошки по металлической кастрюле, скрипа колесика детской игрушки – было достаточно, чтобы посеять панику в пестром сумраке леса: обезьяны разбегались с истеричным верещанием, а с вершин деревьев вздымалось облако птиц, словно подхваченная ветром простыня.

Жилища в деревне Хуай Зеди отличались от построек в тиковых лагерях только высотой и размером, а формой и внешним видом они были точно такие же, из того же самого материала – плетеного бамбука и тростника, – каждое приподнято над землей на сваях из тикового дерева. Лишь несколько сооружений заметно выделялись на фоне окружающей зелени: деревянный мост, пагода с белеными стенами и церковь под тростниковой крышей, увенчанная раскрашенным тиковым крестом. Последняя служила значительной части обитателей Хуай Зеди, многие из которых были выходцами из каренов и каренни – народов, что были обращены последователями американского баптистского миссионера, преподобного Адонирама Джадсона.

По пути через Хуай Зеди Сая Джон обычно останавливался у почтенной вдовы бывшего старшины погонщиков, христианки-каренни, которая держала небольшой магазин на увитой виноградом террасе своей хижины. Сын дамы, которого звали До Сай, стал одним из ближайших друзей Раджкумара.

До Сай был на пару лет старше Раджкумара – скромный нескладный юноша с широким плоским лицом и коротким носом, похожим на окурок чируты. Когда они впервые встретились с Раджкумаром, парень работал всего лишь помощником па-киейк, цепных дел мастера. До Сай был слишком юн и совсем неопытен, чтобы доверить ему закреплять цепи самостоятельно, его работа состояла в том, чтобы подавать цепи мастеру. Но До Сай был упорным и старательным работником, и когда Раджкумар с Сая Джоном вернулись в деревню в следующий раз, он уже дослужился до мастера. Год спустя он был уже пе-си, помощником погонщика, и трудился со стадом аунджи, занимаясь расчисткой ручьев.

В лагере Раджкумар по пятам ходил за До Саем, стараясь быть полезным – разжечь огонь или вскипятить воды. От До Сая Раджкумар научился заваривать чай, как любят погонщики – крепкий, горький и кислый, – сначала набивая чайник листьями до половины, а потом добавляя еще при каждом доливе воды. Вечерами он помогал До Саю плести тростниковые ограждения, а по ночам сидел на ступеньках лесенки его хижины, жевал бетель и слушал рассказы. Ночью стадо не нуждалось в присмотре. Ноги слонов опутывали цепями и отпускали их самостоятельно добывать себе пропитание в окрестных джунглях.

В лагере было одиноко, и До Сай частенько рассказывал о своей возлюбленной, Нау Да, юной девушке, стройной и цветущей, в белой тунике с кисточками и домотканой лоунджи. Они должны были скоро пожениться, как только До Сай станет старшим погонщиком.

– А ты? – спрашивал До Сай. – Есть девушка, о которой ты мечтаешь?

Раджкумар обычно равнодушно пожимал плечами, но однажды До Сай был чересчур настойчив и пришлось утвердительно кивнуть.

– Кто она?

– Ее зовут Долли.

Раджкумар впервые заговорил о ней, но те дни минули так давно, что сейчас он едва мог припомнить, как она выглядит. Тогда она была совсем ребенком, но все же задела его душу, как никто и ничто прежде. В ее огромных, наполненных страхом глазах он разглядел собственное одиночество, вывернутое наизнанку, ставшее видимым, практически осязаемым всей кожей.

– И где она живет?

– Думаю, в Индии. Точно не знаю.

До Сай озадаченно поскреб подбородок.

– Однажды тебе придется отправиться ее искать.

– Это очень далеко, – рассмеялся Раджкумар.

– Все равно придется. Иного пути нет.

Именно благодаря До Саю Раджкумар узнал, под какими разными личинами смерть преследует погонщиков: цепочная гадюка, случайное бревно, нападение дикого буйвола. Однако худшие из страхов До Сая были связаны не с этими узнаваемыми воплощениями смерти, а с одной особенно мстительной ее формой. Сибирская язва, самая смертоносная из болезней слонов.

Сибирская язва была распространена в лесах Центральной Бирмы, и эпидемию невозможно было предотвратить. Эта болезнь может дремать на лугах лет по тридцать. Тропинка или просека, с виду мирная и признанная вполне годной после многих лет покоя, может внезапно оказаться дорогой к смерти. В своих самых опасных формах сибирская язва убивала слона за несколько часов. Обладатель гигантских бивней, возвышающийся на добрых пятнадцать локтей над землей, мог в сумерках мирно пастись, а к рассвету уже лежать бездыханным. Всего за несколько дней можно было потерять целое рабочее стадо в сотню животных. Взрослые слоны оценивались в много тысяч рупий, и потери во время эпидемии была таковы, что эхо докатывалось до Лондонской фондовой биржи. Страховые компании редко готовы были рисковать, опасаясь убытков.

Слово “антракс” – сибирская язва по-гречески – происходит от того же корня, что “антрацит”, разновидность угля. Поражая человека, сибирская язва сначала проявляется в виде маленьких воспаленных прыщиков. По мере того как ранки увеличиваются, по центру становятся заметны маленькие черные точки, крохотные гнойники, похожие на угольную крошку, – отсюда и название болезни. Когда сибирская язва поражает шкуру слона, эти раны развиваются с вулканической энергией. Сначала они появляются на задних ногах животного – размером с человеческий кулак, красновато-коричневого цвета. Язвы быстро набухают и у самцов покрывают кожу полового члена.

Карбункулов особенно много в задней части тела, и по мере роста они закупоривают анус животного. Слоны потребляют огромное количество корма и должны постоянно испражняться. Функции их пищеварительной системы не прекращаются с началом болезни, кишечник продолжает производить фекалии, даже когда выделительные пути уже закрыты, мощно толкая неизвергнутые каловые массы к перекрытому анальному проходу.

– Боль такая дикая, – говорил До Сай, – что больной слон бросается на все, что видит. Он может вырывать с корнем деревья и ровнять с землей стены. Самые кроткие слонихи становятся безжалостными убийцами, самые нежные детеныши бросаются на своих матерей.

Когда разразилась эпидемия, они оказались вместе в тиковом лагере. Сая Джон и Раджкумар по своему обыкновению остановились у старшины погонщиков, маленького сгорбленного человечка с усиками-ниточкой. Однажды поздно вечером в дом ворвался До Сай – сообщить старшему, что один из у-си погиб и, похоже, его убил собственный слон.

Хсин-оук не мог поверить. Слон находился на попечении этого погонщика уже лет пятнадцать, и с ним прежде не было никаких трудностей. Однако незадолго до смерти у-си увел своего подопечного подальше от стада и приковал к дереву. Сейчас слон стоял над телом погонщика и никого близко не подпускал. Все это выглядело очень и очень неправильно. Но что пошло не так? Несмотря на поздний час, старшина отправился в джунгли вместе с До Саем и еще несколькими рабочими. Сая Джон и Раджкумар решили идти с ними.

Так случилось, что лесной комиссар, который отвечал за этот лагерь, уехал на пару дней и задержался в общежитии компании в Проме. В его отсутствие в лагере не было огнестрельного оружия. В распоряжении погонщиков были только пылающие факелы и привычное вооружение – копья и да.

Слона Раджкумар услышал издалека. По мере их приближения рев животного становился все громче. Раджкумар и раньше часто удивлялся, сколь оглушительные и разнообразные звуки может издавать слон: трубный рев, визг, испускание газов, и все это сопровождает треск молодых деревьев и подлеска. Но этот рев отличался от обычного слоновьего шума – сквозь привычные звуки прорывалась пронзительная нота боли.

Прибыв на место, они обнаружили, что слон расчистил вокруг себя большую поляну, вытоптав все, до чего смог дотянуться. Мертвый погонщик лежал под деревом, искореженный и окровавленный, всего в паре ярдов от скованных цепями слоновьих ног.

Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как хсин-оук и его люди окружали разъяренную самку, пытаясь понять, что с ней произошло. И вот старшина вскрикнул и вскинул руку, указывая на зад животного. Несмотря на неровный свет факела, Раджкумар сумел разглядеть темные шишки на спине слона.

Хсин-оук с подручными мгновенно развернулись, ринулись в лес и помчались обратно в лагерь.

– Саяджи, что такое? Почему они убежали?

Сая Джон уже торопливо продирался через подлесок, стараясь не упустить из виду факелы погонщиков.

– Из-за сибирской язвы, Раджкумар, – крикнул он.

– Что?

– Сибирская язва!

– Но, Сая, почему они не забрали тело погибшего?

– Сейчас никто не может подойти близко из-за страха заразиться. – Сая Джон говорил, задыхаясь, на ходу. – И в любом случае у них есть гораздо более насущные заботы.

– Более насущные, чем тело друга?

– Гораздо более. Они могут потерять все: животных, работу, средства к существованию. Погибший человек отдал свою жизнь, чтобы не дать этому слону заразить остальных. Ради него они обязаны уберечь остальное стадо от опасности.

Раджкумар повидал немало эпидемий – тиф, оспа, холера. Одна из болезней забрала его семью, для юноши был привычен риск, что несла с собой каждая эпидемия. И потому Раджкумар поверить не мог, что у-си так легко бросили тело своего товарища.

– Они бегут, как будто за ними тигр гонится!

Сая Джон обернулся и крикнул с неожиданной для него яростью:

– Осторожнее, Раджкумар! Сибирская язва – это чума, и Господь насылает ее в наказание за гордыню.

Голос его хоть и прерывался от быстрой ходьбы, зазвучал торжественно, как бывало, когда он цитировал Библию:

– И сказал Господь Моисею и Аарону: возьмите по полной горсти пепла из печи, и пусть бросит его Моисей к небу в глазах фараона; и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, во всей земле Египетской[41].

Раджкумар понял из этого только несколько слов, но самого тона Сая Джона было достаточно, чтобы он умолк.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что тот опустел. До Сай и все остальные увели слонов подальше. Остался только старшина, хсин-оук, – дожидаться комиссара. Сая Джон решил задержаться с ним за компанию.

На следующий день с утра пораньше они вернулись на место трагедии. Заболевший слон, одурманенный болью и ослабевший от борьбы с болезнью, вел себя тише, чем накануне. Шишки на его шкуре увеличились до размера ананаса, кожа натянулась и пошла трещинами. Спустя еще несколько часов язвы сделались обширнее, обнажилось мясо. Вскоре пустулы начали сочиться белесой слизью, и шкура животного заблестела от выделений. Ручейки гноя с прожилками крови ползли по телу слона, капали на землю. Почва вокруг ног животного постепенно обращалась в топкую грязь из-за крови и слизи. Раджкумар не мог больше выносить это зрелище. Он согнулся пополам, подобрав лоунджи, и его вырвало.

