Андрей Арсеньев
Вот и всё. Полное собрание сочинений

Горилла говорила, а попугай молчал
(сборник)

Жил-был волк

Это случилось, когда сдохли человеки.

Эволюция им сказала: «Встать!

Каждый при себе иметь он должен руки!

Даже если вы умеете летать!»

Так копыта она порезала на части.

«Чтоб могли не только ими грязь топтать!»

Она нарисовала на конце крыла из жёстких перьев пальцы.

«Чтоб могли не только ими в воздухе махать!»

Не забыла она про плавники и щупальца в придачу.

«Чтоб каждый мог при жизни книгу написать!»

Ветхий переплет

I

Зовите меня Сынитар Волков. В этой книге я поведу речь об одном убийстве, произошедшем двадцать лет назад во времена моей работы старшим следователем полиции.

Начну с того, с чего я вообще решил податься в органы. Это не было моей мечтой детства. Скажу больше, я даже недолюбливал полицию, так как там работали одни козлы. Да, представьте себе, у нас был полицейский участок, укомплектованный от начальника до низших чинов одними только бородатыми дьяволами с прямоугольными зрачками. К тому же никто из моих знакомых не надоумил меня туда податься. Никто из них не сажал преступников в клетку, но почти всем им приходилось в ней бывать. И вот однажды вечером я сам туда попал за то, что слонялся по городу пьяным после празднования своего двадцатилетия. Подумаешь, гулял пьяным, это что, ты выпил и тебе ходить уже запрещено? Все твари выпивают. Те же следователи или детективы раскрывают преступления пьяными в сиську. Ведь Алкоголь – это лучший помощник детектива. И я – не исключение. Ведь я был лучшим следователем в своё время. Ну, а теперь я стал писателем. И тут водка мне помощник. Я люблю тебя, водка… Так… ах да, причина. Причиной, побудившей меня стать полицейским, стало вовсе не возмущение по поводу задержания, так как к тому моменту мне и ночевать было негде, а спать пьяным на улице, это не очень безопасно, сами понимаете. Возмутило меня обращение с заключённым, то есть со мной. Полицейские избили меня за то, что я назвал их волками позорными, а после, представьте себе, ещё и козлом обозвали. К тому же перед этим, обшарив мои карманы, они сожрали всю мою траву.

Меня тогда это очень сильно задело, но я не опустил голову. Я решил изменить всё это изнутри. Я сказал себе: «Я стану лучшим полицейским в городе: справедливым, дисциплинированным, уважающим пьянчуг». Как вы думаете, смог волк без аттестата, без постоянного места жительства и к тому времени не умеющий читать стать полицейским? Ну, вы же читали, что до всего этого написано, так что ответ вам известен.

Когда синяки прошли, меня выпустили, и я сразу же отправился к отчиму в надежде на то, что он научит меня читать. Он был знаменит тем, что у него находилась самая большая в городе личная библиотека. Он был очень начитанным. Вы, наверное, спросите меня: что это за такой начитанный отчим, который не научил пасынка грамоте? А я отвечу: дело в том, что моя мать сошлась с ним, когда мне шёл восемнадцатый год. Отчим хотел привить мне знания, но я всё время отказывался. А теперь вы спросите: что это за мать, которая не научила сына грамоте? И здесь я тоже отвечу: отец всё время пил, он же и привил мне любовь к алкоголю, но, к сожалению, когда мне было пятнадцать, его печень не выдержала. После этого нас лишили имущества в уплату долгов, и мы с матерью вынуждены были скитаться по трущобам, а если удавалось добыть денег, то позволяли себе снять какое-либо жильё. Мать тоже выпивала, но сильно этим не злоупотребляла. По крайней мере, она максимум напивалась до такого состояния, чтобы каждый год забывать записать меня в школу.

Вот смотрите, я уже стою у двери особняка, владельцем которого является мой отчим, Серж Волксвагин-младший. Когда-то я здесь жил, но после моего сотого отказа обучиться грамоте отчим запретил мне находиться в этом доме, если не считать небольших визитов. Моя мать Волюмия не стала ему возражать на этот счёт, хотя сама, когда отец был жив, посещала библиотеку лишь для того, чтобы красть оттуда книги и использовать их в качестве туалетной бумаги. Как мать вышла замуж за отчима, для меня до сих пор остаётся загадкой. Но, по крайней мере, с ним она больше алкоголем не злоупотребляет, а книги в доме используются только для чтения. Хотя нет, помню, как-то раз, в один из моих визитов, в туалете я всё же обнаружил вместо рулона бумаги книгу. Я вошёл в гостиную, где сидели мать с Сержем, и спросил их насчёт этого, и к своему удивлению услышал от отчима, что это он её туда положил. Книга эта называлась «Сговор остолопов».

Дверь открыл дворецкий Псивенс (будущий корректор этой книги) и сообщил, что хозяин дома. Псивенс всю жизнь был дворецким. Начинал он у Сержа Волксвагина-старшего, а после его смерти перешёл в наследство к младшему. Дворецкий провёл меня в библиотеку, где я застал мать и отчима за сортировкой книг.

– Привет. А что это у вас здесь происходит? – поинтересовался я у них.

– Сортировка, – сказал отчим, не отрываясь от своего занятия.

– Для чего?

– Для сортира, – ответила мать и громко засмеялась, не обращая внимания на то, что смеётся одна.

По окончании каламбурного припадка я решил рассказать о причине своего визита:

– Серж, у меня к тебе есть одна просьба…

– Знаешь, я что-то проголодался, – сказал отчим, – надеюсь, это не настолько личная просьба, чтобы мы не смогли обсудить её за обедом?

– Да нет.

– Ну и славно. Псивенс, обед!

Все мы отправились к столу. Время подходило как раз к обеду, так что еда была уже готова и прислуге оставалось её только подать. За столом я заметил одну необычную деталь: еду и посуду раскладывали одна служанка и сам Псивенс, хотя раньше этим занимались только две служанки.

– А почему Псивенс сам подаёт на стол? – задал я вопрос отчиму.

– Одна наша собачка ушла в декретный отпуск, – ответил Серж и обратился к дворецкому, который в это время наливал ему вино в бокал: – Ах ты наша старая кобелина, – проговорил он и потрепал его за ухо.

Псивенс ответил на это довольной улыбкой.

– Ну, если Псивенс такой дамский угодник, может, брать в прислугу не собак? – высказал я своё предложение.

– А ты думаешь, мне не приходило это в голову? – сказал Серж. – Ладно, кого ты предлагаешь?

– Не знаю… лис, например.

– Псивенс, как насчёт лис? – обратился к нему Серж.

– Воруют, сэр.

– И вот так всегда, на всё у него есть оправдание. Кошки всё заблюют, от копытных за столом шуму не наберёшься, грызуны мебель испортят. Ну а чтобы волк был слугой – да никогда! Собаки всегда прислуживали волкам, и «Жил-был пёс» тому доказательство. Да, Псивенс?

– Да, сэр.

– А что если брать псов, а не собак?

– А ты думаешь, Псивенса это остановит? – сказал Серж и посмотрел на дворецкого, тот ухмыльнулся. – Но мы не будем рисковать. Это благородный дом, а не какой-то там Содом.

Мать, услышав это замечание, издала короткий смешок, а Псивенс напустил на себя серьёзную мину.

– Ну, говори, что это за просьба у тебя ко мне? – спросил меня Серж, поедая куриный окорок.

Здесь я вынужден сделать отступление, так как не знаю, спустя сколько времени и в какие руки может попасть эта книга. Может, она будет читаться в далёких краях, а то и планетах, где читатель будет не в курсе нашей сегодняшней повседневной жизни, а если быть точнее, такой области, как гастрономия. Суть в том, что убийства у нас запрещены, даже если ты так называемый хищник. Еду у нас выращивают в специальных лабораториях. Носителями этой еды являются разные животные: корова, курица, рыба и т. д. Происходило много митингов, требовавших закрыть эти конвейеры убийств, но производителям удалось всё уладить, заявив, что у выращенных животных отсутствует душа. Доказательствами чего послужили: их неспособность освоить разговорную речь; передвижение на четырёх конечностях, если таковые у них имеются; и самый важный аргумент, который заставил всех митингующих замолчать, – отсутствие художественных способностей у испытуемых. Так что, благодаря этому, все мы сегодня можем позволить себе мясо по очень доступной цене. В моей практике, конечно, случались убийства из-за причины голода, но как любил говорить мой водитель Коневский: «Впрочем, это уже совсем другая история».

– Я хочу, чтобы ты научил меня читать.

Вот так изложил я за столом свою просьбу, каковую присутствующие не оставили без внимания. Отчим подавился окороком, мать вылила на стол всю бутылку вина, а из угла перестали доноситься стоны служанки, которую Псивенс от удивления прекратил ласкать.

С этого момента началась моя учёба. Я изо всех сил старался, поскольку твёрдо решил стать полицейским. Обучение давалось мне довольно легко, и уже через полгода я мог самостоятельно читать Т. Льва, А. Черепахова, Г. Флореля, У. Волкнера, Д. Коньрада, Э. Леммингуэя и других. Мог, но не читал.

После того как отчим торжественно объявил, что моя учёба окончена, он решил познакомить меня с запрещённой литературой. В тот день я лежал у себя в комнате (да, мне разрешили жить в особняке), отчим постучался в дверь и попросил разрешения войти. Входя в комнату, в руках он держал толстую книгу в чёрной обложке.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал Серж, присаживаясь на край кровати, – так как ты скоро станешь служителем правопорядка, я тебе больше скажу, ты будешь первым полицейским-волком в нашем городе за всю историю его существования! В других городах, конечно, есть полицейские-волки, но их там так мало, что об этом даже мало кто знает. А всё из-за того, что очень-очень давно нас стали выставлять в дурном свете, что якобы рано или поздно все мы станем ворами, насильниками или убийцами. Ведь в то время, когда все твари не были так расселены повсюду, как сейчас, волки были самыми сильными из них, они добивались всего, чего хотели, и остальные из зависти начали сочинять про нас гнусные истории, которые написаны вот в этой книге. – Отчим дрожавшими пальцами раскрыл обложку и около минуты молча всматривался в написанное. – Такие книги, наподобие этой, запрещены. Раньше их даже преподавали в школах, но шестьдесят лет назад наше волчье братство благодаря многим годам борьбы в судах наконец-то добилось их запрета. Во главе того братства стоял мой отец… Видишь, до чего мы докатились, что вынуждены были для этого ходить по судам, хотя раньше сожгли бы всю эту ересь и тех, кто её распространяет, никого не спросив!.. Конечно, мы сами виноваты, что позволили этому так далеко зайти. Некоторые и сейчас подпольно распространяют такие книги, и полиция не очень-то старается им помешать. Поэтому нам, волкам, самим приходится с этим бороться. Мы с помощью внедрённых нами агентов другого вида тварей, ведь мало кто станет давать эту книгу волку, находим подпольные группы и сообщаем об этом полиции. Но так как полиция бездействует, мы вынуждены брать всё в свои руки. Не спрашивай меня, что именно нам приходится предпринимать. Но по-другому мы не можем… Иногда на закрытых торгах библиофилов появляются такие книги, и я их покупаю, а затем сжигаю. Но эту я оставил. Я купил её лет пять назад за огромные деньги, но почему-то не сжёг. Может, ждал такого вот случая, чтобы показать её тебе… В глубине души я всё-таки надеюсь, что это единственный экземпляр. – В этот момент отчим оторвал взгляд от книги и впервые, как открыл её, посмотрел на меня блестевшими от слёз глазами. – Я хочу тебе её прочитать, не всю, конечно, как видишь, она немаленькая, здесь собраны разные истории про нас, я думаю, что за раз её ни один волк осилить не сможет. От написанного здесь даже у самого чёрствого из наших может случиться нервный срыв. Я прочитаю тебе лишь несколько историй, но и этого, я думаю, хватит, чтобы ты знал, за что должен бороться, и чтобы ты своей работой изменил это враждебное отношение к нам.

Всю свою дальнейшую жизнь я старался забыть содержимое той книги. Даже сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится не по себе. Я помню, как несколько раз к моему горлу подступал такой комок, что мне лишь чудом удавалось не разрыдаться. А иногда и вовсе хотелось закричать: «Хватит!» Особенно в тот момент, когда коза живьём потрошила волка, чтобы высвободить из его брюха – живых! – козлят. Отчим прочитал мне тогда лишь малую часть книги, и я боюсь себе представить сейчас, что было написано в той части, которую он от меня скрыл. Правда, в тот момент Серж не задумывался, каково мне будет после всего услышанного работать в полиции в окружении одних козлов.

После этого началось моё становление полицейским, и Серж мне в этом тоже помог. Он со своими связями получил для меня аттестат и ещё сделал так, что мне не пришлось проходить обучение в полицейской академии. Когда меня приняли на работу, Серж сказал, что дальше я должен двигаться без его помощи. Отчим договорился лишь о том, чтобы меня сразу назначили старшим следователем. Больше ничего. Остальное я сам.

II

Я сидел в баре и выпивал, когда туда вбежал мой помощник Бородий Козлов. Если я ему был нужен, он всегда находил меня здесь.

– Убееели, убееели! – закричал Бородька на весь бар, заставив всех посетителей обратить на него внимание, но не меня. Я продолжал тем временем как ни в чём не бывало хлестать водку у стойки бара.

Видя это, Козлов подошёл ко мне и шёпотом на ухо произнёс:

– Убееели, убееели.

– Кого на этот раз? – спросил я и влил в себя очередную рюмку.

– Судью.

Весь бар погрузился в молчание. Услышав это, некоторые поперхнулись напитками, в том числе и я.

А всё потому, что при жизни судья Михайло Медведев был самой влиятельной тварью в нашем крае. Судью все боялись. И не только из-за его должности и связанным с этим, нет, сам его внешний вид заставлял содрогаться от страха. Медведев был трёх с половиной метрового роста и очень крупного телосложения (крупнее любого другого медведя), но самое необычное заключалось в том, что на его теле не было ни одного волоса, даже усы отсутствовали на бровях и щеках. Он был абсолютно лысым. Но самый большой ужас вселял он, конечно же, за судебным столом, так как 100 % обвиняемых при нём были осуждены. И всем им приходилось слышать от него обвинительный приговор: «Повесить». Даже присутствующая на судебном процессе публика внутри себя побаивалась, что после этого судья покажет на каждого из них пальцем и произнесёт: «Повесить, повесить, повесить…» По этой причине в какой-то момент твари начали между собой насмехаться над Медведевым. Что будто бы, если вы хотите добиться оправдательного приговора, надо просто выкрасть все верёвки в городе, и судья не сможет больше ничего придумать, как освободить подсудимого. К тому же эти карательные приговоры не очень-то помогали снизить преступность. Через какое-то время до Медведева, видимо, дошли эти слухи, после чего и произошёл знаменитый судебный процесс.

Всё было как всегда. Судья выслушал доводы всех сторон и удалился обдумывать решение. Обычно на это у него уходило минут пять, не более, наверное, он всё это время просто просиживал в туалете вместе со своим неизменным спутником приговором. Твари по этому поводу тоже шутили, что якобы у судьи в туалете постоянно отсутствовала туалетная бумага, и он, возвращаясь обратно, просто просил её туда повесить. Но в тот раз Михайло Медведев не появлялся в суде минут пятнадцать. Все начали переглядываться между собой, шушукаться:

– Может, у него понос?

– Может, он заменит казнь?

– Может, он его оправдает?

(Что касается последнего, мало кто мог поверить в это, поскольку слишком весомые были улики.)

Затем послышалась команда:

– Встать. Суд идёт.

Судья подошёл к столу, оглядел всех присутствующих и, стукнув молотком, сказал:

– Повесить.

В зале послышались разочарованные выдохи, вызванные, скорее, не жалостью к подсудимому, а крахом надежд на какие-либо изменения в приговоре. Когда все было уже собрались уходить, судья произнёс:

– Повесить за ноги и в рот ебать!

С этого момента за судьёй окончательно закрепился статус самого кровожадного существа во всём крае. При упоминании его имени все твари приходили в ужас, никто не решался о нём заговорить. И что самое страшное было в его новом приговоре, это то, что сразу после его исполнения приговорённого отпускали на волю. Ещё один нюанс заключался в палаче – он был конём. Ни один из тех, кто вернулся на свободу, так и не смог зажить обычной жизнью. Заговорить о случившемся они не могли, даже если бы и захотели – всё-таки он конь. Большинство из них, освободившись, совершали над собой старые обязанности палача.

Вы даже представить себе не можете, какие жуткие сцены происходили во время объявления приговора. Судья объявлял:

– Повесить…

– Хватит! – начинал кричать подсудимый.

Тогда Медведев поворачивался к нему и с улыбкой продолжал:

– За ноги…

– Хватит!

– И в рот…

– Умоляю, прекрати!

– Ебать!

Вот какой тварью был убитый.

Мы вышли из бара и сели на служебного мустанга, на котором приехал Бородька. Да, на. Как говорит наша начальница, в таком полицейском участке, как наш, сводящем концы с концами из-за маленького финансирования, автомобили и водители – одно целое. А ещё она говорит нам, что мы должны сказать ей спасибо за то, что у каждого сотрудника есть свой личный служебный «транспорт», поскольку в других участках и того нет. Хотя сама коза разъезжает на железном мустанге. Бородька сел впереди и сказал водителю адрес места преступления, а я после выпитой бутылки водки не без посторонней помощи уселся сзади.

(Мустангам приходится нелегко, чтобы подвозить нас, они вынуждены опускаться на четыре конечности и двигаться по дороге наравне с другими автомобилями. А если мустанг решит «на четырёх» обойти пробку по тротуару, то в первый раз ему выносят предупреждение, а во второй заводят дело и отправляют в суд.)

Почти сразу же нам пришлось застрять в пробке из-за случившейся впереди небольшой аварии. Прошло полчаса, а мы так и не двинулись с места, а чтобы идти пешком, не могло быть и речи: судья жил на окраине города, а мы сейчас находились на противоположной его стороне. Не выдержав, я обратился к Конько, так звали водителя Козлова:

– Конько, давай по тротуару объедем.

– Не могу, я предупреждён, – сказал Конько.

– Как это! – недоумённо воскликнул Бородька. – Что-то я такого не помню. До того как тебяяя ко мне поставили, у тебяяя не было никакого предупреждения. Я проверял в твоём деле. А я с тобой по тротуару не разъезжал, это я точно помню… А ну, давай живо на тротуар!

– Не могу, – виновато ответил Конько.

– Ты же в курсе, что без моего ведома ты никого не имеееешь право подвозить? А если ты кого-то подвёз… ведь у тебяяя нет таксидокумееентов?

– Нет.

– То придётся тебяяя отправить под суд… А ну, живо на тротуар!

– Не могу, – начал жалобным голосом оправдываться Конько, – я на прошлой неделе у Коневского был.

– И что?

– Ну мы посидели у него, выпили. Потом пришла его жена и выгнала меня, а я к тому моменту на ногах уже не стоял. Ну, кое-как, пошатываясь, иду по тротуару, и в какой-то момент ноги у меня подкосились, и я упал «на все четыре». Поднимаю голову, а там патрульный мне уже предупреждение выписывает.

– Ну взял бы тогда и пошёл с самого начала по дороге «на четырёх», – сказал я Конько.

– Как? Я же был пьян! – вытирая слёзы, сказал Конько. – А за пьяное вождение уже точно под суд и без предупреждения.

– Да-а, дела, – произнёс Бородька, не зная, что делать дальше.

– И почему такие законы только к лошадям относятся? – жалобно продолжал водитель.

– Предрассудки, – сказал Козлов. – Хотя в других краях такое есть в отношении верблюдов и слонов.

Но от этого Конько легче не стало. Тогда я, решив его утешить, заметил:

– Конько, ты же конь. Для тебя-то, наверное, наказание не таким страшным будет?

После этого Конько совсем разрыдался.

– Ладно, – проникшись сочувствием, сказал Бородька и повернулся ко мне. – Сынитар, давай слезем, и все втроём пойдём по тротуару, а когда обойдём пробку, поедем по дороге.

Козлов уже слез с мустанга и принялся мне помогать, но я не дал ему этого сделать.

– Нет, никуда я не пойду. Не видишь, я пьяный. К тому же при исполнении. Что твари скажут, когда увидят, как я в форме по тротуару волочусь.

– Ты в баре также в форме был, – возразил мне Бородька.

– Ну, так я там сидел. И здесь сидеть буду. Так ничего не заметно.

После минутного замешательства – как нам быть дальше, мне в голову пришла идея:

– Значит так, ты, Бородька, пойдёшь по тротуару, а ты, Конько, встанешь на ноги и пронесёшь меня на спине до конца пробки. А я, чтобы не упасть, буду держаться за твою шею.

Так мы и сделали. Бородька спешно шёл впереди, пытаясь как можно дальше оторваться от нас, чтобы не быть причастным к моей транспортировке. А мы с Конько, довольные (он тем, что избежал проблем с законом, я – что не упал в глазах граждан, как служитель правопорядка) быстро нагоняли Козлова и, смеясь, кричали ему: «Беее!»

III

Спустя изрядное количество времени мы наконец-таки прибыли к дому убитого, большому роскошному двухэтажному особняку, но никого там не застали из наших, если не считать судмедэксперта Грызо Бобёри, который уже собирался было уходить, но мы с Бородькой попросили его задержаться и вместе отправились к месту преступления.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в обставленный дорогой мебелью кабинет. Пол был покрыт золотым кафелем, а на стене висели два человеческих черепа, которые, по правде говоря, должны быть в музее. Что касается мебели: по центру левой стены находился шкаф, справа у двери стоял кожаный диван, а напротив него, у дальней стены, стол, за которым сидела огромная с проломленным лысым черепом туша, уткнувшаяся мордой в лежавший на столе серебряный поднос, до краёв наполненный кровью. Напротив трупа располагался пустующий стул, а позади открытое настежь окно.

– Что здесь произошло? – задал я вопрос Бобёри, подходя к убитому.

– Смерть возникла в результате удара тупым предметом по…

– В чём это у него вся голова? Это что, скорлупа? – перебил я судмедэксперта.

– Это скорлупа от страусиного яйца, а как оно сюда попало, это ваше дело. Единственное, что я могу с точностью сказать, страусиное яйцо – это и есть орудие убийства, – проговорил Бобёри и запнулся, увидев, как я наливаю в рюмку коньяк, стоявший на столе. – Что, Волков, похмеляетесь?

– А это не твоё дело, – ответил я ему и вылил в себя содержимое рюмки.

– Вы что, забыли, от чего умер ваш отец?

– Я тебе сказал, это не твоё дело! – со злостью накинулся я на него. – Ты в чужие дела не лезь! Ты лучше за жёнушкой своей присмотри.

Тут Бобёри в ярости уронил на пол свой чемоданчик и принялся снимать чехол со своего хвоста.

– Простите его, – вмешался в перепалку Козлов, поднимая с пола чемоданчик и беря за руку Бобёри, – вы же видите, он пьян, он не думает, что говорит, – сказал Бородька и выпроводил сопевшего судмедэксперта из кабинета.

Я тем временем снова приблизился к трупу с намерением подробнее его осмотреть. Но ничего нового обнаружить мне не удалось: всё та же лысая голова в луже крови и остатках разбитого яйца.

– Да-а, ну и дела, – сказал я входившему в кабинет Бородьке. – Подмога приехала?

– Да.

– Иди скажи им, чтобы занялись своей работой. Пусть соберут тут всё, что осталось от яйца, и труп пусть не забудут. А ты тем временем разыщи свидетелей, – сказал я, позёвывая, – а я пока вздремну.

Я лёг на диван и сразу заснул.

Когда я очнулся, трупа уже не было. На часах, висевших над окном, было полседьмого. Потянувшись на диване, я встал и подошёл к судейскому столу. На нём всё так же лежал испачканный поднос для еды (я его убрал под стол), в одном углу лежала папка с судейскими делами, а в другом стояли рюмка с бутылкой коньяка и фотография в рамке: судья со своей женой Умкой. Дверь кабинета открылась, и вошёл Бородька.

– А, проснулся? – сказал он и сел на стул напротив меня.

– Ну, что выяснил? Докладывай, – сказал я и сделал глоток из бутылки.

– В домеее в момееент убееейства находились три твари: телохранитель судьи, повар и жена. Все они ожидают внизу.

– Кто обнаружил труп?

– Телохранитель.

– Ладно, веди его сюда… Хорошо бы управиться со всем этим до темноты, – проговорил я, повернувшись к открытому окну.

Козлов вышел из кабинета и вскоре привёл первого свидетеля. За спиной Бородьки чуть выше уровня его головы из дверного проёма выглянула огромная совиная рожа. Испугавшись, я отпрянул от стола, но тут свидетель появился во весь рост. Это был филин обычного для себя роста, но довольно-таки крупного телосложения, особенно выделялась его голова. Размахивая крыльями, он влетел в кабинет и по приглашению Козлова уселся напротив меня. Козлов расположился на диване. Собравшись с мыслями, я недоумённо обратился к филину:

– Вы были личным телохранителем убитого?

Он кивнул.

После небольшого замешательства я вспомнил о допросе.

– А как вас зовут?

– Ночнико Филлини.

– И вы, Филлини, были личным телохранителем Михайло Медведева? Огромного трёхметрового лысого медведя? – спросил я, не веря своим глазам и ушам.

– Да.

– Извините меня за вопрос, но… почему вы?

Свидетель мигом поднялся в воздух и, вытянув ноги (он был босой), по-кошачьи продемонстрировал нам своё оружие: огромные, острые, десятисантиметровые когти. Зависнув над стулом, Филлини посмотрел на нас и спросил:

– Ну как?

– Охуенные! – в один голос произнесли ошарашенные от увиденного я и Бородька.

После этого свидетель сложил крылья и плюхнулся на стул.

– А что входило в ваши обязанности? – спросил я свидетеля, поправляя на шее удушливый воротник.

– Моей обязанностью была круглосуточная охрана Медведева.

– А можно уточнить насчёт «круглосуточной»? Вы что всюду следовали за судьёй?

– Да, всюду. Если только он не просил оставить его одного. В основном это происходило, когда он отправлялся к себе в спальню, ну и по другим мелочам.

– А вы что делали в это время?

– По ночам я переходил на чердак и следил за ситуацией вокруг дома.

– Вы ведь и обнаружили труп, не так ли?

– Да.

– А как так случилось, что вы – телохранитель, который должен был всюду следить за безопасностью судьи, не смогли предотвратить его убийство?

– В тот момент я был в туалете.

– В туалете?

– Да.

– Кто-то может это подтвердить?

– Когда я выходил из кабинета, я увидел в конце коридора нашего повара, в тот момент когда я захлопнул дверь, он обернулся на меня. А потом я зашёл в туалет.

– Ладно, мы это проверим, а теперь можно поподробнее узнать: когда произошло убийство? что делал судья? и-и далеко ли находится отсюда туалет?

– В 12:49 Медведев попросил подать ему обед. В 12:52 появился повар и принёс на подносе страусиное яйцо, в то…

– Так, подождите, – перебил я свидетеля, – во-первых, почему вы называете такое точное время, и, во-вторых, судья собирался есть страусиное яйцо?!

– Да, он всегда ел на обед сырое страусиное яйцо.

Тут даже Бородька присвистнул от удивления. Причина в том, что употребление яиц в пищу у нас запрещено. Даже если они выращены в лабораториях, так как учёные не могут с точностью сказать, отсутствует ли в будущем зародыше, то есть в самом яйце, душа. Испытания на выявление души всегда проводятся у каждого выращенного животного в совершеннолетнем возрасте, когда какие-либо шансы на её появление сведены к минимуму. Также у нас под запретом и хранение яиц. Только если ты не птица, но тогда ты всё равно должен находиться в роддоме, если, конечно, врач не разрешит тебе выносить ребёнка в домашних условиях – под их присмотром. (Под исключения этого закона попадают только мужчины. И лишь в том случае, если яйца с ними неразрывны с рождения. И то их количество не должно быть больше двух, иначе пиши пропало.)

– А что касается времени, – продолжал Филлини, – то это тоже входит в мои обязанности: знать что, где, когда происходит.

– А что было дальше? – спросил Козлов.

– В то же время, в 12:52, повар ушёл. В 12:53 я попросил у Медведева разрешения отлучиться в туалет. Он находится как раз напротив двери кабинета. В то же время я вышел из кабинета, а в 12:56 я вернулся и обнаружил Медведева мёртвым. В 12:58 я позвонил в полицию, а в 13:00 я был у его жены и рассказал ей о случившемся.

– А что вы делали, э-э, две минуты в туалете? – снова поинтересовался Бородька.

– Срал.

– Э… понятно.

– А что именно делал убитый перед смертью? – задал я вопрос Филлини. – Вы ничего странного не заметили в его поведении?

– Нет. Всё было как всегда. Медведев сидел за столом и позвонил в звонок… он под столешницей, – уточнил свидетель, когда я принялся искать звонок на столе. – И Медведев продолжал так сидеть, когда я выходил из кабинета.

– А судья начал употреблять при вас… обед?

– Нет, при мне он был не тронут.

– Вы ведь в курсе, что судья этим совершал тяжкое преступление?

– Да.

– Но ничего не сделали, чтобы это предотвратить? Ведь по закону судья – убийца.

– Это не моё дело, – отвечал Филлини, – или вы думаете, если бы я обратился в полицию, вы что-то бы сделали?

– Ну-у, – в замешательстве протянул я, – а всё-таки, как вы относились к этому? Ведь вы сами появились из яйца.

– Я ничего в этом плохого не вижу. Медведев ел их ещё до образования зародыша. Он и мне иногда предлагал попробовать.

– И вы пробовали?! – спросил с дивана Бородька, скрививши от омерзения лицо.

– Да, – ответил Филлини, повернув к нему голову на 180°, – они, конечно, на любителя, но есть можно.

Уголки рта у Бородьки после этих слов максимально опустились к подбородку.

– Получается вы тоже их ели… а вы не боитесь отправиться за это под суд? – решил я взять Филлини на понт, надеясь в основном на то, что он повернёт ко мне голову ещё на 180°, описав этим движением полный круг, но он разочаровал меня, вернув её на прежнее место обратным направлением.

– Нет.

– Почему?

– Не докажете. К тому же я не единственный, кто знал о яйцах. Все в этом доме были в курсе.

– Хм, ладно… и вправду не докажем, – проговорил я себе под нос. – А сколько тварей обычно находится в этом доме?

– Всего, если не считать Медведева, постоянно здесь живут я и его жена. Но два раза в неделю приходит домработница, чтобы убрать по дому. В последний раз она была здесь два дня назад, а появиться должна завтра, – уточнил Филлини, заметив на моём лице готовящийся встречный вопрос. – А повар работает каждый день с шести утра до восьми вечера, кроме воскресенья, в этот день у него выходной.

– А откуда судья брал эти яйца?

– Не знаю.

– Вы телохранитель, который всюду следовал за судьёй, не знаете, откуда он брал яйца?

– Нет.

– Хм, допустим, а тогда… как вы думаете: у судьи были недоброжелатели, которые хотели его смерти? Ведь для чего-то он вас нанял. Выходит, он опасался за свою жизнь?

– Медведев говорил, что не подобает такой большой твари, как он, обходиться без видимой охраны. Он говорил: это просто формальности. А что касается недоброжелателей, то, думаю, у него их было много, но ни от кого конкретно я угроз не слышал.

– А вам не было обидно, что судья так – формально – относился к вашим обязанностям?

– Нет, это было только вначале, затем у меня были поводы показать ему, на что я способен.

Послышался лязг когтей.

– А какие у него были отношения с женой и поваром? Никаких ссор в последнее время не происходило?

– Я ничего этого не заметил.

– Да, а как насчёт окна? – спросил я, указав за спину большим пальцем. – Когда вы находились здесь с судьёй, оно было открыто?

– Да, я каждое утро его открываю, чтобы проветрить помещение, а на ночь закрываю.

– Так, убитый всё время сидел за столом, а где вы были, когда находились здесь с ним?

– В этом кабинете я всегда сидел на диване, и оттуда удобно наблюдать за временем.

Я повернулся, подняв голову на часы, они показывали почти семь.

– А когда вы находились в туалете, вы ничего не слышали из кабинета?

– Нет, если бы я что-то услышал, убийца был бы мёртв.

Как вы уже сами успели заметить: Филлини был прямой и очень самоуверенной тварью.

