Катя Саммер. Ксюша Левина
Хорошая девочка

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции,

захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

© Ксюша Левина, Катя Саммер, 2024

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

Иллюстрации в тексте использованы по лицензии © Shutterstock

Изображение на обложке использовано по лицензии © Stocksy,

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Глава 1

– Оксан…

– Роксана! – тут же поправляет подруга и пристально смотрит на меня.

Наши гляделки длятся несколько секунд, а затем я устало падаю на кровать. Голова болит, в глаза будто насыпали песка, но я сдаюсь, так как обещала Роксане, что сегодня мы вместе отдохнем, посмотрим фильм, поедим попкорн и что-то там еще по списку.

На самом деле, если бы не она, я вообще не отрывалась бы от учебы. Мне стоит ее поблагодарить. Но обычно я вспоминаю про эту ее «кинопятницу» в последний момент со стоном разочарования. Спешно заканчиваю работу и скрепя сердце закрываю ноутбук. Родители говорят, что я трудоголик и явно пошла не в них, но я-то знаю, что яблоко от яблони укатилось не так уж далеко: Ивановы-старшие регулярно забывают об отдыхе, ночуют в своей художественной мастерской, а потом встают в четыре утра и, заправившись кофе, тащатся на обрыв рисовать рассвет.

– Окей, Роксан, – говорю, мысленно закатив глаза, потому что в реальности не могу их открыть.

– Что смотрим? – Судя по звуку, она листает каталог фильмов. Зная ее вкус, выбирает какой-нибудь оглушающе громкий боевик с перестрелками. Начиталась про мафию и теперь мечтает о собственном «капо»[1], который будет хорошим лишь для нее одной.

– Может, что-нибудь черно-белое? – предлагаю я без особой надежды. – «Римские каникулы», например. Я кончилась.

– Лучше бы ты на ком-то…

– Фу! – обрываю ее, потому что знаю, что дальше последуют получасовые разговоры о моей несуществующей личной жизни. – Давай не будем про секс. Меня это не интересует.

Только я договариваю, как в лицо прилетает подушка, и мне приходится отбиваться.

– Ну как так? Блин, Анька, мы же молодые и красивые! Нам по двадцать два, а не по восемьдесят! – Оксана забирается на кровать и ложится рядом, оттеснив меня к стене. Вздыхает так томно, что я со стоном приоткрываю глаза, которые раздражает свет, и подглядываю за ней. Ее черные волосы разметались по матрасу и теперь лежат вперемешку с моими светло-русыми.

Некоторое время мы молча смотрим на крошечные звездочки и неоновых бабочек, приклеенные к побеленным деревянным балкам под потолком. Когда мы с Оксаной (тогда она просила звать ее Аксиньей) устроили этот беспредел, нам было лет по тринадцать, и мы пользовались тем, что мои родители не запрещали мне устраивать творческий беспорядок в комнате.

– Неужели тебе никто-никто не нравится? – спрашивает она снова, как будто не слышала ответ раньше. Целую сотню раз.

– Нет, – произношу устало. – Никто-никто.

– Вот не понимаю я тебя. – Оксана включает селфи-камеру и начинает рассматривать нас с прищуром профессионала. – Ты же секси! Тебе вон и губы не нужно увеличивать, и ресницы наращивать – все свое. И в спортзале не надрываешься, как я, а талия и задница что надо. А глаза свои видела? Их будто по пантону подбирали, чтобы цвет был самым голубым из голубых.

– Зато у тебя грудь больше, – пытаюсь переключить внимание на подругу, но тщетно.

– А на твою засматривались старшекурсники на физре, когда ты прыгала. Тебе даже каблуки и платья не нужны, чтобы у всех слюнки потекли…

– Ничего не имею против каблуков и платьев, если они необходимы по дресс-коду.

Или когда на улице невыносимо жарко. Не понимаю девочек, которые ходят в штанах в сорокаградусную жару.

– Ага, но в универ таскаешься в джинсах и кроссовках.

– Главное, чтобы было удобно, разве нет? – пожимаю плечами. – У меня сумка тяжелая, и из-за нее постоянно задирается юбка.

– На радость парням!

– Да плевать мне на этих парней, – бормочу в который раз и, прикрыв глаза, массирую веки. – Все, о чем я могу думать, – это как попасть на хорошую практику.

– А до этого – как сдать экзамены, как написать курсовую, как поступить в универ… – перечисляет Роксана с явным осуждением. – Эх, такие данные пропадают!..

– Не в данных счастье.

– А в чем? В твердых карандашах и обрезках картона? Ладно. Я над этим поработаю, – авторитетно заявляет Оксана и, будто волшебница, достает из ниоткуда колоду карт Таро.

– Мне не нравится ни твой способ, ни твой вкус на парней, – говорю я ей, но вряд ли мое мнение имеет значение. Если Оксана Плотникова решила погадать, никто не убежит от расклада.

– Эй, а что не так с моим вкусом? – Она щурит глаза, но на меня это не действует.

– Ах, Ник! О, Ник! Я люблю Ника! – хохочу я и выставляю руки перед собой, чтобы еще раз не получить подушкой в лицо от любимой подруги.

– Ничего ты не понимаешь! – возмущается она. – Ник и правда самый классный парень из всех, кого я встречала!

Спорить с ней бесполезно, ее помешательство на представителях мужского пола (еще и не на самых лучших особях) не поддается разумному объяснению. Так же сильно, как я люблю архитектуру, она боготворит парней.

– И что же в нем классного? В твоем Нике?

Я правда пытаюсь понять, что Оксана нашла в нашем одногруппнике Голицыне. Он, конечно, симпатичный, но не настолько, чтобы все, от первокурсниц до аспиранток, вешались ему на шею.

Да, он талантлив. Я помню просмотры по рисунку, где наши с ним работы стояли рядом в числе первых: моя, написанная за шестнадцать часов кропотливого труда, и его… сделанная на коленке за пару часов, в течение которых он успел поболтать со всеми подряд и трижды сбегать выпить кофе из автомата. Талантливый, но до жути безответственный! По моему мнению, таким, как этот Ник, нечего делать среди архитекторов.

– Он бьет татуировки, – говорит подруга и просит подуть на колоду. – Он веселый. У него самая лучшая в мире улыбка.

– И между вами ни-че-го общего.

– Ну это пока! – смело заявляет она. – И знаешь что? Я уверена, что он будет моим. На сто процентов. И карты так говорят, и я чувствую, а интуиция у меня отлично работает.

Видимо, не в этот раз.

– И тебе плевать, с кем он спит?

– А я не хочу ничего об этом знать! – тотчас перебивает она. – Никаких сплетен, никаких слухов – нет, нет и нет. Это мешает мне посылать сигналы в космос, понимаешь?

Если она не будет пересказывать всю информацию о Голицыне, собранную из самых разных источников, неужели я наконец перестану слышать это имя по тысяче раз на дню?

– Я поняла, что трачу слишком много ресурсов на то, что думают о Нике другие. Больше не хочу иметь дела с информацией, которую не получила из первых, – она показывает мне свои ладони, – рук. С бывшими его потом разберусь. Так, Аннабель-Ли! – Роксана прекрасно знает, что меня раздражает мое полное имя, и все равно специально зовет так, чтобы привлечь внимание. – Пока я тасую карты, сосредоточься и думай о парнях. Только не о Голицыне! ОН МОЙ!

– А вы точно таролог? – усмехаюсь я.

– Он джентльмен… – продолжает перечислять мнимые заслуги Голицына.

Да уж, джентльмен, который проявляет уважение только к тем юбкам, под которые хочет залезть. И то, пока не добьется желаемого.

– …прыгающий из койки в койку, – договариваю за подругу. В женском туалете я много слышала о его похождениях. – И он не твой, потому что ты достойна гораздо большего.

– Он просто еще не встретил ту самую, – защищает его Оксана.

– И это, конечно, будешь ты? Так вы вроде бы встречаетесь через день на работе. Как он до сих пор не понял, что ты та самая единственная?

– Если ты будешь болтать, карты предскажут твой скорый и мучительный провал на экзамене. – Она угрожает мне тем, что действительно может напугать. Бр-р. Не сдать зачет для меня хуже прилюдного отказа того же Голицына, если судить жизненными приоритетами Оксаны. – Так, готова?

Я смотрю в ее темно-карие глаза и почти верю в то, что она делает, хотя отношусь к астрологии, нумерологии, тарологии – или как ее там – очень скептически. Но уж слишком профессионально Плотникова сверлит взглядом рубашки карт.

– Итак, что же у нас грядет… – Оксана переворачивает одну и складывает губы трубочкой. – Хм. Прекрасный незнакомец. – Она задумчиво склоняет голову вбок, а потом выдает как-то по-особенному торжественно: – Которого ты, между прочим, знаешь!

– Значит, знакомый незнакомец? – уточняю недоверчиво, но подруга не считывает мой сарказм и продолжает раскладывать карты.

– И тайная страсть. Вау! Это очень крутая карта! – произносит она почти что с завистью.

– С незнакомцем?

Меня даже слегка забавляет ее вера в разноцветные картонки.

– Нет. С обольстителем.

– Как мило, – тру я лоб и выдыхаю. – Какой-то ходячий оксюморон и страсть с обольстителем. М-м-м. Это так на меня похоже. Ну и где там мой мистер Грей?

– Предательство, – шепчет поперек моих слов самопровозглашенная гадалка и во все глаза глядит на третью карту.

– Кто это меня собрался предавать? Обольститель? Незнакомец? Или…

– Ты! Ты предашь очень близкого тебе человека.

В глазах Оксаны вдруг отражается такой ужас, что я вырываю карты из ее рук и прячу за спиной, чтобы подруга не смогла дотянуться до них.

– Все, хватит. Сеанс окончен.

– Эй, этих карт нельзя касаться! Они будут врать!

– Вот они и врут, нечего было их лапать!

Оксана тянется ко мне, но я резко вскакиваю с кровати и кидаю колоду на стол. Пара карт вылетает и падает на пол, но я на них не смотрю – даже знать не хочу, что там.

– Вот! Вот видишь! Тайная страсть и предательство! Я же говорила! Я говорила! – указывает она на перевернувшиеся карты, но, как по мне, это полный бред. Ей бы «Натальную карту» вести! Такую соведущую этот Гусев (или как там его) потерял!

– Если мы будем трепаться, а не работать… то есть смотреть фильм, то я пошла заниматься, – упершись бедром в стол и скрестив руки на груди, говорю уже спокойнее, чтобы не раздувать спор.

– У тебя язык от этих самых занятий заплетается. Не хочу фильм, – психует подруга.

Она явно дуется на меня. Как всегда. Обычно я выжидаю минут пять, и мы возвращаемся к тому, чем собирались заняться, но если она сейчас скажет еще хоть слово о Нике или знакомых незнакомцах… Я уйду к бабушке есть жареную картошку (они с дедом живут в соседнем доме) и оставлю Оксану наедине с ее картами. Я люблю подругу, но разговоры про мою судьбу и эфемерных парней, которые мне почему-то обязательно нужны, будто без них никакой жизни нет, уже сводят меня с ума. Как и ее тайная влюбленность в Ника. Настолько тайная, что о ней знают все. Он скоро начнет сниться и мне, если Оксана не перестанет о нем болтать.

Помимо встреч в университете, они с Голицыным работают в тату-салоне, и Плотникова сама видит, сколько девчонок постоянно трется рядом с ним. Да к нему вечно очередь стоит из наших одногруппниц (разве что только я не набила себе у него ласточку или перышко). Не могу смотреть на то, как она столько времени страдает из-за какого-то… донжуана (идиота). Даже если он ее заметит, сколько продлится их роман? Он точно разобьет ей сердце. Хотя, может, так и надо? Может, это будет чем-то вроде боевого крещения Голицыным, после которого к ней наконец вернутся мозги?

Проходит три с половиной минуты, судя по настенным часам над рабочим столом, когда Оксана встает с кровати и идет к моей мотивационной доске – тоже, кстати, ее идея. Она пришла в прошлую пятницу с огромным художественным планшетом метр на метр, канцелярскими кнопками и маркерами. И бутылкой просекко, из которой я выпила лишь два глотка, но не суть. Было весело. Мы повесили доску на стену и прикрепили туда вырезки из журналов. Теперь там красуются глянцевые люди, на которых я хочу равняться в профессиональном плане, здания, которые мечтаю построить, и студии, в которых с удовольствием поработала бы. А по центру очень крупно и красивым почерком Роксаны написано: «Аполло Арт», и все стрелочки на доске визуализации указывают именно сюда.

Почему? Там работает один из трех архитекторов, которых я считаю лучшими в своем деле. «Аполло Арт» построили, на мой скромный взгляд, самое красивое здание в стране – культурное пространство «Кристалл». И именно в «Аполло Арт» у меня есть реальная возможность попасть на практику, потому что два других бюро находятся за тысячи километров от нас.

– А он красавчик, – экспертно заявляет Оксана, глядя на Андрея Аполлонова, руководителя и ведущего архитектора «Аполло Арт».

И что это значит? Только то, что пять минут обид на меня прошли и мы с ней снова разговариваем.

– Он профессионал. – Я очень стараюсь говорить безразлично, потому что тяжело не согласиться с Роксаной и перестать разглядывать его.

Приходится напоминать себе в который раз с прошлой пятницы, что Аполлонов прежде всего крутой архитектор. И меня в первую очередь интересуют его профессиональные достижения, а не татуировки на накачанном теле, о которых на парах, что он ведет у нас последние полгода, без конца болтают одногруппницы. Не хочу уподобляться им. Тем более учитывая его звездный статус в архитектурных кругах и запредельную недосягаемость.

Вот поэтому у меня и нет парня. Потому что мне не нужны простые смертные, я мыслю другими масштабами.

– О, у него татухи под рубашкой, видела? – пищит Роксана. – Почему я раньше не замечала…

Потому что она вечно прогуливает универ и не слышала бурные обсуждения бицепсов Аполлонова, проглядывающих через рубашку. А я, конечно, видела. Это же я его вырезала из архитектурного журнала по приказу моего личного таролога. Я там все, что могла, рассмотрела, сидя с маникюрными ножничками.

– Он женат?

– Понятия не имею, – отвечаю я, а сама, чтобы не думать о гипотетических женщинах Аполлонова, размышляю о том, успею ли сдать историю искусств на три дня раньше срока, чтобы расслабиться и сосредоточиться на курсовой. Ну в принципе, если сегодня Оксана быстро уснет и я накидаю первые десять пунктов таблицы, останется…

– Эй! Ты опять ушла в себя?

– Нет-нет, я слушаю.

Где бы взять сонную пыль, чтобы усыпить Оксану и не терять времени зря?

– Может, поедем на вечеринку к Нику? – внезапно предлагает подруга, уткнувшись в телефон.

– Я – пас.

– Голицын только что выложил пост, где зовет всех…

– У нас же кинопятница!

– Ладно, – сдается подруга.

Она стонет и находит под пледом на кровати пульт от приставки, чтобы включить первый попавшийся в новинках фильм, заранее зная, что уснет меньше чем за час, а я пойду клеить макет, потому что мне скучно ничего не делать руками. Почему, если есть возможность, не делать макет? Вот только Оксана не позволит мне это сделать, пока не спит, так что нужно просто пострадать от безделья минут сорок, а может, и меньше.

– Ты же лежишь и ждешь, пока я усну, чтобы достать клей? – спустя минут десять раздается ее голос из полумрака.

– Да, – признаюсь я.

– Ты неисправима.

Я знаю. И в уравнение моей подчиненной контролю и расписанию жизни однозначно вписывается ровно ноль ее спутников. Ну уж точно не два, как кое-кто мне нагадал.

Глава 2

– Так, девочки! Пока не начнем торжественную часть, по залу не бродим. Стоим на входе, раздаем программки, – командует мама и в который раз поправляет выбившуюся из высокой прически прядь волос. – Если встречаете деятеля культуры, делаете что?

– Улыбаемся и машем? – хихикает Роксана и ловит тяжелый взгляд.

– Дети мои, вы сведете меня с ума! – проговорив традиционно, она пытается спрятать смущенную улыбку. Для мамы нас с тринадцати наших лет двое, а вот Роксана никак не привыкнет, что у нее есть вторая, пусть и не родная, но мать.

Окси за годы нашей дружбы стала почти членом семьи. Она еще со школы остается у нас каждый раз, когда ссорится со своими – пару раз в месяц точно. Дедушка часто шутит, что нас с Оксаной перепутали в роддоме, потому что по духу (и любви к пышным торжествам) она гораздо больше вписывается в семью Ивановых, чем я, не любящая толпы гостей, алкоголь и громкие разговоры. Плюс последние десять лет мама красится в жгучую брюнетку, поэтому даже внешне Оксана не кажется чужой. И она не первый раз помогает на выставках моих родителей и знает, что не стоит лишний раз шутить и нервировать маму. Через пару часов, когда родители получат порцию заслуженных комплиментов и напряжение спадет, – пожалуйста, но не сейчас.

Чтобы разрядить обстановку, я обнимаю маму, шепчу ей, что все будет хорошо, и помогаю избавиться от надоедливой кудряшки, спрятав ту под красивую заколку. Мама делает глубокий вдох, а затем убегает от нас в самую гущу толпы. Мы с Роксаной остаемся у входа в выставочное пространство, где встречаем гостей. В черных строгих платьях, не самых удобных туфлях (все ради искусства) и с бейджиками. Наша работа настолько бесполезна, что ее мог бы выполнять даже стол, на котором лежат программки, что нужно раздать. Просто… стоять. Столы умеют это явно лучше нас. Тем более что никому лишние бумажки не нужны. Сегодня первый, самый важный день, и обычных людей, которые мало что смыслят в искусстве и которым действительно могут понадобиться программки, тут нет. Все сплошь художники, члены Союза дизайнеров России, члены Союзов художников России, члены Союзов дизайнеров и архитекторов, так что…

Обычно мы стоим, улыбаемся и тихо придумываем этим важным персонам смешные хобби или озвучиваем их вероятные мысли, но сегодня Роксана почему-то на взводе.

– Я изучила твою натальную карту! – говорит она мне на ухо, урвав пару секунд наедине.

– Начинается…

И почему эта ерунда никогда не предостерегает саму Оксану, если она так чертовски профессионально в ней разбирается?

– Итак, – подруга снова склоняется ко мне, поприветствовав пожилую пару, – тебе нужно быть готовой к…

– Ага. – Я пропускаю все ее слова мимо ушей и просто соглашаюсь. Соглашаться проще, а не знать свое будущее – прекрасно.

– А еще тебе нужно выручить меня завтра, – будто бы между прочим говорит Оксана.

– И это тебе тоже карты подсказали?

– Ну почти, – отвечает она и улыбается женщине в жемчужных сережках, словно сошедшей с картины Вермеера, разве что без вычурного головного убора. – Меня пригласили на очень крутой фестиваль. Что? Ну он и правда крутой, билетов не достать, их раскупили еще месяц назад.

– Я рада за тебя, – говорю уныло. И не потому, что тоже хочу на крутой фестиваль, а потому, что чувствую – ее слова сулят мне проблемы.

– Но это с ночевкой. Поэтому в понедельник я опоздаю.

– В понедельник контрольная точка по курсовой, – напоминаю я.

– Ага, вот и я о том же. Прикроешь меня? Я буду очень спешить. Честно-честно.

– Зачем тогда ехать, чтобы потом спешить? – Я честно-честно не понимаю логики.

– Потому что такая возможность выпадает раз в жизни!

– А у тебя, кажется, каждый месяц.

Оксана надувает губы, но не отстает. Улыбается шире, хлопает длинными наращенными ресницами, на которые никогда не жалеет денег, предпочитая лишний раз не поесть. Объясняет это тем, что голод полезен для фигуры, но я не знаю чем: она и без того стройная, разве что грудь больше моей, только это ведь плюс.

– Что еще? – догадываюсь по ее выражению лица.

– Эскизы. Помнишь, я говорила, что моему клиенту нужны эскизы?

– Помню. – Здороваюсь с вновь прибывшими гениями, пока Оксана наглеет. – Программку, пожалуйста. Приятного просмотра! – улыбаюсь я мужчине, который на меня даже не смотрит. Он смотрит на декольте своей спутницы, которая как минимум в три раза моложе его. Ага, пока не замечает мое декольте, черт бы его…

– Ты обещала, что поможешь мне.

Непроизвольно горблюсь, чтобы он прекратил, но делаю только хуже, поэтому попросту поворачиваюсь к нему спиной.

– Да, а ты до сих пор не скинула ТЗ.

– Программку. – Роксана протягивает брошюру, но ее жест демонстративно игнорируют. Мы как будто флаеры на улице раздаем. – Ну вот я, кажется, забыла.

– Кажется?

– Ага, но, Ань, там всего пару шрифтов подобрать, ничего такого, правда-правда. Я все-все пришлю, но завтра эскизы нужно показать и утвердить, а меня не будет в городе. Съездишь в тату-салон? Я ключи дам, там никого не будет. Ты можешь даже поработать в комнате для гостей, если нужно. Тепло, тихо, кофе, интернет, розетка…

– Ты шутишь? – Я широко распахиваю глаза и говорю громче, наплевав на приличия. – Контрольная точка в понедельник, какие эскизы?

– Анечка, солнышко, почистишь карму, и будет тебе счастье! Ну хотя бы просто отнеси мои наработки, я не могу скинуть все по телефону, как обычно. Это постоянный клиент, лично нужно. И он не очень… силен во всех этих технологиях, человек старой закалки. Я сегодня вечером и шрифты найду, и виньетки сама нарисую и распечатаю. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Оксана складывает руки в мольбе и выпячивает нижнюю губу, изображая чертова ангела. Ей наплевать на старушку, что тянет морщинистые ладони к программкам.

Ну вот, я уже попалась. Проговариваю про себя все дела, которые нужно успеть, и понимаю, что теоретически, но только теоретически, я могу впихнуть туда салон и клиента Оксаны, если возьму с собой курсовую, чертежи, ноутбук, но…

– Будешь должна, – бурчу я, потому что моя подруга – ведьма и ей невозможно противостоять. Поправляю волосы и улыбаюсь, приветствуя новых гостей.

– Программку? – кричит она вслед той самой старушке, которая ее уже не слышит. – Разумеется! Конечно. Что угодно! Ох, смотри, кто пришел!