– Если даже на тебя так подействовало, Раджкумар, – сказал Сая Джон, – представь, каково у-си видеть, как погибают их слоны. Они нянчатся с ними, как с родственниками. Но когда болезнь развивается до такой стадии, все, что остается погонщикам, это смотреть, как гора живой плоти разлагается прямо у них на глазах.

Зараженный слон умер к середине дня. Вскоре после этого хсин-оук с помощниками забрали тело товарища. Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как растерзанный труп переносили в лагерь.

– Они взяли пепла из печи, – тихонько себе под нос процитировал Сая Джон, – и предстали пред лице фараона. Моисей бросил его к небу, и сделалось воспаление с нарывами на людях и на скоте. И не могли волхвы устоять пред Моисеем по причине воспаления; потому что воспаление было на волхвах и на всех Египтянах…[42]

Раджкумар стремился как можно скорее убраться из лагеря, удрученный событиями последних дней. Но Сая Джон был неумолим. Хсин-оук – мой старый друг, сказал он, и он останется рядом с ним, пока погибший у-си не будет похоронен и мытарства его не закончатся.

В обычных обстоятельствах похороны были бы устроены немедленно, как только вернули тело. Но из-за отсутствия лесного комиссара возникла непредвиденная заминка. По обычаю умерших официально освобождали от плена земных уз подписанием специальной расписки. Нигде этот обряд не соблюдался строже, чем среди у-си, которые проводили всю жизнь в ежедневном ожидании смерти. Документ об освобождении покойного должен быть подписан, и только комиссар, как работодатель, мог его подписать. Гонца к нему отправили. Ожидалось, что тот вернется на следующий день с подписанной запиской. Оставалось только переждать ночь.

В лагере не было никого, кроме старшины погонщиков, Раджкумара с Сая Джоном да нескольких слуг в доме комиссара. Раджкумар долго лежал, не смыкая глаз, на террасе. Таи в центре лагеря сияла огнями. Луга-лей комиссара запалил все лампы, и во мраке джунглей пустая хижина обрела некое жуткое величие.

Поздно ночью Сая Джон вышел на террасу выкурить сигару.

– Сая, почему хсин-оук должен так долго ждать похорон? – с ноткой досады спросил Раджкумар. – Что плохого случится, Сая, если похоронить мертвого сегодня, а бумагу получить позже?

Сая Джон глубоко затянулся, красный кончик чируты отражался в его очках. Он так долго молчал, что Раджкумар забеспокоился, расслышал ли он вообще вопрос. Но в тот момент, когда мальчик уже готов был повторить, Сая Джон заговорил.

– Я однажды был в лагере, – сказал он, – где произошел несчастный случай и погонщик погиб. Тот лагерь был недалеко отсюда, максимум два дня пути, и стадо было в ведении моего друга, здешнего хсин-оука. Несчастье произошло в самое напряженное время года, в конце сезона дождей. Работы были близки к завершению. Оставалось всего несколько штабелей, когда очень большое бревно рухнуло на берег чаунга, перегородив желоб, по которому скатывали в ручей готовый тик. Ствол застрял между двух пней так, что остановилось все, нельзя было скатить вниз никакие другие бревна, пока не убрали это.

Комиссаром в том лагере был молодой парень, лет девятнадцати-двадцати, по имени, если я правильно помню, Мак-Кей – Мак-Кей-такин[43], так его прозвали. Он прожил в Бирме всего два года, и это был его первый опыт самостоятельного управления тиковым лагерем. Сезон выдался долгий и трудный, дождь лил стеной несколько месяцев. Мак-Кей-такин гордился своими новыми обязанностями и работал на износ, проводя весь период муссона в лагере, не давая себе ни малейшей передышки, не уезжая из леса хотя бы на один выходной. Он перенес несколько тяжелых приступов лихорадки. Болезнь настолько ослабила его, что иногда он не мог собраться с силами, чтобы спуститься из таи. И вот когда сезон подходил к концу, ему пообещали месячный отпуск в приятной прохладе холмов Маймьо. В компании сказали, что он будет свободен, как только территория, находящаяся в его ведении, окажется очищена от бревен, которые помечены к вывозу. По мере того как приближался день отъезда, Мак-Кей-такин становился все более беспокойным, заставляя подчиненных работать все больше и больше. Когда работы были почти завершены, произошла эта неприятность.

Желоб заклинило около девяти утра, в это время рабочий день подходит к концу. Хсин-оук был на месте, и он немедленно послал своих людей обвязать бревно цепями, чтобы его можно было оттащить. Но бревно лежало под таким неудобным углом, что невозможно было надежно закрепить цепи. Хсин-оук сначала попытался передвинуть его, запрягая одного могучего буйвола, а когда не вышло, привел пару самых надежных слоних. Но все усилия были тщетны, бревно так и не сдвинулось с места. В конце концов Мак-Кей-такин, теряя терпение, приказал старшине отправить на склон самого большого слона, чтобы высвободить упрямое бревно.

Склон был очень крутым, а после того как по нему месяцами скатывали огромные бревна, поверхность его представляла слякотную жижу. Хсин-оук понимал, что у-си очень опасно вести слона по такой ненадежной почве. Но Мак-Кей-такином уже овладела агония нетерпения, и, будучи начальником, он одержал верх. Против собственной воли старшина вызвал одного из своих людей, молодого погонщика, который приходился ему племянником, сына сестры. Опасности предстоящего мероприятия были совершенно очевидны, и хсин-оук знал, что любой другой погонщик откажется, прикажи он вести слона вниз по склону. Но племянник – это другое дело. “Спускайся, – велел ему старшина. – Но будь осторожен, и если что, сразу поворачивай обратно”.

Спуск по склону прошел нормально, но едва бревно высвободилось, как юный погонщик поскользнулся и оказался прямо на пути катящегося двухтонного бревна. И произошло неизбежное: бревно раздавило его. Когда его поднимали, на теле не было открытых ран, но все кости были раздроблены, буквально размолоты.

Так случилось, что этого юного у-си очень любили и товарищи, и его подопечная, ласковая и добродушная слониха по имени Шве Доук. Она уже несколько лет служила этому юноше.

Те, кто хорошо знает слонов, утверждают, что они могут испытывать самые разные чувства – гнев, удовольствие, ревность, печаль. Шве Доук была абсолютно безутешна, потеряв своего погонщика. Не меньше горевал и хсин-оук, почти убитый собственным чувством вины и угрызениями совести.

Но худшее ждало впереди. Тем вечером, когда тело было подготовлено к похоронам, хсин-оук принес традиционное письмо освобождения Мак-Кей-такину и попросил его подписать.

К тому моменту Мак-Кей-такин был уже не совсем в здравом рассудке. Он осушил бутылку виски, и вдобавок лихорадка вернулась. Мольбы старшины не произвели на него никакого впечатления. Он попросту не понимал, чего тот от него хочет.

Напрасно хсин-оук объяснял, что погребение нельзя откладывать, что тело не сохранится, что человек должен получить освобождение перед последними обрядами. Он просил, он умолял, в отчаянии он даже попытался взобраться по лестнице и ворваться в таи комиссара. Но Мак-Кей увидел, что тот приближается, и вышел на террасу со стаканом в одной руке и тяжелым охотничьим ружьем в другой. Разрядив магазин в небо, он проорал: “Ради всего святого, можешь ты оставить меня в покое хотя бы на один вечер?”

Хсин-оук сдался и решил продолжить похороны. Тело покойного было предано земле, когда уже сгущалась темнота.

Я, как всегда, остановился на ночь в хижине старшины. Мы перекусили, а потом я вышел на улицу выкурить чируту. Обычно в это время в лагере людно и шумно: из кухни доносится громыхание жестяных мисок и металлических кастрюль, темноту пронзают яркие огоньки, где около своих хижин сидят у-си, смакуя последнюю сигару и дожевывая последнюю порцию бетеля. Но тут я, к своему изумлению, увидел, что вокруг ни души, я не слышал ничего, кроме пения лягушек, уханья сов и хлопанья крыльев гигантских ночных бабочек в джунглях. Отсутствовал и самый привычный и успокаивающий из звуков лагеря, звон слоновьих колокольчиков. Видимо, едва успев утрамбовать землю на могиле погибшего, остальные у-си сбежали из лагеря, прихватив с собой своих слонов.

Единственным слоном в окрестностях лагеря осталась Шве Доук, слониха погибшего парня. После случившегося хсин-оук принял на себя заботы об осиротевшем животном. Он сказал, что слониха нервничала, беспокойно переминалась, часто хлопая ушами и втягивая воздух кончиком хобота. В этом не было ничего необычного или неожиданного, поскольку слон, помимо всего прочего, существо привычек и рутины. Столь явные перемены, как отсутствие старого погонщика, могут вывести из равновесия даже самого миролюбивого слона, а это опасно.

Потому на всякий случай хсин-оук решил не пускать Шве Доук пастись ночью, как было заведено. Вместо этого он отвел ее на поляну в полумиле от лагеря и принес ей огромную кучу сочных ветвей с верхушек деревьев. Затем он накрепко привязал ее между двух громадных, прочно стоящих деревьев. Чтобы быть вдвойне уверенным, что путы надежны, он взял не обычные легкие цепи, которыми слонов привязывают на ночь, а воспользовался тяжелыми железными кандалами, которые применяют при транспортировке бревен. Это, сказал он, предосторожность.

– Предосторожность против чего? – удивился я.

К тому моменту глаза его помутнели от опиума. Искоса взглянув на меня, он ответил мягко и уклончиво:

– Просто предосторожность.

Теперь в лагере остались только мы с хсин-оуком и, разумеется, Мак-Кей-такин в своем таи. Хижина была ярко освещена, во всех окнах сияли лампы, и она казалась очень высокой на своих длинных тиковых сваях. По сравнению с ней хижина хсин-оука была совсем маленькой и жалась к земле, так что, стоя на террасе, мне приходилось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в светящиеся окна Мак-Кей-такина. Пока я курил, стоял и смотрел, низкий пронзительный вой доносился из освещенных окон. Это был звук кларнета, музыкального инструмента, на котором такин иногда играл вечерами, чтобы скоротать время. Как странно было слушать эту жалобную меланхоличную мелодию, доносившуюся из ярко светящихся окон, звуки зависали в воздухе, пока не становились неотличимы от ночного шума джунглей. Именно так, подумал я, должен выглядеть океанский лайнер в глазах гребцов на каноэ-долбленке – надвигающаяся в ночной тьме махина, оставляющая за собой шлейф из обрывков музыки, что играет в танцевальном зале.