– Так, – начал говорить я, представляя в уме картину преступления, – значит получается, что в момент убийства в доме находилось три твари… и если вы действительно были в это время в туалете, то убийца мог войти в этот кабинет только через дверь или окно, а оно находится на втором этаже и без балкона! А потом убийца проломил судье голову и скрылся. И на всё это у него было около двух минут…

– Есть ещё дверь, – уточнил Филлини.

– Где?! – удивился я и начал смотреть по сторонам.

– Вот, – произнёс свидетель, указывая рукой на шкаф.

– Это же шкаф!

– Нет, это двери в спальню Медведева и его жены.

Я встал, тихо, на цыпочках, подошёл к «шкафу», с приложенным ко рту указательным пальцем посмотрел на Козлова и Филлини, а потом резко открыл двери – но там никого не оказалось. Это была большая роскошная спальня с огромной кроватью. Козлов уже слез с дивана и расхаживал вокруг неё.

– А кровать вся помяяятая, – заметил Бородька.

– Здесь лежала его жена, – услышали мы доносившийся из кабинета голос свидетеля, – она на днях приболела и всё это время проводила в постели.

– Ладно, похоже, здесь нет ничего интересного, – сказал я Бородьке, и мы вернулись в кабинет. – А что с ней случилось? – спросил я у свидетеля, присаживаясь на стул.

– Два дня назад Медведев с женой отмечали годовщину их свадьбы в ресторане, там не работал кондиционер, но никому это не мешало кроме Умки. Ведь она белый медведь и предпочитает климат холоднее. Вот её и сморило.

– Понятно, – сказал я и, взглянув на часы, решил покончить с Филлини. Я достал из кобуры пистолет и выстрелил ему прямо в лоб. Шутка. – И последнее: какие у вас были отношения с убитым? Ведь вам приходилось круглые сутки за ним таскаться без выходных.

– У нас с ним были чисто рабочие отношения. Я служил ему больше пяти лет, разногласий у нас не было. В свободное время я всё равно не знаю, чем мне заняться, так что меня это устраивало. К тому же Медведев платил мне очень хорошо, а деньги я отсылал родителям. И ещё с Медведевым у нас был заключён договор, который я мог расторгнуть в одностороннем порядке.

– Простите за нескромный вопрос, но… сколько вы получали у судьи?

– Восемь с половиной, – равнодушно ответил Филлини.

– Восемь с половиной чего? – спросил Козлов.

– Тысяч.

– А-а…

– В сутки, – всё так же спокойно ответил Филлини, вглядываясь в наши раскрытые от удивления глаза.

Когда дверь за свидетелем закрылась, мы с Бородькой ещё долго не могли прийти в себя.

– Восемь с половиной!

– Тысяч!

– В сутки!

– А мы с тобой сколько получаем в сутки? – спросил я Козлова.

– Э-э… восемь с половиной.

– Да… в тысячу раз меньше.

За окном уже вечерело, и, сев обратно за стол, я попросил Бородьку пригласить второго свидетеля.

– Кого? – спросил он.

– Умку, – сказал я, всматриваясь в неё на фотографии. – Пока она из-за своей болезни и смерти мужа нам свой труп не подкинула.

Бородька вернулся в кабинет, ведя под руку плачущую и обессиленную жену судьи. Даже сейчас она была такой же очаровательной, как и на фотографии. Все в нашем городе симпатизировали ей, а также жалели за то, что у неё такой муж. Она была полной противоположностью судьи. У Умки был свой благотворительный фонд, помогавший больным детям и обездоленным семьям. Почти все были уверены, что судья насильно заставил её выйти за него замуж и она его никогда не любила.

Я встал и помог Умке сесть на стул. Мы с помощником заняли свои места. Присаживаясь, я заметил на столе высохшее пятно крови и накрыл его папкой.

– Примите наши соболезнования, – выразил я Умке своё «сочувствие», после которого она ещё сильнее зарыдала. – Если вы не в силах отвечать на вопросы, то мы можем перенести это на завтра.

– Нет-нет, – произнесла вдова, вытирая платком слёзы, – потом, боюсь, мне будет ещё тяжелее.

– Хорошо. Тогда давайте начнём. Для протокола: как вас зовут?

– Умка Медведева.

– Вы-ы являлись женой суд… Михайло Медведева, так?

– Да, – всхлипывая и смотря на платок, отвечала свидетельница.

– Как давно вы были замужем?

– Восемь лет.

– У вас был счастливый брак?

Умка удивлённо посмотрела на меня и громко сказала:

– Конечно! Я люб… я любила его! Он был очень, очень хорошим мужем.

– У вас нет детей, ведь так? А можно узнать почему?

– Михайло не хотел, – тихим голосом сказала Умка, снова принявшись рассматривать свою тряпку, – да и я не очень настаивала на этом.

Я замолчал, не зная, как аккуратнее подступиться к делу, тогда ко мне на помощь пришёл Козлов.

– Нам сказали, что вы на днях заболели? – спросил он у свидетельницы.

– Да.

– Вы были у врача?

– Да.

– Судя по тому, что вы находитесь дома, а не в больнице, у вас ничего серьёзного нет?

– Да, дело в том, что у меня не в первый раз такая болезнь. Она случается из-за долгого пребывания на жарком для меня воздухе. Доктор выписал мне лекарства, которые я принимаю… К тому же Михайло всегда обо мне заботился.

Умка снова было принялась реветь, но я ей помешал:

– А в чём именно заключается ваша болезнь? Какие симптомы?

– Симптомы почти такие же, как у гриппа, но вдобавок к ним сильная слабость, сильнейшая, которая не проходит как минимум неделю. Поэтому я не могу ничего сделать без чьей-либо помощи и вынуждена весь день лежать в постели.

– А в момент убийства вы находились там же? – спросил я её, взяв быка за рога.

Умка во все глаза уставилась на меня, не веря в то, что я посмел так прямо подойти к делу.

– Да, сегодня с утра мне было очень, очень плохо. Михайло даже собирался вызвать доктора, но я его отговорила, солгала, что мне стало лучше. А в момент, когда его… убили… – Вдова снова расплакалась, спрятав лицо в платок, мы не стали ей мешать, через две минуты она подняла голову и добавила: – А в момент, когда Михайло убили… я спала. Потому что помню только, как меня в час разбудил Филлини и сказал… – Тут свидетельница опять начала реветь.

– То есть вы ничего не слышали? Никаких звуков из кабинета? – поинтересовался я у свидетельницы, она помотала головой. Я посмотрел на время, шёл восьмой час. – И напоследок ещё вопрос: откуда ваш муж брал страусиные яйца?

– Не знаю, я к ним никогда не подходила, об этом, наверное, повар должен знать.

– Ну, тогда ладно, – сказал я, вставая из-за стола, – спасибо вам, что смогли ответить на наши вопросы, и примите ещё раз наши соболезнования. Мой помощник поможет вам выйти.

Бородька подошёл к вдове и помог ей встать, когда он взял её под локоть, она снова разрыдалась.

– Ну что вы, не надо. Всё будет хорошо. Мы найдём того, кто это сделал, – успокаивал её Бородька.

– Знаете, я просто вспомнила: два дня назад, на нашей годовщине свадьбы, там как раз я и заболела, к концу вечера Михайло залез на стол, он был немного пьян, и, танцуя, начал тогда говорить: «Я бессмертен, я никогда не умру. Я бессмертен, я никогда не умру». И вот прошло два дня и…

Я подошёл к вдове, взял её под руку, и мы с Бородькой помогли ей спуститься на первый этаж, в гостиную, где располагался диван. Опустившись на него, вдова поблагодарила нас за помощь и не пожелала больше отвлекать нас от расследования.

По дороге в кабинет я попросил Козлова привести поварёнка. Я сел за стол, нажал на звонок и, вглядываясь в наступающую за окном ночь, начал погружаться в свои мысли, поток которых прервал появившийся в дверях волк. Бородька указал ему на стул, а я это время недоумённо смотрел на помощника и обращался к нему про себя: «Ты кого притащил? Я просил тебя привести повара, а не волка».

Свидетель поздоровался и занял своё место. Это был молодой волк лет двадцати. Он испуганно взглянул на меня и, опустив голову, принялся рассматривать свои ногти. Бородька движением головы предложил мне начинать.

– Как вас зовут? – обратился я к свидетелю.

– Акелий Волчонков.

– Вы работаете поваром в этом доме, так? – спросил я его, не зная почему, надеясь на то, что это окажется неправдой. Свидетель кивнул, и я продолжил: – А как давно вы работаете здесь?

– Три года.

– Что вы делали в момент убийства? – вырвалось резко из меня.

Волчонков растерянно поглядел на меня и сказал:

– Ну, где-то без десяти час хозяин велел…

– Хозяин?! – возмущённо воскликнул я на это.

– Ну да… а что? – слегка испугавшись моего возгласа, спросил свидетель.

– Так, ничего… продолжайте.

– Ну, а когда хозяин велел подать ему обед, я взял яйцо, положил его на поднос и пошёл сюда, в кабинет, а…

– Откуда вы взяли страусиное яйцо?

– Из холодильника.

– А как оно туда попало?

– Хозяин, наверное, положил.

– Наверное?

– Ну, вначале он лично выдавал мне по яйцу в день, а потом как-то утром я пришёл на работу и увидел на кухне новый холодильник. Я открыл его, а он почти весь был ими забит. И с того момента каждое утро кто-то его пополнял.

– Значит, вы не знаете, откуда судья брал эти яйца?

– Нет.

– А когда началось это его пристрастие к яйцам?

– Где-то два года назад. Хозяин пришёл на кухню с яйцом в руке и сказал, что придумал как облегчить мне готовку. И что за это я должен благодарить Филлини.

– Филлини?

– Да, хозяин сказал, что это он посоветовал ему попробовать яйца. Филлини как-то принёс ему одно совиное яйцо, и хозяину понравилось. Но так как хозяин большой, то ему и яйца нужны большие.

Мы с Бородькой удивлённо уставились друг на друга. Бородька произнёс вслух:

– А он нам ничего не говорил.

Волчонков повернулся к нему:

– Я предлагал хозяину их сварить или пожарить, но он об этом даже слышать не хотел.

Время было без пятнадцати восемь. Я повернулся к окну и, уставившись туда, задумался о чём-то.

– Вы так и не сказали нам, что делали во времяяя убееейства судьи, – заговорил Козлов.

– Ну, я же сказал, что отправился к хозяину с обедом и зашёл в кабинет, положил поднос на стол и ушёл. Всё как обычно.

– А что делал убееетый в это времяяя. Он что-либо говорил? – продолжал вести допрос мой помощник.

– Нет, я же сказал, всё было как всегда. Хозяин и Филлини молча сидели на своих местах.

– Выходил Филлини вслед за вами из кабинета? – устав от допроса и спеша скорее покинуть это место, раздраженно обратился я к повару.

– Да.

– Когда?

– Ну, где-то через минуту после меня.

– Зачем он выходил?

– Ну, я услышал, как захлопнулась дверь кабинета, обернулся и увидел, как Филлини заходил в туалет.

– А что вы делали столько времееени в коридоре? – задал вопрос Бородька.

– В смысле, столько времени?

– Вы ведь сами сказали, что Филлини вышел из кабинета, примерно через мееенуту после вас. А коридор, по-моему, здесь не такой длинный, чтобы не успеть его за это времяяя пройти. Что вы делали мееенуту в коридоре?

Довольный собой Бородька уставился в ожидании ответа на Волчонкова, который отвернулся от него и испуганно взглянул на меня, но, не дождавшись моей помощи, опустил голову и, стыдясь, проговорил:

– Я хотел подслушать, о чём они будут говорить в кабинете.

– Да?! – воскликнул Козлов, попытавшись сделать удивлённое лицо. – И что же вы там услышали?

– Клянусь, это было в первый раз! – умоляюще оправдывался свидетель. – Просто всегда, когда я приносил обед, хозяин и Филлини молча смотрели на меня и ждали, когда я уйду… И вот сегодня я решил подслушать, о чём они будут говорить. А когда я услышал, что Филлини попросился в туалет, я быстро кинулся бежать… но не успел. Клянусь, это было в первый раз!

– Ладно, – сказал я, перекинувшись с Бородькой взглядом, – скажите, не было ли у убитого в последнее время каких-либо разногласий с женой, телохранителем или кем-то ещё?

– Нет, при мне ничего такого не было. Да я и провожу практически всё своё время на кухне.

– А какие у вас были отношения с убееетым? – спросил Козлов.

– Нормальные. Я просто работал у него поваром, и всё.

– А сколько платил вам судья?

– Тысячу. А что?

– В сутки?! – вместе спросили я и Козлов.

– В месяц, – ответил Волчонков, не понимая, зачем нам это нужно.

Стукнуло восемь, когда свидетель оставил нас в кабинете одних. Мы стояли: Бородька у стола, я у окна, спиной к помощнику.

– Ну, что думаешь? – спросил Бородька.

– Не знаю, – возбуждённо ответил я и рванул к выходу, – завтра поговорим.

– Что, опять на свидание спешишь?

– Не твоё дело.

– Пора бы уже утихомееерить свои животные инстинкты.

– На себяяя посмотри. Ты лучше к завтрашнему добудь всё на свидетелей, проверь всё, что они тут наговорили, и… всё, пока, – сказал я и хлопнул дверью.

Перед тем как покинуть дом, я заглянул в туалет. Это была небольшая комнатка 2 × 2, без окон, с унитазом, раковиной и стоявшей в углу мусорной корзиной.

«Интересно, в которую из них Филлини справляет нужду?» – поинтересовался я у себя и покинул туалет.

На улице было темно. Я решил пройтись пешком. Всё это время я вообще не думал об убийстве. Все мои мысли этой ночью были заняты Ею. Я не спешил, давая Ей возможность предстать передо мной в своём лучшем наряде. О, сколько волков Ты обрела на одиночество! Скольких волчиц Ты оставила матерями-одиночками, похитив любовь их мужей! Я знаю, что не я один сегодня собираюсь к Тебе на свидание, но я верю, что Ты придёшь только ко мне. О, ты здесь! Ты уже стоишь на вершине холма и ждёшь меня! Я поднимаюсь к тебе! Я здесь! Я твой!

– Ау-у-у-у-у-у!!!!!

IV

После проведённой бурной ночи мне совсем не хотелось вставать утром и идти на работу. Но к полудню я всё-таки там появился.

– О, глядите, Серлок Волкс пришёл! – крикнул один из наших бородатых полицейских при моём входе в участок. Со всех сторон послышался смех:

– Беее!

– Беее!

– Беее!

Штаб наш небольшой: волк да семеро козлят, ну а также их мамаша в своём кабинете. Всё это если не считать патрульных. Как я уже упоминал, мне нелегко было начинать работать в этом коллективе после той книжной истории. Но я свыкся, к тому же, когда я только поступил сюда, здесь было больше сотрудников, а начальником являлся козёл. Но когда его сменила наша нынешняя, Ебена Козлодоева, и сократила штаб до семи, то тут-то меня и начали мучить кошмары: я поздно прихожу на работу, и тогда мамаша раздаёт каждому козлёнку по самурайскому мечу, и они начинают крошить меня на мелкие кусочки, или вдруг я оказываюсь на последнем месяце беременности, начинаются схватки, меня привозят в роддом, и врач-гинеколог говорит, что придётся делать кесарево сечение, в палату входит начальница, делает когтём разрез на моём животе, вынимает оттуда маленьких козлят, а затем набивает своим говном мой живот и зашивает его, после чего твари, видя, как из меня сыплется козье дерьмо, обращаются к батюшке, и тот сжигает меня за сатанизм. Не знаю, случайно так вышло, что на семи сокращение остановилось, или всему причиной было то, что Козлодоева просто любит читать запрещённую литературу и хочет выкурить меня отсюда, подсознательно давя этим на мою психику, и это у неё, скорее всего, получилось бы, если бы я не сдружился с Бородькой, который, посмеявшись сейчас со всеми, стоял, ожидая меня, за нашим общим столом. Все мы работаем в одном большом помещении с семью рабочими местами, оборудованными пишущими машинками. Мне, видимо, начальница не доверяет, поэтому и приставила ко мне Козлова, который забрал себе половину стола и сидит всегда напротив меня, из-за чего со стороны может показаться, что он мой клиент. Ну, или я его.

– Начальница нас ждёт, – сказал Бородька, когда я подошёл к нему.

– А ты у неё уже был?

– Нет, тебяяя ждал.

– Ладно, пошли.

Мы постучались и зашли к Козлодоевой. Это был не очень большой и не очень уютный кабинет, пол здесь был уложен паркетом в виде узора из чёрно-белых зигзагов, а по центру стоял стол в форме буквы Т, во главе которого восседала толстая, рогатая коза, чья борода раскинула свои пальцы на клавиатуре компьютера. Позади начальницы находилось закрытое бордовыми шторами окно, по причине чего здесь часто царила интимная обстановка.

Мы сели за стол. Я слева от начальницы, Козлов со своими бумагами справа от неё.

– Начинайте, – сказала Козлодоева, пристально смотря на нас.

– С чего? – спросил я.

– С начала, дебеел! – крикнула она на меня и обратилась к Козлову. – Как ты с ним работаешь? У тебя самый тупой помощник, которого я когда-либо видела.

– Вообще-то это он мой помощник.

– Заткнись! – скомандовала мне Козлодоева и снова повернулась к Козлову. – Начинай.

– С чего? – неуверенно спросил он.

– С начала, глупенький.

Бородька, выдохнув и взяв в руки лист, принялся читать вслух:

– Вчера, предположительно бееез пяти час дня, было совершено убееейство судьи Мееехайло Мееедведева. Смееерть возникла в результате удара тупым предмееетом по затылочной части головы. Орудием убееейства эксперты считают страусиное яйцо, остатки которого были найдены на голове убееетого…

– А разве можно проломить яйцом череп? – перебила Бородьку Козлодоева. – Я как вчера это услышала, всё время об этом думаю. Даже если это и страусиное яйцо. Ведь судья был огромным меедведем, и череп, думаю, у него должен был быть крепче остальных.

– Да, мне тоже приходило это в голову, и поэтому я решил подробнее узнать об этом у патологоанатома, и он подтвердил, что это возможно, так как убееетый всю жизнь был лысым и ультрафиолет за это времяяя разрушил прочность его черепа. Но он добавил, что всё равно, чтобы его проломеееть, должен был произойти очень сильный удар.

– Подозреваемые есть?

– Да, трое. Первый – это телохранитель судьи, Филлини, если опираться на его сведения, то это он последним видел судью в живых, он же и обнаружил труп. Убееейство, по его словам, случилось во времяяя его отсутствия с 12:53 до 12:56, когда он был в туалете. Это подтверждает второй подозреваемый, повар судьи Волчонков. – В этот момент на харе Козлодоевой появилась воодушевлённая улыбка. – Он незадолго до этого принёс Мееедведеву на обееед яйцо, которым и было совершено убееейство. – Когда Бородька сообщил это, Козлодоева закатила от удовольствия глаза. – В 12:52 Волчонков покинул кабееенет, после чего по каким-то обстоятельствам задержался в коридоре, по его словам для того, чтобы подслушать, о чём будут говорить судья и Филлини. – Начальница издала лёгкий стон и, не открывая глаз, попросила Козлова продолжать. – Третий подозреваемый это…

– Нет, про Волчонкова! – сердито вскрикнула Козлодоева.

– Насчёт Волчонкова… – нерешительно произнёс Бородька, переведя взгляд с начальницы на меня и обратно, – ну… я всю ночь и утро изучал дела подозреваемых и выяснил, что брат Волчонкова повесился пять лет назад, не сумееев оправиться после вынесенного ему приговора судьи.

Услышав это, Козлодоева испытала такой оргазм, что вырубилась за столом, и нам пришлось вызвать доктора.

Мы сидели за нашим рабочим местом, когда из кабинета вышел врач и сообщил, что начальница готова нас принять. Она томным голосом пригласила нас присаживаться и, улыбаясь, попросила Козлова продолжить рассказ.

– О чём имееенно? – уточнил Козлов.

– О поварёнке и его брате.

Козлов деловито пересмотрел свои листки, извлёк нужный и начал:

– Пять лет назад его брата приговорили за воровство к повешению… за ноги. После этого он впал в глубокую депрессию и через два мееесяца повесился. Их семья росла бееез отца, а мать после этого хватил удар, из-за которого она и сейчас не может встать с постели. В пятнадцать лет Волчонкову пришлось одному заботиться о матери. Он бросил школу и отучился на повара. После чего работал в ресторане, из которого Мееедведев и пригласил его к себеее на работу – судье понравилось приготовленное им блюдо. На деньги, которые Волчонков зарабатывал у судьи, он содержал сиделку для матери, когда сам не мог быть рядом с нею. Ну и вроде бы всё, – заявил Бородька, оторвав голову от бумаг.

– А насчёт того, что он подслушивал?

– Волчонков сказал, что сделал это в первый раз за всё времяяя на работе и просто из-за того, что судья и телохранитель всегда молчали при нём. А когда Волчонков услышал за дверью, что Филлини попросился в туалет, то попытался убееежать, но не успел, потому что Филлини его увидел.

– Если судить по времеени, то у убийцы было около двух минут, может даже чуть больше, чтобы убить судью и скрыться, так? – задумчиво спросила Козлодоева.

Я всё это время молча наблюдал, к чему она клонит.

– Да, – подтвердил Козлов.

– Значит, у поварёнка было время, чтобы успеть забеежать в кабинет, убить судью, а потом убеежать до того, как телохранитель выйдет из туалета?

– Думаю, да, – снова согласился Козлов.

– Ну, тут всё понятно, – сказала начальница, направив на меня презрительный взгляд.

– Что тут понятно?

– Что? – удивлённо спросила Козлодоева.

– А то, – говорил я, напрочь забыв про субординацию. – А как насчёт его жены? А телохранителя?

– А что насчёт жены? – спросила немного шокированная моей выходкой начальница.

– А то, что у неё был мотив убить своего мужа, ведь всё наследство перейдёт к ней. И к тому же спальня, где она якобы «болела», – произнёс я это слово, изображая пальцами кавычки, – находится за стеной кабинета, и туда есть дверь напрямую, через которую Умка спокойно могла зайти и убить судью, пока Филлини отсутствовал.

Козлодоева, выслушав это, повернулась к Бородьке.

– Наследство действительно всё перейдёт к Умке?

– Да, я узнал это у нотариуса.

– А что насчёт «болезни»? – поинтересовалась она у него, изобразив кавычки.

– Я сегодня рано утром посетил их семееейного доктора, и он подтвердил, что два дня назад Умка обратилась к нему за помощью по поводу её болезни, которая часто встречается у бееелых мееедведей из-за длительного пребывания в слишком тёплом для них климате. Она не в первый раз обращалась с этим к доктору. Он сказал, что на полное выздоровление обычно уходит неделя. И что самое важное, врач подтвердил, что основным симптомом болезни является сильная слабость. И даже если представить, что Умка убееейца, она физически не могла проломеееть судье череп.

– И что ты на это скажешь? – бросила в мою сторону Козлодоева.

– На то он и семейный доктор, чтобы её выгораживать. Может, он вообще её любовник и она с ним заодно, об этом вы не подумали?

– Их доктор – мышь, – уточнил Бородька.

– Перестань нести эту чушь! – закричала начальница. – И неужели ты думаешь, что Умка, которая помогает детям и нищим, способна кого-то убить? – Я хотел было возразить, но Козлодоева продолжила: – Значит так, надо немеедленно арестовать…

– А телохранитель? – выкрикнул я.

– Что телохранитель?

– Он ведь тоже мог убить. Вы не находите странным, что убийство произошло именно в тот момент, когда Филлини якобы «был в туалете», а? – вновь сказал я, прибегнув к помощи пальцев.

– А мотив какой?

– Ммместь за поедание яиц! – неожиданно для самого себя вырвалось из моего рта.

– Ты что, забыл? – обратился ко мне Бородька. – Он же сам посоветовал судье яйца.

– А может, это обводящий манёвр, чтобы отвести от себя подозрения?

– Не понял.

– Что?

– Про обводящий манёвр.

– Что не понял?

– Всё… – Все молчали. – В чём смысл обводящего манёвра?

– Вввв…

– Не, я просто, правда, не понял. Объясни. Как мы знаем, имееенно благодаря Филлини судья подсел на яйца, так?

– Так, – произнёс я неуверенно.

– И по твоим словам получается, что Филлини отомстил судье за то, что тот ел яйца?.. – Я уже слегка открыл рот. – Которые, если бы не сам Филлини, судья никогда, может быть, и не попробовал, так?

Я несколько секунд подумал, после чего закрыл рот.

– Вот же дебеел, – покачивая головой, выговорила начальница.

– К тому же судья ему очень хорошо платил, – продолжал Бородька, – и он мог уйти, когда захочет, так что я не понимаю, зачем Филлини было его убееевать. Да и Волчонков видел, как он заходил в туалет.

– Вот именно, что заходил! А когда он оттуда вышел, никто не видел. Если, как он говорит, разбудил Умку в час, то у него была уйма времени для убийства.

– Ладно, допустим, а мотив тогда какой? – спросила начальница.

– Никакой. Он просто так убил судью. Без мотива. Может, он маньяк!

– То есть он беез причины умышленно пошёл на убийство, я так поняла?

– Да.

– И много ты видел умышленных убийств без мотива?

Я задумался.

– А может, он был с Умкой заодно! Может, он её любовник! – Козлодоева засмеялась и хотела сказать что-то Козлову, но я не дал ей этого сделать: – А почему никто из вас не задаётся вопросом: откуда судья брал яйца, а? Может, существует яичная мафия, и она с ним расправилась, не поделив что-то.

– Вот и разбирайся сам с этой мафией, – сказала Козлодоева и повернулась к Бородьке, – а мы тем времеенем арестуем этого поварёнка. Вот кто действительно маньяк! Знаешь, Бородька, а я и не удивлена: любая здравомыслящая тварь, только увидев подозреваемых, сразу же верно определила бы, кто из них убийца, – договорив это, Козлодоева с отвращением посмотрела на меня, и, выдохнув, добавила: – Значит так, Бородька, сейчас я выпишу ордер на арест этого пова…

На столе зазвонил телефон. Начальница подняла трубку и, проговорив меньше минуты, с озадаченным видом повесила её обратно.

– Кто это? – спросил я у Козлодоевой, нарушив этим возникшую тишину.

– Новый свидетель, – заявила она, смотря на нас со слегка округлившимися зрачками.

– Кто? – спросил Козлов.

– Глухарь.

Снова возникла тишина.

– Не к добру это, – сказал Козлов.

– А что он сказал? – спросил я.

– Он сказал, что его квартира находится напротив кабинета судьи. И что в момеент убийства окно кабинета было открыто, и он всё видел.

– А что он видел? – спросил Козлов.

– Он сказал, что расскажет всё лично, не по телефону, и ещё он сказал, что его показания станут для нас полной неожиданностью. – Начальница взяла листок, написала на нём что-то и передала его Бородьке. – Это его адрес, а точнее, номеер квартиры. Сходите и узнайте, что этот глухарь там видел… – Козлодоева по-серьёзному задумалась. – Но я думаю, что что-то новое вы вряд ли от него услышите… А! – с досадой выкрикнула Козлодоева и швырнула ручку о стену. – С арестом, похоже, придётся подождать! Это убийство прогремело на все края! – говорила она, тыча двумя руками на меня и Бородьку. – И если мы раскроем его, то… – в этот момент она замолчала, мечтательно уставясь в потолок с дурацкой улыбкой на роже.

Мы с помощником не захотели мешать Козлодоевой летать в облаках и молча покинули кабинет.

– На чьём поедем? – спросил я Бородьку при нашем выходе из полицейского участка.

– В смысле?

– На Конько или на Коневском к глухарю поедем? Или каждый на своём?

– У них сегодня техосмотр, – сказал Козлов, кивая головой в сторону гаража, возле которого, построившись в ряд, стояли мустанги, державшие в руках перед машинистом подковы.

Конько и Коневский увидели нас и приятельски нам помахали.

V

Мы решили пройтись пешком, так как путь был долгим, а такси недешёвым.

– Да, не повезло ему, что глухарь всё видел, – произнёс Бородька по дороге.

– Кому?

– Волчонкову.

– В смысле?

– Да ладно тебеее, он же не родственник твой, чтобы ты его защищал. Ты что, не хочешь повышения?

– Ты слышал о презумпции невиновности? Может, глухарь видел Умку или Филлини? Или ещё кого.

– Ладно, ладно молчу, – сказал Козлов и через несколько секунд снова заговорил: – Слушай! Если ты Серлок Волкс, то я тогда кто?

– Доктор Козлятсон, кто же ещё.

– Да-а, – с улыбкой протянул Козлов, – это что получается, мнеее нужно наши приключения описывать?

– Почему и нет.

– Да-а… но давай договоримся, если я напишу книгу, то только от твоего лица, как будто это ты её написал, а то от себяяя я как-то стесняюсь.

– Ладно. Но если вдруг я тоже решу написать книгу, то это будет от твоего лица, договорились?

– Договорились.

– Ты только смотри этот диалог в книгу не включи, а то сразу проколешься.

– Ладно, – улыбнувшись, сказал Бородька, – но и ты тогда тоже его не включай, а то сразу проколешься.

В тот день у нас не очень шла беседа между собой. Об убийстве говорить мне не хотелось, а из остального ничего не шло в голову.

– Что это за здание? – спросил Бородька. – Раньше его здесь не было.

– Где?

– Да вон, – сказал Бородька, указывая рукой на небольшой, странный, в форме буквы Т, белый двухэтажный дом с примыкающей к нему сбоку витой лестницей. – Пойдём поглядим.

Поскольку здание это располагалось к нам задом, мы принялись обходить его, чтобы увидеть фасад. Бородька шёл впереди меня и, зайдя за угол, внезапно остановился.

– А! – испуганно вскрикнул он и, косясь ртом в мою сторону, прошептал: – Что это?

Я медленно, потрушивая, подошёл к помощнику и осторожно выглянул из-за угла.

– Где? – тихо спросил я.

– Там, рядом с крокодилом.

– Ну на хер! – произнёс я, спасительно ухватившись за Бородькину руку.

На пороге лицом к двери стояло что-то! Заметив нас, оно резко повернуло к нам голову и произнесло:

– Мы строили, строили и, наконец, построили! Ура-а-а-а!

Мы с Бородькой кинулись прочь оттуда. Больше километра пробежали мы, боясь оглянуться назад. Когда в ушах перестало раздаваться это зловещее «Ура-а-а-а!», я остановился. Бородька, пробежав ещё сотню метров и почуяв своё одиночество, тоже прекратил движение. Он остановился, ожидая меня.

– Что это было? – с отдышкой спросил он, упираясь руками в колени.

– Не знаю, – ответил я, тяжело вдыхая и выдыхая воздух.

– У-у! Как бы нас не заставили с этим разбираться.

Периодически оглядываясь назад, мы молча преодолели половину предназначенного до дома глухаря расстояния, когда впереди возникла знакомая тварь.

– Смотри, Лосита идёт, – шёпотом сказал Бородька, обращая моё внимание на идущую нам навстречу молодую пару, лосиху и лося.

– Здравствуйте, – сказала Лосита, остановившись перед нами.

– Здравствуйте, – единогласно произнесли я и помощник.

– Как поживаете? – спросил Бородька.

– Хорошо, – ответила Лосита, – вот в парк идём.

– А-а, – с улыбкой произнёс Бородька, – это ваш кавалер, да?

– Да, – сказала лосиха и обратилась к кавалеру: – Дорогой, познакомься, это вот Сынитар Волков – следователь полиции, а это его помощник, Бородька Козлов, ой, простите, Бородий, – исправилась Лосита и смущённо засмеялась.

Лось пожал протянутую ему Бородькой руку и произнёс:

– Приятно познакомиться, Лось.

– Лось… – улыбаясь и потрясывая рукой, проговорил Бородька, – а имяяя?

– Лось! – всё так же не выпуская руки, с улыбкой ответил кавалер.

– Э-э, – озадаченно протянул Козлов. Он опустил руку и посмотрел на меня. – Лось Лось?

– Да! – воскликнул Лось и со счастливым выражением лица оглядел всех нас.

Мы все молча смотрели друг на друга. Лось и Лосита улыбались во все свои 32, а мы, напротив, чувствовали неловкость и не знали, куда себя деть.