Черт!

Плотникову прямо-таки распирает от восхищения. А я сильно напрягаюсь и застываю на вдохе.

– Здравствуйте, Андрей Григорьевич, – выдыхая с немного нервной улыбкой, говорю нашему преподавателю, который, не зная об этом, украшает мою доску желаний. Ну не он в смысле! А его архитектурное бюро. – Программку?

Протягиваю ему, и мне кажется, что у меня дрожат пальцы. Это все потому, что меня вдохновляет его талант и я хочу на него равняться! Но надеюсь, он не заметит.

Быстро прячу руки за спиной и уже искренне ему улыбаюсь, потому что видеть такого талантливого человека на выставке приятнее, чем всех остальных, вместе взятых. Аполлонов определенно самый ценный гость, даже несмотря на то, что прямо сейчас добрая половина преподавательского состава Института архитектуры и дизайна рассматривает картины моих родителей. Еще бы не рассматривали – афиши выставки висели на первом этаже нашего корпуса весь месяц. Завтра сюда приведут первокурсников. И если бы не конец учебного года, каждый второй преподаватель останавливал бы меня в коридорах, чтобы восхититься, как моя мама филигранно работает с мастихином.

Быть частью такой творческой и знаменитой семьи – ответственность, нести которую сложнее, чем можно представить. В страхе получить незаслуженные привилегии я всегда работала вдвое усерднее. Возможно, поэтому никто и никогда не упрекал меня в использовании родственных связей и чем-то подобном. Нет. Наоборот, все очень сильно удивлялись, если я не проскакивала по каким-то дисциплинам автоматом.

– Здравствуйте, Анна, – обращается ко мне Аполлонов, а мой взгляд невольно скользит вниз на расстегнутый воротник темно-зеленой рубашки и задерживается на выглядывающих чернильных узорах.

Интересно, что там, потому что на вырезках из журналов были видны татуировки только на руках. И потому что сам факт, что у него есть тату, удивляет меня. Как будто рукава и другие наколки – это скорее прерогатива того же Голицына, а не серьезного мужчины, который возглавляет одно из лучших архитектурных бюро. Как будто Аполлонов на самом деле совсем не такой, каким кажется на первый взгляд, и скрывает нечто…

– А я Роксана! – спешит подсказать ему подруга. – Тоже учусь у вас.

Я резко возвращаю взгляд выше и успеваю заметить на лице Андрея Григорьевича легкое… недоумение? Вероятно, потому что никакой Роксаны в нашей группе нет, а ее он попросту не узнает.

– Конечно, Роксана, – вежливо кивает он. – Выставка ваших родителей? – а потом снова обращается ко мне, и я боковым зрением замечаю, как откровенно Оксана разглядывает его.

– Да… – Я уже делаю вдох, чтобы начать рассказывать заученный текст о выставке, но… это все. Разговор окончен. Аполлонов отворачивается от нас и спешит к моим родителям. А я смотрю ему вслед одну лишнюю секунду, которой оказывается достаточно, чтобы возбудить в Оксане интерес.

– Да? – шипит она на ухо, вырывая меня из сумбурных мыслей.

– М-м, что?

– Просто «да»? Иванова, а вдруг это была твоя судьба?

– Кто?

– Аполлонов! Он может быть и твоей тайной страстью, о которой рассказали карты, и знакомым незнакомцем.

Я еще раз мельком смотрю в сторону преподавателя и… очень сильно в этом сомневаюсь. Судя по его холодному, четко оценивающему взгляду и тому, сколько всего он добился в свои двадцать девять, вряд ли в его жизни есть место страсти со студенткой, которая не сделала себе в архитектуре имя. Я вообще не представляю, как можно совмещать холодный архитектурный расчет и пылкость, о которой твердит подруга.

– Это точно твоя судьба! Прятаться по подсобкам, запираться в университетских кабинетах… Романтика же!

Роксана явно перечитала любовных романов.

– Не вижу ничего романтичного, – отвечаю спокойно. – Да и преподает он у нас последнюю неделю. Так что недолго бы длился наш роман.

– Сухарь ты, Аня! Если судьба, то…

– И что мне нужно было сказать судьбе? Я ваша навеки? Роксана, пожалуйста, давай не отвлекаться. – Я начинаю раздражаться, но подругу уже не остановить.

– Анька, ну ты посмотри! Он же просто и-де-ал! Только глянь, какие пропорции головы…

Она резко толкает меня в сторону зала, где Аполлонов стоит рядом с нашей историчкой, которая способна поддерживать разговор только на две темы: о революции тысяча девятьсот семнадцатого года и о ньюфаундлендах, которых разводит. И, судя по унынию на лице Андрея Григорьевича, речь сейчас идет о собаках.

– Смотри, какой нос, какие скулы! А глаза! – Кажется, Окси должна сейчас лопнуть от эстетического оргазма.

– Ладно, он хорош. Довольна? – соглашаюсь я с тем, что и сама знаю. Чувствую, как начинают гореть уши, и отворачиваюсь, пока Аполлонов не заметил, что мы пялимся на него.

– Да, довольна! И он не просто хорош, – она на мгновение отвлекается, чтобы вручить программку очередному гостю и пожелать приятного просмотра, – а идеален! Я б такого нарисовала… Вот бы он нам позировал, а не тот дед. Помнишь? В конце прошлого семестра?

– Деда рисовать сложнее и интереснее. Морщины, складки, – говорю я, но мои аргументы разбиваются о троекратное «фу» в исполнении подруги.

К счастью, это слегка остужает градус разговора, и мы больше не возвращаемся к обсуждению Андрея Григорьевича, который нервирует меня одним своим присутствием. Я чувствую себя гораздо свободнее и увереннее, когда вижу его на доске у меня в комнате, чем здесь или в аудитории.

Спустя почти два часа, когда народ допивает игристое и разбредается по углам, чтобы посплетничать, я не спеша собираю в коробку разбросанные повсюду программки. Роксана уже трется у фуршетного стола, салютует мне тарталеткой с икрой и жестами предлагает присоединиться, но я успела перекусить перед выставкой, так что прохожу мимо.

Отвлекать родителей не хочу. Тем более от разговоров о великом с такими же, по всей видимости, гениями. Поэтому, осторожно погладив маму по спине в знак поддержки, прохожу к кофейным столикам и устало падаю в кресло. Беру первый попавшийся журнал и от скуки листаю его. Мои родители – идеальные представители классицизма, поэтому об их выставке не говорят в желтой прессе, а у входа в здание не толпятся обезумевшие журналисты. Родителей ни разу не обвиняли в антисемитизме, как случилось на Documenta-15 не так давно, или в излишнем внимании к детям, как бедного Гогена. Здесь сейчас тихо и спокойно. Даже слишком. Идеальная репутация и симметрия картин – вот девиз художников Ивановых. Я, конечно, могла бы провести эти два часа с большей пользой для успеваемости и опередить план, который расписала себе на несколько недель вперед, но чего не сделаешь из любви к близким?

– Детка, я помчала! – где-то рядом раздается голос Роксаны, и я вздрагиваю от неожиданности.

Она перегибается через спинку кресла и смачно целует меня в щеку. Я собираюсь возмутиться, но вижу большую спортивную сумку у нее за спиной, которая ну никак не сочетается с вечерним платьем.

– Ты все-таки домой? Точно?

– Да, – говорит не очень уверенно, но тут же отвлекает меня, как делает это всегда: – Я, кстати, случайно захватила твою кофточку. Ну ту, со стразами на воротнике…

– Случайно? – выгибаю бровь. Пусть наши вещи и перемешались на полках, меня не обманешь. Я точно знаю, когда Оксана врет. – Ту самую, которую ты у меня неделю просила?

– Представь? – она запрокидывает голову и смеется. – Надену на тусовку, можно? В понедельник постираю, во вторник верну.

– Окей, – не спорю, потому что волнует меня другое. – Она извинилась?

Я про маму Оксаны. У них очень странные отношения. С тех пор как родители Окси развелись, ее мать с завидной регулярностью срывается на ней, обвиняет во всех смертных грехах и гонит из дома. В остальное время она прекрасный образцовый родитель, но мне этого не понять. Я слишком часто видела слезы подруги, чтобы иначе воспринимать ситуацию.

– Нет, конечно, не извинилась, ты что? Скорее бы Ник признался мне в любви, – болтает Оксана все о том же. – Как всегда, сделала вид, что у нас все нормально, ничего не произошло, и спросила, что я буду на ужин. Спустя месяц молчания. Шла на рекорд. С другой стороны, у нее там Сатурн так неудачно стоит, что… короче, не могу ее винить. Ей сейчас по всем аспектам нужен второй шанс и прощение близких, понимаешь?

Э-э, нет и никогда не пойму, но эту дурь с картами и звездами не выбить из человека, который существует по законам астрологии лет с двенадцати.

Дольше всего Оксана жила у меня семь недель. И никому, кстати сказать, не мешала. У нас дома только рады были, что появился лишний рот, куда можно было сгружать еду, потому что мама с бабушкой всегда готовили в два раза больше, чем нужно.

– Окей, напиши, как доедешь, хорошо? Может, тебе такси вызвать? – спрашиваю я, потому что Оксана неплохо зарабатывает, но обожает экономить буквально на всем. И в кромешной темноте ездит на общественном транспорте, пока я за нее волнуюсь.

– Да нет, меня подкинут.

– Кто?

– Друг.

О, и ее улыбка означает, что это точно не просто друг.

– И этот друг не Ник?

Оксана снова заливисто смеется и еще раз целует меня. Затем разворачивается и уже делает пару шагов, когда бросает через плечо, что завтра скинет мне гороскоп на неделю.

Глава 3

Кажется, этот дождь никогда не закончится. Он начался неделю назад и все льет и льет, убаюкивая так, что глаза слипаются, стоит устроиться хоть сколько-нибудь удобно. Ненавижу сырость. В такую погоду хочется лежать под пледом, поставив на живот ноутбук, бесконечно менять детали в проектах, доводя те до совершенства, или строить в «Симс» шикарные особняки без дверей, чтобы потом наблюдать, как никто не может туда ни войти, ни выйти, а не это вот все.

Я едва не клюю носом. Заставляю себя не спать, но тело не слушается, и в какой-то момент карандаш все-таки выскальзывает из пальцев. Вздрогнув, я наклоняюсь, ощупываю пыльный ковер студии и забираюсь пальцами под кресло. А напоровшись на что-то мерзкое, мигом просыпаюсь.

– Фу, ну что за свиньи?

Я влезла в жвачку.

Спешу в туалет и, тщательно намылив руки, тру их изо всех сил после соприкосновения с чужими бактериями. Тру и изучаю свое отражение в залапанном зеркале. Видимо, я все-таки успела уснуть: на щеке остался отпечаток пружины альбома, одна стрелка стерлась, еще и глаза красные.

– Аннабель-Ли, нужно больше заботиться о своей внешности, – ворчу я на себя, пародируя тон мамы, утонченной души, которая и на посиделках у костра выглядит как самая настоящая леди.

Она всегда называла меня именно так и никак иначе – гордилась вычурным именем дочери и на ночь вместо «Колобка» читала стихи Эдгара Аллана По. Я помню недоумение воспитателей и мамочек в детском саду, когда малышка Анечка Иванова в костюме снежинки забиралась на стульчик, чтобы зачитать:

Оттого и случилось когда-то давно
В королевстве приморской земли, —
С неба ветер повеял холодный из туч,
Он повеял на Аннабель-Ли;
И родные толпой многознатной сошлись,
И ее от меня унесли,
Чтоб навеки ее положить в саркофаг,
В королевстве приморской земли[2].

Вернувшись в гостевую комнату, я падаю на мягкий продавленный диван и быстро-быстро моргаю. Меня слишком сильно тянет в сон, чтобы я могла продолжать работать. Вчера, вернувшись домой с выставки, я догнала по плану все, что успела упустить, и в итоге легла лишь в пятом часу утра. Зато подготовилась к контрольной точке на все сто процентов и сбросила этот камень с души. Теперь, правда, голова гудит от переизбытка информации. Хочется хоть как-то снять напряжение. Обычно помогают сериалы вроде бесконечной «Анатомии страсти», параллельно с которыми я могу делать наброски в скетчбуке. Или чтение книжки. Или вечер в компании моей безумной семьи. Выход из зоны комфорта в любом его проявлении – тоже отличный способ справиться с тяжелой головой, так что я решительно закрываю ноутбук и тру уставшие глаза.

В салоне тихо, только иногда из кабинета, где работали еще до моего прихода, доносятся приглушенные разговоры и жужжание машинки для нанесения татуировок. Я роюсь в стопке журналов на столике в надежде найти для себя хоть какое-нибудь развлечение. С обложек всеми частями тел мне улыбаются полуголые девицы, забитые татушками с головы до ног. Текст написан на английском и не представляет никакого интереса, но это хоть немного бодрит, так что я хватаю прошлогодний январский выпуск и начинаю листать страницу за страницей.

Модели мне незнакомы, знаменитостей тут нет, хотя в одной из статей мелькает знакомое имя. Орландо Блум. Роксана долго сходила по нему с ума, мне интересно, но… тут, увы, без фото. И… О! Мне не показалось? Нет. Я впиваюсь пальцами в журнал с такой силой, что костяшки белеют и мнут страницы. Потому что прямо на меня смотрит глянцевый… Андрей Григорьевич Аполлонов собственной персоной! Тот самый из «Аполло Арт»! Еще и во всей красе. Со спины и даже полубоком. О мой бог! Я, конечно, полагала, что у него не пара витиеватых узоров на все тело, но это… это и правда впечатляет.

Вздрогнув, я передергиваю плечами, а по рукам бегут мурашки. Меня бросает в жар, пока я читаю под фотографией комментарии о том, что Аполлонов, которого здесь зовут чуть ли не будущим русской архитектуры, в свой короткий визит в Америку удостоился чести поработать с одним из самых дорогих в мире тату-мастеров. По взаимной любви, так сказать, потому что татуировщик отменил сеанс у самого Конора Макгрегора (кто бы это ни был), чтобы посвятить целый день кумиру, чье арт-пространство в Москве не оставило мастера равнодушным.

Пробежав глазами страницу, я все же закрываю журнал, и тот летит обратно в стопку, потому что пялиться на Андрея Григорьевича кажется чем-то… запретным. И бесполезным. А я всегда за удобство и рациональность. Чтобы отвлечься, я опять берусь за свой скетчбук. Постукиваю по листу карандашом, только выходит как-то нервно. Совершенно неуместные мысли так и лезут в голову – это все возбужденное воображение. Привычка эскизировать в любую свободную минуту появилась у меня еще в детстве из-за родителей. Они рисовали всегда и везде: на салфетках в кафе, в блокнотах, на обложках моих школьных тетрадок во время родительских собраний, на крошечных обрывках чеков. Всюду по дому были разбросаны их рисунки – хорошие и не очень, детальные и совершенно не проработанные. Как только я освоила азы, то стала подражать им, и теперь это нечто на уровне мышечной памяти вроде умения ходить.

Вожу по бумаге твердым грифелем и очень быстро понимаю, кому принадлежит лицо, что смотрит на меня теперь с собственного рисунка. Аполлонов. Не тот, что в журнале, а тот, которого я запомнила при встрече. В мыслях тут же всплывают слова Роксаны про «и-де-ал», и я улыбаюсь без повода. Глупо, что я в целом согласна с ней, хотя для меня совершенство обычно спрятано в недостатках. Я не люблю симметрию, классику, простоту и считаю, что Лаокоон куда круче Аполлона…

Видимо, раньше, потому что сейчас я прохожусь совершенно неподходящим для наброска карандашом по арке Купидона[3] – я запомнила этот изгиб, когда Андрей Григорьевич поздоровался со мной. Обозначаю мелкий шрам у линии волос более светлых на концах – он бросился мне в глаза. Частичная гетерохромия – пятнышко на радужке левого глаза. Рисунок выходит, конечно, паршивым и не передает внешность по-настоящему. Злюсь, и блокнот летит к журналам, а я в очередной раз устало тру глаза. Опять сухость. И нет с собой капель. Нужно умыться и выпить кофе, потому что клиент Роксаны явно непунктуален. Я просто усну, пока он придет.

Я поправляю топ, закатываю рукава клетчатой рубашки, чтобы умыться прохладной водой и избавиться от остатков макияжа, а после вытираю руки о темные легинсы, потому что все салфетки использовали, и перехожу в небольшую кухню, где можно выпить кофе. Когда аппарат смолкает, выдав порцию эспрессо, я вдыхаю приятный аромат и слышу, как мастер, работавший в кабинете, наконец прощается с клиентом. Видимо, теперь я останусь совсем одна. И закрывать салон тоже придется мне. Это не впервые, но я вечно боюсь забыть что-нибудь выключить. А вдруг потом у Роксаны будут проблемы?

Добавляю в кофе огромную порцию взбитого бананового молока и собираюсь вернуться в гостевую комнату, но замираю на полпути.

– Ник? – Я подозрительно щурюсь и делаю шаг вперед, чтобы разобрать, чем там занимается мой одногруппник. А он, раскинув ноги, уже сидит на диване в черной рваной футболке и потертых джинсах, копается в бумагах, что-то листает – в полумраке ничего не разберешь.

Не то чтобы мы были близко знакомы. Я больше тусуюсь в компании заучек, а он из тех, кто интересуется буквально всем, кроме учебы, но обознаться я точно не могу. Другие Ники в салоне не работают. Он вообще такой один. Уникум! Высокий, крепкий, со слишком пухлыми губами и темными волосами. Не короткие, не длинные, с челкой, которую он зачесывает набок пальцами каждые три минуты, – не один раз я слушала оды этому жесту от Роксаны. У него на лице куча родинок, а ширинка (мне так кажется, по крайней мере) всегда на низком старте, чтобы расстегнуться и выпустить на волю… ладно, мне духу не хватит продолжить.

– Эй, ты что там!..

Черт! Сердце разом уходит в пятки. Под ногами будто трескается земля, и я лечу вниз, потому что на коленях Ника мой – мой! – блокнот с эскизами. И дело совсем не в том, как и насколько хорошо (или плохо) я рисую, совсем нет. Просто это мое личное пространство и там… там есть очень личные наброски, которые даже Роксана не видела.

– Аполлонов? – нарушает тишину насмешливый голос Голицына. – Слушай, Санта-Анна, ну это же такая банальщина! Значит, наша святая отличница влюбилась в препода?

Он усмехается, и родинки на его лице оживают. Улыбается, обнажая зубы, и очень внезапно напоминает мне хищника. Ник определенно похож на голодного зверя и, признаться, пугает меня.

– Отдай. Это не…

– Ну правда, Санта-Анна, неужели он достойный кандидат?

Ник рассматривает мой последний рисунок, подняв руку так, что мне до него не достать. Смотрит на просвет, прижав к зеленой лампе, качающейся под потолком, и подозрительно щурится, а я ставлю стаканчик с кофе на столик и делаю шаг.

– О-бал-деть! Ну просто портретное сходство! Сразу видно, что рисовали любящие, – смакует он это слово, как конфету, – умелые пальчики, – и переводит взгляд на меня все с той же мерзкой улыбочкой. – Святая Анна, не ожидал, не ожидал….

– Это просто…

– Что? Задание по рисунку? Не припомню. Кажется, голову Аполлона мы рисовали курсе на первом… Или втором?

– Отдай. Просто он фактурный. Я тренировалась!

– Санта-Анна, врать нехорошо, ты же святая!

– Отдай!

– Слушай, нет, так не пойдет. – Он задирает руки еще выше и снова смотрит на черно-белое лицо Андрея Григорьевича, нахмурившись. – А Иванушка-то наш не дурачок.

Какой, к черту, Иванушка?

– Ник, отдай!

– И не подумаю.

– Го-ли-цын!

– Что?

Он улыбается и подходит ко мне совсем близко. Так что наши носы почти соприкасаются, хотя мы никогда прежде не были так близки. Да что уж там! Мы едва ли были знакомы и, по-моему, ни разу не разговаривали. И сейчас у меня перехватывает дыхание, но я настырно держу подбородок выше и смотрю в его грязно-карие с желтой крапинкой глаза.

– Отдай, – требую я со всей строгостью, на какую способна. Потому что помимо дурацкого портрета, который я нарисовала недостаточно хорошо, там есть работы, которые я и правда всей душой люблю. Они не для посторонних глаз!

А еще там есть два автопортрета и… Господи, лицо заливает румянец, потому что один из них, мягко говоря, пикантный. Там мое тело. В отражении. Со всеми деталями. Ну и что? Я хотела попрактиковаться в обнаженной натуре, которую нам обещали на третьем курсе (да так и не выделили бюджет на натурщицу), и просто встала напротив зеркала с альбомом в руках. Рисовала несколько часов подряд и осталась собой довольна настолько, что не осмелилась выбросить компромат. И теперь он в руках самого пошлого человека на всем белом свете.

– Верну. За поцелуй. Слабо?

– Что ты несешь?

Кажется, помимо щек у меня краснеют шея и руки, судя по тому, как начинает гореть кожа. Я не хочу, чтобы Голицын увидел тот самый рисунок. Только не он. А он, держа блокнот на вытянутой руке, как раз листает страницу за страницей: портрет Роксаны, моей бабушки, рисунок соседского пса и… на глаза вдруг выступают слезы злости. Это те, что лезут против воли, просто потому, что испытываешь ужасающе унизительное отчаяние от безысходности. И Голицын как раз в это мгновение замирает с блокнотом в руке. Его брови быстро ползут вверх.

– Вау! – Он поджимает губы, а потом к уголку рта прижимается кончик его языка. Не могу смотреть, как он на это смотрит. Лицо девушки, склонившейся над блокнотом, не разглядеть, но модель очевидна.

– Пожалуйста, отдай, – прошу, и на последнем слоге голос совсем пропадает.

Голицын же, услышав дрожь в моем гневном шепоте, наконец переводит на меня взгляд, и его лицо становится похожим на жалостливую гримасу.

– Ну что? Блин, так не интересно, ты будто сейчас заревешь. Ненавижу целоваться с рыдающими бабами. Давай, Санта-Анна, соображай, что мне за это будет.

– Ты такой мерзавец!

– Это да. А ты скажи мне, наш Иванушка уже…

– Какой еще Иванушка?