В тот день дождя почти не было, но с приближением вечера небо начали заволакивать тучи, и к тому времени, как я задул лампу и расстелил циновку, звезд уже не было видно. Вскоре разразилась гроза. Хлынул дождь, и гром грохотал над долиной, эхом отражаясь от склонов. Я проспал, наверное, час или два, когда меня разбудили струйки воды, просочившейся сквозь бамбуковую крышу. Поднявшись, чтобы перетащить циновку в сухой угол, я случайно глянул на лагерь. Внезапно при вспышке молнии из тьмы проступил силуэт темного таи, лампы больше не горели.

Я уже почти засыпал вновь, когда сквозь шум дождя расслышал слабый тоненький звук, отдаленный звон. Он доносился издалека, но неуклонно приближался, и я узнал звяканье слоновьего колокольчика, которое ни с чем не спутаешь. Вскоре в едва уловимой вибрации бамбуковых балок хижины я ощутил торопливую тяжелую поступь животного.

– Ты слышишь? – прошептал я. – Что это?

– Это слониха, Шве Доук.

У-си узнают слона по звуку колокольчика, и утром, идя на этот звук, они находят своего подопечного после того, как животное всю ночь паслось в джунглях. Хсин-оук должен знать звук каждого колокольчика в своем стаде, чтобы в случае необходимости по одному только звуку сразу определить, где находится каждый из его слонов. Мой хозяин был очень опытным и умелым хсин-оуком. И я знал, что нет ни малейшей вероятности, что он ошибся.

– Может, – сказал я, – Шве Доук испугалась грозы и в панике смогла разорвать цепи.

– Если бы она разорвала цепи, – возразил хсин-оук, – обрывки волочились бы следом. – Он помолчал, прислушиваясь. – Но я не слышу звяканья цепей. Нет. Ее освободили человеческие руки.

– Но чьи? – удивился я.

Он прервал меня, вскинув ладонь. Колокольчик теперь звучал совсем близко, и хижина тряслась от слоновьего топота.

Я двинулся было к лесенке, но хсин-оук оттащил меня назад:

– Не надо. Оставайся здесь.

В следующий миг небо прорезала молния. В короткой вспышке ярчайшего света я увидел, как Шве Доук идет прямиком к таи, опустив голову и подвернув хобот к губам.

Вскочив на ноги, я закричал:

– Такин, Мак-Кей-такин…

Мак-Кей-такин уже расслышал звон колокольчика, почувствовал дрожь земли под ногами приближающегося слона. В одном из окон таи мелькнул огонек, и молодой человек появился на террасе – с лампой в одной руке и охотничьим ружьем в другой.

В десяти футах от таи Шве Доук застыла как вкопанная. Еще ниже опустила голову, как будто осматривая постройку. Это была старая слониха, хорошо обученная разным работам. Такие животные очень умелы в искусстве разрушения. Им достаточно одного взгляда, чтобы оценить размер завала из застрявших деревьев и выбрать точку удара.

Мак-Кей выстрелил, едва Шве Доук приступила к делу. Она стояла так близко, что промахнуться он не мог, попал именно туда, куда целился – в самое уязвимое место, между ухом и глазом.

Но инерция движения понесла Шве Доук вперед, хотя она умирала стоя. И она тоже попала ровно в ту точку, куда целилась – в место соединения двух опорных балок. Казалось, что постройка взорвалась – бревна, балки и солома взлетели в воздух. Мак-Кей-такина отбросило на землю, через голову Шве Доук.

Искусный взрослый слон так ловко владеет своими ногами, что может балансировать на кромке водопада, садиться, как журавль, на небольшой валун посреди реки, поворачиваться в таком тесном пространстве, где и мул застрял бы. Именно такими мелкими, отточенными практикой шагами поворачивалась сейчас Шве Доук, пока не оказалась прямо перед распростертым телом комиссара. Затем, очень медленно, она позволила своему умирающему телу всей массой обрушиться на него головой вперед, перекатывающимися движениями, технически совершенным маневром опытного слона, – точка соприкосновения настолько точна, что слон одним ударом может распутать десятитонный клубок из тиковых стволов, как простой матросский узел. Лампа Мак-Кей-такина, мерцавшая рядом с его телом, погасла, и больше мы ничего не могли разглядеть.

Я бросился к лестнице, хсин-оук следом за мной. Подбегая к таи, я споткнулся в темноте и шлепнулся лицом в грязь. Хсин-оук помогал мне подняться, когда опять сверкнула молния. Он вдруг выпустил мою руку и издал хриплый, захлебывающийся крик.

– Что такое? – заорал я. – Что ты увидел?

– Взгляни! Посмотри на землю!

При следующей вспышке молнии прямо перед собой я увидел громадный зубчатый след стопы Шве Доук. Но рядом с ним был отпечаток поменьше, странно бесформенный, почти овальный.

– Что это? – испугался я. – От чего это след?

– Это след ноги, – сказал хсин-оук. – Человеческой, хотя раздавленной и искалеченной почти до неузнаваемости.

Я в ужасе застыл на месте, молясь, чтобы еще раз сверкнула молния, чтобы я сам мог убедиться в истинности того, что он сказал. Я ждал и ждал, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем небеса вновь осветились. А дождь тем временем лил с такой силой, что следы на земле смыло.

9

В 1905 году, на девятнадцатый год королевского изгнания, в Ратнагири прибыл новый районный администратор. Он, по сути, единолично отвечал за сношения с бирманской королевской семьей. Должность была важной, и на этот пост почти всегда назначали сотрудников Индийской гражданской службы – избранных, авторитетнейших среди кадровых чиновников, управлявших территорией Британской Индии. Чтобы попасть в Индийскую гражданскую службу, кандидаты должны были сдать трудные экзамены в самой Англии. Подавляющее большинство среди прошедших испытание были англичанами, но изредка среди них встречались и индийцы.

Администратор, прибывший в 1905-м, был индийцем по имени Бени Прасад Дей. Ему было чуть за сорок, и в Ратнагири он был чужаком – бенгалец из Калькутты, которая на карте Индии находилась ровно на другом конце по диагонали. Администратор Дей был худым и сутулым, нос у него заканчивался острым, похожим на клюв кончиком. Он одевался в элегантные костюмы с Сэвил-роу и носил очки в золотой оправе. В Ратнагири он прибыл в сопровождении жены Умы, которая была лет на пятнадцать моложе, высокая энергичная женщина с густыми вьющимися волосами.

Король Тибо с балкона наблюдал, как официальные лица Ратнагири собирались на пристани Мандви, чтобы приветствовать нового администратора и его молодую супругу. Первое, на что он обратил внимание, это необычный наряд мадам администратор. Озадаченный король передал бинокль королеве:

– Что это на ней надето?

– Это просто сари, – после долгой паузы проговорила королева. – Но она носит его в новом стиле.

И рассказала, что индийские чиновники придумали новый способ носить сари, со всякими мелочами, заимствованными из европейского костюма, – нижняя юбка, блузка. Королева слышала, будто по всей Индии женщины перенимают новый стиль. Но в Ратнагири, конечно же, все приходит с опозданием – сама она никогда не имела возможности ознакомиться с новой модой из первых рук.

Королева повидала множество официальных лиц, которые приходили и уходили, индийцы и англичане; она считала их своими врагами и тюремщиками, выскочками, не заслуживающими уважения. Но сейчас она была заинтригована.

– Надеюсь, он приведет с собой жену, когда явится с визитом. Было бы интересно узнать, как носят такое сари.

Несмотря на многообещающее начало, первая встреча королевской семьи с новым администратором едва не закончилась катастрофой. Администратор Дей и его супруга прибыли как раз в то время, когда политика серьезно занимала умы людей. Каждый день поступали сообщения о митингах, маршах и петициях, народ призывали бойкотировать товары британского производства, женщины разводили костры из ланкаширской ткани. На Дальнем Востоке шла война между Россией и Японией, и впервые, кажется, азиатская страна могла одержать верх над европейской державой. Индийские газеты полны были новостей об этой войне и о том, что это будет означать для колонизированных стран.

Не в обычаях короля было встречать чиновников, являвшихся в Аутрем-хаус. Но он очень внимательно следил за русско-японской войной и желал знать, что об этом думают люди. Когда гости появились на пороге, король первым делом заговорил о войне.

– Администратор-сахиб, – без преамбул начал он, – вы видели новости? Японцы разгромили русских в Сибири?

Гость сдержанно поклонился:

– Разумеется, я видел сообщения, Ваше Величество. Но должен признаться, что не склонен придавать этому событию такое большое значение.

– Вот как? Что ж, я удивлен. – Король нахмурился, давая понять, что не намерен оставлять эту тему.

Накануне вечером Уму и администратора подробно проинструктировали о предстоящем визите в Аутрем-хаус. Им рассказали, что король никогда не участвует в подобных мероприятиях, их примет королева в приемной на первом этаже. Но, войдя, они обнаружили, что король очень даже участвует: одетый в мятую лоунджи, он расхаживал по комнате, шлепая себя по бедру свернутой в трубку газетой. Лицо его было бледным и одутловатым, а редкие седые волосы в беспорядке сбились на затылке.

Королева же оказалась ровно такой, какой должна была быть, – она сидела в высоком кресле спиной к дверям. Ума знала, что это часть заведенного порядка: посетители должны войти и в полном молчании рассесться на низких табуретах вокруг Ее Величества. Так королева пыталась сохранить дух мандалайского протокола: поскольку британские представители были непреклонны в своем отказе выполнять шико, она, в свою очередь, взяла за правило не замечать их присутствия. Уме велено было держаться начеку в приемной и внимательно глядеть под ноги, на валяющиеся там и сям мешки с рисом и корзины с далом. Эту комнату иногда использовали в качестве кладовой, и несколько неосторожных посетителей уже имели несчастье попасть в коварные ловушки: запросто можно было наткнуться на горы перца чили, спрятанные под диваном, или горшки с соленьями на книжных полках. Однажды грузный суперинтендант уселся прямо на колючие кости сушеной рыбы. В другой раз почтенный старый окружной судья, застигнутый врасплох мощным ароматом перца, чихнул так, что его вставные зубы пролетели через всю комнату и с клацанием упали у ног королевы.

Эти “истории в приемной” вызвали у Умы большие опасения, побудив ее закрепить свое сари непомерным количеством заколок и булавок. Однако, войдя, она обнаружила, что обстановка подействовала на нее вовсе не так, как ожидалось. Ума не только не сконфузилась, но странным образом почувствовала себя спокойно среди привычных запахов риса и мунг-дала. В любой другой обстановке королева Супаялат, с ее лицом-маской и лиловыми губами, показалась бы жутковатым призраком, но домашние запахи, такие знакомые, словно смягчали черты королевы, разбавляли суровую непреклонность.