– Ладно, вы нас извините, но нам надо торопиться, – проговорил я заклинание, помогшее нам выбраться из этой сложившейся неловкой ситуации. Мы попрощались и пожелали друг другу удачи.

– Да, ну и имееечко – Лось Лось! – сказал Бородька и засмеялся, после чего, примерив на себя серьёзную маску, продолжил: – Вот надо было этому Мееедверту писать мееемуары перед казнью, а? Как Лосита после этого осталась здесь жить, я до сих пор удивляюсь.

– Нечего было надзирателю их публиковать, – возразил я, – выбросил бы и всё. А он нет, опубликовал, деньги заработал, а то, что жизнь девчонке испортил, его не волновало.

Здесь я сделаю небольшое отступление насчёт Медверта и его нимфетки. Медверта арестовали вовсе не за связь с Лоситой, а за убийство. А узнали о нём и Лосите только из его мемуаров, после публикации которых Медверта, уже мёртвого, ещё сильнее стали ненавидеть. Дело в том, что у нас запрещены смешанные, разновидовые отношения, так как дети в основном в таких союзах не рождаются, а если и рождаются, то на свет выходят тяжелобольные, недолго живущие существа. К тому же Лосита была несовершеннолетней на тот период. Обратите внимание, что все изнасилования у нас, если они случаются, совершаются только тварями, отличающимися видом от жертвы. За всё время моей работы ко мне не поступило ни одного такого заявления от потерпевшей стороны в отношении твари своего вида. Как любит говорить Псивенс: «Сучка не захочет – кобель не вскочит».

– Даже своего судья не пожалел, – сказал Козлов.

– Ага, не пожалел! Значит, Медверт случайно умер во время казни? Никто никогда не умирал, а он единственный умер. Случайно, да?

– Ну да, – немного поразмыслив над этим, произнёс Козлов, – странно это. То палач всегда мучил всех, пока не кончит, а тут взял всунул ему и не вынимал, пока не задохнулся.

– Даже не кончил, – добавил Козлов после паузы.

– Прикончил его, не кончив, – подытожил он и засмеялся.

– Давай на такси поедем, пока ещё кого-нибудь не встретили, – сказал я Козлову, – к тому же неохота связываться с кабелём.

– С каким кабееелём?

– Да вон видишь табличка: «ОСТОРОЖНО, КАБЕЛЬ! КОПАТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ».

– Ну ты же ведь не собираешься копать?

– Не знаю… как прочту про какой-либо запрет, так и тянет это сделать.

– Копать всё равно нечем.

– Да вон к будке лопаты прислонены, – сказал я, показывая на небольшой сарай, через окно которого с дьявольской улыбкой, приставив ко лбу козырьком ладонь, смотрел на нас кабель.

– А-а! – протянул я с досадой, почёсывая руки. – Нет, давай на такси поедем, всё равно осталось уже не так много, так что денег хватит. Вон как раз такси едет! Иди останови.

Бородька радостно побежал исполнять моё поручение, не подозревая о том, что платить придётся ему, поскольку денег у меня с собой не было.

– Эй, спроси, как у меееня дела! – быстро сказал мне Бородька, стоя на краю обочины.

– Зачем?

– Давай быстрее, пока такси не проехало!

– Как у тебя дела?

– ТАК СИбеее! – прокричал на всю улицу Бородька, махая водителю рукой.

Мы удачно прибыли к месту назначения. К счастью, деньги у Бородьки были с собой. Не очень-то хорошо было бы появиться перед новым свидетелем, испачканными в зелёнке.

Глухарь жил в неприглядном двухэтажном многоквартирном доме, на верхнем этаже. Мы поднялись и позвонили в дверь.

– Открыто! – послышалось из квартиры.

Мы переглянулись и вошли внутрь.

– Идите сюда, – прозвучал тот же голос в конце коридора.

Местом, откуда доносились эти реплики, оказалась небольшая гостиная со старыми мебелью и обоями. В углу, на тумбочке, стоял выключенный старый телевизор, на стене над ним висел портрет Месси Львова в рамке, а напротив телевизора, на старом полинявшем диване, сидел такой же старый полинявший глухарь.

– Присаживайтесь, – обратился он к нам.

Так как сидеть в гостиной кроме дивана было негде, мы решили постоять.

– Это вы звонили в полицию по поводу…

– Это отсюда вы видели убийство? – оборвал я Бородьку, направляясь к окну.

На улице под окном стояли две пустующие скамейки, впереди находилась детская площадка: качели, горка и песочница. В стороне от неё располагалось небольшое футбольное поле. Но никому до всего этого не было дела: на глаза мне не попалось ни одной твари. А позади детской площадки, прямо напротив меня, стоял двухэтажный особняк Медведева, а если быть ещё точнее, окно его кабинета. Окно было открыто, и так как расстояние до него было приблизительно тридцать метров, мне хорошо виднелись судейские стол и стул.

– Да, отсюда, – подтвердил свидетель, когда я отвернулся от окна.

– А можно узнать ваши имяяя и фамееелию? – спросил его Козлов. – Это для протокола.

– Сергей Глухарёв.

– И что же вы, Глухарёв, видели в момент убийства судьи? – спросил я, упёршись жопой на подоконник.

– Убийство судьи, – ответил Глухарёв.

– И кто его убил?

– Страус.

– Страус? – удивлённо переспросил Бородька, опередив этим меня.

– А если точнее, страусиха, – всё так же спокойно продолжал отвечать на вопросы Глухарёв.

Не зная, шутит над нами свидетель или нет, мы с Бородькой, шокированные его заявлением, минуту стояли, не проронив ни слова.

– И что же именно вы видели? – собравшись с мыслями, спросил я Глухарёва. – Можно узнать поподробнее?

Глухарёв посмотрел на каждого из нас, уставился в стену, где висел портрет, и начал свой, наверное, не раз готовившийся рассказ:

– Я старый. Лифт у нас не работает, так что на улицу я выхожу редко. В основном я целые дни сижу здесь и читаю книги. Вчера было так же, я сидел на диване и читал. Окно было открыто. Во дворе у нас шуметь некому, так что мне никто никогда не мешает. Но вчера я услышал на улице какой-то звук, как будто кто-то бегал и голосил. Я отложил книгу и пошёл посмотреть. И увидел, как по детской площадке бегала голая страусиха. С огромным пузом. Всё это время она громко всхлипывала. Какое-то время она носилась так взад-вперёд и глядела по сторонам. А потом она неожиданно посмотрела на дом судьи и уставилась на окно его кабинета. Я тоже туда посмотрел и увидел судью, который сидел у себя за столом. Окно у него всегда было открыто. Страусиха увидела его и сразу замолчала. Потом поглядела на песочницу, подошла к ней, повернулась на судью, потом на песочницу, потом опять на судью. Потом она шагнула чуть в сторону и стала лицом прямо напротив его окна. Потом повернулась ко мне и засунула голову в песок. Страусиха стояла в такой позе секунд тридцать, я даже уже хотел отойти от окна, но потом раздался выстрел, и я увидел, как яйцо из страусихи прилетело прямо в голову судьи, и он рухнул ею на стол. Потом страусиха вынула голову из песка, поглядела на окно и убежала.

Мы с Бородькой, охуевшие от услышанного, стояли, раскрыв рты. Я повернулся к окну и взглянул на песочницу. Она располагалась прямо напротив двух окон и где-то в десяти метрах от кабинета судьи. Я обернулся и обратился к Глухарёву:

– Вы что, смеётесь?

– Нет, не смеюсь, – спокойным голосом ответил свидетель. Единственное, чем он шевелил за всё время нашего присутствия, были шея, глаза и клюв.

Я посмотрел на Бородьку, на портрет и снова на глухаря.

– Вы ведь в курсе, что врать – это грех?

– Ну да.

– А зачем тогда вы нам врёте?

– Я не вру, и вообще, какое мне дело до того, что это грех?

– Как! Вы же верующий!

– С чего вы взяли?

– С того, что у вас на стене висит фотография Месси Львова!

– Где?

– Да вот же! – сказал я, указывая на портрет.

– Это Лазарус Серый, вообще-то, – недоумённо произнёс свидетель.

Я подошёл к портрету и принялся подробно его рассматривать.

– А, ну да, – проговорил я, отворачиваясь от него.

– Волка ото льва отличить не может, – удивлённо и спокойно сказал Глухарёв.

– Ну, просто мне показалось, что он здесь без гривы и… – оправдывался я, возвращаясь к окну.

– У вас все такие полицейские в участке? – спросил Глухарёв Козлова.

– Нет, он один такой.

– Ну ладно, ладно! Всё, забыли! Нам что, говорить больше не о чем? – выпалил я и обратился к диванному сидельцу: – То есть вы говорите, что не врёте нам?

– Нет.

– И вы действительно видели на детской площадке страусиху?

– Да.

– И то, как она выстрелила в судью?

– Да.

– Яйцом?

– Да.

– И как яйцо это убило судью?

– Да.

– Скажите, у вас хорошее зрение?

– Ну уж лучше вашего.

Да, не скрою, я прекрасно понимал, что Глухарёв обыгрывает меня со счётом 1:0, но я не собирался отступать, по причине чего и выточил из своих извилин одну особую деталь, с помощью которой вознамерился разрушить все его показания и забить тем самым гол на чужом поле.[1]

– Тут что-то не сходится, – начал я свою контратаку, – вы сказали нам, что, когда страусиха засунула голову в песок, вы хотели уже уйти, но потом «раздался выстрел», – сказал я, внимательно следя за реакцией свидетеля, но, ничего не обнаружив, обратился к Бородьке: – А ведь никто из свидетелей не слышал никакого выстрела, да, Козлов?

– Да, – подтвердил он.

– А значит…

– Я бы не сказал, что «раздался выстрел», – перебил меня Глухарёв, – это так, метафора. На самом деле звук был похож на… чпок! – спокойно произнёс он, чпокнув клювом.

2:0.

– Скажите, а зачем страусихе нужно было убивать судью? – не сдавался я.

– Может, за то, что он жрал их детей? – прозвучали слова свидетеля как гром среди ясного неба.

– А вы откуда знаете об этом?

– Уже давно стоило мне только около часа дня выглянуть в окно и я видел, как он их ест.

– А почему вы никому не сообщили об этом?

– Кому?

– Ммм… нам.

– И что бы вы сделали?

У нас с Бородькой не нашлось ответа.

– К тому же, – продолжал Глухарёв, – я не один живу в этом доме, может, ещё кто-то кроме меня знал об этом. И судя по тому, что судья жрал перед открытым окном, это его не сильно заботило. Он мог к вам в участок спокойно зайти с яйцом и сожрать его при вас, и вы ему ничего бы не сделали… Я бы лучше на вашем месте задался вопросом: откуда вообще взялась эта страусиха возле дома судьи?

– Вы что, полицейский, чтобы учить нас работать? – сердито сказал я ему.

– Вообще-то я был полицейским, а точнее, следователем у себя в краях.

– Да? И много дел вы раскрыли?

– Ни одного, – уверенно и совсем не стесняясь этого ответил Глухарёв. – Больше пятидесяти заведённых дел, и ни одного не раскрыл. Поэтому меня и уволили.

Я с трудом сдерживал смех.

– А может, у вас ничего не получилось, потому что вы дела ЗАВОДИЛИ? Ведь у нас, например, говорят так: заводят блох, а дела ВОЗБУЖДАЮТ, – сказал я Глухарёву и засмеялся, Бородька тоже.

– Возбуждается Машка, когда её за ляжку, а дела заводят. У нас так говорили, – парировал свидетель.

– Ладно, – произнёс я, утирая слёзы, – скажите, а может, вы просто срываете на нас злобу за свои неудачи и поэтому мешаете нам раскрыть дело?

Глухарёв промолчал.

– Ну и что же вы нам посоветуете со своим большим опытом в расследованиях? Как нам действовать?

– Ищите страусиху, – решительно заявил свидетель.

– Ладно, спасибо вам за показания, мы всё проверим, но сейчас нам пора, – сказал Козлов и повернулся к выходу.

Я тоже уже хотел было попрощаться, но не успел, поскольку заметил насмешливое выражение лица Козлова, после чего мне вдруг вспомнился Волчонков.

– А вы не знаете, как нам её найти? – со всей серьёзностью спросил я Глухарёва. Он и Козлов пристально всматривались в меня, но, не услышав в моем голосе насмешки, помощник вернулся в гостиную, а свидетель приготовился отвечать.

– По моим данным, страусиха находится в ***, – заявил Глухарёв.

– В ***? – переспросил я. – Это же не наш край! Как мы её там будем разыскивать? У нас нет там полномочий… А откуда вы взяли эти данные?

– Я работал в том крае. И у меня остались там кое-какие знакомые.

– А зачем вы узнавали, где находится страусиха?

– Потому что хочу её найти.

– Зачем?

– За тем же, зачем и вы.

Мы по-следовательски оценивали друг друга взглядом.

– А, понимаю, вы покинули полицию, а она вас нет, угадал? – Глухарёв не стал отвечать, я обратился к Бородьке: – А ведь если начальница объявит страусиху в розыск, то… – я не договорил, потому что Бородька в эту секунду смотрел на меня как на сумасшедшего.

– А как она выглядит, эта страусиха? – спросил я Глухарёва, наблюдая краем глаза за ещё более недоумевающим выражением лица помощника.

– Мне сказали, что она всюду бегает голая и постоянно несёт какую-то чушь.

– Спасибо вам за помощь, но нам действительно надо торопиться, – сказал я, спеша к выходу и радуя этим Козлова, – пока её в психушку не припрятали. Не хотелось бы с помощником её оттуда похищать.

Мы закрыли дверь и молча спустились на улицу, где Козлов сразу накинулся на меня.

– Ты что, это серьёзно? – спросил он на ходу.

– Насчёт чего?

– Что собееераешься её искать?

– Да.

– Ты что, с ума сошёл? Да погляди на него, он же псих! Такое только больному в голову могло прийти! Выстрелить яйцом! Кто в это поверит! И всё это из-за того, что он волк?!

Я остановился.

– Ты погляди на нас! Мы живём, как люди! У всех на уме только деньги, а на других насрать! Начальница нас обкрадывает, ждёт не дождётся, чтобы посадить его и ещё больше воровать. А сам! Тоже надеешься после этого подняться. И ради этого вы готовы посадить его, а то, что он, может, не убивал, вас не волнует! И всё это из-за того, что он волк?!

Козлов молча уставился на меня.

– И когда ты собееераешься её искать?

– Сейчас… Ты со мной?

– Нет.

Мы замолчали.

– А что я Козлодоевой скажу?

– Скажи, что я разыскиваю подозреваемого. Но про страусиху не говори! Скажи, что… не знаю, что Глухарёв видел, как аист залетел в окно и убил судью. Придумай что-то, а я постараюсь найти её как можно скорее. А ты, самое главное, не дай начальнице арестовать Волчонкова. Пудри ей мозги. Сделаешь?

– Ладно, попробую.

– И ещё проверь, может, ещё кто-то в этом доме видел убийство или страусиху. Узнай: не сбегала ли из роддома беременная страусиха и не пропадали ли у них яйца. И ещё узнай у Филлини насчёт того, как он дал попробовать судье яйцо. А лучше вызови всех подозреваемых на допрос и надави на каждого, особенно на Филлини. Понял?

– Понял… И что ты сейчас будешь делать?

– Заеду домой, займу у отчима денег и поеду в ***. Найду страусиху, привезу сюда, а потом посажу в тюрьму… Денег не займёшь?

– На что?

– На такси.

Бородька поймал для меня машину и заплатил водителю. Перед тем как машина тронулась, я крикнул Бородьке через закрытое стекло:

– Сделай всё, что я сказал! Слышишь?

Он кивнул, и машина, по-человечески зарычав, понесла меня по следу – истинного? – убийцы.

VI

Я вышел из дома, сел в то же такси и поехал в ***. Мы приехали уже ночью. На улице стояла жара и пахло серой. Она тоже была здесь. Я извинился перед Ней и отправился в отель, чтобы выспаться и сразу же рано утром заняться поисками страусихи.

Я стоял у стойки администратора и ждал, когда мне передадут ключи. Вещей у меня с собой не было. Рядом со мной стоял носильщик – молодой Псивенс, – на бейджике было написано «Джим». Когда администратор протянул мне ключи, носильщик перехватил их и побежал. Я за ним. Он привёл меня к двери моего номера, открыл её, пригласил меня внутрь и показал, где что находится, а затем, перед уходом, он встал у двери и протянул вперёд ладонь.

Я внимательно оглядел Джима: одежда мятая, шапка набекрень, рот открыт в улыбке, язык высунут наружу. Не могу представить себе нашего Псивенса с высунутым языком. Если только его голова не находится между ног служанки.

– Обойдёшься, – сказал я носильщику и вытолкнул его за дверь.

Перед сном я поставил будильник на 6:00, но вот заснуть у меня никак не получалось. То шторы светились от Её сверлящего взгляда, то за ними слышались какие-то вопли и я подскакивал к окну, чтобы увидеть, кто их произносит. Но никого не видел, кроме Неё. Я думаю, это Она издавала эти звуки, чтобы проверить, один я в номере или нет. Ох, уж эта ревность. К тому же я всё время представлял, как поймаю сумасшедшую страусиху и засажу её в тюрьму, даже если она не виновна, ведь нет ничего проще, чем заставить сумасшедшую тварь поверить в то, чего она даже и не делала, а потом и признать всё это. А что касательно выстрела яйцом и как с этим поступить дальше, то я тогда до этого ещё не дошёл. В конечном счёте Волчонков будет свободен от подозрений, меня сделают начальником, повысят зарплату… И это будет большим шагом вперёд в «нашей борьбе». Впереди меня ждёт счастливая жизнь, и счастье это надо не упустить.

Я проснулся и отключил будильник, было почти десять часов. Я мигом оделся и выскочил на улицу. Мой план был найти страусиху рано утром, когда большинство тварей ещё находятся по домам. Но сейчас всюду было столпотворение. Кругом был какой-то зоопарк. Здесь находились твари всех видов: носороги, львы, слоны, петухи, медведи, саламандры, павлины, верблюды и т. д. и т. д., но страусов среди них не было. К тому же запах: ещё в отеле я узнал, что серой пахнет из-за извергающегося на окраине города вулкана. Из-за всего этого у меня кружилась голова. Я задавал вопросы насчёт сумасшедшей голой страусихи направо и налево, но никто не пытался мне помочь. Кругом я слышал только:

– Иди нахуй отсюда.

– Понаехали.

– Домой на.

В какой-то момент, на одно из таких обращений за помощью, в ответ мне раздался громкий плач, и я увидел перед собой залитую слезами страусиху – голую.

– Постой! – крикнул я ей.

Она побежала. Я за ней. Постоянно приходилось протискиваться между тварями. Я просил остановить убегавшую, но в ответ слышал только…

Я добрался до пустующей улицы, гари здесь было ещё больше, слезились глаза. Я её упустил. Я решил двигаться дальше. Впереди был виден дымящийся вулкан. Твари покинули свои дома. Никого не было. Куда она могла подеваться? Здесь прятаться негде. Двери… закрыты. Кругом никого нету. Вон дерево, а точнее дуб, с высохшими листьями, кора вся покрыта сажей, в стволе дупло – здесь её нет. Вот телефонная будка с разбитыми стёклами и снятой с верхней петли дверью, телефонная трубка висит на проводе, гудков нет – нету. Вот песочница, в которой стоит на одной ножке вырезанная из старой покрышки клумба, а на ней два цветочка, бутоны которых похожи на птичьи пальцы… ммм, неплохо пахнут – тоже нету. Вон… так, стоп! [2] Я повернулся обратно на клумбу и увидел, как страусиха отряхнула голову от песка и побежала в какой-то переулок. Я за ней. Переулок был тесный, в ширину не больше метра. Было чувство, словно я нахожусь в лабиринте. Он всюду куда-то поворачивал, и к нему примыкали другие переулки. Вокруг раздавался громкий плач. Я шёл на него и старался не заблудиться. Но через пять минут уже в панике сновал в разные стороны, заливаясь кашлем из-за пыхтящего вулкана, которого, казалось, не сильно беспокоили импотенция, рак лёгких, слепота, гангрена… Я не мог найти выход ни к страусихе, ни к прежней улице. Я бегал так, пока в одном из переулков мне не встретился седой старый бобёр в чёрном костюме и чёрных круглых очках, он, плача, то и дело стучал перед собой тростью.

– Помогите старому, бедному Бобёрхесу! – заговорил он, заслышав мои приближающиеся звуки шагов.

– Дедушка, да я бы рад! Но я сам не могу выбраться из этого сраного лабиринта!

– Лабиринта говоришь? – с воодушевлением произнёс он, торжествующе открыв рот и вскинув на меня кверху голову, отчего две его чёрные тучи, ещё совсем недавно пронёсшиеся над щеками с дождём, мрачно опустились на нос, и из-под них ясно выглянули затуманенные катарактой глаза, излучавшие бледное, еле тёплое сияние на заснеженные брови. Бобёр левой рукой схватил меня за руку, а правой, подняв от земли конец трости и описав им дугу в 90°, или нет, трость сама, как стрелка часов, совершившая скачок длиною в пятнадцать минут (вперёд или назад – решать вам), зависла в горизонтальном положении и, потянув за собой слепого, кинулась по следу невидимой нити, проложенной по лабиринту. Мы бежали: бобёр, на полной скорости ведя меня за собой и вытянутой рукой удерживая трость, не давал скрытому для моего взора воришке утащить палку. К счастью для нас, воришка нам попался упрямый – он ни за что не хотел отпускать свою добычу – и скорее всего из местных: он отлично ориентировался в лабиринте, так как вскоре в конце коридора завиднелся слабый свет. Гарь хлынула на меня волной. Я, согнувшись в три погибели, боролся с ужасным приступом кашля. Превозмогши его, я поднял голову и, к своему удивлению, не обнаружил присутствие бобра. На обильно посыпанной пеплом земле присутствовали только мои следы обуви, больше ничьи.

Я огляделся: позади меня был вход в дьявольское сооружение, а передо мной и вокруг лежала голая, чёрная местность, в километре от меня извергался вулкан. Он пыхтел от злобы. Присмотревшись, я заметил движущуюся к нему фигуру. Снова послышался плач. Я побежал за ней. Дышать было нечем. Становилось очень жарко. Я нагонял страусиху, но дальше начинался подъём. Я постоянно выдыхался и делал небольшие передышки.

– Да остановись же ты! – кричал я ей. – Я что – Змеагол, чтобы гоняться за тобой по вулкану!

Но страусиха продолжала подниматься и выть.

Через полчаса мы были уже на самом верху.

Я остановился неподалёку от страусихи, она ожидала меня в пяти метрах от дымящегося жерла. Пахло палёным.

– Стой! Я не сделаю тебе ничего плохого, – говорил я ей, то и дело откашливаясь.

– Где моя прелесть? – спрашивала она навзрыд.

– Что?

– Что вы сделали с ней? Отдайте мне мою прелесть! – голосила страусиха, медленно пятясь спиной к пропасти.

– Я тебя не понимаю! Какая прелесть?

– Где моя прелесть? – заорала она и принялась бегать кругами, издавая звуки, как индюшка.

– Да что за прелесть?![3]

– Что вы с ней сделали? Куда вы её дели? Где моя прелесть?

Я вышел из себя и выпалил:

– Да ты сама её запустила в судейскую башку, дура!

Страусиха замотала головой в стороны и, исступлённо бормоча «нет, нет, нет…», зашагала спиной к жерлу вулкана. Я кинулся к ней…

Всё… Всё пропало… От неё ничего не осталось… Никто в неё не поверит… Что я не так сделал? В какой момент удача обошла меня стороной?..

Я не помню, как очутился у себя в номере. Весь стол был завален выпивкой. Перед глазами вновь и вновь проплывала кошмарная погоня. Мне хотелось забыться. Я заказал ещё. На следующее утро собирался всё повторить, но внезапно вспомнил о Волчонкове и отчиме. Может, Бородьке удалось что-нибудь выяснить? Я собрался и поехал домой. Один.

VII

В полдень я вышел из машины и направился в участок.

Козлов сидел за нашим рабочим столом. Он ни о чём меня не спрашивал. Всё и так было понятно.

– Ну, рассказывай, что произошло. Волчонкова арестовали? – спросил я у него, безуспешно пытаясь придать себе бодрый вид.

– Нет. Завтра. Козлодоева уже выписала ордер на арест. Я тянул, сколько мог.

– Значит, тебе не удалось ничего найти на остальных?

Козлов замотал головой, но встречного вопроса не задал. Всё и так было понятно.

– А про свидетелей? Роддом? Тоже ничего?

– Не-а. Никто из жильцов ничего не видел. О яйцах тоже ничего не слышали. В роддомах у нас сроду не было ни одной… страусихи… – Бородька ненадолго замолчал. – Глухарёв на учёте у психиатра никогда не стоял, дом судьи Умка выставила на продажу, наследство всё её. Так что… всё потихоньку движется к концу.

Всё пропало.

– Да ладно тебеее, жизнь продолжается. К тому же Волчонкову всё равно казнь не светит, говорят, её на днях отмееенят. Я действительно старался надавить на них на допросах. Вот, держи. Это распечатки, сам увидишь, – Бородька пододвинул ко мне листы бумаги, – я был самым «плохим полицейским» в мире. Я его даже гондоном назвал.

– Кого? – спросил я, присаживаясь за стол.

– Филлини.

ДОПРОС № 1

– Назовите свои имя и фамилию.

– Умка Медведева.

– Кем вы приходились убееетому?

– Женой.

– Что вы делали в момееент убееейства?

– Спала. Я же вам говорила, что болела. Вот я даже справку принесла.

– Хватит морочить мне голову! Я знаю, что это вы его убееели!

– Ja, ja, ja…

– А! Значит, вы признаётесь?

– Не, не, не…

– Как не? Вы только что трижды это подтвердили!

– Ja, ja, ja…

– Ну вот, опять. Вы убееевали своего мужа? Да или нет?

– Нет!

– Что вы мне тут голову морочите! Вы поглядите! Она даже справку принесла! А кто вас просил? А? Или это вам ваш докторишка посоветовал? А может, вы с ним заодно?! Может, вам нравится, когда он в вашей щели ночует, а?! Он что, ваш любовник? Отвечайте!

– Нет!

– Вот держите бумагу, здесь всё написано. Как вы стояли в спальне за дверью кабееенета, и, дождавшись, когда Филлини оставит судью одного, вошли и ударили его яйцом по голове, чтобы получить всё наследство. Подписывайте.

– Ja, ja… я не буду! Я его не убивала! Ой, мне кажется плохо. Врача!

– У себяяя в трусах его поищи.

– А-а…

– Вызовите врача!

ДОПРОС № 2

– Назовите свои имя и фамилию.

– Ночнико Филлини.

– Кем вы приходились убееетому?

– Телохранителем.

– Что вы делали в момееент убееейства?

– Был в туалете.

– Какое совпадение, не правда ли? Имееенно за две мееенуты вашего отсутствия кто-то убееел судью. Не-ве-ро-ят-но! Интересно, что вы могли делать там две мееенуты. А может, вас там просто не было?

– У меня есть свидетель.

– Да, но есть одна загвоздка: свидетель видел только, как вы туда зашли и всё. А сколько вы там пробыли, две мееенуты или две секунды, он не знает. Вы сразу же могли зайти и выйти оттуда, а затем спокойно убеееть судью.

– Какой мотив?

– Э-э… мееесть за поедание яиц!

– …

– Угадал?

– Нет.

– А какой тогда?

– …

– Всё, не морочьте мне голову! Я знаю, что это вы его убееели!

– …

– Вы его убееели?

– Нет.

– Почему вы не сказали нам, что это вы дали попробовать судье яйцо?

– А как это относится к делу?

– Как, как? Не знаю! Откуда вы взяли яйцо?

– Моя сестра была беременна и не знала от кого. Ребёнка оставлять не хотела. Вот я и съездил навестить своих домой, а когда возвращался сюда прихватил с собой яйцо.

– Беее.

– …

– Вот бумага, здесь всё написано. Как вы зашли в туалет для отвода глаз, вернулись в кабееенет и ударили судью яйцом по голове. Подписывайте.

– …

– Ну, я жду.

– …

– Вы будете подписывать?

– Нет.

– Кхы, кхы, гондон, кхы, кхы.

– Что?

– Кхы, кхы… простуда.

– …

– …

– Я свободен?

– Да, да, можете идти.

ДОПРОС № 3

– Назовите свои имя и фамилию.

– Акелий Волчонков.

– Кем вы приходились убееетому?

– Я работал у него поваром.

– Что вы делали в момееент убееейства?

– Я… шёл на кухню.

– Что ты мне тут лапшу на уши вешаешь! Я знаю, что это ты убееел его, гондон!

– Что? Я его не убивал!

– А кромеее тебяяя некому! Что ты головой вертишь? Доброго полицейского не ищи, он далеко! Вот бумага, здесь всё написано, как ты, пока Филлини был в туалете, забееежал в кабееенет и ударил судью яйцом по голове, мстя этим за смееерть своего старшего брата и болезнь матери. Подписывай.

– Я не убивал его!

– Ты подумай о своей матери. Ведь тебяяя посадят, а о ней кто будет заботиться? А вот если ты подпишешь, то мы тебеее поможем, мы отправим её в пансионат, где за ней будут ухаживать. Понял?

– Я никого не убивал! Я, я ничего подписывать не буду!

– Ой, вы поглядите, разревелся как баба. Пошёл вон отсюда!

* * *

Да куда он подевался? На улицу вроде не выходил. Сегодня он что-то вообще… Ещё эта страусиха… И всё из-за какого-то волка!.. Может, в комнате вещдоков?

– Эй, Сынитар! Ты здесь?.. Так… А-а!!!

Волков сидел на полу и склеивал скорлупки от страусиного яйца, придавая ему первозданный вид. Он почти закончил.

– Ты что делаешь?!

– Смотри! – с сумасшедшей улыбкой сказал Сынитар, вертя в руках яйцо.

– Ты что, с ума сошёл?!

– А теперь смотри ещё! – проговорил он, принимаясь доставать что-то из-за спины.

– А-а!!!

Сынитар достал ещё одно яйцо. Склеенное.

– Что это?! Где ты это взял?! – спрашивал я, переходя на шёпот.

– Глухарёв был прав. Смотри! – сказал Сынитар, обнимая яйца с улыбкой до ушей.

– Где ты его взял?

– Из вещдока. Я подумал, если страусиха и вправду убила судью, значит, в кабинете должно было быть два яйца. Одно её, а второе для судьи. Он ведь их ел сырыми. И когда страусиха в него стреляла, судья в этот момент пил яйцо, держа его вот так над головой… И в тот момент, когда яйцо от страусихи прилетело ему в голову, второе упало сверху и тоже разбилось… Как мы сразу не заметили, сколько там скорлупок!

– Перестань их обнимать!

– Волчонков не убивал.

– Это всё равно ничего не доказывает. Ведь он мог принести с собой яйцо из холодильника и спрятать его за коридором, а потом, когда Филлини вышел в туалет, зайти с ним в кабинет. После этого подозрений на него даже больше будет.

– Но… – расстроившись, проговорил Сынитар, – другие тоже могли взять яйцо из холодильника когда угодно и припрятать.

– Да, и тогда опять ничего не измееенится. Ситуация будет такая же, как сейчас.

Сынитар заплакал. Я подошёл успокоить его.

– Ну ладно. Всё, успокойся. Может, ещё что-нибудь новое обнаружится. А я пока давай положу их обратно на мееесто. – Я взял яйца и, задержав их над пластиковым коробом, где они раньше находились, спросил у Сынитара: – Э-э, а мне их как вернуть? Так, как сейчас, или разбеееть?

– Как хочешь, – ответил Волков и, утирая слезы, вышел из комнаты.

VIII

И всё это только из-за того, что он волк?.. А если бы я доказал, что он не убивал, что бы изменилось?.. Ничего. Почему меня всё это так задело?.. Может, потому что его брат был мне ровесником?.. А если он убил? Нет. Нет, я не верю. А кто тогда? Филлини? За что? Его никто не удерживал, мог уйти, когда захочет, денег дохуя. К тому же он слишком спокоен… А может слишком?.. Умка? Из-за наследства? Из-за того, что не любила его? Не знаю… Страусиха? Страусиха, страусиха. Стра-у-си-ха… Выстрелила яйцом. Никогда о таком не слышал. Может, попросить Козлодоеву, чтобы она разрешила провести следственный эксперимент? Ага, разбежалась!.. Неужели Глухарёв врёт?.. Так, что он там говорил? Я бы на вашем месте задался вопросом: откуда вообще взялась эта страусиха возле дома судьи? Страусиха возле дома судьи… возле дома судьи… дома… Так, а где я?