– Ну препод наш. Что он? Уже приблизился к тому самому? – Голицын скалится как шакал и ужасно бесит. – Это ты себя или… он тебя?

– Голицын! Закрой рот, умоляю! – жмурюсь, чтобы не видеть его самодовольного лица.

– А что такое? Малышка, ты запала не на того парня. – Он тянет слова как жвачку, а затем пристально смотрит мне в глаза, и я не могу понять, откуда взялись эти безумные смешинки.

Псих. Самый настоящий.

– Не западала я ни на кого! – кричу я.

– Ну-ну… Эй, да не обижайся ты. Я, может, помочь хочу!

Я смотрю ему в глаза и понимаю, что его броню никак не пробьешь. Он просто идиот и вор – украл мои рисунки и радуется. А еще шантажист. С такими лучше вообще дел не иметь, потому что будет только хуже.

Эта мысль отрезвляет в одну секунду. Мы ведь не дети, чтобы я скакала будто за отобранной игрушкой?

– Пошел к черту! – шиплю я, хватая сумку с кресла.

– Эй, ты Иванушку забыла!

– В задницу его себе засунь, – тихо ругаюсь я, а затем как можно скорее мчусь к выходу.

Голицын придурок. И все это мне точно аукнется. Лишь бы Андрей Григорьевич не увидел моего шедевра.

Глава 4

Андрей Григорьевич сидит, откинувшись на спинку стула, пьет кофе из модного бумажного стаканчика, шарится в ноутбуке, а все девочки в аудитории просто стекают под парты. И их можно понять.

У Аполлонова длинные тонкие пальцы, и, когда он держит карандаш, они так умело скользят по бумаге, что не оставляют лишних линий. Расставив локти, будто хирург перед началом операции, он высматривает, что бы такое подправить, мнет клячку[4], но это гипнотизирует и завораживает. Мы архитекторы, а не художники, нам не нужны клячки и карандаши на выпускных курсах, но Аполлонов всюду таскается с ними. Над ним посмеиваются так же, как и надо мной. Мой стол тоже вечно завален канцелярией, хотя остальные ходят налегке с одним только ноутбуком.

Когда он смотрит на монитор, изучая очередной студенческий проект, то чуть склоняет голову и прижимается подбородком к груди. Аполлонов щурится, а потом откидывается назад, чтобы оценить картинку издалека. При этом его пальцы будто живут своей жизнью – крутят-вертят источенный в хлам карандаш. Он иногда точит его над мусорным ведром с крайне сосредоточенным видом – нахмурив густые брови и чуть выпятив губы. А его слегка вьющиеся русые волосы блестят медовым оттенком, который мои одногруппницы окрестили «сексуально-калифорнийским», – они клянутся, что отдали бы все за шанс растрепать эти небрежные кудряшки.

От него без ума абсолютно все. Но никто даже под пытками не назовет три лучших построенных по его проектам здания. Кроме меня, конечно.

– Любуешься? – доносится из-за спины, и от этого шепота по телу пробегают мерзкие, липкие мурашки.

Голицын. Сидит на один ряд выше, свесился ко мне и очень приторно улыбается. Он смотрит на меня так, будто между нами есть грязный, как его глаза, секрет.

– Нет, Голицын, я жду своей очереди. Что у тебя в голове? У нас же важный день!

– День свидания с красавчиком?

– День последней контрольной точки!

– Как думаешь, стоит мой проект дополнить иллюстративным материалом? – откровенно намекая на мои эскизы, говорит он и начинает хохотать как идиот.

А-а-а! Как же он меня бесит! Путь всех шантажистов недолог, потому что их цель одноразова, как кофейный стаканчик. Ну окей, мои рисунки попадут не в те руки и… что? Все увидят, что я круто накладываю тени, но не очень сильна в том, что касается деталей? Да, нужно было тщательнее прорисовывать обнаженную грудь. Да и с волосами Аполлонова стоило бы лучше поработать… А вот при мысли об Андрее Григорьевиче я перевожу на него взгляд и вздрагиваю, представив, что он узнает о моих художествах.

Что он подумает? Что я одна из его глупых фанаток? Что думаю не о том, когда должна думать о будущем? Что портреты не моя сильная сторона?

– Иванова? – я едва не подскакиваю на месте, обнаружив Аполлонова прямо передо мной.

– Да, Андрей Григорьевич?

Он стоит очень близко (когда успел подойти?), упирается руками в мою парту. Пиджак скинут, и тонкая рубашка красиво обрисовывает его плечи.

– Вы с нами? – спрашивает он, почти мило улыбаясь и при этом выпуская на волю глубокие ямочки, которые разрезают щеки.

– Д-да… – заикаюсь, но тут же беру себя в руки, чтобы не давать повода посмеяться наблюдающему за нами Голицыну. – С вами, простите.

– Ваша работа?

– Я все закончила.

– Покажете?

– Конечно!

Я встаю слишком резко и случайно опрокидываю с парты пенал. Карандаши рассыпаются по полу, за спиной раздается смешок, и, кажется, я знаю его автора.

Придурок!

– Кто-то перевозбудился? – комментирует он, пока Аполлонов успевает присесть, чтобы помочь мне собрать инструменты.

Андрей Григорьевич случайно касается моей руки, и меня бьет током, я резко отшатываюсь от него. Ага, на радость Голицыну едва не упав на задницу.

– Что же вы делаете карандашами в такое время? Кажется, у вас уже нет рисунка в расписании, – произносит Аполлонов, тактично промолчав о моих странных телодвижениях.

– Дурная привычка, – отвечаю как можно тише.

– Знакомо… Твердые карандаши для эскизирования?

– Да, я предпочитаю потверже, – говорю совершенно без задней мысли, и за моей спиной прыскает от смеха Голицын. Господи боже мой, да что же он за человек такой?

Вернув пенал на стол и взяв с собой ноутбук, я с прямой спиной и как можно спокойнее прохожу к кафедре. А уже через пару минут и несколько сочетаний клавиш на компьютере Заяц, наш преподаватель (это его фамилия, если что, я не шучу и не заигрываю – ему далеко за шестьдесят), мне одобрительно кивает. Я не радуюсь заранее, потому что Аполлонов внимательно смотрит в монитор моего ноутбука.

Вообще материал нам дает только Заяц как основной преподаватель. Андрея Григорьевича наняли на одно полугодие, чтобы тот проводил в рамках учебы мастер-классы по личной методике. И он проводит. Разносит наши работы в пух и прах с вежливой улыбкой, опускает нас с небес на землю и красиво строгает карандаши. Но уже конец учебного года, и все мы знаем, что скоро архитектурная практика, а бюро, в которых мы хотели бы работать, не так много. Так что, хоть проект нам защищать перед Зайцем, выделываются все именно перед Аполлоновым.

– Толково, – улыбается Заяц.

– Соглашусь, – холодно замечает Андрей Григорьевич. От прежней вежливости не остается и следа, когда дело касается работы. – Но что с материалами? Кирпич? Вы уверены?

Это его «Вы уверены» приводит всех присутствующих студентов в ужас. Потому что никогда не ведет ни к чему хорошему. «Вы уверены» значит, что допущена грубая ошибка, а нам, так сказать, с барского плеча позволяют ее исправить самим и хоть как-то спасти ситуацию.

– Уверена, – произношу как можно тверже, несмотря на стресс и сомнения. Я должна быть уверена в том, что знаю точно. А мой проект продуман и-де-аль-но!

Давай, большой босс, расскажи мне про свойства газобетона и преимущества перед кирпичом, я готова.

Чуть вскидываю подбородок, призывая Аполлонова бросить мне вызов, на который я готова ответить, а он щурится и с интересом изучает меня, начиная с моих перепачканных грифелем пальцев и вплоть до складки между бровей – а она точно есть. Я уверена, что стою сейчас, сурово нахмурившись, как бывает всегда, когда кто-то сомневается в моих знаниях. Даже если это великий ужасный (и красивый) Аполлонов.

– Почему не газобетон? Он экономичнее.

Я ухмыляюсь на его предсказуемый вопрос:

– Скупой платит дважды.

– С ним быстрее работать.

– Зато дольше искать толковую бригаду.

– Экология?

– Безопасность? – парирую я. – У меня трехэтажное здание с дополнительным техническим этажом и бетонной черепицей на крыше. Газобетон не рассчитан на такой вес. Двадцать процентов газобетонных блоков трескается еще на этапе строительства. К тому же посмотрите характеристики грунта. И это мы еще не говорим о трудностях в установке навесных фасадов, необходимости в дополнительной вентиляции, утеплителе и о потере блоков при строительстве. Все это нивелирует экономичность и несомненное удобство. Так вы уверены насчет газобетона?

Последнее я говорю уже в приступе самодовольства и позабыв о давящем грудь чувстве страха перед звездным статусом Андрея Григорьевича. Хотя, скорее всего, не стоит злить человека, который через пару часов озвучит, кого именно возьмет к себе на практику, но… Что сделано, то сделано.

Делаю глубокий вдох и протягиваю Аполлонову распечатанные таблицы.

– Я рассчитала смету на оба материала. Знаю, что это не входило в курсовую, но не смогла удержаться.

Он их не откладывает, а просматривает с особым вниманием. Читает строку за строкой, будто речь идет не о гипотетическом студенческом проекте, а о реальном здании. И…

– Гробы? – Он доходит до последней строки таблицы расчетов с газобетоном и смотрит на меня, приподняв брови. Последний пункт написан ручкой поверх таблицы.

И, судя по тому, что Андрей Григорьевич сжимает губы, чтобы не засмеяться, юмор он оценил.

– Ну… безопасность превыше всего, – опьяненная успехом, говорю я дерзко и смело. – Кирпич для данного проекта безопаснее. Так что мы не можем вычеркнуть из сметы… жизни людей. А вдруг… конструкция рухнет?

Повторяю его движение бровями и совершенно точно слышу красивый звонкий смех, который меня слегка завораживает. Аполлонов и правда смеется мне в ответ. А я смотрю на это явление, едва ли не как на восьмое чудо света. Слышу шепот за спиной и лишь тогда мотаю головой, чтобы прийти в себя.

– Убедили, – наконец заключает он, отдавая мне победу в споре. И не перестает таинственно улыбаться.

Не знала, что он вообще это умеет.

– Анечка, подписываю, – пропустив мимо ушей большую часть диалога, включается Заяц, который все это время передвигал драгоценные камушки в телефоне. Пока не проиграл. – Можете печатать.

Он выдает свой вердикт, а потом вдруг тушуется и косится на звездного гостя:

– А вы, Андрей Григорьевич, что скажете? – Заяц вечно делает вид, что забыл о существовании коллеги, и это почти всегда неловко.

Его, конечно же, задевает тот факт, что наш курсовой проект оказался в лапах другого (молодого выскочки) наставника, но я его даже понимаю. Заяц – прекрасный профессор, мастер своего дела, выдающийся архитектор и справедливый человек. И мне жаль его до безумия. Только я все равно не могу не признать того факта, что Зайцу на моей доске визуализации места не нашлось, а вот Аполлонов там есть.

– Вы уже определились с бюро? – Голос Андрея Григорьевича проникает в уши, но не доходит до мозга.

Я в состоянии аффекта после выступления.

– Что? – И, кажется, начинаю снова дрожать.

– Бюро. Практика. Я должен выбрать двоих – это часть моего контракта.

Аполлонов все еще придирчиво рассматривает проект, терпеливо ждет, пока оживет подвисший «Архикад»[5], и постукивает пальцами по столешнице.

– Я… нет. Я…

И где та дерзкая любительница кирпича? Уверенность в себе как ветром сдуло.

– Приглашаю вас к себе, если нет более выгодных предложений.

К себе… куда? Андрей Григорьевич… что? О! Стоп, это то, о чем я думаю? Это…

Чтобы не показаться совсем идиоткой, я молча киваю несколько раз и забываю поблагодарить Аполлонова, когда с громким топотом к преподавательскому столу с ноутбуком в руках спускается великан Голицын в черной кожаной куртке, которую пора бы спрятать в дальний угол до осени. Но чего только не сделаешь на радость поклонницам, которые пищат от его прикида! Какие жертвы во имя имиджа, чтоб его!

– Простите, что отвлекаю, но у меня возникли очень срочные дела. Вот проект, – тычет он Андрею Григорьевичу. – Вот дом. Тут солнечные батареи. Вот это место под парковку, здесь окна. Ну, вы поняли. И да, я использовал вот эти перекрытия. Ну и, разумеется, газобетон, от которого вы в таком восторге. Короче, разберетесь. Анна, вы вчера у меня оставили. – И этот сумасшедший вручает мне скетчбук! При всех! – Такая рассеянная. – А это он сообщает уже Аполлонову, еще и как будто по секрету.

У меня нет слов. Потому что лучший момент моей жизни безобразно испорчен.

Голицын закрывает ноутбук, перед этим скинув проект на почту Зайца, прячет компьютер в сумку и… целует меня в щеку! Прямо на глазах у всех одногруппников, Зайца и Аполлонова.

– Пока, Санта-Анна, – рокочет он где-то у моего уха и, закинув сумку на плечо, уходит.

– Что за дурак! – рычу я, но мой гневный шепот тонет в гомоне, который поднимает группа. – Извините, я…

– Можете идти, – коротко произносит Аполлонов, потом поворачивается к Зайцу, отплачивая ему его же монетой. – Верно? Вопросов нет?

– Нет, – подтверждает профессор, смутившись явному уколу.

Я в ту же секунду вылетаю из аудитории, прижав к груди сумку и ноутбук. Пытаюсь продышать этот унизительный кошмар, когда…

– О, Анька, я успела? – Ко мне на всех парах летит Роксана. Ее черные волосы подлетают на каждом шагу. На них остатки афрокудрей не первой свежести, лицо наполовину скрыто черными очками, а под ними, уверена, следы вчерашнего праздника.

– Успела. Иди. Я записала тебя пятнадцатой по списку. Принимают пока восьмого или девятого.

– Все… – Она останавливается передо мной, чтобы спросить: – Все хорошо?

– Просто замечательно, – чересчур резко отвечаю я, потому что до сих пор не знаю, как объяснить Роксане, почему я продинамила ее клиента. За полночи так и не придумала оправданий, кроме «твой Голицын – засранец, а я трусиха, которая не сумела заставить себя вернуться в салон».

Я ее подвела. Впервые. Пусть она и заноза в заднице, но я искренне верю, что она бы меня никогда так не подставила.

– А, Роксана… – с трудом выдавливаю из себя.

– Слушай, и спасибо за Кокоса, – вдруг выдает она.

– Ко… коса? – Я даже заикаюсь.

– Ну, вчерашний клиент. Он позвонил, сказал, что выбрал третий вариант. В пятницу будем бить. Слушай, ты супер! Правда! Я бы такого не придумала. Перья, крылья… Это намного круче старомодных вензелей, которые обычно бьет себе этот мужик. Не представляю, как ты его уломала.

– И я… не представляю, – на автомате повторяю за Оксаной, соображая, кто все это устроил. И мне это ой как не нравится.

– Как точка, кстати?

– Взяли на практику. Несмотря на вмешательство… – я очень стараюсь контролировать растущую злость, – некоторых преступных элементов. Голицын опозорил меня перед всей аудиторией!

– Тебя? Да ладно. Зачем?

– Сама его спроси. Твой парень, ты и разбирайся! Иди уже! – раздраженно подгоняю ее, игнорируя поздравления.

Напряжена, потому что Роксана всегда была в курсе всех, даже самых незначительных событий моей жизни, а теперь впервые у меня появилась от нее тайна. И с кем! С Голицыным. Это же он выручил с клиентом? Потому что, если бы не он, подруга могла потерять клиента.

И что? Я ему теперь должна?

Глава 5

Три недели спустя я перебегаю дорогу на красный, накрыв голову сумкой и прячась от дождя. Интересно, затяжной ливень в первый день практики – это хороший знак или нет? Спросила бы своего личного астролога-таролога, но, несмотря на погоду, Роксана с утра пораньше умчалась на электричке в какую-то глухую даль: будет, по ее словам, тусоваться все выходные на чьей-то даче. Она обещала быть дома к понедельнику. И да, практика у нее проходит куда проще, чем у меня. То есть никак. Отчет она, видимо, напишет в последний день – выдумает данные для таблиц и нарисует на коленке несуществующие проекты. Печать получит по блату, а тройке будет вполне довольна. Иногда я, конечно, завидую подруге, которую больше всего в этой жизни волнует, как не пропустить ни одной крупной вечеринки за лето. Может быть, так и нужно вести себя в двадцать два?

Ладно уж. Шаг, второй, прыжок через лужу, и я оказываюсь перед «Аполло Арт». Не верю, что и правда здесь. Это место подобно храму современного искусства, где творят самые что ни на есть волшебники. Волшебник, если быть точнее. Я ждала этого дня с момента, когда меня «избрали», и теперь чувствую себя маленькой Элли, заброшенной ураганом в волшебную страну Оз. Бюро кажется таким большим! Оно располагается в пятиэтажном здании. На уровне второго этажа красуются большие зеркальные буквы «Аполло Арт», исполненные самой обычной «Гельветикой», и это почему-то заставляет меня улыбнуться. Поднимаюсь по ступенькам в святая святых, чувствуя, что этот момент однозначно особенный в моей жизни. Торжественный, я бы даже сказала.

Стряхнув капли с летнего хлопкового пиджака, который промокает в мгновение ока, я шагаю вперед. На ходу приглаживаю растрепавшиеся волосы и на ощупь проверяю, не размазалась ли под глазами тушь. Сегодня, на радость маме, которой хотелось по-особенному принарядить меня, я позволила сделать мне прическу – она лучше меня дружит с плойкой, а этот дурацкий дождь спутал мне все планы! Мало того что локоны раскрутились и повисли сосульками, так еще у остановки какой-то придурок мотоциклист окатил меня из лужи. Кто вообще гоняет в такую погоду? Себя не жалко, так других пожалел бы! В общем, время на укладку я сегодня потратила зря, вполне сошел бы строгий хвост.

Но мама была неумолима. Впрочем, как и всегда. Каждый год (а я все никак не привыкну) после выставки в нашем городе и до начала гастролей по другим городам она устраивает себе «детокс». Приводит в порядок лицо после бессонных ночей, восстанавливает волосы, которые (о ужас!) неделями носила в пучке. В общем, я оказалась втянута в это безумие: ежедневные маски на лицо, много фруктов-овощей, огородный фитнес, загар с крыши дедова гаража. Со стороны можно было подумать, что я побывала на Мальдивах, на деле же это было Luxury Bobrovka Village, корпус Baba Zoya Comfort Ogorod View, но главное ведь результат? Я хорошо выглядела и без макияжа, но поддалась на мамины уговоры, и по итогу… По итогу мы имеем что имеем, и я просто очень надеюсь, что Андрей Григорьевич не пожалел за три недели о своем выборе. Как я выгляжу, его ведь не должно волновать? Очень надеюсь, что нет.

Боже, он выбрал меня! Я стою посреди его архитектурного бюро в разгар рабочего дня! Ну ладно, не посреди бюро, а всего-то перед турникетом, к которому то один, то другой сотрудник по очереди прикладывают белые пластиковые карточки пропусков. На меня вопросительно поглядывает охранник, стоящий у белой будки, и я, подойдя к нему, торопливо объясняю, что пришла на практику. Он закатывает глаза и отодвигает ограждение, чтобы я прошла. Ну вот, теперь все по-настоящему!

Позволяю себе осмотреться, чтобы навсегда запомнить момент – минут десять у меня есть в запасе. В целом все почти так, как я себе и представляла из модных турецких сериалов, которые без конца крутили по телевизору у бабушки на даче (она фанат, что с нее взять). Стекло, бетон, металл, высоченные потолки и много суеты. Только люди, которых я вижу через прозрачную стеклянную стену, отделяющую холл от офиса, выглядят не так, как я себе представляла: никаких тебе стильных нарядов, укладок и макияжей. Мимо меня проносятся двое парней в футболках и кедах, с заросшими щетиной лицами, а в углу перед турникетом спорят девушки чуть ли не в мешковатых пижамах. В моде, по всей видимости, простота и естественность, и мне становится некомфортно. Я-то в брючном костюме и туфлях… на каблуке. Наверное, выгляжу глупо. Да и к черту!

Отбросив посторонние мысли, я спрашиваю у все того же охранника, у которого на лице отражаются все недовольства мира, где найти кабинет Андрея Григорьевича. Он отвечает, что мне нужно пройти по лестнице на второй этаж. Секретарша, с которой я говорила вчера по телефону, объясняла, что на первом работают менеджеры и бухгалтеры, но, увидев всех вживую, я как-то даже растерялась. Если здесь такие масштабы, то что меня ждет там? Коленки предательски подгибаются, как представлю Аполлонова, восседающего во главе стола и раздающего свои крутые задания лучшим специалистам, в ряды которых я сегодня вступаю. Ничего никогда так не боялась и ничего никогда так сильно не ждала.

Даже после финальных просмотров, когда обычно кажется, что скинул с плеч неподъемный груз, я проснулась с мыслью, что самое сложное только впереди. И понеслось… Я потратила все свободное время, осваивая новые программы, изучала все проекты «Аполло Арт», чтобы суметь ответить на любой вопрос – на случай, если кто-то спросит, в каком году был заложен первый кирпичик «Кристалла». А еще я читала катастрофически много журналов по современной архитектуре на английском языке. Мне не хватало на это времени в учебном году, и за двадцать один день я оторвалась по полной. Роксана то и дело приседала на уши, пытаясь склонить меня на темную дорожку, что вела к пошлым любовным романам про мафию, чтобы я наконец уже «расслабила мозги», но я устояла. Не имею ничего против ее любимых книг, просто хотела напитаться информацией настолько, чтобы чувствовать себя уверенной при встрече с Аполлоновым (и, конечно, произвести на него впечатление).

Правда, сейчас мне кажется, что всего этого было недостаточно. Не понимаю, почему мне так страшно, если я готова на все сто процентов. Остался один шаг к мечте. Нужно взять себя в руки.

«Ты справишься, – говорю себе мысленно. – У тебя все получится».