В противоположном конце комнаты король громко похлопывал по ладони свернутой газетой.

– Итак, администратор-сахиб, – сказал он, – думали вы когда-нибудь, что мы доживем до дня, когда станем свидетелями того, как восточная страна громит европейскую державу?

Ума затаила дыхание. За несколько последних недель администратор много раз вступал в жаркие споры о последствиях японской победы над Россией. Некоторые из них заканчивались взрывами гнева. Сейчас она с тревогой наблюдала, как ее муж откашлялся.

– Я убежден, Ваше Величество, – ровным голосом заговорил администратор, – что победа Японии вызвала бурное ликование среди националистов в Индии и, без сомнения, в Бирме тоже. Но поражение русского царя ни для кого не стало сюрпризом и нисколько не успокоило врагов Британской империи. Империя сегодня сильнее, чем когда бы то ни было. Стоит лишь взглянуть на карту мира, чтобы увидеть истину.

– Но со временем, администратор-сахиб, все меняется. Ничто не длится вечно.

Голос гостя зазвучал резче:

– Могу ли я напомнить Вашему Величеству, что хотя Александр Великий провел в степях Центральной Азии не более нескольких месяцев, основанные им сатрапии существовали и столетия спустя? Британской империи, напротив, уже более ста лет, и вы можете быть уверены, Ваше Величество, что ее влияние сохранится и на грядущие века. Могущество Империи таково, что она способна противостоять всем вызовам, и останется таковым в обозримом будущем. Я мог бы взять на себя смелость указать, Ваше Величество, что вас не было бы здесь сегодня, если бы вам объяснили это двадцать лет назад.

Король вспыхнул, молча глядя на администратора. Ответить за него пришлось королеве. Она подалась вперед, впившись длинными острыми ногтями в подлокотники кресла.

– Довольно, мистер администратор, – прошипела она. – Хватит, бас каро[44].

На мгновение воцарилась тишина, в которой единственным звуком был скрип ногтей королевы, царапавших полированные подлокотники кресла. Воздух в комнате, казалось, заколебался, как будто над полом внезапно поднялось горячее марево.

Уму усадили между Долли и Второй принцессой. Застыв, она в ужасе и смятении слушала разговор мужа с королем. На стене перед ней висела маленькая акварель, пейзаж: залитая багряным рассветным сиянием равнина, сквозь дымку тающего ночного тумана проступают шпили пагод. Ума хлопнула в ладоши и громко воскликнула:

– Паган!

В тесной комнате слово это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все вскочили, обернувшись к Уме. Она подняла руку, указывая на картину:

– Это ведь Паган, верно?

Вторая принцесса, сидевшая рядом с Умой, с готовностью поддержала отвлекающий маневр:

– Да, совершенно верно. Долли может вам рассказать – это она нарисовала.

Ума повернулась к стройной даме, сидевшей по левую руку. Долли Сейн, припомнила она, их представили друг другу. Ума еще обратила внимание на ее необычный вид, но была слишком сосредоточена на соблюдении церемоний и не успела приглядеться к Долли.

– Это в самом деле нарисовали вы? Поразительно, прекрасная работа.

– Благодарю вас, – тихо ответила Долли. – Я перерисовала из книги.

Глаза их встретились, и они обменялись короткими улыбками. Внезапно Ума поняла, что ее так поразило: эта мисс Сейн – возможно, самая красивая женщина из всех, что она видела.

– Мадам администратор, – королева постучала костяшками пальцев по подлокотнику кресла, – откуда вы знаете, что это Паган? Вы бывали в Бирме?

– Нет, – с сожалением призналась Ума. – Хотела бы, но нет. Мой дядя живет в Рангуне, и он однажды прислал мне картину.

– Вот как? – И королева кивнула.

На нее произвело впечатление то, как молодая женщина вмешалась, чтобы спасти положение. Самообладание было качеством, которым она всегда восхищалась. Было что-то привлекательное в этой женщине, Уме Дей, – ее живость и естественность составляли приятный контраст с высокомерием ее мужа. Если бы королева не держала себя в руках, она бы точно указала на дверь администратору, и это непременно плохо закончилось бы. Нет, эта миссис Дей очень правильно поступила, вмешавшись.

– Мы желали бы поинтересоваться, мадам администратор, – заговорила королева, – как ваше настоящее имя? Мы так и не смогли привыкнуть к вашей манере называть женщин по имени мужа или отца. В Бирме мы так не поступаем. Возможно, вы не против сообщить нам ваше имя по рождению?

– Ума Деби, но все зовут меня просто Ума.

– Ума? – удивилась королева. – Это имя нам знакомо. Должна сказать, вы хорошо говорите на хиндустани, Ума.

В голосе прозвучала нотка очевидного одобрения. И она, и король свободно говорили на хиндустани, именно этот язык она предпочитала в общении с чиновниками. Королева обнаружила, что беседа на хиндустани обычно ставит правительственных служащих в невыгодное положение – особенно индийцев. Чиновники из Гражданской службы зачастую неплохо говорили на хиндустани, а те, кто не говорил, без колебаний отвечали на английском. Индийцы же, среди которых часто встречались парсы или бенгальцы, какие-нибудь мистер Чаттерджи или мистер Дорабджи, очень редко свободно владели хиндустани. И, в отличие от своих британских коллег, не решались переходить на другой язык, хотя их, казалось, смущало то, что королева Бирмы говорит на хиндустани лучше, чем они. Они запинались, заикались, и уже через несколько минут язык у них окончательно прилипал к гортани.

– Я выучила хиндустани в детстве, Ваше Величество, – сказала Ума. – Мы некоторое время жили в Дели.

– Ачча?[45] Что ж, теперь мы хотели бы спросить вас еще кое о чем, Ума. – Королева взмахнула рукой, подзывая: – Вы можете подойти к нам.

Ума приблизилась к королеве и склонила голову.

– Ума, – прошептала королева, – мы хотим рассмотреть вашу одежду.

– Ваше Величество!

– Как видите, мои дочери носят сари на местный манер. Но я предпочитаю новую моду. Она гораздо элегантнее – так сари больше похоже на хтамейн. Будет не слишком навязчиво попросить вас открыть нам секреты этого нового стиля?

Ума весело прыснула:

– Я буду очень рада, когда вам будет угодно.

Королева резко повернулась к администратору:

– Вам, администратор-сахиб, несомненно, не терпится отправиться в офис и приступить к исполнению множества возложенных на вас задач. Но могу ли я просить вас позволить вашей жене задержаться у нас еще ненадолго?

Администратор удалился, и, вопреки изначальным катастрофическим предзнаменованиям, визит завершился очень дружелюбно, остаток дня Ума провела в Аутрем-хаус, болтая с Долли и принцессами.

Дом администратора называли резиденцией. Это было большое бунгало с портиком и высокой черепичной крышей. Оно стояло на гребне холма, окнами на юг – на залив и долину реки Каджали. Вокруг раскинулся окруженный стеной сад, который тянулся вниз по склону, обрываясь прямо над речной долиной.

Однажды утром Ума обнаружила узкую калитку, скрытую зарослями бамбука в дальнем конце сада. Калитка заросла травой, но Ума смогла сдвинуть ее ровно настолько, чтобы протиснуться в щель. В каких-то двадцати футах от калитки начинался лесистый утес, нависающий над долиной Каджали. На самом краю стоял пипул – священный фикус – величественное старое дерево с густой бородой воздушных корней, свисающих с корявых серых ветвей. Судя по всему, тут паслись козы – земля под деревом была вытоптана, подлесок начисто обглодан. Цепочки черного помета вели вниз по склону. Пастухи устроили себе здесь наблюдательный пункт, насыпав земли и камней под стволом дерева.

Открывшийся вид поразил Уму: извилистая река, устье, излучина залива, продуваемые ветрами скалы – отсюда видно было больше, чем из резиденции на вершине холма. Она вернулась сюда на следующий день, и еще через день. Пастухи приходили только на рассвете, остальное время место было совсем пустынным. Она завела привычку каждое утро выскальзывать из дома, оставляя дверь спальни закрытой, чтобы слуги думали, будто она еще спит. И час-другой сидела с книгой в густой тени пипула.

Однажды утром из бороды воздушных корней пипула внезапно появилась Долли. Она пришла в резиденцию вернуть кое-какую одежду, которую Ума отправила в Аутрем-хаус, – нижние юбки и блузки, чтобы принцессы могли заказать такие же у портного. Долли ждала в гостиной, пока слуги повсюду разыскивали Уму. Они обыскали весь дом и сдались, мемсахиб нет дома, сказали они, – должно быть, улизнула погулять.

– Но как ты узнала, что я здесь?

– Наш кучер дружит с вашим.

– Так это Канходжи сказал тебе?

Канходжи был старшим кучером, который возил Уму по городу.

– Да.

– Интересно, а он откуда прознал о моем секретном дереве?

– Сказал, что услышал от пастухов, которые приводят сюда коз по утрам. От пастухов из деревни.

– Правда? – Ума смутилась. Неловко было узнать, что пастухи осведомлены о ее тайном месте, хотя она ни разу не встречала их здесь. – Ладно, но вид отсюда великолепный, правда же?

Долли окинула долину безразличным взглядом.

– Я так привыкла к нему, что совсем не задумываюсь.

– Мне кажется, тут потрясающе. Я прихожу сюда почти каждый день.

– Каждый день?

– Ненадолго.

– Могу понять почему. – Долли помедлила, глядя на Уму. – Вам, должно быть, одиноко здесь, в Ратнагири.

– Одиноко?

Ума была захвачена врасплох и смущена. Ей ни разу не приходило в голову использовать это слово по отношению к себе. Не то чтобы она никогда ни с кем не виделась или ей нечем было заняться – об этом заботился администратор. Каждый понедельник из его офиса присылали служебную записку со списком дел на неделю – муниципальное мероприятие, спортивный праздник в школе, вручение наград в профессиональном колледже. Обычно у нее была только одна официальная встреча в день, не так много, но и не настолько мало, чтобы дни казались утомительно длинными. В начале недели она внимательно просматривала список, а потом оставляла на туалетном столике, придавив чем-нибудь тяжелым, чтобы случайно не улетел. Ума опасалась ненароком пропустить какое-нибудь мероприятие, но шансов на это было мало. Офис администратора исправно присылал напоминания – примерно за час до каждой встречи в резиденцию прибывал слуга напомнить Канходжи, чтобы тот подготовил гаари. Она всегда слышала, что лошади уже у крыльца, они фыркали, топтались по гравию, а Канходжи цокал языком, ц-ц-ц….