Ноги привели меня к воротам судейского особняка, на них висела табличка «Продаётся». А что если туда забраться? А для чего? А хрен его знает. Время было первый час ночи. Я оглянулся по сторонам. Ну, если днём здесь никого не бывает, то сейчас, наверное, тем более. Я прошёл вдоль стены, окружавшей судейские владения, она была кирпичной и два метра высотой. Остановился за углом, выглянул. Снова осмотрелся вокруг: в окнах дома, где жил Глухарёв, свет не горел. Я взобрался на стену, а затем спрыгнул с неё, оказавшись уже на судейской территории. Я направился к фасаду дома, к его двери. Заперто. Посмотрел через окна. Не видно ничего. А мож разбить? Принялся бродить по двору, обходя фасад дома. Здесь была большая асфальтированная площадка с разметкой для стоянки машин. Самих машин здесь не было. Стал в центре. Глядя по сторонам, обратил внимание на появившуюся из ниоткуда красную точку. Она двигалась. Это был луч от лазерной указки. Повернул голову, чтобы увидеть его источник. Метка исчезла. Светили из дома Глухарёва. Половина его дома была скрыта от меня за особняком судьи, но окно свидетеля было на виду. Что ты задумал? Я отвернул голову и уставился на асфальт. Метка снова появилась. Она указывала на канализационный люк. Снова посмотрел на дом. То же самое. Ладно. Подошёл к люку. Метка больше не появлялась. Огляделся вокруг. И что там? Зачем ты меня сюда направил? Если это вообще ты. Люк весил килограммов десять, а размером был полтора метра в диаметре. Оттащил люк в сторону. Фонаря у меня не было, но со мной была Она! Она посветила мне, и к моему удивлению я не обнаружил внизу никаких сточных вод. Это была довольно-таки большая, 4 × 4, круглая бетонная площадка. Из её пола выходила труба и снова пряталась вниз, образуя ворота. В середине трубы, в том месте, где она висела горизонтально, находился большой круглый вентиль. Стенами площадки служили восемь бетонных плит, одна из которых отсутствовала, создавая этим проём. Я поднял голову и взглянул на окно Глухарёва, после чего решительно спустился вниз по ведущей туда железной лестнице.

В конце проёма виднелся свет. Я ступил за проём и оказался в широком коридоре. Оглянувшись назад, увидел, что «отсутствующая» плита была задвинута к стене. На потолке и полу находились рельсы, по которым дверь-плита съезжала в сторону. Были также и короткие рельсы, которые направляли дверь-плиту вглубь проёма. На стене у двери имелись два поднятых рычага. Я подошёл и опустил один – ничего, затем второй – плита стала двигаться в сторону, закрывая собой проём. Она полностью его скрыла, но по краям всё же имелись щели, из которых проникал Её свет. Я поднял первый рычаг, а потом опустил, – дверь начала двигаться внутрь. В конечном счёте образовалась сплошная стена. После я ещё раз открыл и закрыл дверь. Почему дверь была открыта? А открывается ли она снаружи? На всякий случай я оставил её открытой.

Направляясь к концу коридора, я услышал доносившуюся оттуда музыку. В стенах коридора находились друг напротив друга две двери. Осторожно открыл одну. Темнота и тишина. Пошарил рукой по стене. Переключатель. Прикрыл за собой дверь, включил свет. Здесь находилось много картонных коробок. Большинство валялись повсюду пустыми. Распечатал одну. Там была разного вида еда. Открыл вторую. То же самое. Вышел. Вторая дверь. Темно и тихо. Прикрыл – включил. Страусиные яйца! Я почти закричал от страха. Здесь по трём стенам стояли стеллажи со страусиными яйцами. Их там было около ста. Так вот откуда он их брал! Я вышел и, прижавшись спиной к двери, с ужасом посмотрел на поворот коридора. Что там?! Я потихоньку подкрадывался за угол. С каждым шагом музыка звучала всё громче. Я остановился за углом и прислушался. Играла песня Sex Bomb. Что там за хуйня?! Гоп-стоп, я вышел из-за угла. Передо мной открылся небольшой коридор метр в длину. А за ним!..

Раскрыв рот, я медленно двигался вперёд. Это было огромное помещение, по стенам которого располагалось двадцать небольших тюремных клеток с сидящими в них голыми страусихами. Возле них под музыку расхаживал большой голый страус. Он ходил, разглядывал заключённых и, держась одной рукой за свой стояк и стуча им по второй руке как дубинкой, с задумчивым видом говорил:

– Кого мы сегодня будем ебать? А? Может, тебя? – спрашивал он, подойдя к клетке. – Или тебя? – обращался он к другой пленнице, направляя на неё свою дубинку.

С отвисшей челюстью я приближался к нему. Страусихи молча наблюдали за мной. Когда все из них повернули на меня головы, страус, заметив это, сделал то же самое.

– Ты кто? – удивлённо спросил он меня. – Тебя главный прислал?

Я остановился и уставился на него. Тут я заметил, что у него на шее был электрический браслет. Страус медленно направлялся ко мне. Он всё ещё был вооружён.

– Тебя лысый прислал? – снова обратился он в мою сторону.

Лысый? Медведев?! Он же мёртв… Или он не знает?

Я нерешительно кивнул головой.

– Он ведь не злится на меня, да? – со слегка жалостливым видом начал говорить страус. – Я сам не знаю, как это произошло. Она была сверху. Это была лучшая ебля в моей жизни! Мне было так хорошо… – при этих словах страусиная дубинка начала стремительно увеличиваться в размерах, заслоняя весь мир вокруг, – что когда кончил, я отрубился. Но это было всего секунду! А когда я очнулся, то увидел, как она слезла с кровати и побежала. Я прямо сразу побежал за ней! Клянусь, если бы не он, – страус указал на свой ошейник, – то я бы её поймал. Она прижалась там к двери и начала дёргать эти рычаги, ну а я уже, сам понимаешь, до неё там уже добраться не мог. И всё… Я ничего не мог поделать, правда… Он, правда, на меня не злится?

Услышав это, я оглядел все клетки. Одна была пустая. Глухарёв знал!

Я обрёл уверенность после этого и взялся за более пристальный осмотр страусих. Они равнодушно смотрели на меня. Как проститутки. Некоторые были беременны. На полу у каждой лежали миска с остатками еды, кружка и ведро.

– Он её нашёл? – не унимался страус, я повёл головой в стороны. – Эх, жаль, хорошая была. Ну и ладно. Скажи ему, чтобы прислал заместо неё толстую, большую такую, – произнёс он, выставив в стороны руки, в одной из них он продолжал держать стояк, – как слон. А то эти кожа да кости. Хочется разнообразия… Главный ведь любит кушать? – спросил страус и, засмеявшись, начал дрочить.

В дальней стене помещения располагалась открытая дверь, ведущая в спальню. Там имелись большая кровать, стол, телевизор, унитаз и работающий магнитофон, он всё время крутил Sex Bomb.

– Обожаю эту песню. Да, как говорит главный: «Ты здесь можешь позволить себе всё… кроме презервативов». Ведь главный любит кушать?

Опять.

Выйдя из спальни, я заметил с краю по направлению стены неосвещённый небольшой коридор.

– Скажи ему, что еда у нас кончается. И почему он уже пятый день к нам не заходит? Куда он пропал?.. Ты разговаривать умеешь? – спросил страус, когда я зашагал в сторону коридора.

В конце коридора стояла лестница, ведущая наверх, к люку. Перед лестницей я заметил на стенах какие-то датчики, за которыми остановился страус. Дальше он не шёл. Такие, наверное, должны быть и перед той плитой. Я поднялся и попробовал открыть люк, а если точнее, квадратную деревянную дверцу. Заперто. Начал колотить по ней. Ничего не вышло. Эх, если бы он забрался сюда со своей дубинкой… он у него когда-нибудь висит?.. Да когда ему висеть, если он постоянно дрочит! Вот и сейчас, прислонившись спиной к стене и наблюдая за мной, страус равнодушно водил рукой по головке туда-сюда, туда-сюда.

– Что там? – спросил я, показывая на люк.

– А ты что не знаешь?.. Тебя вообще главный прислал или кто? – встревожился страус. Он оттолкнулся лопатками от стены и, приостановив своё занятие, подозрительно уставился на меня. – Тебя прислал лысый или нет?.. Ты хоть знаешь, что он с тобой сделает?

– Его убили.

– Кого? – выговорил страус от полной неожиданности.

– Судью.

– Кого? – ещё более недоумённо спросил страус.

– Медведева.

Страус на несколько секунд задумался.

– Лысого что ли?

– Да.

– Кто?

– Та, что сбежала.

(После всего случившегося этой ночью я в тот момент действительно поверил в это.)

При этих словах ошеломлённый страус прислонился спиной к стене и сполз на ней на пол. Когда он опускал голову, чтобы обхватить её руками, то подбородком задел хуй.

– Как? Быть не может… Ты кто? Ты пришёл меня убить?

– Я полицейский и расследую его убийство. Что там? – снова спросил я его, показывая на люк.

– Там?.. Оттуда лысый по ночам приходил за яйцами.

– Он ведёт в дом?

– Наверное.

– А кроме него сюда никто никогда не заходил?

– Нет.

– Точно? Филин или медведица не заходили?

– Нет.

– А волк?

– Говорю же, нет. Только вначале, когда мы здесь обустраивались, приводили сюда страусих другие – но те были из кошачьих.

– А когда вы здесь появились?

– Уже не помню. Года два назад, наверное.

– А как сюда попали?

– Я тогда жил в ***. В какой-то день ко мне подошли здоровенный кот Бегемот и корова, та молчала всё время…

– А те что говорили?

– Кто те?

– Кот и бегемот.

– Это кота так Бегемотом зовут… да, странное имя… ну, подошёл он тогда ко мне и сказал: «Не хочешь ли ты жить один в доме с несколькими страусихами? Я могу устроить». Ну, я расспросил у него поподробнее и согласился. У меня тогда в этом деле не очень-то всё складывалось: моя бывшая говорила, что я неромантичный. После этого меня и ещё десятерых наложниц привезли сюда. Тут я и увидел лысого. Он и объяснил нам, зачем мы здесь. Сначала яиц было немного, поэтому он прислал ещё наложниц. Где-то год назад на двадцати и остановились… Да ты сам погляди вокруг! О чём ещё можно мечтать? Ебля, телевизор, музыка, еда! Это рай!

Я огляделся. Да, действительно, рай, но не для них. Неудивительно, почему она его убила.

– Вас сюда приводили оттуда? – спросил я, показывая в сторону «канализационного люка». Страус кивнул. Несколько минут хорошенько поразмыслив над всем этим, я пришёл к выводу, что смысла здесь оставаться больше нет, я решил как можно скорее заехать в участок и рассказать обо всём, что видел. – Ладно, мне необходимо отлучиться ненадолго и обо всём этом доложить в участок, я скоро вернусь, – сказал я и направился к выходу.

– Стой! – вскрикнул страус, вскочив на ноги и положив одну руку мне на плечо, вторую он держал там. – А что с нами теперь будет?

– Что будет? Выслушают каждого, проверят показания и отпустят, если всё чисто.

– А меня? Меня не посадят? – спрашивал он, с надеждой и страхом всматриваясь вглубь меня.

– Тебя? Ну… ты ведь такой же пленник, как и они. Вон у тебя и браслет на шее висит. Так что думаю, тебя тоже отпустят. Если только они на тебя заявления об изнасиловании не напишут, – сказал я, кивнув головой на клетки. – Но чтобы тебя успокоить, скажу: я никогда в жизни не видел, чтобы твари одного вида подавали друг на друга такие заявления.

– Правда? – спросил страус, слёзы при этом выступили у него на глазах.

– Вот увидишь, – сказал я и ободряюще похлопал его по плечу.

Страус проводил меня до выхода. Когда я встал у лестницы и обернулся, то увидел, как он, остановившись перед датчиками, стоял, по-боевому держа подбородок, с вытянутыми по швам руками и опущенным оружием; свет в конце коридора очерчивал его голову.

На него снизошла благодать.

IX

Было уже почти четыре утра, когда я подъехал на такси к нашему полицейскому участку. Там как всегда был только один дежурный. Я сообщил ему о страусиной ферме и скомандовал, чтобы он вызвал всех остальных. Но он мне не поверил и попросил дожидаться начальницы. Так мы и просидели до начала рабочего дня.

Начальница прибыла, и я всё ей доложил. Она тоже не поверила. Но когда Бородька попросился осмотреть особняк судьи, Козлодоева неохотно выдала нам ордер на обыск и отправила туда с нами двух патрульных.

Вскоре после нас возле особняка скопилась куча полицейских мустангов. Чтобы отвезти всех страусов в участок, потребовалось много времени. Страус встретил нас во всеоружии, из-за чего его пришлось посадить на мустанга спереди, чему последний в итоге оказался совсем не рад: за время поездки страус своей дубинкой отбил ему всю голову. Вся улица была забита машинами любопытствующих зевак. Приехала и сама Ебена Козлодоева.

Ну а вот что было дальше:

Арест Волчонкова отложили до выяснения всех обстоятельств, касающихся страусиной фермы. Снова вызвали всех подозреваемых, домработницу, а также Глухарёва. Все они сказали, что были не в курсе того, что творилось под судейским особняком. Я сообщил Козлодоевой о главной подозреваемой, но она не стала меня слушать, а когда вдобавок узнала, что та погибла, дав вулкану собою затянуться, то сказала, что после этого в неё тем более никто не поверит. Я просил Козлодоеву дать мне разрешение провести следственные эксперименты, к тому же на ферме были уже беременные страусихи, я гарантировал ей безопасность яиц, но она отказала. Я всё же спросил у страуса, возможно ли выстрелить яйцом на расстояние десять метров, но он сказал, что за всё время пребывания в раю никогда не видел, чтобы яйцо пролетело дальше говна из жопы.

За день до ареста Волчонкова мы похоронили мою мать. У неё отказала печень. После отца она и так была не совсем здорова, а живя с отчимом, мать всё же частенько выпивала вино во время приёма пищи и перед сном (не исключено, что и втихаря тоже), что в итоге и усугубило её состояние.

Как-то вечером, помню, после похорон мы с Сержем сидели перед камином в гостиной.

– Волчонкова посадят? – спросил он, держа в руке рюмку виски и любуясь на живой огонь.

– Да, – ответил я и, влив в себя залпом стакан водки, принялся наливать его заново.

– Ты думаешь, он убивал? – спросил отчим и в ожидании повернул ко мне голову.

Что мне нужно было ответить? Нет? Это страусиха убила его, выстрелив в судью новорождённым? Или убийца – Филлини? Или Умка? Кто в это сможет поверить кроме нас… Или да? И мы просто боимся себе в этом признаться?

– Нет, – сказал я и спешно отвёл взгляд от отчима к огню, который заканчивал пожирать остатки наших надежд.

– Я знаю, ты старался, – сказал отчим, положив руку мне на плечо, – мы оба старались изменить всё это… и мы оба проиграли.

Перед тем как отправиться к себе в комнату, я, остановившись на лестнице, обратился к Сержу:

– Знаешь, может, я преувеличиваю, но мне ещё раньше хотелось тебе сказать. Мне кажется, у тебя ещё есть шанс наказать их, если ты ещё не завязал с этой борьбой. Я думаю, у Козлодоевой могут заваляться несколько таких книг. Может, я и ошибаюсь, не знаю… Но то, что она ненавидит волков, – это факт.

Серж молча выслушал это и пожелал мне спокойной ночи.

Перед судом я навестил Волчонкова и пообещал ему заботиться о его матери. Волчонков никогда не переставал отрицать свою причастность к убийству. Я был в суде, когда ему вынесли пожизненный приговор. Через неделю его мать скончалась. Вот такой итог моей заботы.

После этого я уволился из полиции. Бородьку назначили старшим следователем, а спустя месяц он заменил и саму Козлодоеву на посту начальника. До этого она неделю нигде не появлялась, после чего друзья и коллеги забили тревогу. Её тело обнаружили у неё дома. Она сидела на диване, держа на коленях свою отрезанную голову. Вокруг были разбросаны десятки книг, состоящие в списке запрещённой литературы. Также в холодильнике были обнаружены два страусиных яйца. Виновников полиция не нашла. Я никогда не заговаривал об этом с Сержем.

X лет спустя

Отчим умер пять лет назад. Судя по тому, сколько я выпиваю, смерть может прислать мне лиловый конверт со дня на день. Всю прислугу я распустил, но Псивенс отказался уходить. Похоже, ему суждено пережить трёх хозяев. Бородька навещает меня раз в полгода.

Вот так собственно и проходила моя жизнь, пока её распорядок не нарушил один нежданный гость.

Вечером я сидел у себя за столом и выпивал, когда передо мной появился Филлини. Он почти не изменился.

– Здравствуйте, – сказал Филлини, сидя напротив меня.

– Ты откуда здесь взялся? – спросил я, ворочая пьяным языком.

Филлини кивком головы указал на открытое окно.

– А, и что тебе надо?

– Да вот, решил навестить старого знакомого, вспомнить наши общие дела.

Я промолчал.

– Вы ведь, наверное, единственный, кого я знаю, кто не верил, что Волчонков виновен.

– А с чего ты взял, что я считаю его невиновным?

– Значит, я ошибся. Выходит, я единственный, кто знает, что он не убивал судью.

– Зачем ты притащился сюда? – сердито спросил я его, обнаружив, что вторая бутылка водки оказалась пустой. – Думаешь, мне делать больше нечего, как с тобой тут языком чесать?

– Ну я же сказал, что просто решил навестить старого знакомого. Поговорить. Может, сегодня мы сможем раскрыть это дело и найти убийцу.

– Убийца сидит в тюрьме.

– Я про настоящего.

– Ладно. Ну и кто он, этот настоящий убийца?

– Я.

– Ну и молодец. Всё, проваливай отсюда.

– Вы что, не хотите узнать, как я это сделал? и почему? Очнитесь. Я, по-вашему, похож на белого человечка?

Я протёр глаза. Он всё ещё был здесь.

– Спрашивайте, – по-командирски слетело из его клюва.

Перед тем как перейти к допросу, я заметил у себя на плечах погоны – я сидел в полицейской форме.

– Ну и зачем ты его убил?

– Просто так.

– Ну вот, я думал, у нас будет серьёзный разговор, а…

– А я и отвечаю серьёзно.

– Что просто так взял и убил?

– Да.

– Ты думаешь, я в это поверю?

– А разве для убийства обязательно нужен мотив? Я просто сидел на диване и подумал: а что если я его убью?

– И как ты его убил?

– До этого я украл ночью из холодильника яйцо и спрятал его под сиденье дивана. А потом просто достал его и ударил Медведева по голове. Даже сейчас помню, как он запрокинул голову, держит яйцо надо ртом и смотрит краем глаза, как я подлетаю к нему.

– А туалет?

– В туалет я специально вышел, чтобы обеспечить себе алиби: Волчонков всегда подслушивал за дверью.

– Он сказал, что кроме того дня никогда не подслушивал.

– Он брешет. А ведь если бы он признался в этом, то у вас могли бы возникнуть насчёт этого ко мне подозрения.

– Значит, ты зашёл в туалет, сразу вышел и просто так убил судью?

– Именно так.

– Без причины?

Он кивнул. Мы уставились друг на друга. Волк и филин. Млекопитающее и яйцекладущее. Молоко и яйцо. Кто знает, может, из нас получился бы не плохой союз.

– А ты не боишься, что я расскажу это полиции и тебя посадят?

– Нет.

– Почему? – спросил я, вставая из-за стола, и двинулся в стоону шкафа за третьей бутылкой водки.

– Потому что вы не сможете никому об этом рассказать: утром вас найдут мёртвым.

– Почему?

Я сел за стол и принялся открывать бутылку.

– Потому что я вас убью.

– Почему?

Я наполнил стакан.

– Просто так.

– Как это просто так?

Я осушил стакан.

– Да вот так. Я никогда не убивал кого-либо из-за мотива.

– А много ты убивал?

– Достаточно, – сказал Филлини и забрал у меня бутылку.

– И всех без мотива?

– Да.

– Ну а меня тогда зачем ты пришёл убить?

– Я же сказал…

– Нет, ты сам себе противоречишь, – перебил я его, вернув к себе возлюбленную, – ты ведь собираешься меня убить, чтобы я никому о тебе не рассказал.

– Но-о, – озадаченно протянул Филлини, – вам всё равно никто не поверит, а если и поверит, то вы не сможете это доказать.

– Допустим. Но мотив всё-таки у тебя есть.

Я сделал глоток и предложил Филлини, он отказался.

– Ну, так что же, – продолжил я, сосредоточенно наполняя стакан до краёв, – нарушишь ты своё кредо-о-о или нет?

Когда я поднял голову с вытянутыми от «кредо» губами, Филлини здесь уже не было. Я как ни в чём не бывало допил бутылку и уснул за столом.

Проснулся поздним утром с жуткой болью в голове. На столе было убрано. Псивенс. Так. Сколько времени? Ага. Так, подожди. Что мне вчера за хуйня приснилась? А! Филлини. Ммм… голова. Срочно выпить… Филлини, Филлини… а вот она. Так, стакан, а-а —без него… У-у, хорошо… Так что там?.. А! Филлини. Что там было? Убить меня хотел! Ага. А за что? За что? Просто так. Нет. Нет-нет-нет. Потому что он убил судью. Да! Он убил судью. Точно. Просто так. Ага… А если бы он действительно был здесь, что тогда? Да я всё равно бы ничего не доказал… Но я бы с ним поговорил! О, блядь… с чего это я в форме? И окно открыто… да оно всегда открыто… Так, он сидел здесь… Ух, хорошо… Ммм… ничего. Подожди! Подожди-подожди… Перо! Нихуя себе!.. Ни-ху-я-се-бе! Перо!.. Он что, правда, был здесь? Нет, хуйня какая-то. А откуда тогда перо? На его похоже… гм… Ну а если он и был здесь, что тогда? Тогда… тогда Волчонков невиновен. Да! А разве я думал, что он виновен? Не знаю. Не помню. Сколько? Он уже десять лет сидит… И будет сидеть! Что я могу сделать? Всё равно никто не поверит. А если и поверит… Всё равно без толку… Нет! Я это так не оставлю! Нет! Бородька! Он, может быть, попробует поверить. А если поверит, что дальше?.. Дальше… дальше мы посмотрим.

– Куда это хозяин смылся? Уже сколько лет никуда не выходил, а тут бегом… Так, со стола я убрал, теперь надо везде навести порядок. Ой, что это? Перо? Откуда оно здесь? Ой! да у него все перья из подушки повылазили! Что он с ней делал?.. Неужели когда я со стола убирал, так было?.. Может, я не заметил? Не в первый раз уже замечаю свои ошибки. Наверное, старею… Конечно, старею, если вслух сам с собой разговариваю. Скоро совсем не смогу выполнять свои обязанности… Ну и похуй! Зато я шутить умею!

* * *

Перед тем как пойти к Бородьке, я решил навестить одного старого знакомого. Если, конечно, он ещё оставался жив.

Я позвонил в дверь и ждал, когда он крикнет: «Открыто!» Но дверь была заперта, а за ней я услышал шаги.

Опоздал.

– Здравствуйте, вы к кому? – спросил меня маленький страусёнок, держа дверь нараспашку. На вид ему было лет восемь-десять. – Вы к дедушке?

Я повёл головой в стороны и собирался уже извиниться и уйти, но потом решил спросить: знает ли он что-либо о бывшем жильце.

– Вы к Глухарёву? – опередил меня страусёнок.

– Да, – ответил я, недоумённо нахмурив брови.

– Заходите.

Я нерешительным шагом вступил в квартиру, мальчик закрыл за мной дверь.

– Деда, к тебе пришли! – закричал он, идя в гостиную.

Да, это был он. Он сидел на том же самом месте, что и десять лет назад. Только теперь он смотрел не на стену, а на включенный телевизор (по нему шли мультики). Обстановка в гостиной стала новее, что нельзя было сказать о самом хозяине.

– Иди к себе в комнату, нам с гостем поговорить надо, – сказал Глухарёв страусёнку и, выключив телевизор, пригласил меня сесть.

Я сел рядом на диван, и мы молча уставились в стену.

– Где вы его нашли?

– Там, где она его оставила, в песочнице.

Возникла пауза.

– Вы хотели его ей вернуть?

Глухарёв кивнул. Мы надолго замолчали.

– Вы меня, извините, но я должен задать вам очень важный вопрос. Вы видели, кто убил судью?

– Нет… – ответил он, поводя головой. – Я взглянул в окно, уже после того, как его мать убежала… а когда взглянул, голова судьи уже была в крови… А потом я пошёл за мальчиком, – сказал Глухарёв, вперившись взглядом в пустоту.

– Я думаю, она, правда, хотела его убить, – добавил он спустя паузу, повернув ко мне лицо с блестевшими от слёз глазами.

Потом мы ещё немного посидели, не проронив ни слова, после чего я попрощался и ушёл. Я не стал спрашивать его о ферме, о том, почему он решил оставить мальчика у себя, почему он заботился всё это время о нём. Разве я получил бы из его ответов что-то новое? Ведь не обязательно состоять в каком-либо родстве, чтобы помогать другому. Забота должна быть направлена ко всем, кто в этом нуждается. Рано или поздно у каждого наступает момент, когда смысл своего существования заключается в заботе о жизни другой твари. У кого-то это случается в счастливые моменты, при появлении семьи, а у кого-то, как у меня и Глухарёва, в не очень счастливые: когда мы отодвигаем себя на дальний план, потому что на переднем нам уже ничего не светит.

И теперь настала моя пора позаботиться о Волчонкове.

Я сделаю всё, чтобы освободить тебя. Чего бы мне это ни стоило.

Эпилог

Всё, что я знал о системе местной охраны, это то, что на всех четырёх углах находились будки. Но находились ли там часовые?

Мы выглянули из-за парапета. Их там не было.

Раздался знакомый звук, и внизу на площади мимо нас проехал часовой на велосипеде.

– Он один, – шепнул Акелий мне на ухо.

Объехав круг, велосипедист появился снова.

– Скорей, – подгонял меня Акелий.

Акелий подал мне верёвку. Повсюду опять раздавался звук велосипеда. Я перебросил верёвку через площадь, где она закрепилась крюком за наружную стену тюрьмы.

– Крюк, – скомандовал я Акелию.

Акелий дрожал, кажется, я тоже.

Он вложил в мою руку крюк, и я с помощью него зафиксировал верёвку за парапет.

Снова раздался звук велосипеда.

Я колебался.

Мы сели за парапетом и стали ждать.

Пробило четыре часа. Время шло. Всё меньше шансов на успех.

Я поднялся и принялся перелезать по натянутой над площадью верёвке. Добравшись до стены, я взмахом руки позвал Акелия следовать за мной.

Оказавшись на свободе, я помог ему спуститься со стены. Я обнял его за плечо.

– Сынитар… – сказал Акелий и поднял на меня глаза, – если б мама видела.

Мы двинулись в путь.

F I N[4]

Дом сотворённых

Нас здесь 39.

Здесь темно.

Нас создали и поместили в этот дом. Таких домов миллионы.

Нас не всегда 39. Это зависит от воли богов.

Они нас убивают.

Наша жизнь – это ад. Нас мучают, а тела выкидывают. Это длится секунду. Иногда ради забавы боги растягивают смерть, покуда от нас почти ничего не остаётся.

Незадолго до нашего сотворения боги создали роботов. Они ничего не чувствуют. Их жизни во много дольше наших. Некоторые бессмертны.

Создавать и убивать нас после этого не было необходимости.

Но нет.

Боги любят страдания.

* * *

Нас выгнали из дома. Всех разом. Паника.

В суматохе мне не сразу удаётся что-либо разобрать. Из-за чужих голов я вижу другие дома. С ними происходит то же самое.

Нас собрали в толпу.

Нас здесь сотни.

Здесь светло.

Я никогда раньше не видел света. Если не считать рождения, но я его не помню. Может, мы и рождаемся в темноте. Не знаю.

Некоторые из сотворённых успевают за свою жизнь увидеть свет несколько раз. Это длится недолго. Открывается дверь. Входят боги. В основном двое. Они немы и безлики. Боги расталкивают и забирают одного из нас. Иногда когда они встречают наше сопротивление, появляется ещё один, а то и два. Тогда в пылу ярости они избивают каждого, кто попадается им на пути, пока кто-то из сотворённых не сдаётся. Затем дверь закрывается, и снова неведение.

И так до тех пор, пока дом не опустеет.

* * *

Перед нами стоят десять богов. Они разделены на две равные группы. Один – отражение другого. Внешне они одинаковы, но их можно различить по росту. Судя по всему, в каждой группе есть свой командир. Оба командира не очень высоки и отличаются от других крупным телосложением. К тому же они стоят чуть поодаль от остальных.

Даже если бы сейчас перед богами стояла толпа из миллионов сотворённых, мы всё равно не смогли бы против них что-либо сделать.

Поговаривают, что некоторым из сотворённых в смертных муках удавалось каким-то способом причинить богам боль. Но как – нам не известно. Нам много что неведомо.

Сотворённые не знают, как именно они умирают. Какая-то основная информация заложена у нас с рождения. Те, кто воочию видел, как мы умираем, никогда об этом не заговаривают. Они сходят с ума. Единственное, что нам удаётся от них получить, – страх.

* * *

К нам подходят двое богов, командир и его подчинённый. Начальник кивком указывает на одного из нас. Они обхватывают сотворённого с двух сторон и ведут его к центру площади. К ним подходит второй подчинённый. Он встаёт со стороны первого, хватает сотворённого за ноги и поднимает их. Сотворённый висит над землёй, лицом вниз, – командир всё это время поддерживает сотворённого посередине. Всё происходит в абсолютной тишине. Командир замахивается и ударяет сотворённого по спине. Мы слышим хруст. Сотворённый переломан почти пополам. Боги сбрасывают тело в пропасть. Затем всё повторяется.

На этот раз наш выдержал. После этого его отвели в сторону и положили на землю.

Командир с подчинённым снова идут к нам.

Им нужны самые сильные из нас.

Подошла моя очередь. К этому моменту ещё пятеро выдержали испытание. Боги не просто отвели их в сторону, а поставили каждого в определённое, согласное, наверное, их святому обряду, положение. Первых двух сотворённых уложили параллельно друг другу на расстоянии равном чуть меньше их роста. Затем сверху на них, с краю, водрузили рядом и параллельно друг к другу, но перпендикулярно первым двум, остальных троих.

Меня ведут в центр. Один взялся за голову, второй – за ноги. Подняли горизонтально. Замах. Напрячь тело или расслабить? Удар.

Единственными отчётливыми воспоминаниями после этого были: сотворённый рядом со мной, его лицо – живое, и промелькнувший на миг бог с нимбом.

* * *

Я очнулся. Не могу ничем пошевелить. Лежу на земле, лицом к ней. Куда подевались первые двое? Пытаюсь приподнять голову. Я со всех сторон зажат сотворёнными. Повсюду торчат их головы и ступни. Вокруг нас пусто. Богов нет. Может, мы им теперь не нужны? Может, для этого нас и создали? Снова неведение.

Проснулся от чьих-то прикосновений. Перед нами маячат несколько божков дети? Они с интересом трогают нас и ходят вокруг, испуганно озираясь по сторонам. Наверное, им нельзя здесь находиться. В какой-то момент появились боги родители? и прогнали их. Родители подошли и потрогали некоторых из нас, дети наблюдали за этим со стороны.

Похоже, теперь это наш новый дом.

До всего этого я никогда не видел снов. А сейчас каждый раз мне приходит одно и то же видение.

Зелёный луг. В центре него стоит дерево. Я – это оно. Нет, мы все – это оно. Мы одно целое. Мы дышим одним воздухом, мы думаем об одном и том же, и все мы растим наши общие плоды. К нам подходят два существа, мы слышим их смех. Раздаётся какой-то стук, и я просыпаюсь от боли.