Выдохнув и сжав крепче кулаки, чтобы унять дрожь, я поднимаюсь на второй этаж, и передо мной открывается вид на самую настоящую мечту: огромный опенспейс с кучей столов и мониторов, на которых красуются чертежи и визуализации. А большие окна с массивными черными решетками и стеклоблоками создают впечатление, будто когда-то это помещение было частью завода – бетонные стены и много света. Я определенно в раю. Видела некоторые доступные фотографии в соцсетях «Аполло Арт», но вот теперь, когда все стало реальностью, хочется визжать от радости.

Что в принципе можно сделать, потому что вокруг… ни души. Странно, обеденный перерыв уже закончился. И хотя я пришла немного раньше назначенного времени, все равно начинаю нервничать. Бюро, случайно, не переехало всем офисом, забыв меня предупредить? Внизу кипела работа, а тут будто все вымерло. Взглядом нахожу нужную дверь с табличкой генерального директора и иду к ней, не глядя по сторонам, чтобы не испугаться еще сильнее и не сбежать. Только вот привычные наставления, которым научила меня в детстве мама, не работают в том, что касается «Аполло Арт». Уже на пороге я все равно нервно кусаю губы и раскачиваюсь с носков на пятки. И только заношу кулак, чтобы постучать, когда голос за спиной заставляет меня подпрыгнуть от испуга:

– Эй!

– Черт! – ругаюсь я, схватившись за сердце.

– Можно просто Ник. Вроде бы мы знакомы, Санта-Анна.

Голицын. Сидит в офисном кресле, которое угнал у кого-то из отсутствующих работников, и раскачивается, ломая спинку.

– Что ты здесь забыл? – скрестив руки на груди, спрашиваю я, когда он, крутанувшись вокруг себя, поворачивается ко мне и упирается локтями в широко расставленные ноги. Эта его поза прямо-таки вопит о том, как ему наплевать на все правила. Показушник в черной кожанке. Интересно, он купается и спит тоже в ней? Хотя нет, мне неинтересно, чем занимается Голицын на досуге. Мне вообще он неинтересен.

– Я пришел по делу, а ты? – Он бегло оглядывает меня с головы до ног. – Пришла отдаться во власть нашего архитектурного бога? Ставлю штуку, у тебя под пиджаком кожаный корсет.

Я закатываю глаза и расстегиваю пуговицу, демонстрируя белую майку на тонких бретелях.

– А не пошел бы ты просто, Ник…

– Ну давай удиви. Куда?

Он явно испытывает меня и мое терпение. И прекрасно знает, что имеет на это право после услуги с клиентом Роксаны. Только мне помощь такой ценой не нужна.

– В за… Далеко и надолго! – едва сдержавшись, чтобы не притопнуть, кричу я и тут же смотрю по сторонам, прочищая горло.

– В за-адницу! – Он накрывает рукой лицо и качает головой, будто разочарован. – В зад-ни-цу – это же так просто сказать. Всему тебя, Санта-Анна, нужно учить. С «далеко и надолго» такого Иванушку не склеишь.

– Какого Иванушку, Голицын?

– Ну как же… Григорьева-Аполлонова, рыжего такого из группы. И такого же старого, как наш препод. Вот мне интересно… – Голицын трет подбородок, будто задумавшись и анализируя меня. – Ты росла без отца? Зачем тебе папочка?

Я, не удостоив его ответом, отворачиваюсь. Андрей Григорьевич может быть сколько угодно красивым, высоким, плечистым или что там перечисляла Роксана, но то, чем он управляет, намного круче всех его личных качеств, вместе взятых. Я здесь прежде всего ради «Аполло Арт». Только Голицыну это не докажешь, так зачем надрываться и бесполезно сотрясать воздух?

Стучу в кабинет в надежде, что профессионализм и серьезность Андрея Григорьевича спасут мое настроение.

– Там никого нет, – раздается близко, прямо над ухом.

– Отойди, ты нарушаешь мое личное пространство, – шепчу я слишком тихо, чтобы это подействовало на такого, как Ник, и толкаю его локтем.

И что он прикопался ко мне?

– Я еще даже не начинал, – потирая бок, сообщает он, когда я смотрю на него. И играет бровями, как уже делал в аудитории, когда зачем-то меня поцеловал. Бесит.

Я настырно повторяю стук. Просто назло Голицыну.

– Они все в макетной мастерской. Там 3D-принтер новый привезли, и они домики печатают. Выпендриваются. Сегодня пятница… Что мы вообще здесь забыли, когда должны предаваться разврату? – Он говорит слово в слово как Оксана. Удивлена, что Ник еще не на даче со всей компанией. Это, по словам подруги, вроде бы главная вечеринка лета.

– Сегодня вводный день, – шиплю я на Голицына.

– И любовничек твой, кстати, тоже там.

– Он не… – начинаю повышать голос, как раз когда замечаю у Голицына за спиной Андрея Григорьевича в светлом поло с синим воротничком и такого же цвета джинсах, а не в строгом костюме, какие обычно носит в университете.

Пытаюсь обойти придурка Голицына, а когда тот загораживает проход, с силой наступаю ему на ногу каблуком. Все же не зря я сегодня надела туфли.

– Анна, – слышу я приятный баритон и плыву навстречу ему.

Хочу поскорее оказаться подальше от мерзкого Голицына, потому что каждая секунда рядом с ним вызывает желание пойти в душ и отскрести губкой его дыхание с кожи. Как Роксана вообще может такого любить?

– Добрый день, Андрей Григорьевич. Точнее, вечер. Или еще день? День ведь до шести вечера, кажется?

«Господи, заткнись, Аннабель-Ли!»

Аполлонов реагирует на мою тираду только вежливым кивком, но я определенно – точно говорю! – вижу намек на улыбку в уголках его губ. Хорошее начало, ничего не скажешь. Даром прошла вся подготовка. Даром, что могу перечислить в хронологическом порядке все проекты Perkins + Will, сейчас мне это не помогает. Голицын говорил глупости про любовничка. Ну вот с чего вдруг архитектор с почти мировым именем обратит на меня внимание, когда я и двух слов связать нормально не могу? Ощущаю себя пылью рядом с ним.

– Ты палишься, детка, – шепот в ухо. И опять слишком много Голицына, который подталкивает меня вперед за талию!

– Николай, – здоровается Андрей Григорьевич и пожимает ему руку.

Николай? Я еле сдерживаю смешок. Я думала, Ник – это от Никиты. Модно, стильно, современно, а тут… Ну ладно, явно не мне смеяться над чужими именами.

– Ага, и вам не хворать. Давайте уже перейдем к делу, а то у меня на вечер грандиозные планы. – К какому такому делу? – На вечер, который после шести, – издевается надо мной Голицын.

Я краснею и мысленно посылаю Голицыну токсичные лучи ненависти. Смертоубийственные такие лучи. Надеюсь, они смогут разъесть ему кожу.

– Ну, раз вы спешите, – будто даже с извинением в голосе произносит Аполлонов, отчего Голицын задирает подбородок до небес. – Пойдемте.

Да, да, давайте уже творить! Я готова к работе. У меня руки чешутся. Я хочу продемонстрировать все, что знаю и могу. В моих мечтах Аполлонов увидит во мне достойного кандидата и пригласит на постоянную работу, я сделаю проект международного класса, и тот попадет на выставку в Лондоне. Ага, нам будут рукоплескать, фотографии будут пестреть во всех журналах. Возможно, он обратит на меня внимание и…

– Жалкое зрелище, – обогнав меня, Голицын убегает вперед преподавателя.

Глава 6

Я без конца кошусь в сторону Андрея Григорьевича и надеюсь, что не выгляжу как дура. Потому что этот момент… именно так я себе его и представляла. Я иду по коридору крутого архитектурного бюро, рядом – крутой архитектор, и мы с ним коллеги. Коллеги! Как сладко это звучит. Будто сотня ангелов пропела про меня, глупую Аннабель-Ли, что она кому-то коллега, а не это вечное «Аня, ты заколебала со своими макетами, везде клей, давай убирай свой бардак!».

Аполлонов ведет нас в сторону одной из высоких, нестандартного размера дверей, на которой написано: «Мал. макетная». Это не похоже на модный леттеринг или работу дизайнера, который знал, что делал. Просто синяя краска на покрашенной как попало белой двери. Но даже такая ерунда приводит меня в состояние эстетической комы, просто потому, что гармонирует с остальными деталями интерьера. Андрей Григорьевич пропускает меня вперед, а я прячу смущенный взгляд в пол, приближаясь к будущему месту работы. Малая. Макетная. Звучит как музыка. Ощущаю себя будто маленькая девочка, которая притворяется взрослой и которую кто-то случайно принял всерьез. «Это кто у нас тут такой большой архитектор? Это А-а-анечка у нас большой архитектор!» Смеюсь собственным мыслям и тут же ловлю недоуменные взгляды Ника и Аполлонова.

– Я готов, – с вызовом заявляет Голицын, выпятив грудь вперед и небрежно крутя на пальце какой-то брелок, чем возвращает меня на землю.

Он ведет себя так, будто ему как минимум предложили в «Аполло Арт» должность главного проектировщика и тридцать процентов акций в подарок, а он еще собирается подумать. Откуда он вообще взялся, а?

– Готов творить и созидать, – поясняет он. – Какое задание дадите нам на первый раз? Спроектировать умный дом? Современную площадку для детишек? Можно бахнуть из экоматериалов. Давайте что-нибудь поинтереснее и поважнее.

– Что ты здесь вообще делаешь? – не выдерживаю я его напыщенного тона.

– Прохожу практику вообще-то, – с наигранной обидой выдает тот. – Мы с тобой – лучшие студенты курса. Нам выпала честь быть избранными самим Андреем Григорьевичем Аполлоновым.

Нет, он просто меня троллит. И я испытываю испанский стыд из-за его театральщины.

– Давайте вперед, избранные, – вмешивается в нашу короткую перепалку Андрей Григорьевич. – У меня и правда есть для вас задача первостепенной важности.

– Так бы сразу. – Голицын потирает руки, протискивается вперед меня и открывает дверь. – И что это за фигня?

Он тормозит с перекошенным лицом уже на пороге, а я, толкнув его, захожу внутрь и оглядываю грязную, заваленную обрезками картона и ПВХ комнатку. Она совершенно не соответствует стилю остальных помещений. Никаких ярких деталей, бетона и металла. Обычная кладовка с большим дешевым столом, как будто доставшимся от предыдущих арендаторов офиса, и металлические, лишенные индивидуальности стеллажи. Примерно такая каморка есть у нас в институте. Там свалены работы выпускников прошлых лет. Иногда кого-то из студентов (да, зачастую этот кто-то отличница Аннабель) посылают в эту Нарнию, чтобы притащили оттуда отсыревшие поблекшие чертежи, паутину и пару пауков в волосах. А однажды там даже нашли мертвую крысу. Вот чего я точно не ожидала увидеть в модном бюро – каморку с крысами.

– Это ваше первое интересное и важное, – голос Андрея Григорьевича сочится сарказмом, – задание. Убрать здесь.

– Вы шутите? – Ник будто захлебывается несправедливостью. – Я в уборщики не нанимался. Это без меня.

Он разворачивается, чтобы уйти, махнув невидимым павлиньим хвостом, но его останавливает ровный и достаточно властный тон Аполлонова:

– Уборка – часть практики. Она воспитывает дисциплину, которая у вас напрочь отсутствует, Голицын. – Для Ника это звучит как вызов, судя по тому, как наливаются кровью его глаза. – У вас, безусловно, имеется талант, благодаря которому вы оказались здесь, Николай. Сделать тот проект, что вы мне сдали, на коленке за десять минут – многого стоит. И идеи у вас отличные. А вот исполнение хромает. В архитектуре нет места хаосу. Архитектура, повторюсь, это дисциплина. Без нее вам ничего не светит.

Голицын злится, поджимает губы. Желваки ходят, он нагло ухмыляется и качает головой. А еще выглядит так, будто папочка сказал ему, что Деда Мороза не существует. Зато Аполлонов даже не моргает лишний раз – холоден и строг, как всегда и даже больше. Сегодня мы на его территории, и он тут не просто напарник Зайца, а наш босс.

– Вы можете поучиться друг у друга, – продолжает он. – Анне не хватает вашей дерзости.

От его слов тот самый «взрослый архитектор» внутри меня возмущенно парирует, что я тоже дерзкая, но… ладно, кого мы обманываем.

– Вам же, Николай, недостает ее старательности и усидчивости. Эту практику вы сможете закрыть только вместе. Капитуляция одного – значит провал для обоих. Веники и тряпки в том шкафу, и будьте внимательны, тут есть приличные обрезки картона. Копейка рубль бережет, так что все пригодное для макетирования – сохранить.

Аполлонов указывает в угол с пустыми коробками и уже разворачивается, чтобы уйти, но застывает вполоборота.

– Ах да… – Он протягивает мне какой-то альбом. – За журнал посещений отвечает Анна. Один прогул, и практика закончится для вас обоих.

Я отмираю лишь с хлопком двери. Это было… мощно, что и говорить!

– Да кем он себя возомнил! – Голицын пинает пустые ящики изо всех сил.

Он что-то бурчит и бурчит себе под нос, делает пару кругов по периметру, после чего вдруг усаживается на стул, расслабленно опирается на спинку и вальяжно закидывает ноги на один из столов. Да-да, прямо в кроссовках, пусть и идеально белых, будто и не было дождя за окном.

БЕСИТ.

– И что это значит? – спрашиваю я, глядя на то, как Голицын пялится в телефон и демонстрирует полное безразличие к мусорной вакханалии вокруг.

– Что у тебя не так много времени на уборку. В семь у меня электричка. Еду тусить с телочками. – Видимо, и правда весь город едет тусить на неизвестную мне дачу. Роксана звала меня с собой, но такие трехдневные загулы – развлечение не по мне.

– Я не буду делать работу за нас двоих. Ты слышал Андрея Григо…

– Ти слисал Андлея Глигольевица, – дразнит меня. Боже, ему что, десять? – Не будешь делать? А у тебя есть выбор?

– К чему ты клонишь?

– К тому, что твоему ненаглядному будет очень интересно узнать, как ты пускаешь слюни на него с грифелем в руках. Перед… зеркалом. – Он усмехается, давая понять, что просмотрел альбом от и до.

Так, стоп! Если этот поганец мне угрожает, не значит ли, что он сфотографировал все рисунки? Это же еще страшнее. Одно нажатие кнопки – и они уже доставлены адресату дистанционно. Или, например, тысяче адресатов. Тысяче тысяч.

– Это шантаж?

Голицын выпячивает вперед нижнюю губу и взвешивает в голове ответ:

– Похоже на него.

– Нет. – Я вкладываю в это слово всю твердость.

Портрет – это просто портрет, Голицын ничего не докажет, разве что меня раскритикуют, что я плохо старалась. Моя обнаженная натура?.. Ну если он выставит ее напоказ, это будет низко. Такое никто не посмеет поддержать.

– Ой, да ладно тебе, Санта-Анна! Ты и правда собираешься соблазнять мужика этим детским лепетом про добрый день и добрый вечер? Или думаешь, эти твои строгие костюмчики заставят его завалить тебя на стол?

– Я… ничего такого… Я не хочу никого соблазнять! – срываюсь и кричу на него, а после сразу смотрю в сторону двери. Меня до дрожи бесит, что приходится доказывать этому невоспитанному уникуму, что я не верблюд, но боюсь оказаться услышанной.

– Скажи еще, что не мечтала об этом. Брось, все вы мечтаете, – подмигивает он. – Грязная-грязная Санта-Анна, – качает головой, будто видит меня насквозь. – В общем, ладно.

– Что ладно? Ты меня бесишь, Голицын.

– Ага, конечно. Ты ставишь мне посещения и берешь на себя грязную работу, а я, так уж и быть, помогу тебе соблазнить твоего старикана.

– Старикану, как ты выразился, и тридцати нет, – говорю я, чтобы хоть что-то сказать. Спорить об остальном бесполезно.

– А его соблазнение тебя, значит, никак не смущает? – сразу цепляется чертов Николай. Видимо, каждое мое слово будет использовано против меня и лучше уж молчать. – Кстати, в этом вопросе я и с практикой могу помочь, – заявляет он, а я поднимаю моток скотча с пола и со всей силы швыряю в него. Голицын едва успевает закрыть руками лицо.

– Ауч! Зачем мусоришь? Тебе же еще убирать! – Он задирает брови чуть ли не до линии волос, а затем машет рукой, мол, что с меня взять.

– Поднимай свою задницу и бери тряпку в зубы, или я… – пытаюсь противостоять ему.

– Ну-у? Или ты что?

Он издевается, а я теряю терпение:

– Ой, да пошел ты! Даже спорить не буду.

– Не посылай меня, Анечка, – переигрывая, просит он, сложив руки в мольбе. – Я тебе еще пригожу-у-усь. – И ему в лицо тотчас прилетает тряпка.

Не могу поверить, что так вляпалась. Кажется, это будет бесконечно долгий месяц практики.

Глава 7

Спустя полтора часа я понимаю, что даже при большом желании (и с помощью Голицына, который мне не помогает) не закончу эту безумную уборку за один вечер, и бросаю все как есть – завтра придется продолжить с этого момента. Тихонько выхожу в коридор и иду на звук голосов, чтобы найти Андрея Григорьевича. Не спешу, внимательно оглядываясь вокруг, а тут определенно есть на что посмотреть. Узкие проходы украшены яркими картинами в массивных рамах – в основном абстрактная геометрия на фоне серых стен. Высокие окна закрыты черными решетками, как и в основном помещении. Я минут пять стою, рассматривая стеклоблоки и гадая: это восстановленный винтаж или современная копия? Здание точно старое, чувствуется в нем дух ушедшей эпохи. В конце концов я медленно, но верно дохожу до высокой двери, поперек которой от руки красной краской написано: «Большая макетная». Ну, это уже интереснее.

Я толкаю дверь и жду, что на фоне запоют ангелы, а из помещения хлынет божественное сияние, но… нет. Я просто попадаю в просторное чистое помещение (не то что наша каморка), по центру которого красуется новенький 3D-принтер. Вдоль стен расположены современные столы, а над ними висят органайзеры с канцелярией, ножами и прочей необходимой мелочовкой. Всюду вмонтированы лампы для дополнительного освещения, пахнет деревом, потому что на большинстве столов возвышаются макеты многоэтажных зданий. Это выглядит настолько хорошо, что у меня нет слов. Да тут есть все то, о чем я могла только мечтать!

Андрей Григорьевич стоит, склонившись над принтером, а на его джинсах виднеется белый спил от пластика. Волосы, видимо, лезли ему в лицо, поэтому заколоты детской заколкой с бабочкой, а ее обладательница (судя по тому, что на ее кудрях такие же), девочка лет пяти, стоит рядом и наблюдает, как из принтера медленно, но верно появляется розовый зайчик.

– М-м, милый секси-папочка? – лыбится Голицын, подкравшись ко мне.

– Ты дурак?

Он меня точно доведет. Еще пара дней, и я начну материться как сапожник.

– Смотри, какой он славный дедуля!

– То папочка, то дедуля.

Я иду к Андрею Григорьевичу, а хозяйка заколки уже хлопает в ладоши и радостно вздыхает над почти свершившимся чудом.

– Андлей Глигольевич! Это зая?

– Да, надеюсь, что зая. – Он не заискивает и не кривляется перед девочкой. Лишь хмуро смотрит на результат работы и что-то выговаривает сотруднику в очках. Видимо, зая – это очередной тест для принтера.

– Я так не думаю, Андрей Григорьевич. Смотрите, вы когда на печать отправляли, не тот файл взяли, вот, этот «Заярррр», а нужно было «Заярррррр»… – комментирует сотрудник безо всякого смущения, а Аполлонов хмурится еще больше. И лишь после некоторых манипуляций его лицо проясняется, а губы растягиваются в улыбке.

– Черт, я уже думал, мы зря потратили кучу денег, – выдает он, и после его слов все с облегчением выдыхают. Они явно боятся не Аполлонова, а принтера, который стоит посреди мастерской, как огромный невиданный монстр. – Но с системой наименования файлов нужно что-то делать. – И все смеются, припоминая какой-то случай с каким-то проектом, когда в типографию улетело что-то не то.

Я с интересом наблюдаю за Андреем Григорьевичем, но краем глаза замечаю, как из-за стола встает старичок в фартуке. Он берет пару цветных домиков, стоящих рядом с принтером, крутит их в воздухе, а потом, махнув рукой, ставит обратно и выходит грустный. Народ затихает и смотрит старичку вслед.

– Я сам, – тихо произносит Аполлонов и идет за ним.

– Здра-асьте, – привлекая мое внимание, неожиданно тянет приятная девушка с объемными формами и пухлыми щечками. Она шагает в нашу с Голицыным сторону и разряжает обстановку. – Вы практиканты? Так-с, Аня и Николай?

– Ник.

– Ага, – рассеянно кивает она, – а я Маша, секретарь Андрея. Можно просто Машенька.

У девушки волосы завиты в мелкие локоны, на носу очки в массивной оправе, и она одета в дичайшее леопардовое платье, но при этом жутко очаровательна и вызывает лишь симпатию.

– Так, Анечка, Коленька, – Голицын кривит лицо, – давайте я все покажу, всех представлю. Вам задачу дали?

– Да, уборка в каморке, – бормочу я, указывая за спину. – Мы не закончили, но сегодня вряд ли…

– В малой макетной?

– Н-наверное.

– Ой, конечно, вы за один раз не справитесь. Мы сами туда боимся заходить.

– А уборщица?

– Она говорит, что лучше все сожжет, но разбирать не будет. Так, это Алинка – моя дочь и…

– Личная помощница Андлея Глигольевица, – объявляет девчушка и закалывает себе челку совсем как Аполлонов.

– Садик закрыли на карантин, а в отпуск меня не пускают, – смущенно улыбается Машенька.

– А мужчина, который ушел?

Кажется, что это все интересно только мне, Голицын тихо матерится за моей спиной.

– Это наш мастер. Семен Иванович. Он уже пятьдесят лет занимается макетами. Делает такие чудеса из дерева! Я вам покажу, идемте на экскурсию.

– Он расстроился, что появился принтер? – спрашиваю я, пока мы следуем за Машенькой по коридорам бюро.

– Конечно, – вздыхает она и ведет нас в противоположную сторону от двери, в которую мы с Ником вошли.