Лучшей частью всех этих мероприятий была поездка в город и обратно. В стенке кареты за сиденьем кучера имелось окошко. Каждые несколько минут Канходжи просовывал в него свое маленькое сморщенное лицо и докладывал о местах, мимо которых они проезжают, – судебная палата, тюрьма, колледж, базар. По временам ей ужасно хотелось выскочить из кареты, заглянуть на базар, поторговаться с торговками рыбой. Но Ума понимала, что это будет скандал, администратор вернется домой и скажет: “Тебе следовало предупредить меня, и я отдал бы бандобаст”[46]. Но бандобаст испортило бы все удовольствие: собралась бы половина города, каждый из кожи вон лез бы, чтобы угодить администратору. Лавочники отдали бы все, на что упал ее взгляд, а по возвращении домой носильщики и хансама[47] дулись бы на нее, как будто она их попрекала.

– А ты, Долли? – спросила Ума. – Тебе одиноко здесь?

– Мне? Я прожила тут почти двадцать лет, теперь это мой дом.

– Да ты что? – поразилась Ума. Было просто невероятно, что женщина такой красоты и достоинства большую часть своей жизни провела в этом маленьком захолустном городишке. – Ты хоть немного помнишь Бирму?

– Я помню дворец в Мандалае. Особенно стены.

– Почему стены?

– Многие стены были облицованы зеркалами. Там был огромный зал, его называли Стеклянный Дворец. Все из хрусталя и золота. Если лечь на пол, можно было увидеть свое отражение повсюду.

– А Рангун? Ты помнишь Рангун?

– Наш пароход стоял там на якоре пару ночей, но нам не позволили выйти в город.

– У меня дядя в Рангуне. Работает в банке. Если бы я навещала его, я бы тебе рассказала про город.

Долли внимательно посмотрела на Уму:

– Думаете, я хочу узнать про Бирму?

– А разве нет?

– Нет. Нисколько.

– Но ты так давно там не была.

Долли рассмеялась:

– Кажется, вы меня жалеете, да?

– Нет, – снова смутилась Ума. – Нет.

– Нет повода жалеть меня. Я привыкла жить за высокими стенами. Мандалай не слишком отличался. И я на самом деле не жду большего.

– Ты никогда не думала вернуться?

– Никогда! – страстно выдохнула Долли. – Если я сейчас поеду в Бирму, я буду там иностранкой, меня станут звать калаа, как всех индийцев, – захватчик, чужак из-за моря. Думаю, для меня это будет очень тяжело. Я никогда не смогу избавиться от мысли, что однажды мне снова придется уехать. Вы поняли бы, если бы знали, каково нам пришлось, когда мы уезжали.

– Это было так ужасно?

– Я мало что помню, и это, наверное, своего рода милость Господня. Иногда вижу как будто урывками. Это как каракули на стене – сколько их ни закрашивай, всегда кусочек проступает, но недостаточно, чтобы сложить целое.

– Что ты видишь?

– Пыль, факелы, солдаты, толпа людей, чьи лица неразличимы в темноте… – Долли вздрогнула. – Я стараюсь об этом много не думать.

После этой встречи, за удивительно короткое время, Долли и Ума стали близкими подругами. По меньшей мере раз в неделю, иногда дважды или даже чаще, Долли приезжала в резиденцию и они проводили вместе целый день. Обычно они сидели в доме, разговаривали и читали, но время от времени Долли приходила в голову мысль совершить небольшую экспедицию. Канходжи вез их к морю или в деревню. Когда администратор уезжал по делам, Долли оставалась и на ночь. В резиденции имелось несколько гостевых комнат, и одну из них отвели персонально ей. Они засиживались за разговорами заполночь. Часто даже просыпались на кроватях друг друга, незаметно задремав посреди разговора.

Однажды ночью, набравшись смелости, Ума решилась:

– Про королеву Супаялат говорят ужасные вещи.

– Какие?

– Что по ее приказу убили много людей… в Мандалае.

Долли промолчала, но Ума не отставала:

– Неужели тебе не страшно жить в одном доме с таким человеком?

Долли не ответила, и Ума начала переживать, что обидела подругу. Но тут Долли заговорила:

– Знаешь, Ума… всякий раз, приходя в ваш дом, я вижу картину, что висит прямо напротив парадных дверей…

– Ты имеешь в виду портрет королевы Виктории?

– Да.

– И что? – недоуменно спросила Ума.

– Тебе никогда не приходило в голову, сколько людей было убито во славу королевы Виктории? Должно быть, миллионы, разве не так? Думаю, мне было бы страшно жить рядом с такими портретами.

Несколько дней спустя Ума сняла портрет королевы Виктории со стены и отправила его в судебную палату, в кабинет администратора.

Уме исполнилось двадцать шесть, и уже пять лет она была замужем. Долли на несколько лет старше. Ума беспокоилась: как сложится будущее Долли? Неужели она никогда не выйдет замуж и не родит детей? А как же принцессы? Первой принцессе двадцать три, самой младшей – восемнадцать. Неужели у этих девушек впереди нет ничего, кроме пожизненного заточения?

– Почему никто ничего не делает, – обратилась Ума к мужу, – чтобы устроить брак этих девушек?

– Дело не в том, что никто не пытается, – ответил администратор. – Это королева не позволяет.

В своем кабинете в суде администратор отыскал толстую папку с перепиской, свидетельствующей о попытках его предшественников решить вопрос о будущем принцесс. Девушки были в расцвете своей женственности. Случись в Аутрем-хаус скандал или деликатное происшествие, ответственность легла бы на действующего администратора, бомбейский секретариат не оставлял сомнений на этот счет. Дабы защитить себя, несколько предыдущих администраторов попытались найти принцессам подходящих женихов. Один из них даже написал своим коллегам в Рангун, навести справки о достойных бирманских холостяках, – только чтобы узнать, что во всей стране наберется лишь шестнадцать подобных особ.

По незыблемому обычаю представители правящей династии Бирмы заключали браки исключительно с кровными родственниками. Только мужчины, по обеим линиям происходящие из Конбаунов, могли жениться на ком-то из королевской семьи. Именно королева была виновна в том, что почти не осталось чистокровных принцев, это она уничтожила династию, казнив потенциальных соперников Тибо. Что касается немногих достойных мужчин, ни один не получил одобрения королевы. Она заявила, что никто из них не годится в пару истинной принцессе Конбаун. Она не позволит своим дочерям осквернить кровь, выйдя замуж за мужчину низкого происхождения.

– А как же Долли? – возразила Ума. – Долли ведь не нужен никакой принц.

– Верно, – согласился администратор. – Но ее обстоятельства еще более странные. Всю свою жизнь она провела в обществе четырех принцесс. Но при этом она зависимый человек, прислуга, неизвестного рода и происхождения. Как приступить к поискам мужа для нее? Откуда начать – здесь или в Бирме?

На это Уме нечего было ответить. Ни она, ни Долли больше не поднимали тему замужества и детей. С другими подругами Ума разговаривала только о мужьях, браке, детях – и, конечно, о средствах от собственной бездетности. Но с Долли все было иначе, их дружба не была основана на интимных откровениях и советах по домоводству – ровно наоборот. Обе инстинктивно знали, о чем не следует упоминать – о попытках Умы зачать ребенка, о стародевичестве Долли, – и именно это придавало их встречам такую живость. Когда она была с Долли, Ума чувствовала, как напряжение, обручем стягивающее ее разум, ослабевает, что она может оглядеться вокруг, а не переживать бесконечно о собственной несостоятельности в роли жены. Например, проезжая по сельской местности, она удивлялась тому, как люди выбегают из домов поболтать с Долли, передать ей какую-нибудь мелочь – фрукты, немного овощей, отрез ткани. Долли несколько минут беседовала с ними на конкани, а когда отправлялись дальше в путь, улыбалась и рассказывала: “Дядя этой женщины (или брат, или тетка) когда-то работал в Аутрем-хаус”. Она пожимала плечами, словно говоря, что все это не имеет значения, но Ума видела – в этих встречах есть нечто большее, выходящее далеко за рамки обыденности. Часто Уме хотелось узнать, кто эти люди, о чем они разговаривают с Долли. Но здесь чужой была она, мемсахиб, и это на нее распространялось молчание изгнания.

Порой, когда вокруг собиралась уж очень большая толпа, Канходжи принимался браниться со своего насеста, приказывая деревенщине освободить путь гаари администратора и угрожая вызвать полицию. Женщины и дети косились на Уму, а узнав супругу администратора, испуганно пучили глаза и разбегались.

– Видишь, – однажды со смехом заметила Долли, – люди твоей страны чувствуют себя спокойнее в компании заключенных, чем тюремщиков.

– Я не твой тюремщик.

– А кто же ты тогда? – Долли улыбалась, но в голосе звучал вызов.

– Подруга. Разве нет?

– И это тоже, но случайно.

Ума даже обрадовалась нотке презрения в голосе Долли. Это бодрило после зависти и подобострастия, с которыми она сталкивалась повсюду, будучи женой администратора и верховной мемсахиб этих краев.

Как-то раз, когда они ехали в карете, Долли с Канходжи перебросились парой резких слов через окошко. Довольно быстро завязалась перебранка, и Долли будто забыла о присутствии Умы. Время от времени она делала попытки взять себя в руки и, как обычно, продолжить показывать достопримечательности и вспоминать анекдоты о разных деревушках. Но всякий раз гнев брал вверх, и она снова набрасывалась на кучера.

Ума была заинтригована, ведь говорили эти двое на конкани и она ничего не понимала. О чем они могли спорить так яростно – просто настоящий семейный скандал?

– Долли, Долли, – потрясла она подругу за колено, – что, черт возьми, происходит?

– Ничего. – Долли плотно сжала губы. – Ничего особенного. Все в порядке.

Они направлялись в храм Бхагавати, что стоял на голой скале над бухтой, окруженный стенами средневековой крепости Ратнагири. Едва гаари остановилась, Ума подхватила Долли под руку и повела к полуразрушенным бастионам. Они взобрались на зубчатую стену и огляделись. Под ними стена уходила отвесно вниз, обрываясь в море сотней футов ниже.

– Долли, я хочу знать, в чем дело.

Долли растерянно покачала головой:

– Я хотела бы рассказать, но не могу.

– Долли, ты не можешь взять и наорать на моего кучера, а потом отказываться говорить, о чем шла речь.

Долли заколебалась, и Ума продолжила настаивать:

– Ты должна сказать мне, Долли.

Закусив губу, Долли пристально посмотрела прямо в глаза подруге.

– Если я скажу, обещаешь не рассказывать администратору?

– Да, конечно.