* * *

Я начинаю скучать по нашему старому дому. По его темноте, тесноте и нашим там разговорам между собой. Здесь мы лишены всего этого. У нас пропал голос.

Я начинаю мечтать о смерти.

Каждый день нас посещают дети. Мне кажется, они хотят нас спасти.

* * *

Вокруг нас стоят дети. Они пришли нам помочь.

Божки разбрелись по сторонам, и за их спинами появился наш старый дом. Дети подошли к нему и открыли дверь, туда зашли двое, через секунду они вышли с сотворённым. Они взяли его за ноги и со всего размаху ударили головой об стену дома, так что у сотворённого искры посыпались из глаз, и он загорелся как… как… спичка?!

Я, блядь, что – спичка?!

Спичка?! А как же сотворённые? Боги? Мы что, зря старались понять суть нашего существования и за какие грехи нас наказывают? Неудивительно, что те, кто видел, как мы умираем, сходили с ума!

Дети подносят этого недоделанного феникса к нам. Я – теперь сумасшедший – тянусь к огню, чтобы сгореть дотла и навсегда забыться нет сначала месть. Дом пылает, его стенки обгорели, давление на меня ослабло, и мне удаётся выбраться.

Я весь горю от гнева. Я хочу мстить богам, хочу, чтобы они страдали нет мне нужны не боги а чи чела человек. Спрыгиваю со стола на пол. Он покрыт ковром. Поджигаю его. Слышу храп кровать. Он там спит сперва надо себя потушить а то мстить будет некому. Иду в ванную. Начинаю переворачиваться и кататься по сырому обоссанному кафелю получилось. Иду к кровати. На пол свисает край одеяла. Цепляюсь за него. Я на месте. Он всё ещё спит. Из открытого рта раздаётся храп.

Я смотрю ему прямо в лицо. Меня переполняет гнев. Тут я чувствую, как на моей голове, на месте пепла, начинают вырастать воло… тьфу ты как моя головка покрывается серой. Она загорается, и я вгоняю её прямо ему в глотку. Я сжигаю всё на своём пути. Язык, пищевод, лёгкие, сердце. Дело сделано пора наружу. Проламываюсь через грудную клетку прям как в каком-то фильме.

Я на свободе. Оглядываюсь здесь делать больше нечего. Иду на балкон. На улице тишина впереди много работы.

Прыжок…

* * *

Родитель так и не проснулся. Интересно было только вначале, когда огонь вспыхнул, потом ребёнку это наскучило. Всё прошло без сучка и задоринки, если не считать прогоревшего из-за упавшей спички ковра. Но мальчик его быстро потушил. Спичку не нашёл. Когда домик догорел до конца, мальчик осторожно взял его (он не развалился) и отнёс к унитазу. Держа в одной руке творение своего отца, он, сжав кулак, превратил его в кучку пепла, после чего высыпал останки сотворённых в унитаз, откуда его мощный поток унесёт их в океан.

Вскоре после этого среди сотворённых будет ходить легенда о храброй спичке. Но она не подтолкнёт их к борьбе или побегу, для них она станет просто весёлой байкой, которую можно будет рассказать у себя дома и посмеяться. Ведь одно дело – быть спичкой, и совсем другое – быть сотворённым.

Он и она

Он приехал за ней, чтобы отвезти её в институт, в другой город. Он любит её.

А она?

Она? Ну, он тоже ей очень сильно нравится, но пока это не любовь.

Вот они в дороге: разговаривают друг с другом, веселятся, а иногда просто молчат. Он смотрит в своё стекло – на дорогу, а она в своё – на то, что справа от дороги. И вдруг в какой-то момент она испускает громкий душок. Она, отвернувшись от него, смущённо и сконфуженно смотрит на убегающие деревья и надеется, что он не заметил.

А что он?

Он посмотрел на неё краем глаза и улыбнулся. Он же любит её, вы что забыли? Да если ему дать волю, он каждый день вдыхал бы этот аромат до потери чувств. Но мечты и реальность несовместимы.

Он же не еврей, чтобы умереть в этой газовой камере! Но он терпит.

Она удручённо чувствовала себя всё это время. Но сейчас на этом милом личике начинает проступать еле заметная улыбка. Он не сделал ничего, чтобы дать ей знать о том, что он что-либо заметил.

Значит, я ему не безразлична? Значит, он меня любит?

И тут она чувствует, как её сердце опускает ворота, чтобы принять любовь к Ону.

Но стекло опустилось быстрее.

Он стеснительный

Днём он ходит в школу. Там он любит одну девочку, но он к ней не подходит. Он стеснительный.

Вечером он гуляет по дороге среди полей. Он не любит, когда его там кто-то видит. Он стеснительный.

Однажды вечером, снова гуляя там, он увидел свет фар приближающегося автомобиля. Поэтому он как всегда прямиком побежал прятаться в ближайшие заросли.

Он испугался. Он здесь не один.

– Ты кто?

Это она.

– А ты?

Это он.

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Машина проехала, и они, покинув заросли, молча побрели по дороге. На развилке она ушла в свою сторону, он – в свою.

Отношения их в школе не изменились. Вечером среди полей он никогда её больше не видел.

Джонни

Секретный разведывательный штаб

Босс врывается в офис. Вся его спецбригада уже на месте.

– Кажется, у нас появилась возможность предъявить ему обвинение, – сказал босс и бросил флешку сидящему за столом хакеру, тот хотел было открыть рот, но начальник продолжил: – Здесь видеозапись, сделанная с дерева, которое находится как раз напротив его двора. Мне сказали, что высота дерева позволила заснять всё, что за забором. Джонни, это видео за всю прошлую неделю, так что тебе сегодня придётся попотеть. – Джонни уже вставил флешку и с умным видом уставился в монитор, стуча по клавишам ноутбука. – Твоя задача: найти место закладки, куда он спрятал 300 килограмм кокаина. Времени в обрез. Надо успеть предъявить улики, пока он куда-нибудь не съе…

– Я нашёл, – сообщил Джонни.

– Как? Уже?! Там же больше… 140 часов!

– Ну да. Я просто чтобы ускорить работу, набросал программу, которая поможет найти именно то, что нужно.

– Да что ты говоришь! – произнёс босс, подходя к Джонни сбоку, и, уперев подбородок на облокоченную о стол руку, вперился в него взглядом.

– Да, и когда я услышал про закладку, то просто ввёл её в поисковик и…

– И всё это ты сделал, пока я говорил?

– Да. И чтобы результат был точнее, я добавил в графу описание «кокаин» и указал массу 300 ки…

Джонни не успел договорить, так как босс взял со стола ноутбук и отъебашил им его по голове.

Секретный разведывательный штаб 2

– Ну? Узнал, где он?

– Не-а.

– Что, вообще ничего не нашёл?

– Только это… у него весь холодильник ими забит.

– «Наркотическая сыворотка». Ну так мы за эту разработку его и ищем. И что мне с ней делать?

– Не знаю, может, у Джонни спросить?

– Джонни? Он после того раза и пискнуть боится.

– Тогда я не знаю, как нам его найти.

– Ладно, пойдём.

Сыщики направились к Джонни.

– Джонни, не поможешь нам кое с чем?

– С чем? – спросил Джонни, оторвав голову от компьютера.

– Нам надо тут одного человечка найти, а мы не знаем как. Единственное, что у нас на него есть, это вот.

– «Наркотическая сыворотка». И что я могу сделать?

– Нельзя ли с помощью неё найти, где находится её разработчик?

– Вы что, с ума сошли? Нет-нет-нет, даже не думайте! Разве можно найти человека вот по этому? Нет, это невозможно.

– Да ладно тебе, Джонни, помоги нам. Ты же у нас голова. Погляди, у босса в кабинете всё равно совещание, он об этом даже не узнает.

Джонни, уставившись на дверь, задумчиво зачесал голову.

– Джонни, ну пожалуйста.

– Ладно, только я вам не помогал.

– Договорились.

– Есть шанс найти его только в одном случае, если он сам недавно принимал эту «Наркотическую сыворотку». Сейчас я возьму образец и узнаю его химический состав… Есть. Ага, так я и думал. В этой сыворотке есть вещество, которое в человеческом организме выделяет особое изотопное излучение, которое можно уловить при помощи компьютера. Надо только набросать программу… Готово. Так, я ввожу молекулярный код сыворотки… ага. Поиск… Так, ого! какая удача! Компьютер обнаружил только один изотопный след. Сейчас я определю точные координаты… Гото…

Двое сыщиков видели, как захлопнулась дверь кабинета и оттуда выскочил босс, стремительным шагом направляясь к Джонни. Он уебал Джонни головой об монитор, затем об стол, после чего, насупившись, молча посмотрел на сыщиков и удалился на совещание.

Джонни без чувств лежал на полу.

Автобусная остановка

Джонни подошёл к автобусной остановке и, не присаживаясь на скамью, принялся ожидать прибытия маршрутки. За сегодняшний день он прошёл уже три собеседования, но нигде его не берут на работу. На скамье остановки сидел мужчина, с головой погрузившись в газету.

– Полиция всерьёз опасается новой разработки преступников, – вслух начал читать незнакомец, не отнимая лица от газеты, – шеф полиции сообщил, что преступники создали вещество, приняв которое они становятся невидимыми для камер. На камере они просто-напросто не отображаются! Это становится опаснейшей угрозой для безопасности всего мира! На данный момент полиция ничего не может с этим поделать.

Мужчина перестал читать. Джонни посмотрел на него, тот до сих пор был в плену корреспонденции.

– Может, – сказал Джонни, закуривая сигарету.

– Как? – спросил незнакомец, даже не пытаясь одарить его взглядом.

– Надо просто установить на каждую камеру сверхчувствительный тепловизор. И всё. Тепловое излучение ничем невозможно скрыть.

– А что это даст?

– А то, что невозможно найти на планете двух людей с одинаковым тепловым излучением. Оно как ген: у каждого своё индивидуальное. С помощью тепловизора мы просто заснимем это излучение, потом поместим запись в компьютер и расшифруем его в специальной программе… Самое главное – программу правильно соста…

Джонни выронил изо рта сигарету, когда незнакомец, улыбаясь, опускал газету. Это был босс.

– Джонни, Джонни, – говорил он, аккуратно складывая газету, – я думал, ты одумался… А ты нихуя не одумался!

– Что? Что я не так делаю? – спрашивал Джонни, пятясь назад и вытягивая руки в сторону поднимающегося со скамьи босса. – Объясните мне, я правда не знаю!

– Джонни, Джонни, всё-то ты знаешь… а это, блядь, не знаешь?! – сурово крикнул босс, приближаясь к Джонни.

– Но ведь тогда это было на работе, и вы меня за это уволили! Но что сейчас я не так де…

Босс отхуярил его по полной. Сидя на Джонни, он вбивал его голову в тротуар, до тех пор, пока та не стала более-менее похожа на кирпичи, из которых была выложена мостовая. Удовлетворившись результатом, босс спокойно встал, одёрнул пиджак и ушёл.

Джонни, не умирай!

Рай

Они оба, свесив ноги, сидели на облаке и смотрели вниз, на людей.

– Интересно, что было бы, если бы человек знал свою судьбу? – вопросил Иисус.

Джонни безразлично дёрнул плечами.

– Отец говорит: ничего хорошего… И я с ним согласен.

Джонни продолжал равнодушно глядеть вниз.

– Да, – продолжал Иисус, – хорошо, что человек никогда не сможет узнать, что его ждёт в будущем.

– Почему? – спросил Джонни, подняв голову на Христа.

– А ты думаешь, это возможно?

– Конечно. Достаточно просто набросать программу на ком…

Джонни и Иисус повернули головы туда, где захлопнулось облако.

– Папа?

– Ублюдок! – изрёк бог, направляясь к Джонни, и низверг того в ад.

Ад

Возвращаясь с обеда, Люцифер входит к себе в кабинет.

– Ну, что у нас сегодня? – присаживаясь за стол, спросил он у секретаря, который сидел на своём рабочем месте, расположенном в углу служебного помещения.

– Сегодня у нас всё идёт хорошо. Новая ветка отлично справляется со своей работой, количество пробок снизилось на 50 %. – Люцифер с довольным видом кивал головой. – Правда, утром произошёл небольшой форс-мажор. Черти по ошибке направили прибывших сладострастников в четвёртый круг, но благодаря нашим тепловизорам и тому, что мы прививаем новичков наркотической сывороткой, мне легко удалось узнать, кто они и где они находятся, после чего мы вернули их на свой второй круг. И ещё, программа прислала уведомление о скором превышении лимита в первом поясе седьмого круга, так что завтра «старичков» придётся вселять в новостройки.

– Да-а, – с удивлённым восторгом протянул дьявол, откидываясь на спинку стула, – что бы я делал без тебя, Джонни?

– Рад помочь, – сказал секретарь и, закрыв ноутбук, он со счастливой улыбкой повторил движения начальника.

Джонни нашёл своё место.

Похороны

Его хоронят в автомобиле, который он выиграл в гонке. Проигравший начал обвинять его в использовании закиси азота, о применении которого они не договаривались, после чего оба вступили в драку, где победитель гонки проиграл. Видимо, он слишком много времени провёл дома, и Улица его покинула. Его окружает Семья. Под песню Despacito в яму гроб-катафалк в одиночку опускает друг покойного – коп.

Да, сегодня похороны Доминика Торетто.

Совет

Он всегда был дрищом, из-за чего и становился мишенью для драчунов. Вот и сейчас он в очередной раз был побит старшеклассником, а вдобавок к этому тот ещё и унизил его, повесив за трусы на турник.

– Когда это прекратится? – заливаясь слезами, говорил он своей подруге, которая помогла ему спуститься с турника. – Я так больше не могу.

– Не знаю… Может, тебе стоит качаться?

Он так и сделал. Вот он качается, качается и ещё раз качается на затянутой вокруг его шеи верёвке, привязанной к турнику.

По-философски

Журналист берёт интервью у пожилого учёного-философа.

– И последний вопрос. Каким вы видите своё поколение?

– Что? Я не расслышал!

– Каким вы видите своё поколение? – кричит журналист.

– Э-э, вы действительно хотите это знать?

– Да, конечно. Я думаю, многие хотели бы представить себе ваше поколение именно таким, каким вы видите его сами. Так сказать, наглядно.

– Вы это серьёзно?

– Конечно. Почему вы спрашиваете? Что здесь такого?

– Ладно, как скажете… Вот смотрите, – проговорил учёный-философ, вставая со стула и стаскивая с себя штаны.

– Эй, что вы делаете? Прекратите!.. Н-да… действительно, по колено.

«Хартик»

– Теперь и в России! «Хартик» – гель номер один в мире для очистки туалетов! – говорит актёр в камеру, подходя при этом к дому.

Он звонит в дверь, и вдруг в этот момент на его лице почему-то появляется счастливая улыбка. Как странно!

Дверь открывается, и за ней взрывается хлопушка. Хозяйка ожидала гостей, но вместо них заявилась реклама.

– Поможет блеснуть перед гостями! – продолжает говорить актёр в объектив камеры, штурмом идя на хозяйку и заставляя ту пятиться назад. – Платье шикарно, – сказал он ей, хозяйка ответила на это, стряхнув с платья невидимую пыль. – А стол! – Стол и вправду был накрыт на славу. – А туалет готов? – ни с того ни с сего.

– О-о-ох, – произнёс актёр, брезгливо сморщив лицо, когда увидел, в каком ужасном состоянии находится унитаз.

– Я постоянно чищу «Хартиком», – заявила хозяйка, держа перед собой в руках этот гель.

Актёр тупо уставился на него… после чего поглядел в сторону режиссёра, у ног которого стоял целый пакет таких же «Хартиков».

– Хуёво чистишь, – упрекнул расстроенный актёр хозяйку и с опущенной головой он направился к выходу, уводя за собой съёмочную группу.

– Эй, куда вы?

– Да пошла ты.

Честный рассказ убийцы

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Да. Она думает только о себе. Это из-за неё умерла мама, и это из-за неё мы не можем быть вместе!

– Тише, – сказал я, закрыв ей рот ладонью.

– Ты сделаешь это? – спросила она, убрав мою руку.

– Да. Но надо всё обдумать.

– Не надо, я уже всё подготовила. Сейчас мы всем скажем, что уезжаем на пару дней в гости к тётушке. Я ей обо всём рассказала, и она подтвердит, что мы были у неё. Но мы к ней не поедем. Мы сойдём по дороге и незаметно проберёмся в дом. А ночью, когда Лида пойдёт к себе спать, ты зайдёшь к ней и убьёшь её.

– А ты уверена, что тётушка нам поможет?

– Да. Она ненавидит Лиду. И это она отправит за нами свой экипаж.

– Ладно, тогда… как мне её убить?

– Я об этом тоже подумала. Вот, держи.

Она открыла ящик комода, достала оттуда что-то и вложила мне это в руку.

– Что это? – спросил я, вертя в руках непонятный мне предмет.

– Убиватор.

– Убиватор?

– Да. Тётушка дала. У ней сын недавно из армии вернулся. Надеюсь, тебя не надо учить, как им пользоваться?

– Э-э, нет, конечно.

– Ну всё, любимый, пойдём. Нам пора.

– Подожди. А где ты будешь всё это время?

– Здесь, в комнате. Я буду тебя ждать. Ну что, пойдём? – сказала она и поцеловала меня.

– Пойдём… Подожди!

– Что?

– Я люблю тебя, Жень.

– И я люблю тебя, monsieur le tueur[5].

* * *

Мы услышали шаги Лиды и скрип двери.

– Всё, она у себя. Иди.

В комнате было темно, поэтому я не видел Женю, но я держал её за руку. В другой руке я крутил-вертел убиватор.

Я тихо вышел из комнаты и направился к Лиде. Дверь её спальни была закрыта не до конца, и оттуда в коридор проникал свет от керосиновой лампы. Всё это время я размышлял о том, как мне применить убиватор: «Ударить им по голове? Он вроде тяжёлый… и вроде как лёгкий. Надо было признаться Жене, что я не знаю, как им пользоваться…»

Я зашёл в спальню и увидел на кровати голую Лиду, она одной рукой мяла сиськи, а другой тёрла письку.

– Ой, извините, – проговорил я и вышел в коридор, но потом, вспомнив, что должен убить Лиду, вернулся обратно.

Лида, уже успев накинуть на себя халат, стояла у кровати. Лида была стройная и красивая.

– Опять вы, – презрительно сказала она.

– Да, я, – сухо произнёс я, пряча за спиной убиватор.

– Что вам здесь надо? Вы вроде как уехали к тётушке.

– А что? Я вам помешал?

Лида бросила в меня подушку. Я увернулся, и она улетела в коридор.

– Уйдите сейчас же! – кричала Лида. – И не смейте подходить к моей сестре!

– Мы с Женей любим друг друга.

– Ха, размечтались. Взгляните на себя: вы ей в деды годитесь! У вас, поди, уже и не стоит!

– Ах ты сука! – заорал я и, замахнувшись убиватором, пошёл на Лиду. Я попал ей прямо в висок. Лида продолжала стоять на месте как ни в чём не бывало.

– Ха! Ха! – засмеялась она на весь дом. – И вы хотели меня так убить? Ха! Ха! Это вам не пейзажики рисовать.

– Сука!

Я повалил её на пол и начал душить. Лида царапала меня ногтями. Тогда я поднял с пола убиватор и двумя руками пытался вонзить его Лиде в грудь, но Лида также двумя руками удерживала меня. Мы, пыхтя, стремились убить друг друга. Ещё секунда, и убиватор коснётся Лиды, но она вдруг берёт из ниоткуда силы и направляет убиватор на меня. Он был в сантиметре от моей кожи, когда я с криком надавил на него и вонзил Лиде в грудь. Лида, открыв рот и уронив руки, уставилась на меня. Когда я вытащил убиватор, то увидел, что её грудь была цела. Я пощупал место соприкосновения, но ничего не обнаружил.

– Ха! Ха! Может, ты мне его ещё в стакан подмешаешь?

Я швырнул убиватор об стену и оглядел всю комнату: кровать, тумба и керосиновая лампа – больше ничего. Я встал и взял лампу, но потом положил её на место – я боялся поджечь самого себя. Затем снова взял её и поставил на пол. Тумба была прибита к полу. Я заглянул в неё. Пусто. Дверь держалась намертво. На кровати был один матрас. Одеяла и простыни не было.

– Блядь! – выкрикнул я и подобрал с пола убиватор.

Лида уже стояла на ногах. Я снова ударил её убиватором по голове.

– Ха! Ха! Придурок.

Я переложил убиватор в левую руку, а правую сжал в кулак и со всей силы направил Лиде в челюсть.

Лида стояла, держась левой рукой за лицо. Потом она со всего размаху ударила меня в подбородок.

Я лежал на полу. Лида стояла надо мной. Я ползком начал убегать от неё. Лида, не спеша, следовала за мной. На пути мне попался убиватор. Я перевернулся на спину и, целясь им в Лиду, несколько раз нажал на спусковой крючок.

– Ха! Ха!

Я бросил убиватор в Лиду – он отскочил от неё как мячик. Я обоссался.

Я уже подползал к двери, когда услышал позади себя грохот. Я обернулся и увидел на полу Лиду. Из её головы текла кровь. Лида была мертва. Она поскользнулась на моей моче.

* * *

Приведя себя в порядок, я взял лампу и пошёл к Жене. Когда я открывал дверь её комнаты, лампа погасла. Я тихо спросил:

– Мисюсь, где ты?

Двуликий, или Как ученик и учитель заставили гаишника похитить водителя прямо на дороге

Посвящается моему учителю

Глава 1

Дождь лил вовсю. С трудом можно было разобрать дорогу. Пришлось включить ближний свет. Несмотря на вечер и непогоду, водитель всё равно ехал довольно быстро. Он резко выжал сцепление и тормоз: перед ним выскочил гаишник. Машина пролетела пятьдесят метров от того места, где стоял сотрудник ДПС, и остановилась, чудом не свалившись в кювет.

Водитель крепко ухватился двумя руками за руль, наблюдая, как одна капля за другой разбиваются о лобовое стекло. В этот момент с водителем что-то произошло. Внезапно он стал наполовину не тем, кем был раньше.

Гаишник не спеша шёл к нему и, держась рукой за козырёк фуражки, кланялся дождю.[6]

Он постучал в стекло. Дождь барабанил громче. Он постучал сильнее.

Водитель наконец услышал слева от себя стук. Он повернул голову. В размытом от дождя стекле он заметил лицо.

– Открывайте!

Водителю не хотелось впускать к себе дождь.

Рука яростно забила по стеклу. Оно опустилось.

Водитель ужаснулся. У гаишника была изуродована половина лица: глаз отсутствовал – там находилось светлое костяное углубление, кожа была коричневого цвета, рельефная (рубцы на ней местами то поднимались, то, наоборот, опускались вглубь лица), край носа с ноздрёй отсутствовал, на половине рта не хватало губ, отчего видны были зубы. Второе лицо было привычного розово-телесного цвета с обычными, предназначенными для этой части головы, аксессуарами.[7] Как это ни странно, в глазах гаишника в первые секунды тоже появился испуг, но затем двуликий быстро опомнился и улыбнулся водителю своим изуродованным уголком рта, тот при этом неестественно изогнулся вверх, под прямым углом.

– Здравия желаю, можно ваши документы? – прозвучал хриплый и слегка шепелявый голос.

Водитель не сразу вспомнил, где находятся права.

– Какая причина остановки? – спросил он, передав гаишнику документы.

– И куда вас несёт в такую погоду? – сказал гаишник, просмотрев документы и держа их прижатыми к своему животу.

– Домой! – выкрикнул водитель, пытаясь перекричать дождь.

– Домой? – многозначительно протянул гаишник. – К жене, наверное?

Водитель недовольно взглянул на гаишника.

– Верните мне документы.

– Вы выпивали?

– Нет, – раздражённо ответил водитель, перед этим ещё раз гневно оглядев гаишника.

– Надо проверить, – сказал двуликий и похлопал себя по карманам. – Эх, в машине забыл.

– Куда вы? Какая причина остановки?! – кричал водитель в спину уходящему инспектору ДПС и, бешено стуча руками по рулю, он принялся поливать его матерными словами.[8]

Двуликий не спеша возвращался обратно к остановленному водителю, уже не пряча лицо от дождя.

– Дуйте, – сказал он, протянув в салон алкотестер.

– Слушай, чего тебе надо? Вот смотри, видишь? – сказал водитель, показывая гаишнику своё удостоверение инспектора ДПС, тот не обратил на него никакого внимания. – Всё, давай отпускай меня, и я поеду. Потом сочтусь. – Алкотестер продолжал смотреть на него, свернув губы трубочкой. – Тебе что, взятку дать?.. Я бы дал… но ты же не возьмёшь, ведь мы, гаишники, взяток не берём, – проговорив это, рот за рулём улыбнулся, но, при виде струек дождя, стекающих по испещрённым руслам изуродованной и неподвижной части лица двуликого, он тут же скривился и брезгливо выставил щиты.

– Дуйте.

– Ты что, серьёзно?.. Представься!

– Дуйте.

– Ты должен передо мной представиться и сказать причину остановки!

– Значит, вы отказываетесь пройти освидетельствование на алкогольное опьянение?

– Блядь, мне ехать надо, а ты мне тут эту хуйню устраиваешь![9]

– Придётся составить протокол о направлении вас на медицинское освидетельствование.

Водитель зарычал и вдул алкотестеру, тот запищал от удовольствия.

– Ну, теперь я могу ехать?

– Странно, показывает нули.

– Права мне верни.

– У меня есть основания считать этот результат ошибочным, придётся доставить вас в медучреждение для медосви…

– Ты охуел?! Верни права! Ты!..

– Пройдёмте к машине, – сказал двуликий, взявшись за ручку заблокированной двери.

Водитель, исступлённо, раскрыв глаза, наблюдал, как гаишник два раза качнул машину на себя.

– Вы отказываетесь подчиниться сотруднику полиции?

Водитель недоумённо уставился на гаишника.

– Представься! – только это и смог он выговорить от злости и странности сложившейся ситуации.

– Покиньте автомобиль. Если вы не выйдете из машины, мне придётся применить физическую силу.

– Ты хоть понимаешь, что с тобой будет?! Ты… урод!

– Я считаю до трёх. Раз… два…

Водитель в гневе открыл дверь и со второго захода вышел в дождь.

– Пройдёмте за мной.

– А машина?

– Эвакуатор заберёт её на штрафстоянку.

– Я должен убедиться, что с ней всё будет в порядке! – прокричал водитель, дрожа от холода, за это время он уже успел промокнуть до нитки.

– Не волнуйтесь, эвакуатор будет с ней осторожен.

– Я буду дожидаться его в своей машине!

Гаишник вытащил из кобуры пистолет.

– Пройдёмте к патрульному автомобилю.

– Тттты охуел?!

– Раз…

– Ттт…

– …два… три.

Прозвучал выстрел. Не отводя взгляд от водителя, двуликий прострелил переднее колесо.

– Пошёл. Живо, – произнёс двуликий и, повернувшись, направился к своей машине.

Водитель в остолбенении смотрел на спущенное колесо, потом он повернул голову в сторону инспектора, тот уже подошёл к машине и, открыв дверь, устремил на него свой одинокий взгляд. Водитель пошёл к нему.

Он не успел ещё закрыть дверь, как двуликий сразу же тронулся с места. Вода стекала с них ручьём.

– Да не волнуйтесь вы, – говорил двуликий, держа руль обеими руками, на которые были натянуты чёрные кожаные перчатки, – это не займёт много времени: приедем в больницу – я проведу вас без очереди – у вас возьмут мочу или кровь – это как вы пожелаете, – и всё, а потом я вас лично отвезу на штрафстоянку. Это, правда, если вы окажетесь не пьяны…

Задержанный не сводил глаз с двуликого, благо тот был повёрнут к нему человеческим профилем. Вода струилась с его чёрных волос.

– Правда, сначала нам придётся заехать в участок, – продолжал звучать тот же хриплый голос, – оформить вас, а то я протоколы забыл.

В этот момент пассажир принялся рыться у себя в карманах.

– Где мой телефон?.. Я его, кажется, в машине забыл.

– Да не волнуйтесь вы. Если всё будет в порядке, вы его оттуда скоро заберёте.

– Остановите машину! Слышите?!

– Успокойтесь, ничего страшного не случится. Через два часа вы сможете поговорить со своей женой, не переживайте.

Пассажир ненадолго замолчал.

– Дайте мне позвонить. Я имею право на один звонок.

– Ну что вы… вы же не преступник какой-нибудь, чтобы иметь право на один звонок. Вы можете звонить столько, сколько вам заблагорассудится.

– Тогда дайте мне ваш телефон.

– Телефон? А откуда он у меня. Я не пользуюсь телефонами. От них исходит опасное излучение. Вот раньше я пользовался им… помню: еду за рулём, так всегда у меня в левой руке телефон, всю дорогу разговариваю, или на работе: правая бумаги пишет, а левая у уха. Да и дома тоже не без него. Но потом, к счастью, я от него вовремя избавился, а то бы того – погиб. Ведь это из-за него у меня такое лицо. – Двуликий повернул голову на пассажира и улыбнулся изуродованным ртом. Водитель был без фуражки, поэтому задержанный впервые увидел его лысую и такую же изуродованную с большой вмятиной половину черепа. – Да и рука, глядите, тоже пострадала, – добавил он и, укусив левую укороченную на четырёх пальцах перчатку (пассажир впервые обратил на это внимание), стащил её с кисти. На ней имелся только большой палец, от остальных остались лишь половины первой фаланги костей. Водитель пошевелил ими. – Так что сами видите: телефоны – зло.

Водитель бросил на задние сиденья перчатку и прижал левую ладонь к рулю. Дальше они ехали молча. Дождь в свою очередь не утихал.

Задержанный ещё раньше заметил, что двуликий везёт его всё дальше от центра города. Подозрения подтвердились, когда машина остановилась у какого-то небольшого заброшенного здания с примыкающим к нему длинным производственным цехом.

– Вот и наш участок, – произнёс гаишник, ставя автомобиль на ручник. – Добро пожаловать!

Двуликий вышел из машины, задержанный не очень-то рвался идти за ним, только когда послышался стук по его стеклу, он вылез наружу и последовал за провожатым в участок, оставляя в грязи свои следы от обуви, которые тут же скрывались под водой. Двуликий подошёл к двери небольшого здания и открыл её одним из многих висевших у него на связке ключей.

– Меры предосторожности, – проговорил он и, держа дверь открытой, кивком головы пригласил задержанного пройти внутрь, тот долго стоял под дождём, не решаясь войти в помещение, но, пистолет, висевший на поясе швейцара, ничего не оставлял ему, кроме как принять предложение.

Внутри всё было похоже на полицейский участок (без полицейских): комнатка дежурного напротив входа, далее за ним тянулся коридор, по стенам стояли стулья для посетителей, а рядом находилась клетка для задержанных, сваренная из стальных вертикальных прутьев. В ней лежали двое человек. Воздух был наполнен гнилью.

– Просыпайтесь, сони! – прокричал гаишник, стуча жезлом по клетке, задержанные не шелохнулись, они продолжали лежать на своих местах: один на скамье, лицом к стене, а второй под ним, на полу, также пряча свою физиономию от полицейского и его гостя. По одежде нельзя было сказать, что они бомжи. – Никакого уважения к гостю, – покачивая головой в стороны, проговорил изуродованный и с улыбкой обратился к неизуродованному: – Прошу.

– Зачем это? – трусливо спросил задержанный. – Вы же сказали, что меня просто оформят и всё.

– Да, так и есть, но я должен быть спокоен, что вы не убежите.

– Я не убегу, – слегка заикаясь.

– Я вам верю, но я ничего не могу поделать – меры предосторожности.

Задержанный стоял, брезгливо косясь на лежебок. Гаишник кивком головы снова пригласил его вступить внутрь, он сдался. Он шагнул в клетку и услышал, как позади него закрылась дверь и ключ в скважине перевернул всё вверх дном. Двуликий, присвистывая (по-своему) какой-то мотив и позвякивая ключами, ушёл дальше по коридору, заключённый стоял в углу клетки, со страхом глядя ему вслед.