Оказывается, из макетной есть второй выход, и он ведет прямиком в офисную часть этажа. Кажется, все здание можно обойти по кругу, переходя из помещения в помещение.

Мы минуем панорамные окна в пол, из которых открывается вид на двор: Аполлонов и старичок как раз сидят там на лавочке. К ним выходит девушка в строгой юбке с подносом в руках и предлагает каждому по чашке кофе.

– Но Андрей его не уволит. Он обожает аутентичность, дерево, старую школу. Я думаю, что принтер – это баловство. Только нашему Семену Иванычу все равно грустно.

Маша проводит нас мимо небольшой комнатки с кучей хлама, чайником и микроволновкой (по ее словам, тут обедают ПП-шники, которые носят с собой из дома курочку с гречей). На ходу рассказывает, куда большинство работников ходит обедать – в столовую через дорогу, – и приглашает присоединяться, если захотим. Предупреждает, что кружки у зоны с кофемашинами оставлять строго запрещено, потому что их точно уведут: если не со зла, то шутки ради.

Мы узнаем пароли от вай-фая, прослушиваем лекцию про систему пропусков, которые нам не положены, но мы получим временные и будем отмечаться у охранника каждый день.

– Приходить можете чуть раньше, вас пустят. А вот опаздывать я вам не советую.

Делаю в телефоне пометку и ловлю насмешливый взгляд Голицына.

– А что еще находится в этом здании? Офисы других компаний? – спрашиваю я.

– Третий этаж – это другой отдел. ЖК, многоэтажки, типовая застройка, – говорит она с каким-то презрением. – Там вам делать нечего. Четвертый – отделы продаж и менеджеры, им на первом места не хватило. Ну и несколько крупных конференц-залов. В общем, ничего интересного. На пятом архив и неосвоенные помещения. Была идея их сдавать, но не сложилось. Та-ак, а это у нас зал славы.

Машенька замолкает и распахивает перед нами двойные деревянные двери, а мы с Голицыным одновременно и неподдельно ахаем. Там, под стеклянными куполами, спрятаны поистине великолепные макеты, это понятно даже издалека. А самое удивительное, что все это мы видели и раньше. В городе.

– Это же Театр оперы и балета! – шепчу я, глядя на неоклассическое здание. На макете отточен каждый, даже самый мельчайший элемент. Я ощущаю себя великаном, который смотрит на город сверху.

– А это пристань, смотри, – говорит Голицын тихо и восхищенно. Ничто прекрасное ему явно не чуждо.

– Но вот это… Что это? – Киваю на неизвестное здание невиданной красоты. – Этого же нет…

– Так и не построили, да. – Машенька поджимает губы и вздыхает над очередным макетом, который завораживает футуристическими линиями и яркими цветами. – Смотрите, – она нажимает кнопку на пульте, и купол заливает алым закатным светом. Грани здания подсвечиваются со всех сторон, будто пылают. Мы дружно выдыхаем, а Машенька переключает режим, и теперь мы смотрим на рассвет – синий, ледяной, он теплеет и уходит в тревожный лиловый.

У меня внутри все сжимается от восторга, даже слезы выступают на глазах.

– Я правда в восторге, – произносит Голицын тихо.

– Благодарю за столь высокую оценку. – Мы оба вздрагиваем и оборачиваемся на голос. Я невольно задерживаю дыхание. – Особенно вас, Николай. От такого критика и похвала ценнее.

Аполлонов стоит в дверях, скрестив руки на груди, и улыбается.

– Я признаю талант, он у вас есть, – самодовольно ухмыляется Голицын, – но меня это не касается.

Аполлонов устало потирает лоб и смотрит на наручные часы.

– На сегодня вы свободны, все равно не успею ввести вас в курс дела. – Он говорит сам с собой, и я с трудом сдерживаю улыбку, потому что у него по-прежнему комично заколота челка, а руки грязные. – Анна, отметьте в журнале, я потом распишусь.

– Конечно.

Я слишком активно киваю, пока Голицын закатывает глаза.

– Так, Анечка, мне нужно подготовить документы, – вступает Машенька. – Значит, Николай Васильевич Голицын, – (я усмехаюсь), – и Анна… а, нет, ты не Анна.

Машенька что-то ищет и печатает в своем планшете.

– Я все напишу, – быстро перебиваю я, чтобы она не говорила этого вслух. Только не сейчас, не при Голицыне, не надо произносить мое…

– Аннабель Леонидовна?

Я слышу привычное удивление в голосе.

– У меня родители – фанаты Эдгара Аллана По, – не устаю я оправдываться за эксцентричную семью.

– Как краси-иво, – с явной издевкой завывает Голицын.

– Ну ходил бы на пары, давно бы знал, как меня зовут, – бормочу, пока он бьется в конвульсиях, а Машенька подхватывает и восторгается.

– Аннабель Леонидовна! Это о-очень красиво, – кивает она, в то время как Ник захлебывается смехом.

– Я уже скоро сменю имя и паспорт, – рычу я на него, сбрасывая руку со своего плеча, на которое он оперся, согнувшись пополам в приступе неудержимого хохота. – Фантазия моих родителей очень…

Правда, я не договариваю, потому что все отвлекаются: Андрею Григорьевичу кто-то позвонил, а Машенька начинает скакать перед ним и что-то подсказывать, тыча пальцем в планшет. У них есть дела поважнее моих, а нам с Голицыным пора домой.

– Пошли уже, Николай Васильевич.

Тот опять рычит про Ника, но я не слушаю. Ухожу в свои мысли, и они все крутятся вокруг того здания. Кажется, я влюбилась. В здание. В груди и правда какое-то трепещущее чувство, о котором я только в книжках читала, и это стирает шестьдесят семь процентов плохих впечатлений от этого сложного дня. Я готова сражаться с любыми демонами, если в конце пути меня ждут такие шедевры.

Не прощаясь с Голицыным, который что-то без конца болтает у меня за спиной, я вылетаю из бюро и заворачиваю в кофейню в соседнем здании. Заказываю праздничный латте в честь первого дня и кайфую оттого, что вижу тут много работников «Аполло Арт»: все друг друга знают, подкалывают, шутят. Я в туфлях и костюме смотрюсь странновато и даже комично среди модных современных людей, но даже это не может испортить мое воодушевленное настроение.

– Доброго дня, Анна, – улыбается девушка-бармен, читая имя на стаканчике. Отдает мне латте, и я выхожу на улицу.

Дождь закончился, воздух тяжелый, сырой, тротуары блестят, но мне хорошо. Мне задумчиво, хоть и слегка душно. Интересно, как то шикарное здание смотрелось бы в дождь и в грозовую погоду, как сейчас? С этими тяжелыми свинцовыми облаками и синим небом.

Я попиваю кофе, стоя на тротуаре рядом со своим новым местом работы. Ну ладно, практики. Рассматриваю высокие буквы, гадаю, каких годов эта постройка и чем она была раньше. Нужно погуглить, наверняка найдутся старые фотографии шестидесятых годов. Я стягиваю пиджак, оставаясь в топике. Но стоит подойти к дороге, как все летит к чертям собачьим. В том числе и бумажный стаканчик.

Снова я, тот самый мотоциклист и лужа.

– ТВОЮ МАТЬ! – успеваю крикнуть и понимаю, что прекрасно знаю этого полудурка, который не умеет водить. – Я УБЬЮ ТЕБЯ, НИКОЛАЙ!

– Меня зовут Ник, Аннабель-Ли, пресвятая Анна, покровительница занудства, – хрипло хохочет он, сдав назад и притормозив как раз напротив.

Я заношу ногу, чтобы пнуть чертов мотоцикл, и даже успеваю это сделать, но Ник дает по газам, и я больно бьюсь пальцем о какую-то металлическую деталь, теряю равновесие и со стоном падаю на колени.

Твою-мать-твою-мать-твою-мать.

Глава 8

«Твою-мать-твою-мать-твою-мать».

Я сижу на ступеньках «Аполло Арт» в мокром грязном костюме и страдаю. Это выше моих сил! Тут же пытаюсь взять себя в руки, постанываю от боли, но уверяю себя, что со всем справлюсь. Я просто очень устала. Я представляла себе, что после долгих месяцев напряженной работы над курсовой получу свой день триумфа, а получила… Голицына и лужу. Стискиваю зубы, пытаясь забыть о том, как больно. Вот сейчас соберусь с силами и пойду на остановку. Сейчас, да, уже встаю. Ну как же палец болит!

Вскрикиваю и падаю обратно. На ногу наступить невозможно. Приехали! Видимо, я здесь и умру, так и не достигнув архитектурных высот. Увы, профессор Аполлонов.

– Анна?

Я вздрагиваю, потому что не понимаю, в голове звучит голос Андрея Григорьевича или наяву. Задираю голову, а надо мной, подсвеченный пробивающимся сквозь тучи солнцем, стоит сам Аполлонов. У него на лбу по-прежнему висит детская заколка, а в руках он держит ноутбук и кофе в простом бумажном стаканчике.

– Поехали, – спокойно говорит он.

– Куда?

– Есть предположение, что в травму.

Чего?

Андрей Григорьевич вручает мне свой ноутбук и помогает встать, придерживая за талию, но я тут же порывисто отодвигаюсь от него и снова едва не заваливаюсь на асфальт. Краснею от стыда, что умудрилась оказаться в такой ситуации, да еще в первый же день практики. Представляю, что лучше доползу на четвереньках до ближайшей остановки и вызову такси, чем окажусь вдвоем в тесном салоне автомобиля с Аполлоновым, но моих возражений он не слышит и молча, к счастью почти меня не касаясь, ведет к своей машине.

К нам тут же подбегает охранник из «Аполло Арт», забирает у меня кофе, сумку, ноутбук Аполлонова и без разговоров грузит все это в салон. А палец тем временем начинает болеть все больше и больше, по мере того как отступает первая волна шока.

– Слушайте, давайте я на такси… – успеваю пробормотать, пока не оказываюсь у пассажирской двери его очень крутой на вид тачки.

Да, мне больно, но не настолько, чтобы ехать в травму. Тем более с НИМ! И вообще я боюсь врачей! Это, кажется, что-то из детства. По мнению моих родителей, скорую нужно вызывать, только когда уже умер. В больницу, как вы понимаете, в нашей семье обращались только в самом крайнем случае вроде двусторонней пневмонии (моей) или лопнувшего аппендицита (это у папы). Поэтому такие поездки всегда наводили ужас, который я чувствую и сейчас. Особенно в опасной близости с Андреем Григорьевичем. Какого черта я сразу не сбежала? Сейчас бы уже была на пути домой, а потом сидела и смотрела бабушкин сериал с компрессом из магнезии на пальце. Меня бы всей семьей пожалели, а дед предложил стопочку наливки на удачу.

– Садитесь, – настаивает Аполлонов, потому что я упираюсь.

– Не нужно, все нормально, я… – стискиваю от боли зубы, но не сдаюсь. – Я лед приложу, и пройдет.

– Можете считать, что получили производственную травму, а я переживаю о собственной шкуре, – усмехается он, пока я перевариваю только что сказанное и пытаюсь найти логику.

Неуверенно еще раз переступаю со здоровой ноги на больную, чтобы проверить свои силы, и со стоном бью кулаком по крыше машины. Искры летят из глаз, но я думаю только о том, что, к счастью, не оставила вмятину, и это не лучшее начало деловых отношений с, возможно, будущим боссом.

– Вы чего? – Андрей Григорьевич внимательно смотрит мне в глаза. Он стоит уже у водительской двери по другую сторону машины.

– Мне… кажется, больно, – шиплю я.

– Только сейчас стало? Болевой шок прошел?

– Ой! – Я киваю, всхлипываю и утыкаюсь лбом в холодный мокрый металл крыши автомобиля.

Все становится еще хуже. Раньше нога просто болела, сейчас мне кажется, что она раздулась и не вмещается в проклятые туфли. Даже страх и трепет перед Аполлоновым отходят на второй план.

– Да все норм, я… сейчас сама….

Но убедить в этом никого не успеваю, потому что из глаз начинают бежать слезы, которые я не могу контролировать. Есть желание просто отстегнуть ногу.

– Ой, ну подумаешь, ударилась, – ворчит из ниоткуда появившаяся женщина, которую я, кажется, видела на первом этаже бюро. Она красиво подкуривает сигарету и кивает в мою сторону: – А рожать-то как будешь?

Я молча (и мужественно) дергаю на себя дверь автомобиля, потому что, кажется, все наблюдатели этого ждут, а я их задерживаю. Но дверь открывается слишком легко, не то что на дедовой «Ниве», и я со всей силы бью ею по своей голени.

– ДА ТВОЮ Ж… – успеваю прокричать, прежде чем кусаю язык, и очень надеюсь, что мои вопли, как в кино, скроют гудки машин. Но нет. Физически ощущаю на себе чужие взгляды и сгораю со стыда.

– Так, не двигайтесь, Анна. Просто замрите, но дышите, пока еще что-нибудь не сломали. – Аполлонов говорит со мной как с душевнобольной. Прекрасно. Он огибает машину и, подав руку, которую я бы в любом другом случае проигнорировала, помогает аккуратно усесться на переднее пассажирское кресло. – Тут места для маневров больше, чем сзади.

У него одна из тех тачек, где задние сиденья так – для красоты. Низкая, быстрая, спортивная. Я хлопаю глазами, не веря в абсурдность происходящего, а Андрей Григорьевич уже садится рядом, быстро забивает адрес травмпункта в навигатор и выруливает на дорогу, встраиваясь в оживленный поток машин.

– Тут недалеко, скоро приедем, – говорит мне через несколько минут, а у меня от боли в ушах звенит.

– А у вас заколка в волосах, – не знаю зачем произношу я. Наверное, просто чтобы о чем-то болтать, а не сгорать от стыда.

Он кивает, тянется и снимает безделушку, как будто ничего особенного и не произошло.

– Алинка расстроится. Все время забываю вернуть. – Аполлонов кидает пластмасску с бантиком в подстаканник, где я обнаруживаю еще пять разноцветных девчачьих заколок.

– Воруете у нее? – сквозь слезы выдыхаю я, силясь отвлечься от боли.

– Ей это нравится. Она всегда кокетничает и делает вид, что не хочет давать мне заколку, но в итоге приносит самую красивую.

– Вы флиртуете с пятилеткой?

«Господи, как больно-то!»

– Алинке четыре, – с важным видом уточняет Андрей. – И да, я флиртую.

Я смеюсь и прикрываю ладонью глаза – раздражает солнечный свет. А вот уверенность и спокойствие Аполлонова – это прямо то, что доктор прописал: будто даже обезболивает, хотя все равно кожа на голени саднит. Прекрасно я на практику сходила – теперь вся в синяках и, возможно, с переломом.

– Есть кофе, кстати, черный без сахара, но, пожалуй, неактуально.

Голос Аполлонова, точно якорь, удерживает меня в этом бренном мире.

– А как вы узнали, что я…

– Как раз выходил с работы, увидел, что вас облили из лужи. Невоспитанный человек. Вы успели рассмотреть номер?

Он не понял, что это Ник? Я не стукачка.

– Нет, – даже быстрее, чем нужно, отвечаю я. Шепотом, потому что боль нарастает. Пытаюсь думать о том, что в больницу меня везет мой кумир, и это даже смешно. Ну то есть не на выставку в Лондоне, а в травму.

Мечты сбываются, но не совсем.

– Как вам мой бриллиант? – Аполлонов явно пытается меня отвлечь. – То здание под куполом. Вы его рассматривали с Николаем.

– О-очень краси-ивое, – тяну, едва не всхлипывая, я.

«Господи, как больно!»

– Почти приехали, терпите. Его так и не построили, хотя все было готово.

– Капец! – все-таки хныкаю.

– Согласен. – Аполлонов мастерски делает вид, будто мы ведем обычный диалог. – Один богатый человек заказал эту штуку в подарок для жены.

– Это что, жилой дом?

Я хочу снять туфли. Из-за каблуков упор приходится как раз на пальцы. Хочу, но боюсь, что станет еще хуже, если притронусь к ноге.

– Нет, это что-то вроде культурного пространства. В общем, он заказал, а потом погиб.

– Как грустно, блин! – И я это не о смерти потенциального владельца какого-то там пространства.

– Так вот, он умер, а жену этот проект не интересовал, и его бессрочно заморозили. Вы обратили внимание на остекление? Мы использовали…

– Потрясающее! Остекление!

Я стараюсь быть тише, но уже нет никаких сил. А машина тем временем останавливается, и Андрей Григорьевич поворачивает ко мне голову.

– Приехали. Сидите смирно, – приказывает он и выходит из машины, чтобы открыть дверь и ловко вызволить мое несчастное тело на волю.

Я жмурюсь, будто так мне будет не страшно, и изо всех сил хватаюсь за его плечи, а он, подхватив меня, так легко несет на руках, будто я ничего не вешу.

– Спасибо, – шепчу я. Мне жутко неловко от всей ситуации.

– Пока не за что, – говорит он и спиной открывает дверь травмпункта. Идет к регистратуре под взгляды сидящих в очереди. – Нам бы снимок или что там положено. Она ударилась.

– А что вы таскаете ее? – возмущается злая женщина в белом халате и с голубыми тенями до тонких, как нитка, бровей. – У нее ног, что ли, нет?

И меня тут тоже будто нет.

– Ей ногу повредили.

– Ну вторая-то на месте.

– Думаю, это не ваше дело, – сдержанно произносит Аполлонов, а я стараюсь до мелочей запомнить момент, чтобы потом, когда стану знаменитой, запечатлеть для потомков самую яркую сцену книги «Аннабель-Ли и сто неловких ситуаций». Всенепременно.

– Садитесь, – женщина в приемной упрямо кивает на кушетку, где уже сидит какой-то пьянчуга с… фу, с металлическим штырем в руке! – Сейчас врач подойдет.

Пьянчуга со штырем и синяком под глазом приветливо улыбается и смущенно пожимает плечами, мол, ну вот так я развлекаюсь утром рабочего дня. Андрей Григорьевич смотрит на свободное место, но не двигается.

– Я… я могу сесть, – бормочу. – Или встать.

– Потерплю, – уверенно отвечает Андрей, и на секунду наши взгляды встречаются.

Мы молча ведем диалог о том, что ситуация из ряда вон выходящая и нам обоим крайне неловко, но завтра мы обязательно постараемся обо всем забыть.

– Давайте обезболивающий укол вашей страдалице поставим, а то ж изноется, – ворчит все та же противная тетка, когда к нам выходит медсестра со шприцем и кивает на дверь.

– Чего ждем? Заносите! – еще более мерзкая медсестра неприятно тянет слова и вообще не церемонится. – За ширму давайте ее. Что, вот прям так больно?

Аполлонов, слава богам, ретируется без дополнительных инструкций обратно в коридор, ему это видеть, конечно же, не стоит. Но, оставшись одна, без поддержки, я еще больше пугаюсь, будто мне снова восемь и меня собираются исколоть иголками.

– Штаны и белье спускаем, – горланит медсестра так громко, что все километрах в пяти слышат это, ну супер! Приветики, Андрей Григорьевич!

После мне наконец ставят укол внутримышечно и просят одновременно держать ватку, одеваться и выходить из-за ширмы.

– И обувь снимите!

Я, только застегнув штаны, начинаю волочиться к выходу, как тотчас появляется Андрей Григорьевич и пытается снова придержать меня за талию, но я старательно этого избегаю. Ногу мгновенно сводит от обезбола, и как будто сразу становится легче, а я могу более-менее ясно соображать.

Я, нога, ширма, Аполлонов. Кошмарное начало делового сотрудничества, если честно. У меня даже щеки краснеют при этой мысли, но сгореть со стыда в объятиях начальника я не успеваю, так как освобождается одна из лавочек, с которой уводят двух подравшихся подростков. На место претендует явно нетрезвый мужик с опухшим носом и, кажется, сломанным пальцем (по крайней мере, выгнут он не в ту сторону), но Андрей качает головой в его сторону.

– Не вопрос, братан, – бормочет мужик, уступая нам, и падает на пол там же, где стоял, по-турецки скрещивает ноги и флегматично глядит по сторонам.

Я, допрыгнув до стены, выдыхаю, потому что Аполлонов больше меня не трогает, сажусь на лавку и снимаю туфлю с поврежденной ноги. Обезбол работает, и я почти спокойно распрямляю ступню.

– Как это они расщедрились на целый укол для меня, – шепчу я Андрею так, чтобы слышал только он.

– Да потому что нюни распустила, – гаркают из-за стойки в регистратуре. – Все сидят да помалкивают, а ей, видите ли, больно. Вон у Егора Степаныча штырь в руке, и он что-то не плачет, да, Егор Степаныч?

– Так, сестричка, во мне анестезии три литра. Ну, сама понимаешь…

– Все нормально, – улыбается Андрей мне в ответ, – но теперь я определенно буду бояться ваших ног.

Не поняла. Он что, шутит со мной? То есть мы ведем настоящий непринужденный диалог?

Я не реагирую на его слова, не знаю как. Поэтому неопределенно хмыкаю и хмурюсь – инстинктивно пыталась поджать пальцы ног и тут же получила по заслугам. Обезбол не всесилен.

– Удар у вас что надо, Аннабель Леонидовна, – усмехается Аполлонов.

Сидит на корточках у моих ног и усмехается. Кажется, мы где-то незаметно перешли границу субординации. Не люблю я такое. Я – пыль, он – профессионал. Все должны занимать свои места, а когда происходит путаница и тот самый профессионал в результате сидит с моей туфлей в руках у моих ног… я вообще не знаю, как себя вести. Сюр какой-то.

– Анна, – все же поправляю я.

– Анна, – кивает он. – Не нравится имя? Красивое же.

– Вычурное и совсем мне не подходит.

– А мне кажется, очень даже… – Андрей Григорьевич не договаривает, судя по взгляду, в котором еще не угасла мысль.

– Иванова, на рентген! – зовут меня, и неведомая магия исчезает.

Вот и хорошо. Я – пыль, он – профессионал. Не стоит забывать.

Глава 9

Мне даже лонгету не наложили на ногу. Позор. Я точно чувствовала, что вот-вот умру, а на снимках нашли только подозрение на трещину. Не перелом и даже не саму трещину, а всего лишь по-до-зре-ни-е! Ужас как стыдно! Компрессы и покой – вот и все лечение, назначенное травматологом. Мне даже не нужно ампутировать ногу!