– Даешь слово?

– Официально. Даю слово.

– Дело касается Первой принцессы.

– Продолжай.

– Она беременна.

Ума ахнула, в изумлении прижав ладонь к губам.

– А кто отец?

– Мохан Савант.

– Ваш кучер?

– Да. Вот поэтому ваш Канходжи так злится. Он дядя Моханбхая. Их семья хочет, чтобы королева дала согласие на брак, чтобы ребенок не родился бастардом.

– Но, Долли, как может королева позволить своей дочери выйти замуж за кучера?

– Мы не считаем его простым кучером, – резко возразила Долли. – Для нас он Моханбхай.

– Но его семья, его происхождение?

Долли с отвращением взмахнула рукой.

– Ох, индийцы, – фыркнула она. – Все вы одинаковы, все помешаны на ваших кастах и организации правильных браков. В Бирме женщина, если она любит мужчину, свободна делать что пожелает.

– Но, Долли, – возразила Ума, – я слышала, что королева крайне щепетильна в подобных вопросах. Она считает, что в Бирме нет мужчин, достойных ее дочерей.

– Это ты про список будущих мужей? – Долли засмеялась. – Но, понимаешь, это просто имена. Принцессы ни с кем из них и знакомы не были. Выйти замуж за кого-то из них дело сложное, государственное. А вот то, что произошло между Моханбхаем и принцессой, вовсе не сложно. Это как раз очень просто: они обычные мужчина и женщина, которые провели вместе годы, живя внутри одних и тех же стен.

– Но королева? Неужели она не гневается? А король?

– Нет. Видишь ли, все мы очень привязаны к Моханбхаю, а Мин и Мибия больше других. Думаю, мы все немного любим его, каждый по-своему. Он вместе с нами прошел через все, он всегда оставался рядом. Мы, в некотором смысле, живы благодаря ему, он помог нам сохраниться в добром здравии. Единственный человек, который огорчен случившимся, это сам Моханбхай. Он думает, что твой муж посадит его в тюрьму, когда обо всем узнает.

– А принцесса? Как она себя чувствует?

– Как будто родилась заново, как будто ее вызволили из дома смерти.

– А ты, Долли? Мы никогда не говорили о тебе и твоем будущем. Есть ли у тебя планы выйти замуж, иметь собственных детей? Ты никогда об этом не задумывалась?

Долли прислонилась к стене, глядя на бушующее внизу море.

– Сказать по правде, Ума, раньше я все время думала о детях. Но как только мы узнали о ребенке принцессы – ребенке Моханбхая, – случилась странная вещь. Все подобные мысли разом улетучились из моей головы. Сейчас, просыпаясь, я чувствую, что это мой ребенок, что он растет внутри меня. Сегодня утром я слышала, как девочки расспрашивали Первую принцессу: “Малыш растет?”, “Ты чувствовала ночью, как он ворочается?”, “Это малышка? Где сейчас ее пяточки?”, “Можно потрогать ее головку?” А мне не нужно было ни о чем спрашивать, я чувствовала, что могу ответить на любой такой вопрос, как будто это мой собственный ребенок.

– Но, Долли, – мягко проговорила Ума, – это не твой ребенок. Как бы тебе ни хотелось, но он не твой и никогда не будет твоим.

– Тебе это, должно быть, кажется очень странным, Ума. Я понимаю, как это выглядит для человека со стороны, такого, как ты. Но для нас все иначе. В Аутрем-хаус мы живем очень тесной жизнью. Каждый день на протяжении двадцати лет мы просыпаемся под одни и те же звуки, слышим одни и те же голоса, видим одни и те же лица и пейзажи. Нам пришлось довольствоваться тем, что имеем, искать то счастье, которое можем найти. Для меня не имеет значения, кто вынашивает этого ребенка. В глубине души я чувствую, что несу ответственность за его зарождение. Достаточно того, что он приходит в нашу жизнь. Он станет моим.

Взглянув на Долли, Ума увидела, что глаза ее полны слез.

– Долли, разве ты не видишь, что после рождения этого ребенка все изменится? Привычная вам жизнь в Аутрем-хаус закончится. Долли, ты должна уйти, пока можешь. Ты вольна уйти – лишь ты остаешься здесь по своей воле.

– И куда я пойду? – улыбнулась Долли. – Это единственное место, которое я знаю. Это мой дом.

10

Когда полные тиковых бревен чаунги, порожденные муссоном, вливались в Иравади, это было похоже на столкновение поездов. Разница заключалась в том, что эта катастрофа непрерывно нарастала, длилась много дней и ночей, несколько недель. Река к тому времени превращалась в разбухший яростный поток, изнуренный перекрещивающимися течениями и изрытый водоворотами. Когда притоки врывались в реку, двухтонные бревна, кувыркаясь, взлетали в воздух, пятидесятифутовые стволы подпрыгивали над водой, словно запущенные озорниками плоские камешки. Грохот напоминал артиллерийскую канонаду, а звуки взрывов разносились на многие мили вглубь материка.

Именно в этих местах, где река встречалась со своими притоками, прибыль тиковых компаний подвергалась максимальному риску. В это время года течение Иравади становилось настолько стремительным, что дерево можно считать потерянным, если его быстро не доставить к берегу. Именно здесь по необходимости бревна передавали от наземных носильщиков водным, от у-си и слонов – матросам и плотовщикам.

Слияния водных потоков охраняли специальные ловцы, которые вытаскивали бревна из реки, за скромные три анна за бревно пловцы устраивали живую сеть через всю реку, вытягивая стволы из бурного течения и направляя к берегу. К началу сезона целые деревни снимались с места и перебирались к реке, занимая удобные позиции. Дети дежурили вдоль берега, в то время как старшие по грудь в воде шныряли между гигантскими стволами, пританцовывая вокруг бурлящих тиковых водоворотов. Некоторые из ловцов возвращались на берег, лежа ничком на пойманном бревне, другие сидели верхом, свесив ноги. Были и те, кто стоял в полный рост, цепкими пальцами ног управляя вертлявым, поросшим мхом стволом, – это были владыки реки, признанные ловцы-мастера.

Доставленные к берегу бревна пришвартовывали и закрепляли. Когда их набиралось достаточно, опытные плотогоны связывали их вместе в плот. Все плоты были одинакового размера, количество бревен установлено распоряжением компании, ровно триста шестьдесят в каждом, круглое число – тридцать дюжин. По одной тонне или даже больше на бревно – каждый такой плот имел тоннаж небольшого линкора, а его палуба вполне могла вместить ярмарку или армейский плац. В центре каждой из этих плавучих платформ стояла хижина, выстроенная плотогонами для команды. Как и временные жилища в тиковых лагерях, эти плавучие хижины возводились за считаные часы. И точно так же они были совершенно одинаковыми в плане, но всегда различными по исполнению – одна выделялась быстрорастущими побегами дикого винограда, другая – курятником или даже навесом для свиньи или козы. На каждом плоту имелась высокая мачта и шест с охапкой травы на верхушке – подношение речным натам. Прежде чем отправить плоты в плавание, им присваивали номера, которые должны быть вывешены на мачтах вместе с флагом компании, которой они принадлежат. Плоты двигались только от рассвета до заката, покрывая в день от десяти до пятнадцати миль, приводились в движение исключительно течением реки и управлялись лишь веслами. Путешествие в Рангун из дальних лесов могло занять пять недель или даже больше.

Каждый сезон Раджкумар находил тот или иной предлог, чтобы провести хотя бы несколько дней на этих плотах. Было какое-то гипнотическое наслаждение в цикличности ритма жизни на этих громадных прямоугольных платформах – в контрасте между восхитительной томностью дневных часов, когда зачастую заняться было нечем, кроме как наблюдать за волочащимся по воде рыболовным крючком, и напряженным волнением закатной швартовки, когда тросы с шипением летают между палубой и берегом и всем приходится бегать гасить дымящееся дерево. Несмотря на свои огромные размеры, плоты были хрупкими, и, натолкнувшись на перекат или песчаную отмель, они могли развалиться в считаные минуты. Крепкая с виду поверхность их была обманчива, как зыбучий песок. Между бревнами постоянно открывались и закрывались тысячи щелей, каждая из которых была маленькой, но смертельной ловушкой для застрявшей лодыжки.

Многие из плотогонов были родом из Читтагонга, и для Раджкумара было особым удовольствием вернуться к диалекту своего детства; смаковать на языке памятную остроту дала с рыбьими головами или джол[48] с рыбьими хвостами, приправленных семечками нигеллы и горчицей; вновь следить, как меняется течение реки – замедляется по мере того, как она растекается по равнине, а потом вновь резко ускоряется, приближаясь к ущелью; наблюдать за неожиданными переменами пейзажа – то зеленый густой лес, то выжженная красная пустыня, усеянная скелетами иссохших, опаленных солнцем пальм.

Из всех речных видов самым странным был тот, что открывался чуть южнее великого вулканического пика горы Поупа. Иравади здесь описывала широкую плавную дугу, разливаясь в невиданную ширину. На восточном берегу реки появлялась гряда невысоких зловонных курганов. Эти холмы были покрыты густым илом, массой, которая по временам сама собой воспламенялась под жарким солнцем, выбрасывая в реку струи огня. По ночам часто можно было увидеть маленькие колеблющиеся языки пламени, ковром покрывающие склоны.

Местные жители называли этот ил земляным маслом; он был темного, переливающегося зеленого цвета – цвета крыльев навозной мухи. Он сочился из скал, подобно поту, собираясь в блестящие, подернутые зеленой пленкой лужицы. Местами лужи сливались вместе, образуя ручьи и речушки, маслянистую дельту, которая веером растекалась вдоль берегов. Запах этого “масла” был настолько сильным, что разносился по всей Иравади, и лодочники энергичнее махали веслами, проплывая мимо этих склонов, мимо земли вонючих ручьев – Енанджауна.

Это было одно из немногих мест в мире, где нефть сама собой просачивалась на поверхность земли. Задолго до открытия двигателя внутреннего сгорания это земляное масло уже имело неплохой рынок сбыта, его широко использовали в качестве мази для лечения некоторых кожных заболеваний. Купцы приезжали в Енанджаун даже из далекого Китая, чтобы добыть этого вещества. Сбор нефти был делом местного народа горящих холмов, племени, известного как твин-за, – сплоченная скрытная группа изгнанников, беглецов и чужестранцев.