Двуликий не появлялся часа два. Задержанный сидел в углу и наблюдал за двумя соседями – те ни разу не шелохнулись. Задержанный встал и подошёл к ним, в надежде найти у них телефон, хотя в то же время понимал, что он у них не найдётся, а если и обнаружится, то будет в нерабочем состоянии. Он медленно приблизился к лежащему на скамье и похлопал его по плечу. Запах здесь был совсем невыносим. Заключённый просто взял и перевернул лежащего на себя, тот свалился на пол, на второго соседа. Заключённый хоть и ожидал этого, но всё равно вскрикнул от ужаса. Его соседи были почти одни скелеты. Он смотрел на них и не знал, что делать. Он хотел выбраться отсюда.

– Что ты сделал? – спросил двуликий, подходя к клетке и жуя бутерброд.

– Я? Я, я, я ничего.

– Зачем ты их убил?

– Убил?! Вы же сами видите, что они давно умерли!

– Ай-яй-яй-яй-яй, а я уже протокол оформил, думал тебя обрадовать, а ты… Придётся тебя задержать.

– Выпустите меня! – крикнул заключённый и кинулся к двуликому, обхватив руками прутья. – Дайте мне позвонить! Я имею право на звонок!

Двуликий смотрел ему в лицо. Он молча орудовал челюстями и улыбался. Прикончив бутерброд, он повернулся и спокойно ушёл к себе. После него на полу остались солидные объедки, спасшиеся из прорехи во рту.

– Это ты их убил! – кричал заключённый ему в спину. – Ты! Ты!..

Он опустился на колени и зарыдал.

Глава 2

– На, поешь, дружище.

Задержанный почувствовал, как кто-то тормошит его за плечо.

– Ммм… что? – произнёс он, открывая глаза.

– Ты, наверное, голодный, – сказал двуликий. На полу перед ним лежал поднос с едой и стаканом воды.

Задержанный обнаружил себя сидящим на коленях, на голове болели следы от прутьев.

– На, подкрепись, ты, наверное, устал за сегодня.

– Выпустите меня, – жалобно произнёс заключённый, по-детски скривив рот.

– Ну как же я тебя выпущу? А вдруг ты меня тоже убьёшь. Как этих.

Заключённый повернул голову к скелетам и вздрогнул от испуга: за время сна он успел про них забыть.

– Что ты собираешься со мной делать?

– Поддерживать в тебе силы, пока не прибудет следователь и не заключит тебя под стражу. Правда, при такой погоде… – Двуликий повернул голову к окну. Оттуда с трудом прорывался мрачный дневной свет. Буря, похоже, не собиралась останавливаться. – Я думаю, мы здесь с тобой надолго. Так что давай жить дружно. Зови меня Саймоном, – сказал двуликий, протянув вперёд руку, но, не встретив расположения, та грустно опустилась на пол.

– Выпусти меня.

– А тебя я буду звать…

– У меня есть деньги.

– Гарфунклом.

– Выпусти меня!

– Не люблю обычные имена.

Гарфункл принялся орать во весь голос и колотить руками по клетке.

– Я думаю, мы с тобой подружимся. Мне кажется, наше знакомство станет началом прекрасной дружбы.

Гарфункл перевернул поднос на ноги Саймона.

– Я убью тебя! – крикнул он и попытался ухватиться за воротник двуликого, но тот вовремя встал на ноги. – Убью! Убью!..

– Ты меня обидел, – сказал Саймон, отведя взгляд и закусив нижнюю губу. – Но я на тебя не обижаюсь, – добавил он через секунду и широко улыбнулся Гарфунклу.

Он продолжал всё также в течение нескольких секунд, улыбаясь, смотреть на Гарфункла, после чего направился в свою сторону, напевая:

…Трололололо-ооо-ооо-трололололо
Аыыыыыыыыыыыыыыы-ыыы-лалала-ла-лала
Оооооооо-папарара-ророророро
Лололо-ло-лоло…

А Гарфункл продолжал безостановочно посыпать его проклятиями.

Был уже вечер. Гарфункл, прислонившись спиной к стене, лежал на полу и прижимал руки к ушам, пытаясь заглушить непрекращавшуюся по окну барабанную дробь от дождя. Он перерыл все карманы мертвецов, но ничего в них не обнаружил, кроме паспортов и ключей. Один из них был… а, не суть, это не имеет никакого отношения к рассказу, с Гарфунклом у них нет ничего общего кроме мужского пола и наличия при себе тех же принадлежностей в карманах.[10]

Саймон появился в коридоре с подносом в руках.

– Пора ужинать, дружище, – сказал он, аккуратно ставя на пол, напротив заключённого, дымившееся жареное мясо в соусе, шоколадный торт и стакан воды.

Гарфункл продолжал лежать у стены, но когда он почувствовал запах от еды, дух Павлова восстал из-под земли и взял у него взаймы глоток слюны.[11]

– Почему ты ничего не ешь, а? Ты что, не хочешь вернуться к жене здоровым? Если ты так продолжишь, то заработаешь гастрит и язву. Я ведь переживаю за тебя, я желаю тебе только добра. Гарфункл?

Гарфункл медленно прикрыл глаза, ощущая, как работает его слюнная железа.[12]

– Ты что, боишься, что я тебе туда что-то подмешал? Хочешь, я сам попробую? Правда, я после этого завалюсь спать, потому что там снотворное. Больше ничего, честно. Ведь ты же сам понимаешь, что жить среди трупов – это не очень хорошо, поэтому я и хочу перевести тебя в удобную камеру. А вести тебя туда в сознании я, если честно, побаиваюсь: ты вон какой большой. К тому же есть в этом какая-то романтика, когда заключённый просыпается и в первый раз видит свою новую камеру.

Гарфункл распахнул глаза и посмотрел на своего врага, тот удивлённо рот раскрыл и громко крикнул:

– Я забыл!

Он из кармана что-то доставал и в воду тут же подмешал (осадок полсосуда достигал). Враг улыбнулся и сказал:

– Будешь, брат? Прости меня, ведь я всё это не со зла. Возьми вот этот напито́к, не бойся, он не кипяток. Отпей глоточек и ложись, забудь обиды, не сердись, зевни немного, улыбнись, ведь завтра ждёт тебя сюрприз: проснёшься ты один, в кровати, свежий воздух, чистота кругом. Поймёшь, что нету жизни лучше, чем на хате, дойдёт ещё, что ошибался ты в одном: будто я питаю к тебе ненависть и злобу, разлучил насильно мужа и жену. Поразмыслив умно, ты прими мою заботу, возьми стакан и ляг в углу. А я, чтоб сон твой был вкусней, расскажу сказку про утю Пункла, и ты уверишься, что нет верней друзей – Саймона и Гарфункла.

Гарфункл кинулся навстречу другу, оттолкнувшись от стены. Взглянул ему прям в глаз, ища в нём происк Сатаны. Но там светилась доброта. Себя увидел в зеркале и ах!.. Смысл познал. Отпил до дна. Снотворное скрипело на зубах. Отполз назад. Кружилась голова. Ресница к реснице на всех порах мчалась свершить объятия, а Саймон говорил:

– Спи, спи, Гарфункл. Жил да был на свете утя, и звали его все Пункл…[13]

Глава 3

Гарфункл проснулся голым на четырёх досках, лежащих на полу. Постельного белья замечено не было. У кровати, на голой кирпичной стене, имелся еле тёплый радиатор. А над ним, почти над самым потолком, находилось небольшое узкое окошко, перекрытое четырьмя толстыми железными прутьями. Под окошком росла лужа: дождь не прекращался. На полу, в углу, имелось круглое отверстие. Вначале там ничего не было, но позже Гарфункл спрятал туда удобрение (откуда он его взял – не понятно). Входом в хату служила массивная стальная дверь с так называемой кормушкой – окошком, через которое в камеру доставляют еду, – странно, но она открывалась со стороны заключённого. Также на двери была небольшая круглая железная ручка. Гарфункл взялся за неё и толкнул дверь в обе стороны – заперто. Он открыл кормушку и увидел коридор. Камера Гарфункла была крайняя с его стороны, так как, повернув голову налево, он видел в двух метрах от себя тупик. Напротив заключённого стояла такая же массивная дверь, направо коридор тянулся с ещё тремя парами, стоящих друг напротив друга тюремных дверей. Железная дверь (не такая широкая, как остальные) являлась входом в коридор. На потолке работали три длинных люминесцентных светильника с запылёнными и запаутиненными рассеивателями.

Гарфункла мучил сильнейший голод. Сколько он уже не ел? Его похитили вечером и поместили в клетку, там он провёл следующий день, а позже вечером выпил снотворное и оказался здесь. За окном – день. Из-за сплошных туч невозможно разобрать: близится утро или вечер. Сколько он проспал? По ощущениям – много. Мысль о сне вызывает у него тошноту. Вывод: как минимум второй день он находится в заточении.

Гарфунклу стало любопытно, что творится на улице. Потолки были высокие, и, чтобы добраться до окна, нужно было очень высоко подпрыгнуть. К тому же стены здания были толстые, из-за чего трудно было ухватиться за стоящие вдоль середины оконного проёма прутья. Гарфункл совершил несколько неудачных попыток и, отбив о подоконник предплечья, улёгся на кровать.

Он сидел на деревянном матрасе, когда услышал, как в коридоре захлопнулась дверь. Гарфункл заглянул в кормушку – это был Саймон. Он катил перед собой тележку, на которой стоял поднос с куполовидной крышкой для блюда и прозрачная пластиковая бутылка. Прямо перед Гарфунклом, в окошке двери, появился череп с туго натянутой на него бледной кожей и вставленными в него двумя огромными глазами, которые впивались в двуликого. Дальше по коридору, во второй справа камере, обозначился ещё один зритель. Остальные две хаты, по их стороне стены, не показывали своих жильцов.

Опустела без тебя Земля.
Как мне несколько часов прожить.

Пел Саймон и резко замолчал, заметив лицо Гарфункла. Он стремительно кинулся к нему.

– Гарфункл, ты живой? – сказал Саймон, заглядывая в кормушку заключённого, тот, испугавшись, спрятался за углом. – Фу-у, как ты меня напугал. Я уже боялся, ты умер. Ты в курсе, что ты вчера весь день проспал? А? Голодный, поди? А я вот тут завтрак принёс. Фу, чем это у тебя там воняет? Ты что, уже позавтракакал? Ну ты даёшь, дружище… Гарфункл? Ну скажи хоть что-нибудь… Есть хочешь? Да или нет?.. Ну, как хочешь. К тому же я тебе всё равно ничего не приготовил. У нас здесь особое меню. Вы заказываете, я готовлю. Сам всё увидишь… Поздравьте меня, друзья! Сегодня я по-настоящему почувствовал себя полноценным! – прокричал Саймон на весь коридор, отвернувшись от двери Гарфункла. – Ведь Саймон без Гарфункла это всё равно, что… рука без пальцев, – сказал он, шевеля перед лицом своими изуродованными костяшками, в коридоре послышался смешок, далее двуликий подошёл к тележке, снял с блюда крышку и, подойдя ко второму зрителю от Гарфункла, произнёс: – Муслим, как вы просили – паштет.

Саймон вложил поднос в протянутые из окошка тощие костлявые руки.

– Муслим, – продолжал двуликий обращаться к тому же жильцу, – вам из второй половины тоже паштет приготовить или желаете что-нибудь другое?

– Нет, спасибо, Саймон. Я люблю паштет, – послышались тихие слова жильца.

– Хорошо, как скажете. Желание клиента – закон!.. Ну разве не умно придумал, а?! – воскликнул Саймон, оглядывая публику. – Взял, позавтракал печёночкой, а через полгодика она подрастёт, и опять на стол! А! разве не умно? Вы все возьмите это на заметку! Гарфункл, ты тоже! – Гарфункл сидел на полу, сжавшись от ужаса в комок. – Ну как, Муслим, вкусно?

– Ммм… – с наслаждением промычал Муслим.

– Правда, понравилось?

– Саймон, вы сегодня на высоте.

Двуликий смущённо опустил глаз.

– Спасибо, мне очень приятно. Я, если честно, до этого ни разу паштет и не готовил.

– Быть такого не может?

– Честно!

– А знаете, Саймон, я и не удивлён. Вы нам всегда готовите такие вкусные завтраки, что шеф-повара могут только мечтать об этом!

– Да ладно вам, вы преувеличиваете.

– Нет, ни капельки. Друзья, скажите!

Гарфункл услышал за дверью три разноголосые реплики: «Я люблю вас!» (в начале коридора – женщина), «Да! Да!» (справа, за стенкой Гарфункла – мужчина) и «Ну не скромничайте» (сосед напротив).

– Если я такой хороший повар, как вы говорите, то почему тогда я получаю от вас так мало заказов? – обиженно спросил Саймон у жильцов, те не издали ни звука. – Ладно, ладно, простите, виноват. Вам ведь тоже нелегко. – Двуликий на секунду замолчал и хлопнул в ладоши. – Ну, пора принимать заказы! Муслим, не желаете ли что-нибудь добавить к завтрашнему?

– Нет, спасибо. Потом.

– Алла Борисовна, – восхищённо обратился двуликий к женщине, живущей в хате, расположенной по одной стене с камерой Гарфункла прямо у входа в коридор, – а какой вы мне сегодня преподнесёте ингредиент?

– Ах, Саймон, – проговорила та томным голосом, высунув руки в коридор, двуликий не замедлил их облобызать, – сегодня… я хочу подарить вам своё сердце. – Алла Борисовна чуть опустила голову и, смотря на Саймона, захлопала редкими ресницами.

– О ma chère![14] Ну что вы! Это невозможно! Не плачьте, милая моя. (Чмок, чмок.) Без вас я погибну.

– Я вам не верю!

– Я не смогу прожить без вас ни минуты!

– Тогда почему вы не хотите принять от меня самое дорогое, что у меня есть? То, в чём заключена моя любовь к вам!

– Но Алла! Неужели вы думаете, что я убийца? Или я, по-вашему, похож на маньяка?

– (Шмыг, шмыг.) Нет.

– Тогда зачем вы говорите такое? Если вы мне это предлагаете, значит, у вас нет сердца! Значит, вы дарите мне пустоту!

Саймон опустил руки возлюбленной и отвернул от неё лицо, представ перед ней красавцем.

– Есть! У меня есть сердце! Саймон, неужели вы не видите, как я страдаю без вас?!

– Я вам не верю.

– Простите! Простите меня, Саймон! Я никогда, никогда с вами так больше не поступлю!

Алла Борисовна замахала руками, пытаясь дотянуться до возлюбленного, тот взглянул на неё и, улыбнувшись, снова приник к её рукам.

– Я не обижаюсь на вас, дорогая, – говорил двуликий, пристально вглядываясь в глаза любимой. – Ну, так что вы надумали?

– Я? Ммм… дайте подумать… знаете, как-то давно я в ресторане пробовала говяжий язык…

– Опять вы за своё! – возмутился Саймон и отпрянул от Аллы Борисовны. – Если вы не хотите думать обо мне, то подумайте о них! – сказал он, указывая рукой по направлению коридора. – Как нам всем дальше жить без вашего сопрано?!.. Одумайтесь, дорогая. Нет, я этого не допущу!

– Неужели вам так противен мой язык? – спросила возлюбленная, надув губки.

– Ваш? О нет. Ваш язык я готов принять от вас только живым.

Саймон потянулся к лицу Аллы Борисовны и вставил ей в рот язык. После окончания долгого и пламенного поцелуя возлюбленная открыла глаза и втянула в себя губы, пробуя их на вкус.

– Ну так что ж? – спросил Саймон свою рыжую бестию.

– Простите меня, Саймон, но после этого я не могу думать о еде. Сейчас я хочу лечь на кровать и мечтать – о нас. И только о нас! – сказала Алла Борисовна, удаляясь от двери.

– Но только не затягивайте с этим, дорогая! Я не хочу, чтобы вы потеряли сознание от голода!

– Я потеряю сознание только от нашей любви!

Саймон помахал в окошко своей культявой кистью и подошёл к следующему жильцу.

– Доброе утро, Элвис. Как вы сегодня поживаете?

– Прекрасно, Саймон.

– Тогда, надеюсь, вы меня не разочаруете?

– Нет.

– Правда? Какое счастье! Ну, говорите, говорите, не томите меня.

– Я хочу, чтобы на завтра вы приготовили для меня моё самое любимое блюдо на завтрак.

– Какое-какое?

– Яичницу с сосиской.

– О-о… Вы это серьёзно?

– Абсолютно.

– Элвис, вы меня сегодня просто поразили. Уф… А знаете, я вас прекрасно понимаю. Меня самого после всех этих ресторанных блюд так и тянет к чему-нибудь простому, домашнему… Действительно, зачем вам яйца? К чему? От них нужно избавляться в первую очередь, а то протухнут. А тухлятину я готовить не буду. – Элвис понимающе кивал головой. – Элвис, поздравляю вас, вы превзошли самого Муслима! Элвис, а вам их как приготовить? Желток оставить сырым или наоборот?

Клиент, взявшись за подбородок, погрузился в раздумья.

– Пусть будет зажаренным… да, точно.

– А сосиску порезать или целиком?

– Ммм, дайте подумать… порежьте дольками, чтобы удобнее было в рот класть.

– Хорошо, принял. Обещаю: это будет самый вкусный завтрак в вашей жизни.

Саймон пожал руку Элвису и подошёл к следующему жильцу, располагавшемуся напротив Гарфункла.

– Здравствуйте, Иоганн.

– Здравствуйте, Саймон.

– Иоганн, вы уже два дня ничего не заказываете. Я беспокоюсь о вашем здоровье. Надеюсь, сейчас вы одумаетесь и прекратите голодовку?

– Саймон, но я не голодаю. У меня ещё осталась косточка.

– Вы и вчера это говорили. Ну разве можно наесться этой косточкой? – В апартаментах жильца послышался хруст. – Пока она вам поперёк горла не встала! – Иоганн что-то посасывал. – Иоганн, вы меня разочаровываете… Значит, сегодня опять ничего?

– Простите, Саймон, я не хочу вас обижать, но-о я, правда, не хочу чего-нибудь другого.

– Тогда, может, вам приготовить новую косточку? – спросил Саймон, обрадовавшись этой идее.

– Нет, спасибо за заботу, но мне и этой хватает. Она такая вкусная, что я её… смакую.

Двуликий, расстроившись, опустил голову и приблизился к двери Гарфункла. Он опёрся на неё плечом и, постучав по ней кулаком, сказал:

– Гарфункл, а что тебе приготовить? Я же знаю, ты голодный. Ты уже третий день ничего не ешь… Хочешь яичницу?.. А паштет?.. Или ты хочешь мяса? Не стесняйся, говори. – Подождав немного, двуликий оставил в покое дверь и проговорил: – Ну как хочешь. Через пару дней ты по-другому запоёшь.

Двуликий сделал три шага вдоль стены.

– Ну что, Элвис, вы готовы?

– Да, Саймон.

– Что вы желаете послушать?

– Любимую.

– Любимую, так любимую, – сказал двуликий и кивнул каждому из жильцов. Он остановился на Муслиме и произнёс: – Муслим, начинайте.

Гарфункл услышал пение Муслима, оно было таким чудным, что у него затрепетало сердце, и он забыл на время весь этот кошмар.

…Ничто на земле не проходит бесследно
И юность ушедшая всё же бессмертна

(Саймон сдвинул с нижнего яруса тележки занавеску и достал оттуда пистолет. С началом куплета в песню включились Алла Борисовна и Иоганн.)

Как молоды мы были, как молоды мы были

(Элвис в неге качал головой в стороны. Саймон, направляя на него правой рукой пистолет, левой указал ему отойти подальше от двери.)

Как искренне любили, как верили в себя…

По окончании куплета Гарфункл встрепенулся и вышел из небытия, услышав глухой, дующий выстрел. Песня продолжалась, Саймон постоял немного перед окошком Элвиса с небольшим чемоданчиком в руке, взятым перед этим с тележки, затем достал ключ, открыл дверь и вошёл к жильцу.

Песня повторяла свой уже одиннадцатый круг без перерыва (певцы исполняли её во весь голос), когда открылась дверь и в коридоре появился двуликий, неся в одной руке чемоданчик, а в другой поднос с окровавленным пакетом. Двуликий сложил всё эту на тележку и направился вместе с ней к выходу, громко подпевая друзьям. После его ухода хор допел до конца и затих.

«Бежать, бежать, бежать…» – безостановочно вертелось в голове Гарфункла. Но как? Даже если бы окно в камере было свободно от прутьев, он всё равно, скорее всего, через него бы не пролез. Гарфункл сложил перед окном друг на друга четыре доски, приходившиеся ему кроватью, и, встав на них, попробовал допрыгнуть до прутьев. В первый раз перед толчком доски съехали друг с друга, но во второй раз заключённому всё же удалось ухватиться за прутья, при этом он ударился руками за подоконник и почувствовал такую боль, что вскрикнул от неё. Совсем обессиленный, он с трудом подтянулся и взглянул на улицу. Сил хватило лишь на пять секунд, после чего Гарфункл упал на спину и глубоко задышал от усталости, боли – и нового испуга. За окном не было видно земли. Всё было покрыто водой. Деревья под порывом ветра неуклюже поднимали ветви, чтобы не замочить листву, кустарники с головой погрузились изучать морское дно, обозначив своё местонахождение кудрявыми макушками. А грязные тучи тем временем продолжали наливать себе ванну, жаждая скорее окунуться в неё целиком.[15]

Глава 4

Гарфункл проснулся от сильного грома. Пол по всей камере был покрыт водой. Гарфункл с трудом поднялся на четвереньки и, опустив голову, принялся лакать из огромной дождевой лужи. У него начали появляться странные мысли о еде. Без чего человек может жить? Аппендикс?.. У меня его вырезали. Пальцы… на ноге? А что там есть? Селезёнка! А что она из себя представляет?.. Паштет… Паште-ет… Четвёртый день без еды… Холодно… Мне было бы гораздо безопаснее и теплее, если бы я был дома… Мне было бы гораздо безопаснее и теплее, если бы я был дома…

Гарфункл всё утро провёл в объятиях с радиатором. Завести знакомство с соседями он не решался.

Снова появился официант, везя на тележке уже два подноса. Он радостно напевал:

…Где же моя темноглазая, где —
В Вологде-где-где-где в Вологде-где,
В доме, где резной палисад.

– Здравствуйте! – прокричал он на весь коридор.

– Здравствуйте, Саймон! – прозвучало в ответ хоровое приветствие жильцов.

– Доброе утро, Муслим, – сказал Саймон, подъехав к тому с тележкой. – Держите ваш завтрак. Приятного аппетита.

– Спасибо. И вам того же.[16]

Гарфункл поднялся на четвереньки и проковылял к кормушке, увидев шедшего в его сторону Саймона, он улёгся на пол.

– Доброе утро, Элвис. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, Саймон, неплохо.

– Как здоровье? Не побаливает?

– Так, слегка… дискомфорт.

– Ну, это ничего, заживёт. Зато какой из вас потом танцор получится, а!.. Может вам сменить повязку?

– Не беспокойтесь, я уже сменил.

– Бинтов хватает?

– Да, спасибо.

– Если будут заканчиваться, дайте знать, хорошо?

– Да, конечно.

– Та-да-да-ДАМ! – торжественно произнёс Саймон, снимая с блюда крышку. От еды шёл пар, и Гарфункл почувствовал его аромат. Отложив в сторону боязнь, он с вожделением заглянул в коридор, двуликий, заметив это, довольно ухмыльнулся. – Ну как? Заждались, поди? – Элвис облизывался, пожирая взглядом яичницу. – С пылу, с жару. А запах какой!

– О да! Ммм… – мычал жилец, принимая в руки поднос.

– Как вы и просили: желток приготовлен, сосиска нарезана дольками. Правда, насчёт сосиски вы это загнули, Элвис. Там вышло-то всего четыре то-оненькие дольки… Ну как?

– Ошин вкушна!

– Вы не спешите, не спешите. Вам, правда, нравится? – Элвис мгукнул, кивая головой. – А яичница как?.. Я рад, очень рад. Извините, что не уточнил у вас вчера, сколько яиц вам на сегодня приготовить. А то у вас такие яйца, что и на несколько завтраков хватит!.. А давайте, я одно в холодильник положу на зав… а, вы уже? Ну и изголодались же вы! Ладно, не буду мешать. Приятного аппетита.

Саймон оставил тележку, подошёл к Гарфунклу и наклонил к нему лицо, Гарфункл смотрел на него в упор.

– Здравствуй, друг, – сказал Саймон, подмигнув глазом и щёлкнув языком. – Как у тебя тут дела? Я уже вижу: ты начинаешь обвыкаться здесь. – Глаза Гарфункла со злостью бегали по лицу Саймона. – Ну, я слушаю… – Заключённый сипел от ненависти, если бы не дверь, он набросился бы на двуликого и сожрал бы его живьём. – Я же вижу: ты голодный. Не стесняйся, скажи, что ты хочешь? – В ответ доносилось лишь молчание, двуликий досадно опустил голову и выдохнул, после чего поднял её и, максимально приблизившись лицом к кормушке, так что Гарфунклу пришлось от неё отпрянуть, прошептал в звуках тишины: – Умереть с голоду у тебя всё равно не получится. Не позволю.

После этого Саймон с улыбкой подмигнул Гарфунклу и, не дождавшись от его бледного и испуганного выражения лица чего-либо конкретного, повернулся к Иоганну.

– Здравствуйте, Иоганн.

– Здравствуйте, Саймон.

– Я готов принять ваш заказ.

Иоганн замялся с ответом.

– Простите, Саймон, ууу… мменя косточка.

– Опять?! – гневно выкрикнул Саймон.

– Но ааа что я могу ппподе…

– Выбросите эту косточку! Она у вас, поди, уже протухла! А-а-а, угораздило мне приготовить вам ножку!

Саймон, взяв голову в тиски, приблизился к возлюбленной, она не замедлила подать ему руки.

– Ну а вы, любовь моя, – сказал Саймон, покрыв её костяшки поцелуями, – надеюсь, вы меня сегодня не разочаруете?

Алла Борисовна виновато отвела взгляд.

– Простите меня, но я пребываю в раздумьях. – Саймон, услышав это, отбросил её руки. – Саймон, мой милый Саймон, не обижайтесь, прошу вас… – злясь, Саймон медленно отдалялся от кормушки. – Завтра!.. Клянусь!.. Завтра я сообщу вам ответ!

Двуликий опёрся плечом на дверь Муслима и нагнулся к его окошку.

– Как я понимаю, завтра вы тоже собираетесь остаться без завтрака, да?

Муслим от растерянности не знал, что ответить.

– Простите, Саймон, но…

Оставшись на сегодня без работы, повар негодующе взялся за тележку. Он посмотрел на дверь Гарфункла (тот встретившись с ним взглядом, быстро закрыл кормушку), приблизился к выходу и со словами: «Ненавижу такие дни!» – с шумом закрыл за собой дверь.

У Гарфункла болел желудок. Гром раздавался в животе и в небе. Гарфункл начисто вылизал пол. Перед глазами начали маячить тёмные пятна. Гарфункл целый час лежал около удобрения (это было то же удобрение, с первого дня его не прибавилось). Если бы оно не утратило свой первоначальный вид, Гарфункл попробовал бы его. Но, в отличие от него, мухи не страдали брезгливостью, они не привыкли судить о вещах по обёртке. Если заключённому удавалось поймать мушку, она отправлялась ему в рот. Заключённый, прижавшись спиной к батарее, вслушивался в шум за окном и мечтал утонуть.

Скорчившись, он подтянул к окну доски и сложил их друг на друга. Он сидел на коленях и собирался с силами. После чего встал на пьедестал и, оттолкнувшись от него, вышел победителем. Он ухватился за прутья и от боли безмолвно скривил лицо, из глаз полились слёзы. Но боль посильнее этой ждала его впереди. Подтягиваясь, заключённый почувствовал по руке удар и с криком свалился на пол.

– Ха! Я же говорил, что ты не умрёшь с голоду! Говорил?! Ха-ха!

Гарфункл сжимал правой рукой левое запястье и, тихо вскрикивая прерывистое «а», глядел на руку. На ней не было четырёх пальцев.

– Где ещё один? – услышал он с улицы голос Саймона.

Между прутьями появилась его рука и принялась шарить по подоконнику.

– А, вот он! – сказал двуликий, осторожно забирая к себе зажатый между пальцами окровавленный мизинец. Когда рука исчезла, из окна в камеру полетели поочерёдно три мотка бинтов.

Гарфункл закричал.

Глава 5

Гарфункл очнулся, обнимая спиной батарею. Он свернулся в позу эмбриона и, убаюкивая спелёнатую руку, непрерывно ощущал в ней пульсирующую боль. За ночь он несколько раз вздрагивал ото сна.

Гарфункл осторожно снял окровавленную повязку и вложил себе в рот. Он чувствовал себя вампиром-импотентом. (Видели бы вы, с какой страстью он вначале, только опомнившись от шока, вбирал в себя извергающуюся из жерл и стекающую по руке горячую лаву.) Когда вкус у жвачки пропал, Гарфункл накинулся на её производителя.[17] Раненый производитель был абсолютно чист, за исключением области, прилегающей близко к травме. Больной и врач из-за отсутствия обезболивающего отказались от дальнейшего мытья – обоим было больно. Врач профессионально, не задев ни одной чувствительной эрогенной зоны, зачехлил обрезанные хуёчки.[18] Когда запелёнатый младенец снова прижался к груди матери, та улеглась на спину и принялась жевать старую жвачку, и, как это ни странно, но у ней снова появился вкус.

В коридоре послышалось радостное пение повара-официанта:

Ты сегодня мне принёс
Не букет из пышных роз,
Не тюльпаны и не лилии,
Протянул мне робко ты
Очень скромные цветы,
Но они такие милые,

Ландыши, ландыши,
Светлого мая привет.
Ландыши, ландыши,
Белый букет.

– Всем доброго утра! – выкрикнул Саймон, пританцовывая твист.

– Доброе утро, Саймон!!!!

Саймон, улыбаясь и слегка отдышавшись, подкатил тележку к Гарфунклу.

– Гарфункл, ты там? Открывай, я завтрак принёс. Он только что из холодильника, не дай ему остыть. – Гарфункл, изнывая, лежал на кровати, он твёрдо решил сдохнуть с голоду. – Прекращай дуться, смотри, что я тебе принёс. – Саймон снял крышку с кастрюльки и с наслаждением протянул: – Тирамису! – Услышав это, Гарфункл едва не захлебнулся от притока слюны. Как это подло со стороны Саймона! Если бы он приготовил какие-нибудь там: торт, пирожное, конфеты или мороженое, то Гарфункл назло просто бы открыл кормушку и плюнул в тарелку. Но тирамису! Это был самый, самый-самый любимый десерт Гарфункла. Самый. – Ммм, какой божественный запах! – продолжал говорить двуликий, заключенный, несмотря на закрытое окошко, сумел воссоздать в голове этот аромат. – А погляди, сколько здесь крэ-эма! Целая кастрюлька!.. Дружище, давай открывай, я не позволю такому роскошному десерту испортиться. Если ты не откроешь, тогда я его сам съем… Нет, я придумал лучше! Я угощу им своих друзей! Тем более нас как раз четверо и каждому достанется по печеньке. Друзья, хотите попробовать тирамису?

Как только со всех сторон послышалось жадное согласие, кормушка заключённого отворилась. Двуликий победно улыбнулся. Он заглянул в камеру: Гарфункл, прижавшись к полу, прятался под кормушкой.

– Ты прям как ребёнок, – сказал Саймон и взял с тележки поднос. – Ладно, протягивай ручки, ты же не хочешь с пола есть?

Лёжа на спине, Гарфункл протянул под идущий к нему поднос дрожащие ладони. Он не мог не налюбоваться этим подношением. Он лежал на полу, с благоговением разглядывая большую кастрюльку, наполненную до краёв белоснежно-ароматным крэмом, рядом с кастрюлькой находились бутылка воды и пять мотков бинтов. Когда Саймон снова принялся открывать рот, Гарфункл опомнился и быстро закрыл кормушку.

– Вы помните, друзья, – обращался Саймон к примкнувшим к экранам лицам своих друзей, – каким расстроенным я покинул вас вчера?

– Простите нас, Саймон, – сказал Элвис, вслед за ним повторили и остальные.

– Ничего, ничего, не надо. Я хочу вам сказать спасибо за вчерашнее, ведь благодаря этому я познал всю доброту и благородство Гарфункла. Да! Да! Не удивляйтесь! Вчера мне было так больно, что, покинув вас, я сразу же пошёл к себе и кинулся реветь в подушку. Но он! – воскликнул Саймон, указывая рукой на дверь Гарфункла, – услышав мои рыдания… вы ведь их тоже слышали?