Андрей Григорьевич, сыгравший роль настоящего принца, вызвался подвезти меня домой (он явно считает меня какой-то немощной). Теперь мы едем по пробкам в полной тишине, пока я тихо-мирно сгораю от стыда и украдкой разглядываю его профиль. Что там нагадала мне Роксана? Аполлонов, которого очень внезапно в моей жизни стало и правда много, это… тайная страсть или знакомый незнакомец?

Прикрываю лицо рукой и очень стараюсь не привлекать к себе внимания, но в голову лезут воспоминания о прошедшем вечере, неслучившемся переломе и абсурдном стечении обстоятельств. Какая же я неудачница!

– Вы в порядке?

– Несомненно, – отвечаю, а голос дрожит. От накатившего смущения вдруг подступают слезы, и мне становится еще смешнее.

– Что-то не так?

– Ну знаете… Я думала, что умру, а у меня не то что перелома нет, даже трещина и та под вопросом, – бормочу я, делая глубокие судорожные вдохи, и бесполезно разглаживаю топ. – Стыдно-то как… – И… начинаю хохотать в полный голос от комичности ситуации.

И Аполлонов тоже. Очень неожиданно и громко. Он трет брови, когда мы тормозим на перекрестке, а после утыкается лбом в руль и, кажется, сотрясается всем телом от смеха.

– Когда медсестра сказала, что у вас нет даже трещины, я решил, нас пинками оттуда выгонят, – сквозь смех произносит Аполлонов, откидывается на спинку кресла и вытирает уголки глаз.

– Никогда не думала, что пьяница со штырем в руке будет в большем почете, чем… – не договариваю, потому что снова смеюсь.

– Чем два архитектора, – заканчивает он за меня.

Нам уже нервно сигналят сзади, потому что мы не заметили, как светофор переключился на зеленый.

Я хочу срочно что-нибудь ответить, быть остроумной, раз уж заслужила звание архитектора от настоящего архитектора, но мысли разбегаются, словно тараканы от света. Мне уже не смешно. Веселье само собой стихает, как будто его и не было, и дальше мы едем молча. Но мне есть о чем помечтать. Меня мой кумир архитектором назвал. А дальше…

Дальше моя фантазия уносит меня далеко в архитектурные мечты. И вот мы уже вместе с Аполлоновым проектируем торговый центр, летим на выставку – мы ведь два архитектора. Вот нам дают премию, вот мы вспоминаем тот курьезный случай с травмой в начале моей карьеры и рассказываем о нем на фуршете какому-то толстосуму, который финансирует наш проект.

Я не верю в чепуху вроде предсказаний и силы мысли, которую мы посылаем в космос, но сейчас хочу срочно записать все, что придумала, на доску визуализации и попросить Роксану сделать расклад Таро. Вдруг у нас двоих и правда может что-то получиться? Вместе?

– Здесь сворачивать? – спрашивает Андрей Григорьевич, вырывая меня из мыслей о счастливом будущем. Он смотрит на экран навигатора и, кажется, не понимает, в какие дали тот его ведет.

– Да-да, – нервно тараторю я, – на картах еще нет проезда к нашему дому, район только недавно отстроили. Таксисты вечно теряются, когда едут к нам. Или вообще не едут и просят отменить заказ.

Заткнись, архитектор! И почему, стоит только перестать смеяться или корчиться от боли, я сразу блею, как овечка?

Аполлонов просто кивает в ответ. Следует моим указаниям на дороге, а мне вновь становится совестно, что настолько задержала и без того занятого человека после работы. Может, у него планы были на вечер, а я все испортила.

И все же мне льстит, что он занят мной.

– Вот здесь, на углу, остановите, пожалуйста, – прошу я, но Аполлонов, пропустив мои слова мимо ушей, заезжает прямо на эстакаду к нашим воротам. – Ну ладно, – тихо бормочу я и начинаю жутко суетиться.

Из-за дурацкой ноги без перелома, которая все еще чертовски болит, я дико неповоротливая. А еще не могу сообразить, как лучше поблагодарить Андрея Григорьевича. Может, стоит пожать ему руку или обнять… Нет, это уж точно лишнее. В общем, к черту этикет, я выбираю бежать. Вот только одноногой лани это не так просто сделать. Особенно когда машина стоит под уклоном.

– С-с-с, – шиплю я, когда, открыв дверь и оттолкнувшись от сиденья, падаю обратно на задницу, как обязательно сказал бы чертов Голицын.

Пробую еще раз, но выходит еще хуже. Я, как неваляшка, катаюсь туда-сюда. Дурацкая горка!

– Сидите, – доносится из-за спины, и я послушно замираю, потому что Аполлонов выходит из автомобиля, чтобы помочь мне.

По-моему, я перестаю дышать, пока он огибает капот. Судя по клубам дыма, поднимающимся вверх из-за забора, моя семья жарит мясо в беседке. И если они увидят, что какой-то незнакомый мужчина помогает мне выйти из машины, им будет плевать на то, что Аполлонов всего лишь помогал мне. Помню, как они напоили парня, который после тату-сеанса у Роксаны вызвался подвезти меня домой. Он потом делал вид, что мы незнакомы, а до этого случая звал на свидание. Тогда я не расстроилась, но Аполлонов – это другое. Достаточно позора на сегодня.

Слава богам, Андрей Григорьевич успешно преодолевает путь до пассажирской двери, а я все еще не вижу ни одного Иванова в поле зрения – это успех. Бабушку точно свел бы с ума такой «хороший мальчик» в светлом поло и с милыми кудряшками, которые непременно должны достаться нашим будущим деткам.

Надо срочно выпроваживать Аполлонова. Он протягивает мне руку, пока я, как шпион, прислушиваюсь к каждому шороху. Андрей Григорьевич помогает мне встать и поймать равновесие, сжав пальцы на моей талии, а я, сощурившись, оцениваю ситуацию, чтобы быть готовой затолкать его в машину в любой момент. Предчувствую что-то неладное. Настолько напряжена, что забываю про страх перед Аполлоновым. Моя семья страшнее.

Наспех прощаюсь с ним и прыгаю на одной ноге до забора, но застываю перед лужей, которую нужно как-то обойти. Не успеваю даже подумать, как меня подхватывают на руки. В этот момент открываются ворота…

– Аннабель! – Я вздрагиваю от голоса мамы.

Черт! Все пропало.

– Что там такое, Ленор? – Ну конечно, отца сейчас для полного счастья только и не хватало.

– Ленор – это тоже от Эдгара По? – шепотом спрашивает Аполлонов. Хорошо, что не громко, а то мои родители уже бы начали читать лекцию по творчеству писателя.

– Так дочь твоя тут с кавалером прибыла. – Мама хитро улыбается.

– Нет, это не… – пытаюсь возразить я, но…

– Куда запропастились, мясо стынет! – ворчит, вывалившись на улицу, дедуля, с недоумением смотрит на нас, поправляя очки на носу. – Эт кто, Анка?

– Да кавалер ее, – поясняет уже отец.

– Он не… – Меня никто не слушает.

– Для кавалера худоват, – констатирует дед, почесывая животик.

– Христа ради, Бель, что с твоей ногой?

Когда из-за ворот показывается еще и голова бабушки, я понимаю, что влипла по полной. Семейный ужин на природе не отменился, несмотря на дождь, хотя чему я удивляюсь? Для моей большой и дружной семьи погода никогда не была помехой. Им вообще поводы не нужны, чтобы собраться всей коммуной, которой мы тут живем, и загулять так, чтобы следующий день канул в Лету. Даже если это понедельник.

Видели бы их в этот момент почитатели, которые считают маму утонченной феей кистей и красок. Ага, и даже не подозревают, как опасно выпивать с художниками. Я до сих пор помню ежегодные собрания их студенческой группы, на которые ходила лет до тринадцати, пока не взбунтовалась. Страшное зрелище, разрывающее все шаблоны. Много музыки, дыма и пьяных споров об импрессионистах и современном искусстве.

– Бегите, – шепчу я Аполлонову, но он даже не шевелится. Мешает огромная лужа под ногами. Или одноногая я на его руках.

– Что? – спрашивает он, но уже в следующий миг мы оказываемся в беседке, и тетя Таня, сестра папы и моя крестная по совместительству, накладывает нам жаренные на мангале грибочки, мясо, а то – цитирую – «костлявые оба».

Аполлонов на все это как-то удивительно легко поддается. Сидит в своих явно дорогих джинсах на деревянной лавке, не до конца просохшей после дождя, послушно кивает, когда ему предлагают еду, и пытается запомнить имена моих родственников. Господи, как провалиться сквозь землю?

Время летит так же быстро, как салаты, соленья, мясо трех видов и хлеб к нам на тарелки. Что сказать? В нашей семье очень любят вкусно поесть – чтобы первое, второе и десертом утрамбовать. Я сильно выбиваюсь из общего упитанного фона. С детства половину еды скармливала Барбосу, упокой, Господь, его собачью душу. Надеюсь, он все-таки не от ожирения помер. И не от гастрита – на такой-то холестериновой диете.

– Спасибо, но я за рулем. – Андрей Григорьевич убирает стопку наливки в сторону и ослепительно улыбается тете Тане, которая поддается его очарованию и быстро забывает о том, что за беседкой курит ее муж, а под столом сидит сын. Он потрошит очередную мягкую игрушку, как юный маньяк, но родители пророчат ему профессию хирурга.

– Один бокальчик можно, – встревает отец, протягивая Аполлонову домашнее вино.

Я чуть было не закатываю глаза от его уверенного тона: этот вольный художник и за рулем-то никогда не сидел. Он почему-то всегда уверен, что «от бокала ничего не будет», только вот ему уже лет тридцать никто не верит.

– Спасибо, но я откажусь. – Андрей непреклонен, и это определенно очко в его пользу. В семье Ивановых уважают людей, которые могут за себя постоять.

– А чёй-то мы не слыхали про паренька-то твоего? – заводит песню дедушка.

– Ух, какие у вас кудри, нашей породе такие не помешают. – Ну разумеется, ба, я в тебе не сомневалась.

Пружину рвет, когда я слышу, как дедушка с дядей обсуждают, что возьмут Аполлонова с собой на рыбалку в следующий четверг. Я представляю его в высоких резиновых забродах, и это становится последней каплей.

– Андрей Григорьевич не мой парень! – не рассчитав гневных интонаций, говорю я так громко, что снова оказываюсь в центре внимания. – Он мой преподаватель. Я повредила ногу, и… – А дальше бормочу уже тихо-тихо, растеряв всю смелость: – Он помог. В травмпункт там… ну и…

– Яблочко от яблони…

– По стопам твоим пошла…

Бабуля с дедулей вступают в бурный диалог, остальные вроде бы возвращаются к своим делам и наливке, а я вздрагиваю и заливаюсь краской, когда слышу голос Андрея Григорьевича совсем рядом:

– О чем они? Ваш дедушка сказал, что вы пошли по стопам…

Тетя Таня смотрит на нас с таким выражением лица, будто проводит сложную дедуктивную работу по вычислению формата отношений. Ставлю свой новый набор пастели, что она уже вовсю строчит под столом сообщения Роксане, которая ей все равно не ответит, потому что протрезвеет только в понедельник. Но вот будущая неделя, когда эти двое объединят свои усилия, уже наводит на меня ужас.

– По стопам родителей, да. – Я стараюсь сохранять спокойствие, хоть это и нелегко.

Тетя сидит, уткнувшись в телефон, и кусает ногти – так заинтригована, а мои нервные клетки погибают одна за другой. Ну точно с ней на связи семейный астролог.

– Мои родители – члены Союза художников России. – Хоть по ним иногда и не скажешь. – Ну вы знаете, наверное, выставка… – Соберись уже. – В общем, они выставляются, помните, может, ну… в июне вроде было…

– Я помню. Конечно, я знаю ваших родителей, – терпеливо произносит Аполлонов, намекая сдвинуться с мертвой точки и рассказать уже в чем дело.

– Так вот. Они познакомились в университете, папа был маминым преподавателем.

Я чувствую, что заливаюсь краской по второму кругу. Мне становится неудобно рассказывать такие подробности о своих родителях, потому что звучит это так, будто я провожу параллель. Но нет! Еще и тетя Таня пристально пялится на нас, пока слушает голосовые от кого-то (интересно, от кого же?). Даже дедушка уже недобро щурит глаза. Кажется, еще две стопки, и он начнет серьезный «мужской» разговор. С женихом. О его намерениях.

– У нас ничего не было, пока я не доучилась, – встревает мама, которая давно подслушивает наш разговор. – Целый год твой отец просто провожал меня до дома и дарил розы.

– Це-е-елый год, – нараспев повторяет папа. – Не совершайте моих ошибок.

Что?

Папа подмигивает не то мне, не то Аполлонову, а затем смеется, позабыв о приличиях. Странные они у меня. Художники, которые любят обсуждать технику нанесения густых слоев краски на картинах Рембрандта или особенности архитектуры романского стиля, запивая все это выкопанной из дедулиного сада вишневой наливкой. И все же я люблю свою семью. Такой, какая она есть. Но ее не обязан любить мой преподаватель и наставник. Интересно, он может считаться моим наставником?

Мне страшно представить, как после всех событий бурного вечера смотреть Андрею Григорьевичу в глаза. Но он будто и не против быть здесь – улыбается, вежливо отвечает всем и уминает за обе щеки бабушкину стряпню. Да, у меня очень настойчивые родственники, но ведь никто не держит его тут в заложниках. Если все было бы плохо, он бы ушел, да?

Нужно оставаться взрослым человеком и не накручивать себя, кто и что подумает.

В очередной раз украдкой посмотрев в его сторону, я вдруг натыкаюсь на пристальный взгляд. Аполлонов смотрит на меня с интересом, как на сложный чертеж, и от этого пробирает до костей. Не то чтобы от его взгляда неуютно. Скорее я просто не знаю, как это расценивать.

К счастью, Андрею Григорьевичу звонят, и он опускает глаза на телефон.

– Я отойду на минуту, – говорит он негромко, чтобы услышала только я.

Но отвлекаются почему-то все. Бросаются его провожать, подсказывают, куда пойти, чтобы никто не мешал, и тут же уточняют, не случилось ли чего. А я наблюдаю за ним с удивлением. Почему веселый и такой дружелюбный Андрей Григорьевич в одну секунду помрачнел?

Глава 10

Андрея Григорьевича нет уже двенадцать минут. Я догадываюсь, что разговор ему предстоял какой-то неприятный, судя по тому, как посуровело его лицо и он ушел на задний двор, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но это было двенадцать, а нет, уже тринадцать минут назад, в течение которых я испытываю на себе всю силу любви моей родни.

Тетя Таня вовсю рассказывает маме и бабушке про какой-то старый расклад Оксаны, которая ясно видела еще тогда по картам, что сойдутся две бумажные души и разгорится костер (что-то я такого не помню, но ладно). Папа рассказывает дяде о том, какой Аполлонов ВЕЛИКИЙ архитектор, а мой дядя, не имеющий ничего общего с искусством, возмущается в ответ, что в гробу видал всех этих великих и лучше бы они все на стройку шли. Ба без конца причитает про золотистые кудри, которых не было в нашем роду со времен прапра… Это какое-то безумие! Тут карты, там стройка, еще и кудри… И главное, меня выдают замуж. Опять! Мир сошел с ума, и все видят то, чего нет.

Я и Аполлонов – коллеги. В будущем. На этом все. Ведь все же?

– А Анька-то от него красне-е-ет, – напевает теть Таня и подмигивает мне, но я так устала оправдываться, что просто вымученно ей улыбаюсь.

Ладно, сдаюсь, я краснею. Готовьте платье, фату и ведите жениться. И плевать, что при «женихе» я спокойно говорить не могу, потому что страшно боюсь показаться дурой.

– Я быстро, – бросаю всем, а тетя Таня мне артистично подмигивает, мол, я тебя услышала, воркуйте, голубки, я прикрою.

Вот только быстро с моей подбитой ногой не выходит. Вырвавшись на волю, я хромаю вдоль дорожки, ведущей за дом к понтону, и останавливаюсь за углом, завидев знакомый силуэт на скамейке у воды.

Не знаю, что цепляет меня больше – пустой взгляд Аполлонова, замерший на водной ряби, или сигарета, зажатая между его пальцев, из-за которой идеальный образ дает трещину. Я никогда не видела его таким угрюмым. И никогда не видела, чтобы он курил. Почему-то в моей голове Аполлонов ведет здоровый образ жизни, не курит и не пьет. Еще до обеда успевает спроектировать с широченной улыбкой дом, потому что счастливому человеку никакие трудности нипочем, к вечеру покорить целый мир, а между этим успеть сто дел: сходить в тренажерный зал, покататься на каяках и сыграть с друзьями в монополию, попивая апельсиновый фреш.

Для меня он образец, а его жизнь – яркий пример того, как бы я хотела жить в будущем, где буду работать до полуночи, приезжать в красивую, идеально чистую квартиру, есть заказанный в ресторане овощной салат и ложиться спать, чтобы утром вставать бодрой и отправляться на пробежку по идеальному району где-то у реки. И все это со счастливой улыбкой человека, которому в жизни все удалось.

Но реальность разнится с фантазиями. Сейчас я вижу уставшего Аполлонова, который разве что утопиться не хочет. И я такой, как эта его версия, быть совсем не хочу. Я как будто вообще впервые в жизни вижу действительно взрослого человека, так как моя семья, будем честны, состоит из кучки подростков.

Даже мои родители, которые кажутся вполне серьезными со стороны, по факту никогда такими не были. Быть может, потому, что толком никогда ни о чем не переживали? А о чем переживать, если они нашли друг друга еще в студенческие времена и все в жизни у них идет как по маслу? Они живут в удовольствие, занимаются любимым делом. Не читают мнения критиков и не волнуются о том, что подумают другие. У них не очень много денег и почти никакой финансовой ответственности. В любой момент могут улететь искать вдохновение в какой-нибудь Таиланд, как было пару лет назад, и дома даже фикус не завянет, потому что его нет. Я их самый серьезный эксперимент, но уже взрослая, да и за мной всегда присмотрят. Кто-то другой берет на себя риски, решает проблемы, а они просто… творят. Это, наверное, круто, но я всегда видела себя другой. Более ответственной, более занятой, но ни в коем случае не несчастной.

А этот человек у воды сейчас несчастен. И мне становится тоскливо, будто я вижу в его лице всех архитекторов мира, включая себя.

Аполлонов меня наконец замечает, и приходится оторвать от него взгляд. Я робко приближаюсь к нему. Не решаюсь сесть рядом, как будто он задушит меня своей печалью. А Андрей Григорьевич же, в свою очередь, не слушая моих возражений, встает, выкидывает сигарету в дедушкину пепельницу-банку и, обняв за талию, помогает сесть на лавочку.

И опять эти чертовы мелкие разряды тока! Хоть совсем его не касайся!

– А то до утра бы там стояли, – комментирует он, доставая новую сигарету вместо той недокуренной.

– Извините, что беспокою, но… – Я облизываю губы, пряча смущение от лишних прикосновений. Не знаю, что сказать, чтобы не показаться бестактной. – У вас все в порядке? Может, нужна помощь? Хотя чем я могу помочь. Глупо, наверное, просто ну… мне показалось… – Аполлонов смотрит на меня таким взглядом, что я тут же умолкаю, чтобы не нести чушь.

Почему рядом с ним я так сильно хочу казаться взрослой и профессиональной, что в голове не остается ни одной разумной мысли? Одна каша. Я превращаюсь в заикающуюся школьницу, которая несет полный бред.

– Извините, в общем, – бормочу, будто готова встать в угол и понести наказание.

Андрей Григорьевич слабо улыбается, и все равно на щеках проглядываются ямочки. Я за сегодня их видела чаще, чем за все полгода, что он у нас преподавал.

– За что? У вас замечательная семья. – Он говорит искренне, я это чувствую, но отчего-то переводит взгляд на грозовое небо. Вот-вот снова польет дождь.

Мне хочется извиниться за то, что у меня слишком шумные и странные родители, что дедушка всегда такой подозрительный (он не работает в органах уже больше двадцати лет, а по-прежнему считает, что за ним следят) и совсем не хотел обидеть его, намекая, что Аполлонов как честный человек должен на мне жениться и что тетя вообще ерунду говорила весь вечер, а ее Таро – это чушь полная.

– Мне было приятно почувствовать себя частью такой дружной компании. Давно я не испытывал ничего подобного. Если бы не захотел оставаться – не остался.

– А вы…

– Мои родители погибли, когда я был ребенком. Дед умер пять лет назад, у меня осталась только бабушка, но… мы не то чтобы сильно близки с ней, – неожиданно откровенничает Аполлонов, и по телу бегут мурашки от его слов.

Мне сложно представить, каково это – быть одному. Я очень близка со своей семьей, и в моем представлении так живут все. Наверное, поэтому Оксану я воспринимаю как сестру и часть нашей стаи. У моей семьи большое сердце, и мы готовы согреть всех одиноких людей в мире.

– А как же… – начинаю я, но Андрей Григорьевич качает головой.

– Ни сестер, ни братьев, – догадываясь, о чем я спрошу дальше, подтверждает он.

– Я…

– Я вполне привык быть один. – Он слегка улыбается мне, намекая, что не нужно его жалеть, а мне совсем не смешно. – Но в определенные моменты, как сегодня, я впадаю в меланхолию от всяких «если бы да кабы».

– Вы поэтому ушли?

Я сразу чувствую себя неловко.

– Нет, – грустно усмехается он. – Мне позвонили, – поднимает телефон, крутит им в воздухе, – по работе.

– Проблемы? – Это во мне включилась истинная Иванова, которая готова слушать, поддерживать и приобщать к пятничному поеданию шашлыка. Подозреваю, что Оксана когда-то попала к нам так же – пришла на запах мяса и семейной доброты.

– У меня всегда проблемы, я же начальник, – спокойно отвечает Андрей Григорьевич и ерошит волосы, а я отворачиваюсь от него и смотрю на реку в таком недоумении, будто во всем виновата она.

Аполлонов замечает и усмехается. Обреченно как-то.

– Не так представляли себе мою работу?