На протяжении поколений семьи твин-за держали за собой персональные источники и прудики, собирая нефть ведрами и тазами и отвозя ее в ближайшие городки. Многие из резервуаров Енанджауна использовались так долго, что уровень нефти опустился ниже поверхности земли, вынуждая их владельцев копать ямы. В результате некоторые из прудов постепенно превратились в колодцы глубиной в сотню футов и больше – гигантские пропитанные нефтью ямы, окруженные горами вынутого песка и грунта. Некоторые из этих колодцев были выработаны настолько, что внешне напоминали маленькие конические вулканы с крутыми склонами. На такой глубине нефть нельзя уже было зачерпнуть, просто опустив туда ведро, и твин-за опускались туда сами, на веревках, задерживая дыхание, как ловцы жемчуга.

Частенько, когда плот причаливал не слишком далеко от Енанджауна, Раджкумар ходил посмотреть, как работают твин-за. Стоя на краю колодца, он наблюдал, как человек спускается в шахту, медленно вращаясь на стропе. Веревка через блок привязана к его жене, другому родственнику или домашней скотине. Они опускали его, поднимаясь по склону холма, а почувствовав, как он дергает за другой конец, вытаскивали наружу, спускаясь вниз. Устья колодцев были скользкими от пролитой нефти, и нередко неосторожные работники и маленькие дети сваливались туда. Часто эти падения оставались незамеченными: никаких брызг, лишь легкая рябь. Невозмутимость – одно из свойств нефти, на ее поверхности нелегко оставить след.

После посещения Енанджауна пропитанные нефтью призраки преследовали воображение Раджкумара. Каково это – утонуть в такой слизи? Почувствовать, как зеленая жижа цвета крыльев навозной мухи смыкается над твоей головой, заливает уши и ноздри?

Когда ему было восемнадцать, Раджкумар наткнулся в Енанджауне на необычное зрелище. Он заметил пару иноземцев, белых, расхаживающих от колодца к колодцу. С того времени, когда бы он ни возвращался туда, на нефтяных склонах появлялось все больше и больше европейцев, вооруженных инструментами и геодезическими треногами. Они приезжали из Франции, Англии и Америки и, говорят, предлагали твин-за хорошие деньги, выкупая их скважины и колодцы. На холмах стали подниматься деревянные обелиски, похожие на деревянные пирамиды, внутри которых беспрестанно стучали по земле огромные механические клювы.

В одно из посещений Енанджауна на плот Раджкумара взяли пассажира. Его звали Бабурао, и был он из Гунтура, из Индии. Волосы так густо покрывали его тело, что даже когда на нем была всего лишь одна хлопковая безрукавка, казалось, что он одет в тонкую проволочную сетку. У него была куча денег, и поздно вечером он щедро наливал плотогонам выпивку. Он называл себя майстри, вербовщик, и только что привез сорок восемь куринги с востока Индии в Енанджаун. Нигде не сделаешь деньги быстрее, рассказывал он. Иностранные компании разрабатывают нефть и отчаянно нуждаются в рабочих. Им нужны люди, и они готовы щедро платить. В Бирме рабочих найти трудно, мало кто из бирманцев настолько беден, чтобы мириться с такими условиями, как в Енанджауне. Но у нас в Индии, рассказывал Бабурао, несметные тысячи людей, которые до того отчаянно стремятся уехать, что готовы подписаться на многолетние заработки. Молодой парень вроде Раджкумара мог бы быстро разбогатеть на этом деле. Что может быть легче? Нужно всего лишь несколько сотен рупий, чтобы оплатить проезд в одну сторону для нанятых.

Раджкумар медленно побрел к краю плота, закурил чируту и улегся плашмя на бревна. Лицо его оказалось в нескольких дюймах от воды, и косяки крошечных речных рыбок поднялись к поверхности, чтобы подхватить падающий пепел. Встреча с майстри случилась ровно в тот момент, когда вопросы о будущем не выходили у него из головы. Почти весь прошлый год Сая Джон твердил, что Раджкумару надо решать, что делать дальше: “Славные деньки в качестве моего луга-лей подходят к концу. Пришло время найти собственное место в мире”.

Больше всего на свете Раджкумар хотел заниматься торговлей тиком, потому что знал, что никогда не будет так хорошо знаком ни с каким иным ремеслом. Но проблема заключалась в том, что он не обладал никакими специальными умениями, которые позволили бы работать в компании в качестве у-си или плотогона. Впрочем, и перспектива зарабатывать жалкие двадцать-тридцать рупий в месяц не слишком привлекала. Что тогда?

Лучший способ войти в тиковый бизнес, решил Раджкумар, это приобрести лесной склад. В своих путешествиях вниз по реке он время от времени останавливался в речном порту Хензада. Там теперь жил его старый друг До Сай со своей женой Нау Да и двумя детьми. Он работал на небольшом складе, командовал парой слонов. До Сай предложил Раджкумару организовать собственную лесную биржу: владение складским хозяйством – хороший способ входа в торговое дело.

– Ты можешь начать с малого, – сказал он. – Хотя бы с одного слона. Я буду работать с тобой за половину обычного жалованья в обмен на долю в бизнесе.

Все, что нужно было, это первоначальное вложение капитала.

Раджкумар взял за правило никогда не забирать больше определенной части своего жалованья, а остальное класть на банковский счет Сая Джона. Но за все эти годы его сбережения составляли не больше пары сотен рупий. Чтобы завести тиковую биржу, требовалось несколько тысяч – слишком много, чтобы занимать у Сая Джона. С другой стороны, поездка в Индию с Бабурао обойдется немногим дороже, чем позволяет его нынешний капитал. А если удастся уговорить Сая Джона одолжить недостающее, тогда через несколько лет у него будет достаточно, чтобы открыть свое дело.

Вернувшись в Мандалай, Раджкумар дождался удобного момента для разговора с Сая Джоном.

– Мне нужно в долг всего несколько сотен рупий, – скромно произнес он, не вдаваясь в излишние объяснения. – И они вернутся с лихвой. Сая?

Через три месяца Раджкумар уехал в Индию с Бабурао. Путь от Рангуна до Калькутты занял четыре дня, и еще четыре ушло на поездку вниз по побережью в сторону Мадраса. В небольшом торговом городке Бабурао нанял две повозки, запряженные волами, нарядил их в праздничные попоны. Купил на базаре несколько мешков обжаренного риса и нанял полдюжины искусно владеющих дубинками латиялов в качестве охраны.

Они отправились в путь под грохот барабанов, шествие напоминало свадебную процессию, движущуюся к месту церемонии. По пути Бабурао расспрашивал встречных о ближайших деревнях. Богатые они или бедные? Владеют ли крестьяне землей или арендуют? Представители каких каст там живут?

Они остановились в маленьком селении – кучка ветхих домишек, сгрудившихся вокруг громадного дерева баньяна. Бабурао уселся под деревом и велел барабанщикам начинать. Вся жизнь в деревне разом остановилась. Мужчины бегом примчались с поля, побросав запряженных волов. Ребятишки ринулись, спотыкаясь и падая, прямиком через рисовые чеки. Из хижин вышли женщины с младенцами на руках.

Бабурао созывал всех в тень баньяна. Когда собралась достаточно плотная толпа, он заговорил, голос его звучал так, словно он благоговейно декламировал священные строки Рамаяны. Он говорил о земле золота, Бирме, которую Британский Сакар[49] объявил частью Индии. Он показал на платок с кистями, обернутый вокруг его шеи, и предложил слушателям пощупать его; он воздел вверх руки, чтобы каждый мог увидеть его золотые перстни с рубинами. Все это, сказал Бабурао, из Бирмы, золотого края. Пока он не отправился туда, у него самого не было ничего, ни козы, ни коровы.

– И все это может быть и вашим, – убеждал Бабурао крестьян. – Не в следующей жизни. Не через год. Прямо сейчас. Это может быть вашим уже сейчас. Нужно лишь, чтобы крепкий мужчина из вашей семьи поставил отпечаток пальца вот на этой бумаге.

Он зачерпнул из бархатного мешочка пригоршню серебряных монет и высыпал обратно с громким звяканьем.

– Есть здесь кто-нибудь, у кого имеются долги? Есть среди вас тот, кто задолжал землевладельцу? Вы можете разобраться со своими обязательствами прямо сейчас, прямо здесь. Как только ваши сыновья и братья поставят отпечаток на этом контракте, эти деньги станут вашими. А через несколько лет они заработают достаточно, чтобы выкупить себя. И тогда они будут вольны или вернуться, или остаться в Бирме, как пожелают.

Пятнадцать человек подписали контракт в этой деревне и двадцать три – в следующей, некоторые с охотой сами бросились вперед, других подтолкнули родственники, а чьи-то руки были насильно прижаты к бумаге отцами и братьями. С маленькими коробками и узелками с одеждой в руках бедолаги побрели следом за повозкой Бабурао в город. Латиялы прикрывали тылы, следя, чтобы никто не отстал. Каждые несколько часов они останавливались перекусить рисом с солью.

Когда добрались до побережья, Бабурао нанял лодку до Калькутты. Многие из мужчин никогда прежде не видели моря. Волны пугали их, и ночью один из нанятых прыгнул за борт. Бабурао прыгнул следом и затащил парня обратно в лодку. Неудачливый беглец наглотался воды. Он был вялым, тощим, с торчащими костями. Барбурао перекинул парня через борт лодки, согнув его пополам над планширом. Потом взгромоздился сверху, прижав корпус коленом. Ритмично толкая ногой, он прижимал парня к балке, надавливая на желудок, пока проглоченная вода не потекла изо рта вместе с губчатой массой соленого риса.

– Куда это ты собрался? – почти нежно ворковал Бабурао, как будто напевал песню своей возлюбленной. – А как же деньги, что я отдал твоему отцу, чтобы он мог выплатить долг? Что пользы от твоего трупа и для него, и для меня?

В Калькутте они сели на пароход “Дафферин”, принадлежавший британской компании. У Бабурао был уговор со стюардом: поскольку он, со своим бизнесом, был ценным клиентом, ему предоставили бесплатный проезд вторым классом. Прикарманив деньги Раджкумара, Бабурао позволил тому спать на полу в своей каюте. Тридцать восемь мужчин, прибывших с ними, отправили вниз, в охраняемый трюм на корме судна.

Там уже обретались пара тысяч других будущих иммигрантов. По большей части мужчины, но были среди них и полторы сотни женщин. В задней части, выступая над кильватерным следом корабля, была закреплена узкая деревянная платформа с четырьмя отверстиями, служившими гальюном. Качка была сильной, и вскоре пол в трюме заливала рвота вперемешку с мочой. Дурно пахнущий слой слизи переливался туда-сюда вместе с качкой корабля, поднимаясь вдоль стен на несколько дюймов. Новые работники сидели, сбившись в кучку, на своих сундучках и узлах. Едва показалась земля, побережье Аракана, несколько человек прыгнули за борт. К третьему дню плавания количество людей в этом загоне сократилось на несколько дюжин. Тела умерших на борту перенесли на корму и сбросили в пенистый след корабля.