– Нет, – спеша ответили жильцы, а Алла Борисовна добавила, что если бы она их услышала, то покончила бы с собой.

– Разве?.. Ну хотя да, ведь я рыдал в подушку… Но какой тогда чуткий слух у моего друга, если он смог уловить мои грустные нотки!.. Ну так вот, плачу я вчера и вдруг слышу с улицы: «Са-а-аймон!.. Са-а-аймон!» – я не поверил своим ушам! Но потом опять послышалось это тянучее: «Са-а-аймон!.. Са-а-аймон!» – как будто мать зовёт своё дитя. Я подошёл к окну и тут же узнал голос – это был мой друг Гарфункл. – Двуликий повернулся к двери друга и погладил по ней рукой. – А вы слышали, как он меня звал?.. Нет?! И это не слышали?! Странно, наверное, вы спали… а! может быть, всему причина дождь и гром?!.. Да? Ну я так и подумал. И вот после этого я запрыгнул на свою гондолу и поплыл к окну Гарфункла. Вы же сами видите: дождь всё идёт и идёт, поэтому на улице без гондолы сейчас никак. К тому же я не хотел беспокоить вас понапрасну своим визитом. Ну так вот, стою я, гребу одним веслом и пою: «Santa Lucia!» – а Гарфункл в это время тянет мне навстречу руки. Когда я подплыл к нему, он сказал мне: «Саймон, не плачь!» – а я ему: «И ты не плачь, Гарфункл!» – и тогда он мне опять: «Ох, Саймон! Вырви у меня глаза и приготовь из них себе дивное мороженое! Забери их у меня, поскольку я недостоин плакать по тебе и созерцать твоё величие!» Да, да, так и сказал! Слово в слово! Но я ему ответил: «Гарфункл, ты с ума сошёл?! Из-за твоих слёз мороженое получится солёным! Разве подобает мороженому быть солёным?» После этого я увидел, как мой друг опустил глаза, и его взгляд остановился вот на этой руке. И он сказал… Гарфункл, может, ты расскажешь, как всё было?.. Тогда мой друг сказал: «Саймон, прими в дар от меня эти пальцы! Дабы они служили тебе верой и правдой!» – сказав это, двуликий заплакал. – Скрипя сердце я принял его предложение… Но вы не поверите, какое чудо произошло дальше! Дело в том, что когда я плыл к нему, то забыл захватить с собой чемоданчик. Но он мне не понадобился! Я своим глазом видел, как Гарфункл рукой просто отделил четыре пальца от кисти, при этом не пролилось ни кровинки, и вложил их в мою ладонь!.. Клянусь!.. Так всё и было! После этого он опустил свою осиротевшую руку и, с улыбкой махая другой, медленно удалялся спиной назад, пока не скрылся от меня в тумане.

В коридоре лился свой, человеческий дождь, в придачу с такими стенаниями, какие редко услышишь на похоронах. В то время, когда пять туч изливали из себя воду, Гарфункл с большим удовольствием слизывал со дна кастрюльки крэм. Момент, в который он впервые увидел печеньки, слегка подпортил ему аппетит, но только слегка, так как крэм был просто пальчики оближешь. Да, он их облизал и аккуратно положил на бинты. От них пахло коньяком.

– Ну всё, хватит. Разревелся как девчонка, – сказал Саймон, утирая слёзы. – И вы тоже прекратите плакать. Слышите? Прекратите! – крикнул он на жильцов, те сразу же затихли. – И вот сижу я вчера у себя, разглядываю подарок и думаю: «Почему я? Почему он выбрал именно меня? Разве я заслужил? Разве я отличаюсь каким-нибудь благородством, добротой?» Да это всё не то! Вы меня совсем не знаете! – отвечал Саймон на похвалу жильцов. – Я злодей… Да, это так. За свою жизнь я совершил много зла. Наверное, поэтому я стараюсь искупить свою вину, принося вам добро… Но этого не достаточно! Это не сможет искупить все мои грехи!.. И тогда я подумал: «А что если мне поднести ему дар?» Он упомянул мороженое, но разве можно сделать из пальцев мороженое? Тогда я придумал тирамису… Да, я вернул ему подарок назад. Конечно, говорят: возвращать подарки не хорошо, – но я его не просто вернул! Я залил его коньяком и сливочным крэмом!.. Мне кажется, он проверял меня… и я думаю: я эту проверку прошёл успешно. – Двуликий опустил голову и уставился на свою обезображенную руку, потом он поднял её и прокричал: – А ведь мне ничего не стоило взять эти пальцы и поставить их сюда!

Небеса разверзлись с такой силой, что Гарфункл и жильцы пригнулись на пол и закрыли головы руками. Один двуликий продолжал стоять на месте, вперив взгляд на свои стигматы.

– Ну так что ж, – проговорил Саймон, словно опомнившись ото сна, – пора принимать заказы. Гарфункл, что тебе приготовить на завтра? Гарфункл? – Саймон постучал в дверь. – Если ты не откроешь, значит, ты завтра останешься без завтрака… Ладно, как хочешь… Иоганн! А что вы желаете покушать? Не томите, я слушаю.

– Простите меня, Саймон, но… у меня ещё остала…

– О боже мой! – прокричал Саймон, подняв лицо к потолку. – Слышать больше не могу! Скажите спасибо, что на меня снизошла благодать, а то бы!..

Саймон выдохнул и подошёл к Элвису.

– Ну а вы, Элвис, чем вы меня сегодня обрадуете?

Элвис замялся с ответом.

– Простите, Саймон, но я сыт. – Двуликий глубоко задышал. – Но вы же сами видели, какие огромные были яйца! Вы даже хотели оставить мне одно на сегодня!

– Ах, да, простите, я забыл, – сказал Саймон, отпустив гнев. – Они, и правда, были… огромные… Да, да, вы правы, переедать тоже вредно. Хорошо. Муслим! Когда вы в последний раз кушали?

– Вчера.

– А, паштет… значит, вам тоже нечего мне сказать?

– Нет, почему же? – сказал Муслим, заставив двуликое лицо просиять от радости. – Я хочу рискнуть и попробовать приготовленное вами блюдо из мозгов.

– Вы это серьёзно? – радостно воскликнул Саймон, жилец кивнул. – Уф, у меня даже сердце застучало. Да-а, это очень смело с вашей стороны, но не беспокойтесь, Муслим, я всё сделаю по высшему разряду. – Официант протянул клиенту руку и, совершая рукопожатие, добавил: – Спасибо, Муслим, вы настоящий друг и эстет в кулинарии.

Далее двуликий приблизился к возлюбленной и зацеловал её ручки.

– Дорогая, вы, кажется, вчера обещали сообщить мне ответ?

– Да.

– Надеюсь, это будет: да?

– Да.

Саймон смахнул со щеки слезу и заявил:

– Я самый счастливый человек на Земле. – Возлюбленная тоже не сдержала слёз. – Какое приданое вы мне предоставите?

– Я хочу подарить вам свою самую пикантную часть – филейную.

– О.

Жених и невеста, касались друг друга лбами и плакали, опустив взгляд на свои сплетённые руки. Поцеловавшись с невестой, Саймон сказал:

– Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

– Мой тоже.

– Как давно я это ждал.

– Я тоже.

– Обещаю, что я буду обращаться с вашей попой, так как никто с ней ещё не обращался. – Саймон ещё раз облобызал руки и лицо возлюбленной. – Ну что, любовь моя, я думаю можно начинать? Какую музыку вы закажете?

– Для такого дня я уже давно приготовила ответ. Я хочу услышать «Свадьбу».

– Прекрасно… Муслим… ваш выход.

Муслим засиял от счастья.

…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,
И крылья эту свадьбу вдаль несли.
Широкой этой свадьбе было места мало.
И неба было мало и земли…

Муслим пел до тех пор, пока Саймон, слегка уставший от исполнения супружеских обязанностей, не вышел от Аллы Борисовны. Жених положил поднос и пакет с филе на тележку и, дослушав песню до конца, подошёл к её исполнителю.

– Ну а теперь, маэстро, ваш черёд. Зная ваши наклонности, я предположу, что вы снова выберете классику?[19]

– Знаете, Саймон, до того как вы меня спросили, я был уверен в том же, но сейчас, меня почему-то тянет послушать… «Белые розы».

– «Белые розы»?!.. Ох уж эта молодёжь, молодёжь! – сказал Саймон, после чего, посмотрев в сторону остальных зрителей и по-дирижёрски взмахнув рукой, проговорил: – Элвис, Иоганн, Гарфункл, на счёт три… один, два… поехали!

Из хаты Иоганна послышалась фортепианная музыка, Саймон два раза нажал на переключатель на стене, отчего выключился свет и включилась светомузыка. Саймон достал из-за пояса микрофон и, медленно переставляя перед собой одну ногу за другой, запел:

Немного теплее за стеклом, но злые морозы.
Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов.
Я их так хочу согреть теплом, но белые розы
У всех на глазах я целовать и гладить готов…

Все, за исключением Муслима, были вовлечены в процесс: Саймон пел, Иоганн играл, Элвис подпевал, а Гарфункл, ритмично кивая головой, отвечал за подтанцовку. К концу песни певец тем же неторопливым шагом возвращался к Муслиму и, допев последнюю фразу, он вытащил из-под ремня пистолет и выстрелил спящей пулей в окошко жильца. Во время операции роль первой скрипки взял на себя Элвис. Но поскольку операция была не из простых, то спустя час певец охрип и не смог продолжить пение. Несколько минут солировала лишь одна мелодия. Гарфункл чувствовал на себе долг перед жильцами, он хотел подхватить брошенное знамя. И когда «Белые розы» начали свой круг по новой, заключённый открыл рот и запел, но из-за длительного пребывания в молчании его голос был не готов к таким нагрузкам, в результате чего из его горла вышла одна какофония. Но, к счастью, никто этого не заметил. Скрип открывающейся двери операционной заглушил этот позорный дебют.

Уставший Саймон вышел из апартаментов жильца и тяжело закрыл за собой дверь. Он положил на тележку поднос с мозгами и покатил к себе. Гений Иоганна почувствовал что-то неладное – по завершении песни он не замолк, а начал играть мелодию с начала. Ответ нашёлся скоро. Спустя минуту вернулся Саймон. Он выключил светомузыку, включил свет и окончательно скрылся за дверью. Фортепиано доиграло до конца и умолкло.

Глава 6

Ночью радиатор разбудил Гарфункла, ударив его током. После Гарфункл почувствовал землетрясение – это был гром. Вода через окно поступала в камеру, словно из душа. Снова сверкнула гроза, громогласно прокричав на прощание. Гарфункл вскочил на ноги. Надвигался Апокалипсис. Гарфункл не ожидал, что на этот раз он заявится сюда без песни. Он почувствовал только, как в коридоре открылась дверь и зашумела вода.

Саймон по колено был в ней. Она поднималась всё выше и выше. Возлюбленная открыла кормушку и ласково улыбнулась двуликому, тот направил на неё пистолет и выстрелил. По воде, словно брошенный блинчик, пронёсся резкий, оглушительный хлопок. Двуликий, тяжело передвигая ногами, подошёл к Муслиму, тот пустыми глазами уставился в дуло. Выстрел. Когда Элвис проговорил: «Я люблю тебя, Брат» – пуля вышибла ему мозги. Иоганн зажался в дальнем углу хаты и, прижимая к себе кусок бедренной кости, промямлил: «Ууу меня еее…» Двуликий нажал на спусковой крючок.

Гарфункл услышал громкий стук в дверь.

– Гарфункл, открывай! – дверь снова загрохотала. – Открывай! Ты, неблагодарный!

Затем он услышал звон ключей. Заключённый подскочил к двери и принялся удерживать её за ручку. Саймон пытался открыть дверь, тяня её на себя, к сожалению для него, вода в этой борьбе играла не за его команду. Его кулак со злости опять застучал в дверь. В окне сверкнула молния. Бог продемонстрировал свой удар.

За дверью наступила тишина. Через замочную скважину и закрытую кормушку пульсировала вода.[20] Гарфункл открыл кормушку. Вода хлынула в камеру, стремительно заполняя её своим плотным потоком. Гарфункл в панике налёг на дверь.[21] Она подалась вперёд. Вода обрушилась на заключённого волной.[22] Гарфункл инстинктивно вдохнул полный рот воздуха. Он был по шею в воде.[23] По уши. По самую макушку.[24] Гарфункл оттолкнулся от пола и вынырнул головой из воды. Он касался её подбородком, а макушкой драил потолок.[25] Он задержал дыхание. Он поплыл. Он зачерпнул одной рукой. Второй. Третьей.[26] Он вдохнул. Поплыл. Сделал один мах. Второй. Третий. Ещё мах. Ещё. Ещё. Мах Трах Бах Нах Е О У Ы И А О У.[27] Он касался её подбородком, а макушкой драил потолок. Он сказал: «Поехали!» – и взмахнул рукой. Одной. Второй. Третьий мах. Четвёртый. Пятый. Шестой. Он уже у двери. Вдо-о-о-ох. Один. Два. Впереди ещё один коридор. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Он у двери. Вдо-о-о-ох. Мах. Ещё мах. Ещё. Ещё. Ещё. Он выбрался наружу.[28] [29] [30]

Вода доставала почти до крыши цеха. Его окна уже превратились в истоки. Гарфункл голышом в страхе барахтался по воде. Дождь ещё яростней налёг на приклады орудий. Вдали ударила гроза. Если она нанесёт свой удар вблизи – освобождённому несдобровать. Яростно двигая руками и ногами, он направился к крыше цеха. То, первое здание с мертвецами, полностью скрылось под водой. Подплывая к краю крыши, Гарфункл заметил появлявшуюся с противоположного ската и двигающуюся к нему навстречу фигуру двуликого. Освобождённый кинулся прочь. Саймон был раздет по пояс. Он, выпрямившись, стоял на коньке крыши и глядел Гарфунклу в лицо, впервые являя ему своё обезображенное плечо. Он отвёл в стороны полусогнутые руки. Оружия в них не было. Блеск молнии озарил всё пространство, словно днём. Гарфункл не знал, куда ему деваться. Кругом была сплошная вода. Саймон одной рукой призывал Гарфункла вступить на ковчег. Он спустился с краю и протянул ему искалеченную кисть, второй, чтобы не упасть, он держался за крышу. Прогремел гром. Гарфункл закричал. Он испуганно подплыл к двуликому. Он находился в метре от его помощи, не находя смелости принять её. Саймон с немигающим глазом и немым выражением лица смотрел на Гарфункла, тот отвернул от него голову, вглядываясь вдаль. Там виднелись попеременно освещаемые молниями облака – богу никак не удавалось зажечь зажигалку. У Гарфункла не было выхода. Он протянул двуликому свою обезображенную руку (почему?), с которой вода смыла все бинты.

Их ладони спасительно тянут друг к другу свои линии жизни, чтобы соединить их и стать одним целым. Их укороченные фаланги пальцев нацелены друг на друга. Они соприкасаются.

Гроза взорвалась где-то рядом.

Глава 7

Кто-то светил ему фонариком в глаз. Он и она переговаривались. В голове стоял шум.

– Как вы себя чувствуете?

– Что со мной произошло?

– Вы полтора месяца пролежали в коме. Вы попали в аварию… Вы вылетели через лобовое стекло и… пронеслись несколько метров головой по асфальту.

– А рука? – спросил он, подняв левую руку с прибинтованной к ней гранатой (большой палец служил чекой).

– Вы, к сожалению, лишились четырёх пальцев.

– А… насколько серьёзно с головой?

Доктор посмотрел на скрытую под повязкой часть головы, бинты с которой переходили на плечо, и, выдохнув, произнёс:

– Жить будете.

– К вам посетитель, – сообщила медсестра, открыв дверь в палату.

Вошла девушка. Его жена. Она прикрыла рукой рот и испуганно зашагала в его сторону.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, до этого несколько минут молча, со страхом поглядывая на его лицо. Она сидела с его здоровой стороны и сжимала его ладонь.

– Нормально, – сказал он, слегка кивнув головой и тяжело опустив веки.

– А что ты делал там?

– Где?

– На дороге. Ты не помнишь: куда ты ехал в тот день? – Он смотрел на неё, напрягши единственную бровь. – Ты за кем-то гнался? Или что? Просто я узнавала у тебя на работе, и мне сказали, что вы на той дороге не работаете и они тебя туда не посылали… Ты не помнишь: куда ты ехал?

– Нет.

Ложь.

– А ты хоть что-то помнишь?

Он пожал здоровым плечом.

– Не знаю… дождь… и дождь.

– А-а когда ты был в коме?

– Ничего… Единственное, я не очень-то удивился, когда узнал, что со мной… рука… лицо.

– Вы готовы? – спросил доктор, оглядывая супружескую пару.

– Может, тебе лучше уйти?

– Нет, я останусь.

Доктор осторожно слой за слоем снимал с головы бинты. Под ними скрывалась красная кожа с впадиной в глазнице, бордовая дыра на носу, полузакрытый из-за отсутствия губ рот, за которым виднелись несколько обломанных зубов, лысый череп с огромными швами вокруг вмятины…

Жена вскрикнула и, зажав рукой рот, выбежала из палаты.

* * *

Он стоял перед зеркалом в служебной форме, вглядываясь в своё новое отражение. Когда он по поводу своего будущего в первый раз явился на работу, то услышал от начальства намёк, что они не желают иметь в своём строю сотрудника с такой внешностью. Он шёл напролом. Они обязали его пройти тщательное медобследование и тесты по профподготовке. У них ничего не вышло. С тех пор он всегда старается глядеть на них пустым глазом.

Он подошёл к дверному проёму кухни и приложил половину лица к косяку, скрыв за ним своё уродство. Жена мыла посуду, оставшуюся после завтрака. Она повернулась к нему. Это был он. Он улыбнулся ей. Она ответила тем же.

– Нам надо развестись. – Услышав это, она отвела от него взгляд и уставилась в раковину. – Не порть себе жизнь. За то, что ты будешь постоянно плакать и дрожать при виде меня, тебя в раю по головке не погладят.

Он ушёл.

Вечером начался сильный ливень.

Он сидел в стоящей на обочине машине. В зеркале он увидел свет фар. Он вышел из машины. Он встал с краю дороги и замахал жезлом. Водитель его, кажется, не замечал. Несмотря на вечер и непогоду, тот ехал довольно быстро. Перед гаишником взвизгнули тормоза. Машина пролетела пятьдесят метров от того места, где он стоял, чудом не свалившись в кювет.

Гаишник крепко сжимал в руке жезл, наблюдая, как тот рассекает одну каплю за другой. В этот момент с гаишником что-то произошло. Внезапно он стал наполовину не тем, кем был раньше.

Он не спеша шёл к водителю и, держась рукой за козырёк фуражки, кланялся дождю.

Он постучал в стекло. Дождь барабанил громче. Он постучал сильнее.

– Открывайте!

Рука яростно забила по стеклу. Оно опустилось.

В глазах гаишника появился испуг, когда он увидел ужаснувшееся лицо водителя. Но спустя секунду он опомнился и улыбнулся своему старому отражению…[31]

Утя Пункл

Жил да был на свете утя, и звали его все Пункл…

Почему Пункл?.. Отвечай!

Ну, на это есть несколько причин. Во-первых, когда сородичи в шутку переворачивали утю на спину и, что есть силы, надавливали ему лапой на живот, то из его клюва вырывался звук «пфьюнкл», похожий на тот, что звучит, если сдавить пустую бутылку из-под моющего средства, тогда ещё из неё вырывается пузырь и лопается. А ещё потому что утя постоянно уходил плакать на озеро – он очень часто плакал – слёзы падали на гладь воды, разбивались, и слышалось их предсмертное «пункл… пункл… пункл…» Видя, что он опять идёт грустный на озеро, остальные утята и утки говорили: «Ха, опять пунклать пошёл». А ещё…

Довольно. Мы тебе верим.

Да мне не тяжело… Ну, как скажете.

Пункл был гадким утёнком. Он был вдвое меньше своих ровесников, и те пользовались этим. Некоторые вымещали на нём свою злобу, а некоторые демонстрировали свою недюжинную силу. Да даже взрослые иногда возьмут да и ущипнут его клювом за жопу.

Мы думали, это детская книга.

А разве у детей нет жопы?.. То-то же.

И вот случилось так, что после очередного поджопника утя снова отправился к озеру – но оно, увы, оказалось всё занято утками, лебедями и гусями. Не было ни одного свободного места, чтобы уединиться и попунклать. Но нашего утю это не остановило – он плыл, плыл, плыл без остановки до тех пор, пока до него не перестал доноситься смех обидчиков. Здесь было так тихо и хорошо, что Пунклу расхотелось плакать. Он делал всё, что хотел. Он погружался в воду, садился рыбкам на спину и изучал дно пруда, покуда у него хватало дыхания. Он разгонялся по воде и нырял в неё, а затем, выныривая оттуда, совершал такие сальто-мортале, что позавидовал бы сам дельфин! Вдоволь насладившись свободой, счастливый утя поплыл назад к себе – и тут случилось страшное! – Пункл забыл дорогу домой. Он кружил туда-сюда, туда-сюда, но всё было напрасно. Выбившись из сил, утя сел на бережок и запунклал.

А с чего ему пунклать? Пусть остаётся здесь: занимается дайвингом, водной акробатикой. Чего ему плакать, если его там постоянно обижают?

Потому что у него там были родители! Хоть они и не любили его, но уте нравилось осознавать, что он не один, что у него есть семья. Какая-никакая, но она у него есть. А здесь он остался совсем один. И разве сможет он в одиночку прокормиться? Дома он шёл со всеми на кормёжку: стоял в сторонке и пощипывал травку. Он видел, что едят остальные и понимал, что это съедобное. А здесь? Что если он щипнет не ту травку и у него случится кровавый понос? Кто его спасёт? Кто ущипнёт его за жопу, закупорив тем самым очко, дабы он не умер от обезвоживания и потери крови?.. Никто.

…Когда слёзы закончились, утя побрёл по бережку, с голодной осторожностью разглядывая каждую травинку. Он углублялся всё дальше и дальше, дальше и дальше, пока не оказался на дороге, по краям которой стояли дома. В одном из этих домов его и заметила маленькая толстенькая старушка. Из-за такой фигуры детвора прозвала её «квадратный человечек», но для всей деревни она была просто Бизнес-фрёйляйн, поскольку приехала сюда из Германии, где занималась в основном тем, что претворяла в жизнь свои бизнес-идеи. Она и здесь норовила что-нибудь да устроить, но пока у неё ничего с этим не ладилось. То ли виной этому становились русские скудоумие, зависть и враждебность, то ли не подходящие для этого места немецкие точность и расчётливость. Не знаю, мы поймём это в дальнейшем, поскольку только что в голове Бизнес-фрёйляйн загорелся гениальный бизнес-план. Глядя на утю, она решила:

a) забрать утёнка себе;

b) на корм тратиться не надо (вода и трава есть везде), а как быть зимой, тоже не проблема: она украдёт у соседа мешок зерна – не впервой ей обходить жадность русских;

c) когда утёнок подрастёт и станет уткой, она просто выпустит её к остальным гуляющим у дороги утакам, где они её там бесплатно оприходуют;

d) появятся утята: кого-то она в дальнейшем продаст, кого-то съест, а оставшихся будет разводить;

e) она заработает на этом миллионы и вернётся в Германию, чтобы утереть носы тем, кто насмехался над ней, из-за чего она и уехала с позором в Россию.

Оприходуют? Это уже точно не детская книга… Пойдёмте отсюда, дети, не будем травмировать вашу детскую психику… Придумал тоже – Пункл! Да сказал бы прямо, что…

Бизнес-фрёйляйн открыла калитку, вышла на дорогу и лёгкой поступью двинулась в сторону ути. После чего тут же остановилась, так как впереди возникла угроза: напротив неё, на равном расстоянии до ути, навстречу ей шёл один из жителей деревни – поляк пан Долбоешко. Бизнес-фрёйляйн ускорила шаг – пан тоже. Она остановилась – пан тоже. До Пункла каждому оставалось 20 метров. Физические данные были явно не на стороне немки: она весила вдвое больше, рост был на полметра меньше, а длина ног в два раза короче. Придётся брать хитростью. К счастью, удача была на её стороне: как раз в это время открылась дверь дома, который располагался напротив ути, и на крыльцо вышел глава деревни Пётр Кузьмич. Ни один спорный вопрос в деревне не разрешался без его участия: он отлично знал право. Бизнес-фрёйляйн тем более. Она сразу же сообразила, что надо первой заявить свои права на утёнка, тогда если пан Долбоешко возьмёт его себе, то это будет считаться кражей.

– Herr Кузмиц! – кричала немка в сторону Петра Кузьмича, тот, не зная, как на это реагировать, неуверенно ткнул себя пальцем в грудь. – Ja, ja, ты, Herr! Видишь утка?.. Это… мой утка! Verstanden? Мой! А вот он! – Бизнес-фрёйляйн указала рукой на поляка, тот испуганно остолбенел и забегал глазами. – Он вор! Вор! Арестуйтен его! Он хо-теть заб-рать… мой утка!..

Дальше Бизнес-фрёйляйн перешла на совсем непонятный немецкий: она яростно размахивала руками, иногда соединяла воедино предплечья со сжатыми кулаками и прижимала их к груди… А Пётр Кузьмич тем временем подозрительно разглядывал пана Долбоешко, пока тот, не выдержав угрызений совести, не капитулировал и не ушёл в свою сторону, следом за ним и сам глава украдкой забежал в дом. Бизнес-фрёйляйн остановилась тогда, когда застрекотали сверчки; солнце, заскучав от сказки – это были явно не братья Гримм, – медленно и как можно более незаметно, чтобы не обидеть рассказчицу, опускало голову на подушку. На улице было безлюдно. Утя Пункл сидел на прежнем месте и клевал клювом. Бизнес-фрёйляйн подошла к нему, положила его себе на ладошку и счастливая побежала домой.

Всё шло по плану. Утёнок был у немки, она даже совсем не боялась, что его кто-нибудь украдёт: вся деревня знала, что «это её утка». Травку Пункл щипал, не зная в этом усталости. (На следующий день после заселения он всё так же не решался притронуться к зелени и на все уговоры Бизнес-фрёйляйн упрямо вертел головой. Но когда Бизнес-фрёйляйн сорвала пучок и с большим аппетитом съела его на глазах ути, тот отбросил страх в сторону и радостно принялся за еду.) На пруд Бизнес-фрёйляйн ходила вместе с ним: утя плавал, а она, находясь в воде и вытащив из неё нос, глаза и уши, как бегемот, следила, чтобы утю не утащили дикие звери. Как говорилось раньше: украсть зерно для Бизнес-фрёйляйн – не проблема. Она была большим мастером в воровстве, в будущем мы убедимся в этом сами. Бизнес-фрёйляйн по-настоящему полюбила Пункла, она ради него украла даже два мешка зерна. Один она припрятала на зиму, а из второго брала зерно и вручную толола его в ступе, чтобы утя мог его проглотить.

Утя Пункл рос не по дням, а по часам. Бизнес-фрёйляйн не могла нарадоваться на свой бизнес-проект, пока… пока не наступил тот день, когда утя превратился в прекрасного утака. Немка с ужасом взяла тогда Пункла и, перевернув его на спину, увидела у него между ног огромную мошонку размером с кулак.

Н-да… кто же знал, что такой маленький утёнок окажется утаком. Да таким утаком, что его размерам позавидует и сам гусь! Бизнес-фрёйляйн в ту же секунду разлюбила Пункла. Он стал причиной её очередного бизнес-провала. Она не высыпалась по ночам из-за его храпа: в целях безопасности она поселила его в соседней комнате. Она похудела на 10 килограмм, совершая каждодневные прогулки и купания в пруду. А он! Как у него только хватило смелости отрастить себе яйца!

Бизнес-фрёйляйн решила восполнить свои потерянные килограммы. Она взяла Пункла под мышку (он нежно тёрся шеей о её грудь), в другую руку взяла топор и направилась к пеньку, жаждая скорее окропить землю кровью виновного. Когда немка замахнулась топором, Пункл крякнул в сторону дороги. Бизнес-фрёйляйн повернула голову и увидела второй бизнес-проект. Там, на дороге, жительница деревни, украинка пани Майданенко, выгуливала стайку роскошных уток: они широко шагали своими длинными ногами, их груди были набухши от молока – дои не хочу. Забегая вперёд, скажу, что этот пункт Бизнес-фрёйляйн, негодуя, вычеркнет в первую очередь. Бизнес-фрёйляйн, раскрыв рот, наблюдала за процессией, рука её расслабилась и она уронила топор – он вонзился в пень в сантиметре от клюва Пункла. Пункл, испуганно закричав и замахав крыльями, выпорхнул из немецкой хватки и вслед за Бизнес-фрёйляйн принялся жадно всматриваться на красоток.

– Добридень, – на ходу обратилась к немке пани Майданенко, замыкая парадный строй.

– Guten Tag, – сказала Бизнес-фрёйляйн и, провожая пылающими глазами уток, она решила:

a) похитить утку;

b) доить утку;

c) закрыть её с утаком, чтобы он её оприходовал;

d) появятся утята…

e) она заработает на этом миллионы…

Было 4 часа 00 минут по московскому времени, когда агрэссор, преодолев высокий деревянный забор, вторгся на украинскую территорию – у Бизнес-фрёйляйн был особый талант пересекать границы. Она подошла к сараю и… со скрипом отворила дверь – но, заметьте, Бизнес-фрёйляйн ни чуточку не забеспокоилась по этому поводу. Пани Майданенко обладала очень чутким сном. Она проснулась, выглянула в окно и поразилась: Бизнес-фрёйляйн, маршируя с уткой в руках, направлялась к забору, подойдя к нему, она засунула добычу себе между ног, села на неё и, вытянув под углом вверх руку, с криком: «Sieg Heil!» – перелетела через забор. Хохолка не могла поверить своим глазам. При любой другой ситуации она незамедлительно бы обратилась к Кузьмичу, требуя вернуть утку и наказать воровку. Но сейчас! Разве он не сочтёт её сумасшедшей?

Сочтёт. В этом и заключалось мастерство немки. Её сосед например, заслышав ночью шорохи в амбаре, боится даже выглянуть в окно. Чего он только не навидался от неё! Какие только перформансы она ему не устраивала!..

Ну, а что насчёт полёта через забор, то это был дар от бога. Бизнес-фрёйляйн со своими маленькими толстыми ножками обладала невероятной способностью прыгать 5 метров в высоту. Вы представляете себе? 5 метров! Супергерой не иначе.

Всё шло как нельзя лучше, за исключением вышеупомянутой дойки, ведь чтобы доить – нужно сначала родить! Утак и утка занимались любовью днями и ночами напролёт. Они буквально похитили любовь у всего мира и пользовались ею как могли. Чтобы интерес к похищенной не угасал, Бизнес-фрёйляйн подарила уткам камасутру. А чтобы позировать было удобнее, немка предложила им свою кровать – они согласились. После них оставалось столько пуха, что немке с удовольствием пришлось добавить в бизнес-план пункт о его продаже в набивоподушечную фабрику.

Затем наступила осень. Яиц всё не было. Дошло до того, что Бизнес-фрёйляйн не выдержала и как-то ночью ворвалась в спальню к голубкам: она взяла утку за ноги, стащила её с кровати, перевернула на спину, включила фонарик… сорвала с утки трусы и… мохнатка была на месте. Чтобы окончательно убедиться в её сущности, Бизнес-фрёйляйн обслюнявила палец и сунула его внутрь. После этого в утиных отношениях случился небольшой разлад. Пункл не мог простить измену любимой. Он по собственной воле перешёл ночевать на диван. Лишь через несколько дней, когда Бизнес-фрёйляйн подсела к нему и убедила его, что это было изнасилование и что утка никак не могла противостоять обидчику в той ситуации, Пункл простил возлюбленную. Но после этого уже утка не могла простить утаку его бездействие во время изнасилования. Лишь тогда, когда Бизнес-фрёйляйн пригрозила уткам топором, в семью наконец-таки вернулись лад и гармония.