– Ну-у… не совсем так. Просто я смотрела на своих родителей и думала, что работать – сплошное удовольствие. Что это круто… ну, быть творческим, талантливым, чувствовать себя частью дружной команды и творить, творить… Это же дело всей жизни! Я… я в журнале одну статью про вас видела. Случайно попался в тату-салоне, не то чтобы специально читала, и я… Ну, я там не работаю, но была и… Ладно, молчу, – качаю головой, мысли путаются. – Простите, я вообще неболтливая, но вот иногда… Все, молчу.

– Команда – это хорошо, – подхватывает Аполлонов. – Но вот Лера завтра не выйдет, у нее ребенок заболел. Сказала, будет работать из дома, но я знаю, что не будет. А на прошлой неделе двое ушли в другое бюро. Для них это правильное решение, но мне нужно срочно искать новых специалистов и вводить их в курс дела. Программист наш работает на фрилансе, на Бали. Другой часовой пояс, не стыкуемся по графику, быстро реагировать на наши запросы у него не выходит, потому что часто, когда я отправляю ему задачи, он уже спит. Спасибо, если через неделю обновит сайт. Нашли бы нового, но этот, во-первых, гений, а во-вторых, там в его кодах черт ногу сломит. И это лишь верхушка айсберга.

– А если быть просто… архитектором? – тихо спрашиваю я, глядя на профиль Аполлонова, который устало смотрит прямо перед собой, и неожиданно замечаю темные круги под глазами и тонкие морщинки в уголках. Это становится для меня самым настоящим открытием. – Просто… работать?

– Попробуйте, – пожимает он плечами, поворачивает ко мне голову и смотрит прямо в глаза. От величины его авторитета я будто превращаюсь в песчинку. – Но вы точно захотите большего. И тогда появится ответственность. А с ней и головная боль.

Андрей Григорьевич тушит сигарету о скамью и отправляет окурок вслед за предыдущим. Я чуть подаюсь вперед, подбираю в голове слова сожаления или поддержки, сама не знаю. Больше всего мне хочется встряхнуть его, чтобы он снова распрямил плечи и стал таким, каким я привыкла его видеть, – уверенным, собранным, примером для подражания. Вот только язык не поворачивается что-то подобное сказать.

Я ничего не понимаю. Меня всю жизнь учили, что грустить – это чуть ли не восьмой смертный грех. Что всегда можно и нужно высказать, что на душе, плотно поужинать и лечь спать, а поутру все само по себе пройдет. Я поднимаю руку, чтобы обнять его со спины, но так и не решаюсь: сейчас в нашу семейную философию даже я не верю. Вряд ли утром Лера – или как там ее – позвонит и скажет, что ребенок выздоровел и она спешит на работу. И так со всем остальным.

Моя рука зависает в воздухе, а Аполлонов резко оборачивается, и я чувствую запах сигарет.

– Не стóит, – звучит вместе с раскатом грома, отчего я вздрагиваю.

Моя рука опускается, я хмурюсь, а потемневший взгляд Андрея Григорьевича освещает молния.

– Не стоит мешать рабочие отношения с личными, – говорит он, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: «И вы туда же?»

Это все моя семья со своими фантазиями. Как только Андрей Григорьевич уйдет, нам предстоит серьезный разговор. Ух!

– У меня большие планы на ваш талант, Анна, – произносит он чуть тише, чем вел до этого разговор.

Вот-вот ливанет, а мне плевать – у меня тут мечты сбываются. Я готова кричать от счастья! Жалко, Аполлонов сидит как в воду опущенный, а не ликует вместе со мной.

– На мой талант… эм-м, архитектора? – на всякий случай уточняю я. Не могу же я взять и по щелчку стать адекватной рядом с ним? Вдруг я не так поняла? Вдруг речь о таланте варить кофе? Или убираться в подсобке. Или перевоспитывать таких, как Голицын.

– Да, на ваш талант архитектора, – отвечают мне, и моя самооценка растет, как тесто на дрожжах.

Но дождь усиливается и начинает бить мелкими истеричными каплями. Андрей Григорьевич встает, помогает подняться и позволяет использовать себя в качестве опоры, чтобы быстрее доковылять до навеса. Молча, потому что слова после всего лишние тут.

– Явились не запылились, – слышу я ворчание деда.

– Дай ты молодым вдвоем побыть. – Тетя Таня не забывает громко цокнуть в конце.

– Ага, побудут вдвоем, а потом в подоле принесет, – ругается бабуля.

Странно, ей же нравились золотые кудри, нет?

– По себе судите, Зоя Витальевна? – басит отец.

– Мне пора, – говорит Андрей Григорьевич мне на ухо, а затем громко прощается со всеми и трижды жмет руку дяде, потому что тот не хочет его отпускать, пока он не согласится как-нибудь порыбачить на лодках.

И когда я назло всем уговорам не напрягать ногу провожаю Аполлонова к воротам и он оборачивается ко мне, мое сердце внезапно пропускает удар. Мне становится страшно. От его естественной красоты и того, что он может сказать мне. Вдруг он заберет обратно свои слова? Скажет, что передумал и с архитекторами из таких болтливых семеек дел иметь не хочет.

– Анна. – Под шум дождя его голос кажется еще печальнее. – Лечите ногу. На все про все у вас выходные. Постельный режим, вы помните? Практику пропускать нельзя.

– Конечно нет! – широко улыбаюсь я.

У меня же талант, какие пропуски, вы шутите, что ли? Главное, чтобы Андрей Григорьевич не передумал насчет своих больших планов.

Глава 11

Выходные проходят стремительно. Я лечу ногу, слушаю причитания от мамы на тему моей неуклюжести и избегаю тетю Таню, которая все не может найти себе место и занятие, потому что без Роксаны ей совершенно не с кем сплетничать. Подруга же появляется на нашем пороге в понедельник утром – счастливая и все еще немного пьяная. Заваливается на кровать лицом в подушку и просит не беспокоить ее ближайшие сутки.

– А я, между прочим, с травмой, – жалобно сообщаю ей, пока хромаю по комнате, собираясь на практику. Компресс размером с валенок мешает ходить, так что я третий день скачу, как одноногий кузнечик. – По вине одного небезызвестного тебе мотоциклиста.

– Это не мотоцикл, это Марс… я же предупреждала. – Зевок. – Нужно быть осторожнее, Марс шалит… – Еще зевок. – Тебя сбил мотоцикл? – Роксана обращается скорее к подушке, чем ко мне.

– Нет, – вздыхаю, выглядывая в окно, чтобы оценить погоду. – Скорее я сбила мотоцикл. Вечером расскажу.

– Ага… – уже засыпая, бормочет подруга. – После работы… У меня поздний клиент сегодня… и подушечка под щечкой. М-м-м, как хорошо лежать на подушечке… – шепчет она все тише и наконец отключается.

Счастливый человек.

Наконец снимаю компресс, шевелю пальцами, практически не испытывая боли. Чудесно. Сегодня точно будет мой день.

На этот раз я одеваюсь максимально удобно: широкая светло-розовая футболка, капри и мягкие конверсы. Почти никакого макияжа, и волосы собраны в обычный хвост, от вида которого у мамы, кажется, едва не случается микроинсульт. Зато мне комфортно. Не знаю, чем она недовольна, если сама постоянно твердит, что у меня натурально красивые губы и длинные ресницы.

В бюро приезжаю за полчаса до начала рабочего дня и с трепетом прикладываю к датчику турникета на входе белый пластиковый пропуск без фотографии и личных данных.

– Здравствуйте! Я практикантка «Аполло Арт», мне сказали у вас отметиться, – обращаюсь к охраннику, который с каменным лицом что-то набирает на клавиатуре большого стационарного компьютера, а потом утыкается в планшет.

В пятницу дежурил другой мужчина, так что вряд ли меня тут кто-то узнает.

– Ну здравствуй, практикантка, отмечайся, – бормочет он, так на меня и не обернувшись.

Я жду, когда он подскажет, где это сделать, но он, кажется, увлечен подкастом про маньяков на экране. Шарю взглядом по столу и… может, журнал какой-то есть? Или нужно назвать свои имя, фамилию, отчество?.. Дату рождения? Номер паспорта? А у меня вообще паспорт с собой? Я жду, пока тишина не становится совсем уж неловкой.

– Э-э…

– Господи, ты еще здесь? – Охранник хватается за сердце, как раз когда у него в планшете раздается резкая пугающая музыка.

– От-мечаться… где? В журнале каком-то или… что?

– Мы не в каменном веке, какой журнал? Я отметил уже. Иди работай, практикантка.

И это все? Я тут уже размечталась, что… Но напряженный взгляд охранника велит мне идти приниматься за работу. То есть убираться.

Поднимаюсь на второй этаж, где еще нет никакой суеты. Здесь чисто, пахнет моющими средствами. По сравнению с пятницей стоит гробовая тишина: не шумят перетруженные компьютеры, которые во время рендера визуалов надрываются, как реактивные самолеты на взлете, не жужжат кондиционеры, никто не болтает. Несколько человек сидят на рабочих местах, не спеша попивая кофе и сонно зевая, но я с ними не знакома, чтобы поздороваться, да и почти у всех уши заткнуты наушниками. Так что я направляюсь в сторону малой макетной, прохожу мимо стойки, за которой обычно сидит администратор, отвечающий на звонки, но ее пока нет. Сворачиваю в коридор и отмечаю все, что встречается на пути: несколько технических помещений, площадка с лифтами, живописный уголок с уютным диваном и пальмой в горшке.

– Санта-Анна, ну и видок! – неожиданно из лифта выходит прилипала Голицын.

Удивлена, что он встал в такую рань. Ожидала его с перегаром и опозданием после бурных выходных.

– Тебя что, мотоцикл переехал?

Да он еще и издевается!

– Какие люди… Удивлена, что ты вообще пришел после супертусы, на которую так торопился, – толкаю его, чтобы он отстал и не портил мне настроение.

– Ох, простите, госпожа главный архитектор. – Голицын кланяется мне в ноги, а потом нагло усмехается. – И да-а, туса была что надо.

А когда я не реагирую на его заявление, все равно нагло продолжает:

– Я все выходные торчал у бабули, – как будто мне это должно быть интересно. – Хотелось бы сказать, что тусил с телками, но… нет, телки там, конечно, были, да не те. Четвероногие такие. Му-у.

Что он несет?

– Погоди, ты же торопился на электричку…

– Ну да. В область. К бабуле в деревню.

– А тусовка?

– А тусовка была на даче Наташкиной, это где-то за городом, у черта на куличках. Но я ничего не пропустил. У меня знаешь какая вечеринка была? Я, Анжелика де Пейрак, это бабулина корова, кстати, и…

– Голицын, – со стоном отворачиваюсь от него, делаю глоток горячего кофе и обжигаю язык.

– Ну что «кстати»? Ты подумала над моим предложением? – Он очень быстро переключается со скотины на меня.

– О чем ты? – Я пытаюсь вспомнить, что он хотел от меня, но на ум приходят только его пошлые шуточки.

– Ну там завоевать этого твоего…

– Ты опять за свое!

Он слишком много болтает с утра.

– Да брось! Ну что я не вижу, как ты блеешь при нем, овечка моя? Ну у тебя же н-н-н-а ли-ли-це в-в-все написано. – Он и правда ведет себя как баран. – Крупными буквами. ХОЧУ АПО… – И пока он не проорал свою пошлятину на весь офис, я затыкаю Голицыну рот ладонью.

Достал.

В поле зрения попадается техническая уборная, где стоят ведра, швабры и отдыхает машина, которая моет пол. Туда я и заталкиваю недоразвитого Николая и закрываю за нами дверь. Он тут же начинает прижимать меня и делать вид, что сейчас между нами что-то будет. Бог мой, этот придурок притворяется или правда собирается расстегивать штаны?

– Я. Не. Влюблена! – пихаю его в плечо, чем заставляю прекратить этот актерский этюд. – Я хочу стать архитектором, и Аполлонов для меня – пример для подражания. И только! Все, что меня интересует в этой жизни: карьера, учеба, знания. Точка! Я рисовала его портрет, потому что журнал с его фоткой попался под руку. Я рисовала там же себя, потому что это МОЙ альбом, и я вообще там что хочу, то и рисую! Отвали от меня и не мешай. Я собираюсь получить тут ОПЫТ! И совершенно точно НЕ сексуальный, усек? – и, только договорив, я понимаю, что все это время прижимала Голицына к стене, а он как-то и не сопротивлялся.

– И как со знаниями и опытом обстоят дела? – невозмутимо выдает в ответ. – Узнала, как сортировать картон? Получила опыт в уборке?

Он посмеивается, поигрывает бровями и – фу! – облизывает нижнюю губу, поглядывая на меня так, будто в пылу ссоры у нас сейчас случится жаркий незапланированный секс. Нет, ну что за человек?

– Ничего у тебя не получится, Санта-Анна.

Я отступаю, потому что он непробиваемый. И, разумеется, сейчас он будет учить меня жизни, а следом обязательно откроет мне глаза на правду.

– Знаешь почему?

– Почему? – складываю руки на груди и поджимаю губы в ожидании новой гениальной теории.

– Дай угадаю… это Аполлонов тебя назвал талантливой?

Стоп. Что?

– Откуда ты… – случайно срывается с губ.

– Ну я же там тоже был, Санта-Анна. В макетной, буквально пару дней назад. И ты решила, что этого достаточно?

– Конечно, этого недостаточно! Упорная работа, опыт, знания, освоение новых программ и совершенствование старых. Изучение теории и, что немаловажно, истории, и это только… – Я перечисляю все, глядя Голицыну под ноги, чтобы он не посмел сбить меня с мысли своими финтами, но уже чувствую, что речь он ведет о чем-то другом.

– А знаешь ли ты, что просто талантливых полно, а талантливых сучек – одна на миллион? И угадай, у кого из них все получается, а кто блеет перед начальством как овечка?

– Слушай, это такая устаревшая чепуха, что…

Нет-нет-нет. Голицын не прав. Его не было со мной и Аполлоновым вечером в пятницу у реки. Он не слышал его слов о больших планах на мой талант! Не слышал, как Аполлонов мне душу открыл. Это был практически первый наставнический урок. Он меня признал равной!

– Устаревший – это твой Аполлонов, а тебе пора взять себя в руки и перестать пресмыкаться. Вот что значит быть ке-ем? Ну же, ты знаешь правильный ответ. Начинается на «су»…

– Я не собираюсь становиться су… с-су…

– Ну… кем-кем?

– Сучкой! – гневно шепчу я и тут же краснею. – У меня большие планы на… на мой талант! – Мне аж легче становится. – Можешь идти и убирать подсобку, – увереннее говорю я. – Меня шантажом не возьмешь! У тебя на меня ничего нет, кроме работ, которые нарисованы отлично!

Я разворачиваюсь и слышу в спину что-то вроде «Пошла большие планы воплощать?», но отвечать отказываюсь. Сегодня будет отличный день. И планы буду воплощать не я, а Аполлонов.

Выхожу из технической уборной и по закону подлости натыкаюсь взглядом на того, кто должен дать мне и знания, и опыт и помочь успешно отработать практику. Аполлонов. Собственной персоной. Стоит у приемной стойки в конце коридора и беседует с какой-то девушкой. Я ее не видела в пятницу, может, это не наш сотрудник? Андрей Григорьевич улыбается, бодро что-то говорит ей. Совсем не похож на угрюмого человека, который сидел у нас на заднем дворе. Он будто выпустил на той лавке всю усталость и тоску и снова стал идеалом. Примером для подражания. Видимо, так и должен справляться с трудностями профессионал: погрустили, забыли, а в понедельник утром снова в бой.

И я иду в бой вместе с Аполлоновым! А точнее, прямо к нему, потому что знаю, что Голицын за мной наблюдает. И сейчас он увидит, что именно работает: его наглость или мой талант.

Я уже достаточно близко, чтобы Андрей Григорьевич – в будущем просто мой коллега Андрей – меня заметил, поздоровался, позвал к себе в кабинет и дал важное задание. Но он почему-то не отвлекается, а я уже слышу обрывки разговора и притормаживаю, не дойдя совсем немного до пары.

– …Ты же знаешь, что можешь гораздо больше. Не вешай нос, у меня на тебя большие планы, – говорит Аполлонов, а девушка-блондинка, стоящая рядом с ним, отшучивается. Забавно, бодро, не как я два дня назад.

Она машет руками, хлопает ресницами, открывает ноутбук, и они вместе уже с профессионально важным видом что-то разглядывают на экране. Аполлонов, попивая утренний кофе, ее вроде бы хвалит, а я стою как дура посреди коридора. Будто с размаху врезалась в прозрачную стену. Я пялюсь. И, кажется, ревную.

Стоп, стоп, стоп. А может, ничего страшного не происходит? Ну а что? Почему эта его болтовня с блондинкой должна что-то значить? Я же не одна такая гениальная в бюро. Сейчас ее похвалит, потом меня – на то он и руководитель. И вроде это понятно, но я все равно стою на месте не шелохнувшись и смотрю на Аполлонова и блондинку, а работники, медленно заполняющие холл и опенспейс, уже огибают меня и бросают заинтересованные взгляды.

Голицын демонстративно подходит ко мне, но я, сколько могу, молчу.

– Чего тебе? – в какой-то момент все же сдаюсь.

– Да не хочу, чтобы ты так позорилась. Большой босс моральный дух команды поднимает, рассказывая всем, какие они талантливые, а ты и правда веришь. Еще и смотришь на него как собака, которая хозяину мячик притащила, а он с ней играть не хочет. А так нас тут двое, мы вроде бы болтаем, даже пообжиматься можем. – Он тянет ко мне руки, я отступаю на шаг, а Голицын тут же смеется. – Со мной ты не так жалко выглядишь, – выдает он и нагло закидывает мне руку на плечо, будто ей там самое место.

– Лапы убери, – цежу сквозь зубы, медленно поворачиваю к нему голову, и мы сталкиваемся практически нос к носу.

– Ой, смотри, смотри! Идет! – говорит мне почти в губы и округляет глаза, а я резко дергаюсь и слышу его злобный смех, от которого меня тошнит. Конечно же он врет – не идет никто. Аполлонов все еще увлеченно беседует с блондинкой. – Ну ты и правда сторожевая, но безусловно талантливая собачонка.

– Сейчас он подойдет, – с наигранной уверенностью, на которую уходят последние силы, шепчу сама себе. – Договорит и подойдет.

Аполлонов и правда заканчивает разговор. Только затем просто проходит мимо, не глядя по сторонам и не замечая меня. Вместе с блондинкой, ноутбуком и кофе он перемещается в сторону лестницы, переговариваясь о чем-то на своем, архитектурном, а я, к своему ужасу, ничего не понимаю.

Уже в нескольких шагах от нас Андрей Григорьевич вдруг оборачивается к нам с Голицыным и смотрит так, будто не помнит, кто мы и что тут делаем.

– Точно! Практиканты. Сегодня продолжайте начатое, в конце дня я к вам подойду.

Он салютует нам стаканом, как бы давая понять, что мы тоже значимые винтики в его архитектурной машине, и возвращается к более важному, по всей видимости, разговору.

– Ну и как дела, талантливая моя? – раздается где-то над ухом.

– Я согласна, – шепчу, глядя вслед Аполлонову.

Голицын даже не пытается скрыть ехидную улыбку.

– На все? – он играет бровями, явно провоцируя меня.

– Я согласна, чтобы ты мне помог, – добавляю тише и трусливее.

– Стать… как там было? С-су… су… – Он изображает меня максимально глупо и говорит слишком громко; я сверкаю глазами, но молчу. – И ты понимаешь, что тебе тогда придется пахать на практике за двоих? Тебя это не смущает?

– Меня уже ничем не смутить, – произношу я и тут же заливаюсь краской, потому что замечаю, с каким сожалением смотрит на меня спешащая куда-то по делам Машенька в новом наряде с леопардовым принтом. Неужели все видели, как я тут стояла и пялилась на Аполлонова и блондинку?

Ну я и дура!

– Ты осознаешь, что должна будешь строго следовать моим советам?

Киваю.

– И выполнять все беспрекословно, иначе ничего не сработает? Не боишься сделки с дьяволом?

Боюсь. Но все равно соглашаюсь.

– Дьявол из тебя никудышный, – шиплю я, чтобы не закатывать в очередной раз глаза.

Успеваю отойти всего на пару шагов, когда он дергает меня за руку, и мы снова стоим с Голицыным нос к носу. Я слишком отчетливо вижу золото в его, казалось бы, грязных глазах и россыпь мелких родинок на щеке. И длинные ресницы. Зачем такие парням? Никогда не понимала. А губы…

– Поцелуй, чтобы закрепить сделку.

Что?

– Мне нужно понять, на что ты готова ради славы. Знаешь… всякое ведь бывает.

Проходит секунда, две, прежде чем я соображаю, что он имеет в виду.

– Голицын, иди ты… – Я толкаю его кулаком в бок, но тот все равно удерживает меня слишком близко.

– Куда? Я слушаю.

– В задницу! – шиплю я. Как же он меня бесит. Какого черта он так лыбится, пока я злюсь?

– Хорошая девочка, – довольно урчит Голицын.

Почему у меня чувство, что эта затея плохо кончится? К черту! Будь что будет.

Аполлонов обещал, что придет в конце рабочего дня, но лишь около семи вечера я наконец осознаю, что никому это не нужно. Голицын свалил еще два часа назад: что-то говорил про свиданку с баристой из кофейни рядом и со смехом извинился, что не сумеет подвезти, хотя я на его железного коня даже под дулом пистолета не уселась бы.

После его ухода я прокралась по пустому коридору и проверила, горит ли в кабинете Аполлонова свет, а затем продолжила уборку, потому что не могла оставить столько дел на завтра. Иначе эта практика никогда не сдвинется с мертвой точки и я не начну заниматься чем-то действительно полезным. Наверняка это просто проверка, ведь так?

К тому же после обеда Семен Иванович, который занимается в бюро макетами, принес мне целую коробку обрезков и сказал, что это на утилизацию, но ему они очень нужны, а я пообещала, что без проблем все переберу. Коробка, конечно, казалась бездонной, и я могла бы бросить все уже раз пять и поехать домой, но… Есть одно «но». Я люблю, когда все на своем месте, люблю макеты, люблю картон. И это так глупо прозвучало в моей голове, что в восьмом часу вечера я чуть не разрыдалась от осознания: я мышь, которая просидит всю жизнь вот в этой каморке. При всех своих талантах. И все равно продолжила убирать, потому что убедила себя думать о похвале, которую заслужу.