В рангунском порту Бабурао обнаружил, что недосчитался двух человек. Он не особенно огорчился.

– Двое из тридцати восьми – это неплохо, – пояснил он Раджкумару. – Иногда я терял и по шесть.

Вместе они доехали до Енанджауна, а потом Раджкумар сказал Бабурао, что ему нужно в Мандалай. Но слукавил. Раджкумар двинулся в северном направлении, но едва между ним и Бабурао пролегло достаточное расстояние, повернул обратно, прямиком в Рангун. В маленькой лавке на Могол-стрит он купил золотую цепочку и перстень с ярким изумрудом. Потом вернулся в порт и сел на “Дафферин”. Во время плавания с Бабурао он заключил собственный договор со стюардами судна, и теперь его самого по праву встречали как самостоятельного майстри.

Раджкумар отправился в тот же район, где побывали они с Бабурао. На том же самом рынке нанял повозку и тех же самых латиялов. Ему удалось завербовать пятьдесят пять мужчин и трех женщин. По пути в Калькутту, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, он всю ночь в лодке не смыкал глаз, приглядывая за завербованными. И, разумеется, в ночи один из мужчин попытался потихоньку шмыгнуть за борт. Раджкумар был крупнее и решительнее, он был настороже, и потому не пришлось прыгать в море. Он за волосы вытащил парня из воды и держал его на весу в назидание остальным. Ему удалось привезти в Енанджаун всю группу в целости и сохранности, а там он продал их контракты местному начальству. Денег хватило, чтобы вернуть долг Сая Джону.

Прошло три года, прежде чем До Сай нашел обещанный тиковый склад. К тому времени Раджкумар еще восемь раз съездил в Индию. Его сбережения теперь составляли почти две трети от запрашиваемой за склад цены. Недостающее одолжил Сая Джон.

Склад располагался в Рангуне, недалеко от Нижней Киминдайн-роуд. В этом районе было много лесопилок, и в воздухе всегда стоял запах древесных опилок. Неподалеку, в Санчаунге, находилось индуистское место кремации, и порой ветер, меняя направление, приносил клубы пепла, поднимавшиеся над погребальными кострами. Вокруг участка тянулась кирпичная стена, а сзади примыкал узкий причал, языком высовывавшийся над рекой Рангун. Во время отлива берег реки превращался в обширную отмель из мягкого ила. Перед складом стояли два домишки, сооруженные из обломков древесины и крытые тростником. Раджкумар поселился в том, что поменьше, в другом обосновались До Сай, Нау Да и их дети, которых теперь было четверо.

В свой первый визит на склад Сая Джон отобедал в доме у До Сая и Нау Да. Сая Джон раньше не знал, что До Сай деловой партнер Раджкумара, но, узнав, не слишком удивился. Раджкумар всегда отличался своеобразным упрямым постоянством, это качество довольно сильно отличалось от преданности, но было не менее стойким. В его жизни, казалось, снова и снова появлялись одни и те же тени, как на занавесе кукольного театра.

На следующий год Сая Джон частично отошел от дел и переехал из Мандалая в Рангун. Продажа фирмы сделала его богатым человеком. Он устроил себе небольшую контору на Меркант-стрит и купил квартиру на Блекберн-лейн. В квартиру он приобрел много всякой мебели, надеясь на скорое возвращение домой сына, Мэтью. Но мальчик жил теперь далеко как никогда раньше – родня увезла его в Сан-Франциско, и он написал отцу, что учится в католической семинарии. О возвращении не было сказано ни слова.

Имея в распоряжении свободное время, Сая Джон начал совершать долгие прогулки, выводя подышать своих птичек. Лесная биржа Раджкумара находилась всего в получасе ходьбы от его дома, и вскоре у Сая Джона появился своеобразный ритуал – непременно по пути заглянуть в гости, с птичьей клеткой в руке и с газетой под мышкой.

Однажды утром Раджкумар с нетерпением поджидал его у ворот.

– Вы сегодня опаздываете, Сая.

– Опаздываю? Куда?

– Опаздываете с газетой, Сая. – Раджкумар почти выхватил “Рангун Газетт” из рук Сая Джона. – До Сай слышал в доках, что индийская железнодорожная компания собирается опубликовать объявление про тендер на поставки шпал.

– Подряд на поставки шпал?

Майна в клетке Сая Джона защебетала, подражая веселому хихиканью хозяина.

– И что с того, Раджкумар? Контракт с железнодорожной компанией будет означать доставку тысяч тонн тика. Чтобы поставлять древесину в таком масштабе, тебе понадобятся большие команды у-си, пе-си, плотогонов, агентов, администраторов. А у тебя есть только До Сай и один слон. Как ты собираешься выполнять условия такого контракта?

– Эта железнодорожная компания маленькая и новая, Сая, им необходимы недорогие поставщики. Мне не нужно начинать с приобретения древесины, я начну с контракта. Как только я его получу, древесина появится автоматически. Вот увидите. Здесь десятки переполненных складов. Как только они узнают, что я предлагаю аванс, все прибегут ко мне.

– А откуда ты возьмешь деньги на этот аванс?

– Что за странный вопрос, Сая, – чуть застенчиво улыбнулся Раджкумар. – У вас, разумеется. Почему бы не предоставить такую возможность ближнему?

– Но оцени риски, Раджкумар. Крупные английские компании могут уничтожить тебя, превратить в посмешище для всего Рангуна. Тебя могут вышвырнуть из бизнеса.

– Да взгляните, что я имею сейчас, Сая. – Раджкумар жестом обвел свое убогое жилище и полупустой склад. – Это же ничуть не лучше придорожной забегаловки, с таким же успехом я мог продолжать мыть котлы у Ма Чо. Если я собираюсь заставить этот бизнес работать, придется рисковать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бранное слово, обозначающее жителя Западной или Южной Азии, чаще мусульманина; изначально относилось исключительно к выходцам из Индии и Шри-Ланки. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Традиционная бирманская одежда – юбка, завязанная узлом на талии.

Вернуться

3

Город на юго-востоке нынешней Бангладеш.

Вернуться

4

Город-порт в дельте Иравади.

Вернуться

5

Горячая закуска, напоминающая маленькие пирожки или крокеты из бобовых, обжаренные в масле.

Вернуться

6

Традиционная женская блузка, до середины XX века чаще укороченная, затем ставшая длиннее, обычно на кнопках или на завязках.

Вернуться

7

Традиционный нож с закругленным лезвием.

Вернуться

8

Традиционное завершение шпиля почти всех бирманских пагод. Буквально переводится как “зонт” – благоприятный символ в буддизме и индуизме.

Вернуться

9

Как дела? Все в порядке? (хинди)

Вернуться

10

Ярмарка (бирм.).

Вернуться

11

Портовые рабочие, работники на верфях, в более общем смысле – моряки.

Вернуться

12

Капитан, шкипер (хинди).

Вернуться

13

Останься в живых (бенгали).

Вернуться

14

“Носители большого бремени” – чиновники, ответственные за управление различными функциями правительства, аналог европейских министров.

Вернуться

15

Помощник вонджи, “заместитель министра”.

Вернуться

16

Губернатор области, назначаемый королем.

Вернуться

17

Королева (бирм.), титул и официальное обращение к супруге короля.

Вернуться

18

Пионеры – строительные и инженерные войска. Британская индийская армия вела боевые действия в труднопроходимой местности, поэтому было сформировано несколько специальных пионерских полков, подготовленных и оснащенных для проведения дорожных и инженерных работ.

Вернуться

19

Ираноязычный народ, населяющий центральные районы Афганистана.

Вернуться

20

Поза выражения почтения королевским особам – распростершись ниц либо встав на колени, прижаться лбом к полу и вытянуть руки со сложенными ладонями.

Вернуться

21

Пудра и паста из измельченной коры деревьев, традиционная для культуры Бирмы. Ее наносят на лицо и тело для украшения и защиты от солнца.

Вернуться

22

Традиционный бирманский головной убор, платок, повязанный особым образом, напоминает бандану.

Вернуться

23

Тот, кто сдал экзамен Патама по буддийским священным писаниям (букв. репетировать экзамен Патама).

Вернуться

24

Перевязь через левое плечо была сплетена из золотых шнуров, количество которых соответствовало рангу придворного – девять, шесть или три.

Вернуться

25

Традиционная бирманская женская юбка, разновидность лоунджи, в отличие от мужской юбки завязывается сбоку и довольно туго.

Вернуться

26

Генри Томас Годвин (1784–1853) – британский генерал, ветеран 1-й Англо-бирманской войны и главнокомандующий британскими силами во 2-й Англо-бирманской войне, в результате которой был захвачен Рангун и аннексирована вся Нижняя Бирма.

Вернуться

27

Вечнозеленое тропическое дерево высотой 12–18 м с раскидистой кроной.

Вернуться

28

Няня.

Вернуться

29

Так с X–XII веков тайские племена называли их восточные соседи, впоследствии так стали называть территорию королевства Таиланд, но сами жители королевства этим названием не пользовались, в 1939 г. власти изменили его на Таиланд.

Вернуться

30

Персонажи традиционного бирманского кукольного театра – король и королева, принц и принцесса, жрец и божество Гаруда.

Вернуться

31

Один ярд, два ярда, три ярда… (хинди)

Вернуться

32

Сезонный ручей, пересыхающий в сухое время года и наполняющийся в сезон дождей.

Вернуться

33

Персонаж с известной карикатуры XIX века, изображающей китайского работника; “типичный китаец” в западном общественном сознании.

Вернуться

34

Дух-хранитель, который есть у каждого живого существа, жилища, семьи, местности и т. п.

Вернуться

35

Обрезанная с обоих концов сигара, популярная в Азии, “манильская сигара”.

Вернуться

36

Транспортное средство (хинди).

Вернуться

37

Один из официальных языков Индии, распространенный в центральной части страны.

Вернуться

38

Легкая двуколка, в Индии служит для перевозки пассажиров.

Вернуться

39

Народность в Индии, основное население штата Махараштра.

Вернуться

40

Женское божественное начало, богиня-мать.

Вернуться

41

Исход, 9:8–9.

Вернуться

42

Исход, 9:10–11.

Вернуться

43

Хозяин, господин (бирм.).

Вернуться

44

Остановитесь (хинди).

Вернуться

45

Здесь: правда (хинди).

Вернуться

46

Распоряжение (хинди).

Вернуться

47

Домашняя прислуга (хинди).

Вернуться

48

Бенгальское блюдо, рыбное карри.

Вернуться

49

Правительство (хинди).

Вернуться