В девять вечера я почти дослушала аудиокнигу, а передо мной теперь стояла не коробка хлама, а обрезки, выровненные на резаке, разобранные по цветам, фактуре, плотности и типу бумаги. Плюс я расставила их по цветовой растяжке, а потом еще и замотала каждый ровный блок в стрейч-пленку.

Когда в следующий раз я выглянула из подсобки, чтобы попить воды из кулера, в кабинете начальства свет уже не горел и на этаже, кажется, не осталось ни одной живой души. С грустью распрощавшись с охранником, я в гордом одиночестве покинула здание, прихрамывая и мечтая добраться поскорее до дома, упасть в кровать лицом вниз и не вставать до утра.

– Анечка, давай к нам.

Но моим планам не суждено было сбыться, потому что на диване в гостиной расположились тетя Таня, мама, Роксана и… всемогущая колода карт Таро.

– Здесь проходит кастинг на «Битву экстрасенсов»? – устало спрашиваю я и с шипением разуваюсь. Нога ноет просто ужасно.

– Ха-ха! – кривит губы Роксана, пока я ковыляю к дивану, падаю рядом и закидываю больную ногу на столик в опасной близости к неприкосновенным картам.

Ловлю убийственный взгляд подруги и тети, но нога по ощущениям вот-вот отвалится, так что их недовольство я как-нибудь переживу.

– Ну что там? – с нетерпением спрашивает мама.

– Да говорю вам, это был он! – возмущенно доказывает что-то Роксана. – Иначе я бы вообще не запомнила.

– А карты показывают другое, – настаивает тетя Таня на своем.

– Потому что их Аня недавно лапала! – Роксана с самым серьезным видом просто убирает неугодную карту со стола и делает новый расклад.

– На что гадаем в этот раз? Приедет ли Брэдли Купер в наши края?

Это камень в огород моей тетушки, которая ставит себя в один ряд с Ириной Шейк. Мол, если Ирка из Челябинской области смогла, то почему она нет? Бедный дядя Олег зря так часто ездит на рыбалку, пока Брэдли Купер бродит по этой бренной земле в одиночестве.

– На ухажера Оксаны, – спокойно отвечает мама, пока тетя Таня меня изо всех сил игнорирует.

– Это на которого?

– Ань, нужен компресс, – настаивает мама, глядя на мои страдания. – Ты обещала не перенапрягать ногу.

– Ага, и вы ей поверили? – смеется Роксана, а после отвечает уже мне: – Да на Голицына. Не помню, с кем целовалась на вечеринке, но сегодня приснилось, что с ним. Хотя вообще я его там плохо помню… может, состояние аффекта?

– Или опьянения, – усмехается тетя Таня.

За замечанием следует театральный вздох.

– Карты… – снова начинает тетя и ловит тяжелый взгляд Роксаны.

– Да не врут они, просто недоговаривают! Это он был, ставлю свою Verge[6], а она у меня новая.

– Проспоришь, – говорю, потому что четко помню слова Голицына о том, что все выходные он провел у бабушки. С Анжеликой де Пейрак. А Роксана опять подцепила кого-то, но не его.

– Откуда ты знаешь? Какие-то сплетни? Ой, не говори ничего, мне страшно! – затыкая уши руками, хнычет подруга. – И так болтают, что он замутил с какой-то Анжеликой. Не хочу знать, кто эта стерва, она портит мне позитивные аффирмации. Я как представлю их… вместе… так сразу начинаю материться и засорять ауру!

– Да нет, – пытаюсь ей объяснить. – Анжелика – это…

– А-а-а-а, все, ничего не хочу знать!

– То есть от меня ты услышать информацию не хочешь, а карты слушаешь? – Я усмехаюсь, а Роксана дуется и собирает колоду обратно.

– Ничего сегодня они не хотят мне говорить, – бормочет почти обиженно. – Значит, пора на работу, а то опоздаю, и клиент жалобу накатает. Все, пока!

Она вскакивает и уносится галопом от нас.

– Да просто они говорят не то, что ты хочешь услышать! – ворчит тетя Таня ей вслед.

– Эй, а про травму послушать? – кричу Роксане, но та на ходу запихивает колоду в шопер и уже обувается.

– Это Марс! – парирует она. – Я тебя предупреждала, а ты меня не слушаешь. Ночью приду, расскажешь.

Понятно. Ночью Роксана будет спать, а я – думать о том, что ей не сказала. Тетя Таня тем временем начинает собираться вслед за Роксаной. Ну вот, кажется, моя энергетика сегодня отпугивает людей.

– А как же «Касабланка»? – восклицает мама.

– Почему вы с Аней так любите черно-белое кино? – недоумевает тетя.

– Я вино остужаю. – Мама использует тайное оружие.

– И я должна остаться из-за вина?

– Могу коньяка накапать… – Мама пожимает плечами.

– Так бы сразу.

Я слышу звон приземлившихся на журнальный столик бокалов. Скоро появляется и бабуля с вязанием, все наконец садятся по местам, откидываются на подушки и что-то бурно обсуждают – я теряю нить. В животе урчит, но я бросаю взгляд в сторону холодильника в противоположном углу и с тоской понимаю, что не допрыгаю до него. Смотрю знакомое начало одного из любимых фильмов и… проваливаюсь в сон.

Глава 12

– Ты в курсе, что ты горячая штучка?

Услышав это, я застываю с куском картона в руках. Кручу-верчу его и раздраженно швыряю в коробку с мусором: верхний слой оторван, цвет ровно не ляжет, а значит, и для макета непригодно.

– Голицын!

Смахиваю назад хвост, который щекочет мне шею, когда наклоняюсь.

– Да ты послушай! – Он сидит за столом и что-то очень быстро эскизирует на обрывке крафтовой бумаги. – Это же химия, феромоны, которые источает женское тело.

– Фу!

– Ты видишь девчонку, чувствуешь ее запах и… да-а-а. Она просто стоит рядом, а ты знаешь, что хочешь ее. Вот тебя хочется…

– Может, тебе меня хочется, потому что мне тебя не хочется? – сама путаюсь в своих словах, на что Голицын только звонко смеется в ответ. – Ник!

– Что? – Он невинно приподнимает брови, игнорируя мой вопрос, и повторяет: – Ты горячая штучка.

– Ты обещал сделать меня не горячей штучкой, а талантливой су… с-сучкой! – все еще шепчу я на тон ниже, когда дело доходит до подобных разговоров.

– А это одно и то же. – Он подмигивает мне, посмеиваясь над моими попытками произнести ругательство без запинки. – Невинные глаза, вся такая милашка с мозгами, но чувствуется… – Он поднимает вверх кулак, а я не просто краснею, я, должно быть, слилась по тону с бордовой свободной блузкой. – Правда, стоит тебе открыть ро-о-от… – Голицын ухмыляется и снова утыкается в свой кусок крафта, – и оттуда летит один мусор.

Из моих рук тут же валится коробка с обрезками. Значит, я говорю мусор? Какого, а? Мне так обидно, что хочется заплакать. Тем более что, скорее всего, это правда. Я могу быть сколько угодно крутой и талантливой, а потом в ответственный момент перед важным – и немного великим – человеком вроде Аполлонова наговорить чепухи и разрыдаться. Или пнуть чей-то мотоцикл со всей дури, а уже потом разрыдаться. Снова, кстати, перед ним же. Вариантов масса – рыдай не хочу.

– Вот-вот. – Кивнув на кучу обрезков у моих ног, Голицын разводит руки в стороны. – Мусор.

– Да иди ты… умник нашелся.

Я нервно натягиваю длинные рукава блузки на кисти и рассматриваю свои ногти – ухоженные и аккуратные, которым, по словам Роксаны, не помешал бы яркий лак.

– Как ты разговариваешь с учителем? – Он наигранно цокает, картинно закатывает глаза. – В этом нет ничего такого. Ты просто слишком возвысила нашего Иванушку, а нужно немного… всего на каплю приспустить его на землю.

– Голицын!

– Вот заладила, Аннабель-Ли. Слушай меня, и все будет.

Я смотрю на него пару секунд и не понимаю, он правда верит в то, что говорит? Или только косит под дурака?

– Я поимел половину девчонок в институте, – с совершенно серьезным лицом заявляет мне он. – Я сексперт в этом деле.

Это становится последней каплей. Я взрываюсь.

– Иди в задницу! – Вот и рушится все. Сексперт он, видите ли!

Почему я вообще решила, что Голицын мне чем-то поможет? Люди так просто не меняются. Я не изменюсь. Если я от природы «горячая штучка» с «мусором изо рта», то вряд ли меня могут спасти подсказки какого-то… сексперта! Меня вообще не спасти.

– Неплохо. – Довольный, как слон, Голицын встает с места и прерывает поток обреченных мыслей. – «Задница» уже легче идет, даже не заикаешься. Глядишь, скоро скажешь «член», потом…

– Хватит! – Я машу на него руками, чтобы замолчал, пока не испортил все окончательно. И не довел меня до инфаркта своей пошлятиной. – При чем тут уверенность в себе и эта твоя чушь?

– При том, что тебя должны начать уважать. А тебя хочется ну… на ручках максимум потаскать. Знаешь, как котика.

На ручках? Потаскать? Где-то это уже было.

– Не верю, что ты справишься без меня. Сечешь? Хотя я знаю, что можешь справиться. Знаю… Но не верю.

– Я поняла. Продолжайте, учитель, – кривляюсь я, а Ник ржет как конь:

– О-хо-хо! Да это флирт, дамочка! Неплохо, совсем неплохо. Ролевые игры – это круто, но есть свои тонкости. Для начала уточни, нравятся ли твоему партнеру медсестры или школьницы, а потом да – дерзай. А то была у меня одна крошка… – Он потирает большим пальцем бровь. – Так вот оказалось, что у нее синдром «белого халата». Ну, это когда при виде врача не то что трусы не мокнут, а давление скачет. В общем, захожу я к ней в медицинской форме – у кореша взял погонять. Весь такой в образе, с бейджиком, стетоскопом. Думал, осмотр проведу во всех местах, а она… ну, короче, по итогу я вызвал скорую, и осмотр проводили они. Умора, они решили, что я их колле…

– Хватит! – перебиваю его. – При чем тут ролевые игры?

– Это фли-и-ирт. Но для начала научись со своим объектом хотя бы разговаривать. Притворись кем-то другим, а? Ну поиграй роль, представь его голым. Стой-стой! Я не про то, о чем ты подумала, это психологический прием. Типа, чтобы не бояться, представь, что твой дедуля голый, а ты в латексном костюме… м-м… с плеткой…

Следующую коробку обрезков я просто переворачиваю Голицыну на голову, и он со смехом бормочет: «Заслуженно».

Я некоторое время хожу взад-вперед по маленькой комнатке. Скрещиваю руки на груди и тут же их опускаю. Завожусь, и наконец меня прорывает:

– Я… я не могу, понимаешь? – Даже топаю ногой в бешенстве. – Слова, мысли, все в кучу, когда я рядом с ним! Он такой…

– Он такой, такой, такой! – Голицын стонет, потом падает спиной на парту. Он будто даже запускает руку в джинсы и делает вид, что… Он что, изображает, как я?..

«Матерь Божья!»

Закрываю руками глаза, а затем и вовсе отворачиваюсь. Не могу смотреть на это! Правда, к своему ужасу, понимаю, что и стоя спиной к Голицыну все прекрасно вижу благодаря огромному зеркалу на стене, на котором кто-то, видимо, годами делал записи маркером.

– Милашка-стесняшка, – довольно скалится Голицын, приподняв голову.

После он вскакивает с места, подходит ко мне совсем близко. Голицын во всем черном, с темными волосами и порочной ухмылкой. Я в красном – как маленький дьяволенок. Ник кладет ладони мне на плечи, чуть сжимая, а я наблюдаю за его пальцами, чуть приоткрыв губы, и чувствую, как пересыхает во рту и учащается дыхание.

– Ну смотри, как ты трогательно стесняешься, – шепчет он мне на ухо. – Ты красивая и умная, поверь в себя. Это, по сути, все, что тебе нужно. Когда ты поймешь, что ты сексуальнее и круче всех, кого я…. он встречал, стеснение пройдет. – Голицын будто мурлычет эти слова. Он убирает в сторону мои волосы, оголяет шею. – Ты сразу перестанешь заикаться и, может быть… однажды… однажды… станешь такой же крутой… как я!

Волшебный пузырь лопается.

– Ты не крутой, ты идиот, – бормочу, чуть дергаюсь, но Голицын усиливает хватку и не отпускает меня.

– Я идиот, а ты еще и умная. Представь, насколько круче меня ты можешь стать, если дашь себе волю? – Его слова словно завораживают меня.

В какой момент он начал перебирать мои волосы? Где вообще моя резинка для волос? Он ее снял? Когда? Почему? Хотя… да, так намного легче.

– У тебя умная голова, но тебе иногда это мешает. Ты все просчитываешь наперед, анализируешь, путаешься и пугаешься. И выходит черт-те что, верно?

– В-верно…

– И что-то на парах Зайчишки у тебя не было проблем, верно?

– Да. Я знаю, но…

– Но во взрослом мире не будет Зайчишек. Там будут акулы Аполлоновы.

– Н-наверное, просто…

– Почему ты думаешь, что он круче?

– О-он…

– Он когда-то тоже был студентом.

– Но уже н-не…

– Зато ты моложе. У тебя впереди больше возможностей. Ты сильнее. Талантливее. И ты намного горячее, чем он, усекла? Почему бы тебе не покорить этот мир, Санта-Анна?

Это просто мед в уши. Мурашки по телу и кипяток по венам. Пусть он продолжает свои уроки. Почему это так круто? Голицын не стал мне симпатичен, но его голос, энергетика… Я хочу поверить в его слова. Могу же я интереса ради воспользоваться его секспертным мнением и понять, что я и правда хороша, горяча?

– Расслабься. – Его пальцы давят на мои плечи, и я пытаюсь расслабиться. Тело постепенно размякает, и я чувствую, что затылок касается груди Голицына.

Аня, Аня, Аня…

– Ты должна понимать, что он просто мужчина. – Его пальцы продолжают массировать мою шею. А потом он, кажется, проводит носом линию от ключицы до уха. – А мы, мужчины, во власти таких, как ты. Не наоборот. И чем больше власть, тем ты круче.

Мне становится жарко, и, кажется, все тело пульсирует. А этого-то он как добился? Не понимаю. Я не могу в это поверить, но хочу, чтобы Голицын поцеловал меня в шею.

Что?

Не знаю, что это, но факт остается фактом. Кожа аж зудит в этом месте. Если бы не больная нога, я бы привстала на цыпочки, подставляясь его губам. Я почти уверена, что за это все бы сейчас отдала. По крайней мере, мне так кажется. Ник наклоняется, и у меня перехватывает дыхание. Я не отстраняюсь.

– Когда ты говоришь со мной, ты другая. – Каждая взрывная согласная создает поток воздуха, который ласкает мою кожу. – Ты дерзишь, рычишь. Мне правда кажется, что ты умнее, чем показываешь. И такая смелая, что тебя хочется… – Давай, говори, что тебе хочется. Если не скажешь, я прямо сейчас задохнусь на месте! – Затащить в первое попавшееся помещение и…

Резко становится холодно, потому что открывается чертова дверь. Злость. Отрицание. Шок. На пороге, застыв, стоит Андрей Григорьевич и хмуро смотрит на нас. На меня. На Голицына, склонившегося к моему плечу. Я сглатываю, но не двигаюсь, даже не моргаю. Его бровь ползет вверх.

– Когда закончите… – Аполлонов осекается. – Через пять минут совещание. Вам полезно…поприсутствовать.

Черт! Дважды черт!

Он явно пришел за чем-то другим. Аполлонов же не секретарь, чтобы нас приглашать на совещание! Но, кажется, передумал и ушел, хлопнув дверью. У меня будто весь воздух выбивают из легких, и с громким «ах» я оседаю на пол.

– Что ты наделал? – Меня накрывает паника. – Это максимально непрофессиональное поведение. Мы же на… РАБОТЕ! Что он… Боже, он подумает, что мы…

– Воу, да это идеально, Аннабель-Ли! – почти восхищенно выдает Голицын. – Ты видела, как он растерялся?

– Что?

Ничего не понимаю.

– Он даже забыл, зачем пришел. Ты его удивила! Его верная собачонка, которая не могла объяснить, когда день, а когда вечер, сачкует на рабочем месте, хах!

– И зачем ему такой работник? – восклицаю я.

– Вчера вечером ты, как ответственный человек, разобрала вон тот стеллаж и к тому же сдала Семену Иванычу целую коробку годных обрезков. Почти ничего ведь не утилизировала? Знаю, что нет. Ты разобрала эту ерунду по цветам, как будто тебе больше нечем было заняться. Так? Так! – Ему плевать на мои ответы, он разговаривает сам с собой. – Ну, знаешь, это мышиная работа, на которую всем плевать.

– И что? – окончательно и бесповоротно теряюсь в секспертной логике.

– А я об этом всем растрындел, – довольно улыбается Голицын, что аж щеки трещат. – Ты ушла последняя, все это знают. Уверен, Иванушка шел тебя похвалить.

– Н-но…

– Он не отчитал нас.

– К-как…

– Он растерялся. – Голицын хлопает себя ладонью по лбу. – Да все еще проще, чем я думал! Может, он и правда думает, что ты талантливая.

Почему из его уст такие простые слова звучат так непристойно?

– Подсекай, он почти в твоих руках. Только умоляю, будь смелее.

– Да, блин, как? Я не горячая штучка, как ты мне тут заливаешь! Я так себя не чувствую! И никакая я не сучка! Не стать мне такой! Я даже не представляю, с чего можно начать!

– Для начала выйди из этой комнаты.

– Что? – все еще тяжело дыша после длинной тирады, произношу я, разбившись о его тотальное спокойствие и простоту.

– Первое задание для тебя – выйди из этой кладовки. А то наслушалась Бродского и сидишь, как мышь в своей норе, надеясь, что тебя заметят. Не заметят. Так это не работает. Выходи, лезь на рожон, выделяйся!

Он бредит. Не может быть все так просто. Так не бывает.

– Я могу снова наговорить ерунды. Я хороша… в другом. Я умею работать, правда. Но… не умею себя… продавать! Я могу ошибиться… – выдаю причину за причиной не делать то, о чем он говорит.

– Так ошибайся! Это и есть жизнь. Ты не выиграешь, если будешь отсиживаться в углу в надежде, что все проиграют и тебя выберут как оставшийся вариант – просто потому, что выбора-то и нет. Всегда будут те, кто выпрыгнет вперед тебя. Так что это твоя домашка: сделай так, чтобы Иванушка дал тебе другую задачу. Хотя бы не такую убогую, как эта.

– А ты тут что делаешь тогда…

– А я бы давно вышел, да тебя жалко. Ты без меня пропадешь.

Голицын смотрит на часы на руке и вдруг кивает на дверь, пока я пытаюсь переварить все, что он мне тут наговорил.

– Кстати, у нас совещание, ты же слышала супер-пупер-архитектора? Шевели булками.

Он шлепает меня по бедру, а я даже не отпрыгиваю, потому что вижу, что у него в районе паха топорщатся штаны. Это что, из-за меня? И Голицын ведь не смущается. Напротив, он, заметив мой взгляд, самодовольно ухмыляется и разводит руками, мол, а что ты хотела?

– Жаль, опаздываем, а то заскочил бы в мужской туалет и…

Он делает неприличный жест, от которого меня будто прошибает током. Я распахиваю глаза, Ник тотчас округляет свои.

– Только не говори, что ты никогда не мастурбировала, – резко выдает он, и я с ходу не придумываю, что ответить. Он все читает по моему лицу. – С кем я имею дело, боже мой! Хорошо, прежде чем начнешь обдумывать план по вызволению своей задницы из этой каморки, доведи себя до оргазма. Будет полезно, поверь.

И он самым наглым образом закидывает руку на мое плечо. Мне требуется несколько секунд, чтобы поверить в то, что я слышу. После я отпихиваю Голицына от себя и с горящими щеками вылетаю из макетной мастерской.

Гений своего дела. Сексперт, блин!

Глава 13

В комнате для совещаний стоит гробовая тишина. Все молча смотрят на Андрея Григорьевича, а тот глядит перед собой, будто чего-то ждет.

– Вчера звонил Игорь Сергеевич. – Аполлонов говорит лишь несколько слов, а все уже приходят в движение, суется, гудят и галдят. Машенька дергается, Семен Иванович тихо матерится. Кто-то вздыхает, мол, что ему, такому нехорошему человеку, надо, и только мы с Голицыным молчим, потому что не понимаем, о ком речь.

– Он пожелал инициировать собрание. Вы понимаете, что его слово так же ценно, как мое, верно?

– Но м-мы… – Машенька растерянно бормочет, а Андрей Григорьевич медленно качает головой, прерывая ее.

Мы с Ником переглядываемся, и он еле заметно пожимает плечами, а потом глазами указывает на меня. Что? Я недоуменно осматриваюсь – блузка сползла на одно плечо. Черт! Поправляю ее и бросаю на Голицына гневный взгляд. После смотрю на Аполлонова, и брови сами собой хмурятся: кажется, он наблюдал за моими действиями. До сих пор глядит в одну точку где-то в районе шеи-ключиц, уйдя в свои мысли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Капо, или капореджиме (от итал. caporegime), – один из представителей высшей ступени в мафии, подчиняется только боссу или его заместителю.

Вернуться

2

Перевод К. Бальмонта.

Вернуться

3

Арка Купидона – изгиб верхней губы, напоминающий по форме лук Купидона.

Вернуться

4

Ластик-клячка, кляча, уст. сни´мка – канцелярская принадлежность для коррекции и осветления угольных и пастельных рисунков, а также для удаления загрязнений с пленки и кальки (резинка с тестообразной консистенцией, не повреждающая бумагу и не размазывающая рисунок).

Вернуться

5

Archicad – программный пакет для архитекторов, основанный на технологии информационного моделирования.

Вернуться

6

Verge – универсальная тату-машинка.

Вернуться