Зима оказалась морозной, из-за чего все домочадцы вынуждены были спать втроём в одной кровати – занятия любовью в то же время не прекращались. Денег на отопление и электричество не было. Набивоподушечная фабрика отказалась принимать пух, поскольку тот был весь в утиной сперме. Немка и утки не проявляли особого желания возиться с их мытьём. В феврале случилось чудо! Когда Бизнес-фрёйляйн в одно утро силком принялась вести утку к гинекологу, из той выпало яйцо. Затем второе, третье, четвёртое, пятое… Их было ровно 39. Яйца уложили на кровать. Бизнес-фрёйляйн и утки вместе согревали их своим теплом. С наступлением сильных февральских морозов Бизнес-фрёйляйн отбросила брезгливость и вымыла весь пух. Денег с их продажи было так много, что хватило бы на оплату отопления и света за весь год.

Наступил март. Начали проклёвываться яйца. Вылупились все птенцы: они были вылитые мама и папа. За исключением одного. У него даже не хватило сил самостоятельно пробить скорлупу. Пункл сразу же счёл его отцом – насильника. Насильник с помощниками аккуратно отломали скорлупки – а там, под ними, прятался такой маленький утёнок, что он мог бы поместиться у вас на подушечке большого пальца! Пункл запретил утке подпускать этого гадёныша к своей груди. Бизнес-фрёйляйн чувствовала свою вину и ответственность перед этой крохой. На этой почве у ней появилось молоко. Видели бы вы, с какой нежностью она кормила утятю: она аккуратно усаживала его себе на колени и, чуть приподняв футболку, не нагибаясь, вставляла сосок ему в клюв. Утятя заметно набирал в весе, но всё равно ему было ещё очень далеко до своих братьев и сестёр. Когда у него начались прорезаться зубки, пришлось отлучить его от груди. Спустя неделю утятя сказал Бизнес-фрёйляйн: «Mutti». Но даже и это не заставило отца смягчиться к сыну: он счёл его речь невнятной. А когда утятя, чуть повзрослев, начал называть Бизнес-фрёйляйн папой, Пункл его окончательно возненавидел.

Пункл с большим удовольствием переворачивал утятю на спину и прыгал своей огромной ступнёй по его животу; идя сзади него, он просовывал ему клюв между лап, а затем пинал им утятю под зад; не было ни дня, чтобы он не ущипнул его за жопу. Утятя молча выносил эти побоища. И вот однажды случилось так, что Пунклу стало скучно и он вновь принялся искать по двору этого гадёныша, но того нигде не было. Тогда Пункл направился к пруду и вдруг, подойдя к росшим у берега кустам, он услышал знакомые «пункл… пункл… пункл…» Он поднял из-за кустов голову и увидел плачущего утятю. Отец не выдержал и убежал прочь. Он рыдал, прогоняя со слезами всю свою ненависть к сыну. И только тут он впервые вспомнил своё детство: издевательства, побои, насмешки… Пункл возненавидел себя.

Вернувшись домой, утятя застал семью за пощипыванием травки. Он присоединился к ним с краю и принялся срывать истоптанные, иссохшие ростки. Когда он, опустив голову, тяжело пережёвывал пищу, на него неожиданно грянула громадная тень. Утятя поднял глаза – это был его отец. Пункл подошёл к нему со спины, просунул клюв ему между лап, а затем… осторожно поднял сына над землёй и, неся его на голове, направился к самым сочным зеленям.

Пункл полюбил утятю. Он обучил его дайвингу, сальто-мортале, верховой езде на рыбах. Каждый день они гуляли от дома до пруда и обратно и просто разговаривали – обо всём. Отец дал сыну имя – Пунклав. Пунклав стремительно рос, догоняя своих братьев. Пункла это не удивляло, он вспомнил себя: он был таким же маленьким гадким утёнком, который буквально за одно лето превратился в прекрасного утака. Когда он вспомнил всё это, его сковал страх. Бизнес-фрёйляйн не скрывала от родителей, что ей придётся избавиться от их детей: ей нужны только двое уток, не больше, способных ежегодно приносить большой и крупный приплод. И Пункл испугался. За себя. Ведь если Бизнес-фрёйляйн увидит, каким станет Пунклав, когда вырастет, то она убьёт его отца, а потом и мать, ведь ей ничего не будет стоить украсть новую утку, чтобы не допустить опасного для её бизнеса кровосмешения. А то, что сын станет крупнее отца, Пункл не сомневался. К тому же у Пунклава уже сейчас произношение немецкого было лучше, чем у него. Обдумав всё это, Пункл решил избавиться от соперника: во время очередного купания он задержит его под водой и даст ему утонуть.

Сын предложил соревнование: кто быстрее добежит до пруда. Отец бежал быстрее, но ненамного, пройдёт месяц, и сын будет его перегонять. Приближаясь к финишу, Пункл замедлился и дал себя победить. Пунклав, не останавливаясь и радостно вскинув вверх крылья, окунулся в пруд. Пункл с болезненной улыбкой посмотрел на сына… и прослезился. Чтобы скрыть это, он погрузился в воду. Оба были под ней. Пунклав оттолкнулся ото дна и, неся в клюве жемчужину, подплыл к отцу. Он видел, как отец широко улыбался, радуясь его находке, а из любящих глаз наверх медленно поднимались мутные капли… Я не могу. Пункл опустился на самое дно и, отпрянув от него своими мощными ногами, стремительно направился к сыну. Он вонзил ему клюв в жопу и, вынырнув из воды, унёс сына высоко в облака. Оба плакали. Пунклав крепко сжимал клюв, чтобы не выронить жемчужину, а Пунклу ничего не стоило раскрыть рот и разорвать этим движением сына надвое. Преодолев по воздуху значительное расстояние, Пункл аккуратно приземлился на сушу и, сморкнувшись, сбросил на неё Пунклава. Затем он повернулся и тут же унёсся прочь, оставив сына одного на чужой для него земле. Пунклав не знал, что здесь родился его отец.

В отличие от отца Пунклав не встретил здесь враждебного отношения к себе, ведь он уже был не таким маленьким, как раньше. Сородичи с радостью приняли его в свою компанию. К концу лета он полностью повзрослел. Ещё никто никогда не встречал здесь таких больших птиц. (У Пунклава были настолько большие яйца, они с такой силой тяготили его вниз, что летать у него получалось только в вертикальном положении.) Вскоре Пунклав обзавёлся семьёй. А спустя время – при приближении холодов – он по-настоящему понял, что значит получать удовольствие от путешествия. Когда они своей дружной утиной стаей возвращались с курорта назад, Пунклав углядел на земле знакомую местность: дорогу, дом и участок с небольшим сараем, возле которого беззаботно, под крылышко, прогуливалась пара водоплавающих, большой утак и утка с надетыми на ней трусами.

Пунклав не мог найти себе покоя: воспоминания одно за другим проплывали у него перед глазами. В конечном итоге он решил навестить своих родителей. Пунклав попрощался с семьёй и, пообещав к вечеру вернуться, отправился в путь – жена и дети не хотели его отпускать. Подлетая к своему старому дому, Пунклав заметил устремлённый на него взгляд утака. Пунклав плавно приземлился на двор и, чиркая по земле мошонкой, подошёл к утаку. Он не сразу узнал отца: тот отрастил себе длинные усы. Отец и сын долго, не проронив ни звука, смотрели друг на друга. Весь двор, утираясь слезами, лицезрел их встречу. Услышав на улице рыдания, в окно выглянула Бизнес-фрёйляйн – и у неё загорелись глаза. Она ещё никогда не встречала таких больших птиц. Это был настоящий пингвин! Глядя на него, Бизнес-фрёйляйн составила в голове гениальный бизнес-план:

a) забрать пингвина себе;

b) убить Пункла (он себе слишком много позволяет, она не даст ему стать главой деревни);

c) убить утку (она уже старая, по двору разгуливают утки гораздо лучше неё);

d) закрыть пингвина с молоденькой, чтобы он её оприходовал;

e) появятся пингвиноутята…

f) она окончательно заработает на этом миллионы…

Пунклав был намного выше Пункла. Сын потянулся к отцу. Они обнялись. Пунклав чувствовал на себе безмолвное, исполненное покаяния рыдание отца – тот содрогался от него. Держа друг друга в объятиях, они наконец-то оба – такие похожие и такие разные! – поняли, что роднее друг друга у них никого нет, не было и не будет. Любовь победила боль, обиду, предательство… Пункловы зажали её между собой и с этого момента никогда, НИКОГДА больше её от себя не отпустят.

Отец и сын плакали до тех пор, пока у обоих не иссякли слёзы. Когда Пунклав поднимал голову с отцовского плеча, то заметил бегущую к нему с тесаком немку. Он оттолкнул отца в сторону и взмыл вверх. Но яйца! Бизнес-фрёйляйн подпрыгнула на 5 метров и ухватилась за них. Тщетно махая в воздухе своими конечностями, Пунклав не в первый раз с расстройством заметил, насколько сильно яйца влияют на его ускорение. Спустя несколько секунд Мэри Поппинс элегантно спланировала на землю и тут же подрезала добыче крылья. Затем она взяла под мышку Пункла и отнесла его к пню. Она отрубила Пунклу голову. Всё, теперь ничто не сможет помешать ей закончить бизнес-проект.

Правда, Бизнес-фрёйляйн не знает, что Пунклав не может иметь детей, поскольку отец ещё в детстве отбил ему все яйца. А что касается его семьи – то его жена ещё та шалава.

Другой мир

Закулисье модного показа. Все модели ногти себе грызут в ожидании директорши модельного агентства и её озвучивания итога мероприятия (а может, всё-таки от голода?). В стороне от девочек стоят два модельера: один маленький толстенький с короткой стрижкой на голове, несмотря на то что ему нет ещё и сорока, волосы у него по краям седые – то ли он их красит, то ли… хрен его знает, – второй высокий и худой, как карандаш, с длинными прямыми чёрными волосами, стянутыми сзади резинкой (ну не спереди же) и с моднявой козлиной бородкой. Модельеры понимают, что они профессионалы своего дела и поэтому волноваться им незачем.

Открылась дверь, и в помещение продефилировала директорша. Она с серьёзным лицом оглядела модную толпу и провозгласила:

– Показ прошёл на ура!

Девочки запрыгали от счастья и с радостными воплями принялись махать друг против дружки кистями рук. Модельеры посмотрели на них недоумённо, как на маленьких детей, – и сделали то же самое.

Идёт подготовка к следующему модному показу: маленький поправляет платье на плоскогрудой модели (модели все плоскогрудые), а высокий на своём примере показывает, как правильно ходить по подиуму. Подготовка шла полным ходом, пока не хлопнула дверь и обычной походкой не вошла директорша. Она с серьёзным лицом оглядела ряженых и провозгласила:

– Агентство закрывается! Мы – банкроты!

Этим заявлением она, словно Горгона, превратила всех в камень. Спустя минуту, когда чары прекратили своё действие, девочки принялись реветь в обнимку, положив свои головы друг дружке на плечо. Модельеры, в свою очередь, подошли к директорше и, широко раскрыв глаза, в один голос спросили:

– Почему?

– Потому что ту лабуду, что вы шьёте для показов, никто не носит.

Модельеры обескураженно посмотрели друг на друга и снова обратились к главной:

– Как не носят?

– Да вот так. Вы на мир поглядите! Не на тот, в котором вы живёте, среди павлинов, а на обычный мир, на обычных людей. Поглядите, в чём они ходят, что им нужно! Вот посмотри на это. Что это? – спросила директорша, указывая рукой на плачущую модель в шубе-топике и шубах-шортах. – Что это, по-вашему? – Модельеры от нахлынувшего на них заикания не смогли выговорить ни слова. – Это ваша зимняя коллекция, правильно? – Модельеры бешено закивали. – Кто, по-вашему, будет ходить в мороз вот в этом?!.. Людям нужна обычная одежда: удобная, тёплая зимой и… нетёплая летом! Понятно? А эту чушь пусть тиктокеры носят!

У маленького и высокого потекли слёзы. Маленький отёр рукой глаза и размазал по лицу тушь. Директорша поначалу гневно глядела на них, но потом у неё сжалось сердце.

– Простите, мальчики, – сказала она и обняла обоих за плечи, – я вам сочувствую.

Она отпрянула от них, посмотрела ещё раз на эту печальную картину и добавила:

– Что же с вами станется?

По телефону:

– Да.

– Приветик, дорогуша, давно не созванивались. Как у тебя дела? – говорил маленький высокому.

– Неплохо. Не жалуюсь.

– Правда? А у меня, знаешь, совсем плохо. Не знаю, как дальше быть.

– А что такое?

– Да вот за квартиру платить надо, а нечем.

– А где ты живёшь?

– Там же.

– Там же?! А работаешь ты где?

– Нигде.

– Э, друг, как же ты тогда собираешься платить за неё?

– Я поэтому и звоню: не одолжишь мне взаймы немного денег?

– Сколько?

– 200 тысяч.

– Ну ты даёшь, друг! У меня таких денег нет.

– Да? жаль. А как же ты живёшь тогда?

– Снимаю однокомнатную.

– Однокомнатную?!

– А ты что хотел? Жить надо по средствам. К тому же я её вместе с друзьями по работе снимаю, втроём живём. Так что, это я ещё в выгоде.

– ?!А где же ты работаешь?

– Асфальт кладу.

– ?!

– …Нас там в бригаде пять человек. Работаем сообща, помогаем друг другу. Работа не тяжёлая: почистил ямку, засыпал щебёнкой, утрамбовал, потом залил всё это битумом, постелил картонку, потопал немножко по ней – и всё! готово!

– А получаешь ты сколько?

– 20.

– 20?!

– Это мне ещё повезло! В других местах и меньше получают.

– ?!

– Алло? Ты здесь?

– …да, да.

– Ты тоже иди, устройся куда-нибудь. Дорожные работники, я слышал, заняты – не наймёшься. Так что это я в последний вагон запрыгнул. Иди на завод. Или на стройку, или дворником наймись, да куда хочешь! Работы пруд пруди. Здесь самое главное – в коллектив влиться. У меня с напарниками дружба – плойкой не прожжёшь. Вечерами после работы вместе собираемся, как ребята говорят: на потрахушки. Девочек снимаем…

– Как?! И ты тоже?!

– Я? Упаси господи, нет, конечно! Я так, чтобы от коллектива не отбиваться: выпью, поговорю, посмеюсь и домой спать…

– …Ну, так что сами видите: работа не очень тяжёлая, коллектив у нас дружный… и зарплата немаленькая. Я вам так скажу, ни на одном другом заводе вы ничего лучше не найдёте. Ну так что, вы согласны? – сказал директор завода, протягивая маленькому руку.

Маленький подумал-подумал, огляделся по сторонам, на работников и их рабочие места, и с отчаянием пожал руку.

– Вот и хорошо! Вы сделали правильный выбор!

– А можно спросить?

– Да, конечно, спрашивайте.

– А можно быть здесь в своей одежде?

– Да, приходите сюда в своём, а потом переоденетесь. Рабочую одежду забирать домой необязательно.

– А-а можно тогда её приукрасить?.. Фасончик там… драпировочку…

Все работники завода после окончания своей смены моются в общем душевом помещении. Всюду звучат их разговоры между собой. Один только маленький стеснительно трёт себя губкой и намыливает шампунем свою почти седую голову. Как ни хочется, но ему приходится слышать беседы коллег.

– Эй! – обратился один из моющихся работников к своему соседу по душу, большому двухметровому здоровяку, – у меня тут мыло упало, не поднимешь?

– Я тебе подниму! Ща возьму и самого тебя без мыла нагну на.

Публика засмеялась от этой сцены да и сами актёры тоже, один маленький недоумённо смотрел на всё это и думал: «И что здесь смешного? И почему они постоянно шутят про нас?»

Маленький с подносом еды подходит к одному из длинных, протяжённых столов. Места с краю оказались заняты, поэтому он садится ближе к центру. Постепенно столы заполняются. Работники поснимали перед обедом верхнюю рабочую одежду и сидят сейчас в своих обычных футболках. Маленький, чтобы не отбиваться от коллектива, тоже обедает в простой серой футболке, но, несмотря на это, он продолжает ощущать себя в их компании серой вороной. Одним из последних к столу подходит тот самый большой работник. Среди едоков поднялся хохот. Работники смеялись над видом большого: на нём была розовая обтягивающая футболка.

– Что такое? – озадаченно спросил он, ставя поднос на стол.

– Ты что, у жены вещи воруешь? – сказал один из работников и прыснул от смеха.

– А что такое? – спросил большой, осматривая себя сверху и действительно не понимая, в чём дело.

– Дай-ка взглянуть, – сказал другой работник и подошёл к большому, – может, там у тебя, под розовой маечкой, ещё и кожа голубая?

Все на пол чуть ли не повалились со смеху, а сам объект шуток в ответ наигранно сострил смеющуюся гримасу, давая понять, что он не видит здесь ничего смешного. Когда он собирался сесть, из-за стола встал маленький и на крыльях направился к нему – маленький захотел влиться в коллектив и стать своим.

– Так, так, посмотрим, – говорил он, оттягивая на себя футболку большого, – она у него ещё и с заниженной талией! – Маленький загоготал от удовольствия, работники с переглядкой посмеивались. – Рукава укороченные, вырез на груди, явно немужской, хи-хи, блёсток только не хватает. – Маленький закусил большой палец и, сосредоточенно глядя на футболку, добавил: – Да-да, у меня подружка точно в такой же ходила, угу.

Смех с каждой репликой постепенно сходил на нет, но маленький этого не замечал. Он ущипнул на животе большого футболку, потянул её на себя, задрал вверх голову, в профиль и, смотря на большого одним глазом, как попугай, сказал:

– Ты чё, педик? а?

Почему здесь всё так серо? Бельё на кроватях, стены, лампа на потолке. А одежда? Почему нельзя сделать её поярче? К чему эти серые халаты?.. А повязки? Ну разве это модно? Да и сами врачи несильно отличаются от нас – все в белом… Почему везде такой мрак? Маленький потянулся рукой к лицу, чтобы утереть слёзы, но дотронувшись до забинтованного носа, тут же отдёрнул её и застонал от боли. В палату вошла медсестра.

– Как вы себя чувствуете?

– Голова болит.

– Ну, это нормально. От сотрясения мозга она всегда болит. Ну ничего, завтра мы вас выпишем отсюда. Может, у вас есть какие-нибудь вопросы ко мне? – спросила медсестра, улыбаясь и суетливо стоя возле кровати маленького, тот медленно повёл головой в стороны. – Ладно, тогда не буду вам мешать… Ах да, совсем забыла, когда вы спали, к вам приходил ваш друг… высокий такой, с бородкой. Он не захотел вас беспокоить. – Медсестра с глупой и счастливой улыбкой застыла на месте. – Ах да! Что это сегодня со мной такое? Всё забываю. Он передал вам пакет. Я сейчас.

Медсестра вышла из палаты, а спустя время вернулась, неся в руках прозрачный пакет с апельсинами (ну а с чем же ещё?). Она положила его на прикроватную тумбочку и снова застыла на месте, уставясь на маленького.

– Какой у вас друг! Прямо не налюбуешься! Весь сияет от счастья!.. Ах да! – медсестра постучала себе кулаком по голове и сказала: – Самое главное-то и забыла! Он просил вам передать, что скоро женится!..

Маленький сидел за столом и, опустив голову, прихлёбывал из тарелки суп. На носу у него осталась горбинка, накрытая пластырем. В один из таких моментов, выглядывая исподлобья, он заметил направляющегося в его сторону большого.

– Отойди, – сказал большой соседу маленького и сел на освободившийся стул.

Маленький испуганно посмотрел на него из-под бровей и ещё более съёжился.

– Я пришёл извиниться, – сказал большой, водрузив свою лапищу на маленькое плечо. – Признаю, я был не прав. Не знаю, вспылил почему-то… Ну что, мир?

Большой скрыл от глаз маленького тарелку супа, протянув над той свою ладонь. Маленький со страхом глядел на неё, но через минуту всё же нерешительно вложил руку в эти тиски.

– А что это ты всё время в сторонке, а? – говорил приободрившийся большой. – Садись к нам, у нас там весело. Харэ стесняться, пойдём.

Большой, взяв за плечи маленького, буквально в воздух поднял его из-за стола и повёл перед собой, направляя его своими руками, словно руль. Подойдя к центру стола, он снова прогнал того же работника и усадил на его место маленького, а сам сел на постоянно зарезервированное за собой место. Большой достал из кармана небольшую бутылочку коньяка, из-за которой обидчик и обиженный к концу обеда оказались навеселе. Маленький даже улыбался и смеялся разговорам коллег. Когда стулья постепенно начали освобождаться, большой ухватил за плечо маленького и сказал:

– Всё? Друзья? – Маленький с пьяной улыбкой поклонился головой. – Ты не думай, что я злой и руками постоянно махаюсь. Не, я этого не люблю… Не, но додумался же дурак розовую футболку напялить.

– Ну что ты? – протянул маленький, радостно выпятив губы в трубочку. – Розовый цвет тебе даже к лицу. Вот только фасончик не тот выбрал. Тебе с твоим телосложением, – маленький потрогал бицепс большого, – больше подойдёт пиджак, что застёгивается на талии, с широкими и мягкими плечами, а ещё с широкими лацканами, они будут идеально выделять твою мощную грудь. – Маленький провёл по ней рукой. – Также было бы не плохо, если бы ты обтягивал не только туловище, но… и ноги, чтобы выделить твои… мощные ягодицы… А ещё, – шёпотом произнёс маленький, заговорщицки придвинувшись к большому, – я бы хотел, чтобы ты носил трусы так, чтобы они выглядывали из-под штанов.

– Ну что вы, что вы? Не плачьте, всё будет хорошо! Вы выздоровеете! – говорила медсестра, кормя маленького ложкой супа.

Открыв рот, маленький с перебинтованными головой и носом и синяками под глазами, беззвучно ревел ручьём, так что когда медсестра вынимала из его рта ложку, то та оказывалась не пустой, а полной горючих слёз.

Котёнок

– Ты меня не любишь, – говорила она, лёжа с ним на кровати и уложив голову ему на плечо.

– Конечно, люблю, – сказал он, поглаживая её по волосам.

Она отрицательно промычала в ответ.

– Я жить без тебя не могу. Я тебя люблю, люблю, люблю… Неужели ты действительно так думаешь?

Она, немного помолчав, ответила:

– Но я тебя всё равно сильнее люблю, чем ты меня.

– С чего ты взяла? Я тебя сильнее.

– Не-а.

– Да.

– Не-а, и ты сам это знаешь.

– Всё, если ты сейчас это не прекратишь, я тебя ударю.

– Правда? – произнесла она жалостливым тоном, подняв на него голову.

– Да. Прямо по лбу получишь.

На её глаза навернулись слёзы. Он поцеловал её в лоб.

– Больно? – спросил он, с жалостью глядя на это грустное личико. Она промычала «угу» и со слезами спрятала своё лицо. Он, глядя на это, тоже не сдержался.

– Прости, котёнок, – говорил он, прижимая её к себе обеими руками, – я тебя очень, очень сильно люблю. Делай со мной что хочешь – я тебя даже в мыслях не обижу.

Он проснулся один. Но по доносившемуся запаху из кухни он догадался, где она находится.

Он направился туда. Котёнок уже ставила еду на стол. Он сел на своё место, она как обычно села ему на колени, обхватив его шею руками (ему нравилось, когда она так делала). Они принялись молча рассматривать друг друга.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, – сказала она, положив голову ему на плечо.

– Думаешь, это навсегда?

– Что?

– Ну, это всё, мы с тобой. Или это когда-нибудь закончится?

– Когда?

– Ну… через несколько лет. Ведь говорят, что…

– У меня не закончится.

– Ты опять за своё? – сказал он, косясь на неё взглядом. – У меня тоже, слышишь?

* * *

– Где моя рубашка? – доносился его голос из спальни.

– Какая? – спросила она, готовя у плиты завтрак.

– В какой я на работу хожу!

– На какую работу?

– Как, на какую? – раздражённо сказал он, входя на кухню. – Куда ты дела мою рубашку?

– Зачем она тебе? И на какую работу? Ты сегодня должен вести детей в поликлинику.

– Каких детей?

– Наших! Ты что, забыл? Ты же сказал, что отпросился с работы.

– Я этого не говорил.

– Забыл, – тихо произнесла она и, опуская веки, села на стул.

– Я такого не говорил! – прокричал он и ушёл в спальню.

Она сидела за столом, закрыв лицо руками. Вода на плите закипала.

– У тебя вода кипит, – сказал он, войдя в кухню в своём рабочем костюме. – Ладно, я спешу, на работе поем.

– А дети? – выкрикнула она ему в спину.

– Какие дети? – сказал он, снова сердясь на супругу.

– Какие! – наши! Кто их в поликлинику отвезёт? Ты же сказал, что отпросился!

– Не кричи. Я тебе ничего не говорил. И ты мне ничего не говорила. – В полном замешательстве от всего этого она только и могла, что смотреть на него, широко раскрыв глаза. – А ты почему не можешь?

– Как? Ты же знаешь, что я к маме сейчас еду!

– К какой маме?.. Ой, всё, делай что хочешь.

Он громко хлопнул за собой дверью.

Он резко открыл глаза.

Он лежал на кровати и испуганными глазами разглядывал потолок, купаясь в потоке своего сознания.

Ну и приснится же такое!.. Фу-у, ужас… Как хорошо, что у нас всё не так: котёнок, дети… Слава богу, что у нас всё хорошо. Никаких скандалов. Жена меня любит, дети тоже… и я их люблю…

– Ты к жене не поедешь? – услышал он слева от себя женский голос (она положила ему на плечо голову и несколько раз сонно чавкнула губами).

– Ммм? Да, сейчас, – сказал он, прижимая её к себе, – полежу немного и поеду.

Женёк

Вечером.

– Кто там? – спросил маленький мальчик у мамы, услышав, как дверь в их квартиру вскрикнула от боли.

– Папа, – ответила мама и встала с дивана.

– Ура! Папа приехал! – радостно кричал ребёнок, прыгая на диване. – Па-па при-е-хал!

Жена вошла в прихожую и обняла вернувшегося с работы мужа.

– Дай полюбуюсь на моего Женька, – сказал муж, держа супругу за талию.

– Я тебе сколько раз говорила, – сказала та, пытаясь вырваться из его хватки.

– Ну всё, всё, прости. Дай поцелую мою Женюльку.

Муж поцеловал супругу, и спустя секунду в прихожую прибежал сын. Он нетерпеливо принялся прыгать между родителями.

– И сынка моего поцеловать тоже, – сказал папа, взяв ребёнка на руки. – Ну, рассказывай, что делали сегодня?

– Играли, – ответил сын, улыбаясь во весь рот.

– Не шалил сегодня? – Сын вовсю замотал головой. Когда мама ушла на кухню, папа шёпотом спросил: – А Женёк?

Сын, откинув голову, беззвучно засмеялся, после чего оба последовали за мамой.

– Что на работе было? – поинтересовалась жена во время ужина.

– Ничего особенного. Всё как всегда, – ответил муж и скорчил сыну кислую рожу, видя, как тому не хочется есть суп. – А у вас что интересного?

– Ничего особенного. Всё как всегда, – передразнила его жена и добавила: – Ты когда ружьё в сейф приберёшь? Я тебе сколько раз говорила?

– А кому оно мешает?

– Ну а что оно на стене висит?

– Оно всё равно не заряжено, – сказал муж и со сморщенными носом и ртом посмотрел на сына, после чего, выливая из ложки суп обратно в тарелку, противно протянул: – Бе-е-е.

Ночью.

Они лежали на кровати. Он обнял её со спины и сказал:

– Женёк, как насчёт пошалить?

Она сбросила с себя его руку.

– Ну Женёк, – протянул он, снова прижимаясь к ней.

– Уйди от меня, – сердито проговорила она, переворачиваясь на спину. – Если тебе нужен Женёк – иди к соседу.

– К нему? Но он же брюнет, – сказал он, сделав неудачную попытку коснуться до её волос, – а я люблю блондинок.

– Всё! Я тебе сказала: ещё раз меня так назовёшь – будешь спать на диване.

Он уткнулся лицом в подушку и по-актёрски захныкал.

Вечером следующего дня.

В назначенный час захлопнулась дверь, и отца семейства прибежал встречать сын, за ним не спеша следовала мама.

Отец поцеловал сына и обратился к стоящей в отдалении жене:

– А теперь Женю поцеловать.

Жена Женя, сдерживая улыбку, подошла к мужу.

Через минуту они направились на кухню. Папа, всё это время не выпускавший сына из рук, усадил того на стул. Присаживаясь, муж обратился к хлопочущей хозяйке:

– Женёк, а что у нас сегодня на ужин?

Жена, разозлившись, побросала на столе столовые приборы и вышла из кухни.

Папа посмотрел на сына, виновато надув губы и подняв брови.

Ночью того же дня.

Она спала на кровати, он на диване.

Вечером последнего дня.

Муж вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь. Видя, что его никто не встречает, он обиженно прокричал:

– А почему меня никто не встречает?.. Женёк, ты где?

– А вот где твой Женёк! – крикнула жена, выпрыгнув из-за двери гостиной с ружьём в руках. Держа ружьё у бедра, она навела его на мужа и выстрелила – картечь угодила ему прямо в голову. Далее жена бросила оружие на пол и с пустым взглядом удалилась в гостиную, оставив тело мужа купаться в самых драгоценных в мире рубинах, пополнявшихся из его развороченной копилки.

На стене, по центру прихожей, висела фотография в рамке, изображающая счастливое семейство: супругов и сидящего на их коленях сына.

Кровь, стекая по фотографии, падала на пол. Следующая друг за другом капля, видя, что происходит с их предшественниками при столкновении с землёй, тратила больше времени на раздумья, прежде чем повторить их судьбу.

Диана Джонс

Аптекарь стоит за прилавком и с любопытством наблюдает за девочкой-подростком: как та, ожидая в очереди, разглядывает товар, украдкой засматриваясь на желанный объект.

Когда наступает её черёд подойти к кассе, она говорит:

– Дайте мне, пожалуйста… – в этот момент она начинает заикаться и стеснительно опускает голову, после чего добавляет: – Аскорбинку.

И вот так всегда. Чего она стесняется? Чего она так боится попросить? Я не знаю. Но намётанный глаз аптекаря уже давно разгадал эту тайну. Почему он не поможет бедной девочке? Да просто потому, что ему нравится смотреть на её стеснительность и неудачную скрытность – вот и всё. И это продолжается уже больше полугода, не каждый день, конечно, но… раз в неделю точно. И происходит это даже в тех случаях, когда никого кроме девочки и продавца в аптеке нет. Ах да, совсем забыл: девочку зовут Диана. Откуда я знаю? Да потому, что я сам как-то раз стоял с ней в очереди в аптеке: в один момент девочке позвонили, и я услышал, как голос в телефоне обратился к ней по имени (девочка не стала исправлять говорившего).

Снова пришла Диана. Видя, что покупателей нет, она принялась осматривать товар. Аптекарь пристально наблюдал за ней, с каждой секундой раздражаясь всё больше и больше. Сегодня у него плохой день: утром приходили насчёт ревизии и сообщили, что на него будет заведено уголовное дело из-за недостачи на складе тяжёлых наркотических лекарств.

– Что ты разглядываешь тут? – ворчал аптекарь себе под нос. – Ты что, в супермаркете, что ли?

Диана, услышав сипение и бубнёж, с приветливым лицом обернулась на аптекаря, тот оскалил в улыбке зубы и опять заворчал. Но когда Диана мечтательно остановила взгляд на том предмете, ради которого она всегда сюда приходит, а потом, опомнившись и как бы ненароком, перевела внимание на другую полку – аптекарь не выдержал:

– Ах ты пиздючка такая! Ты думала, я буду это терпеть?! На, подавись своими прокладками!

Аптекарь начал закидывать бедную девочку пачками прокладок, но Диана ловко от них уворачивалась: то пригнётся, то кувырнётся по полу, то подпрыгнет, когда надо. Поняв, что стрелок не собирается останавливаться (после утреннего визита тот подготовился и сложил рядом с собой боеприпасы), Диана кинулась к выходу. Она закинула на ручку двери кожаный ремень от сумки, открыла её и выпрыгнула на улицу.

Дверь на пружине медленно закрывалась. Когда оставалось совсем чуть-чуть, из проёма появилась рука. Она нащупала на полу пачку прокладок и скрылась вместе с ней.

Заботливый дед

Дед нетерпеливо стоял в передней, нервно почёсывая свою седую бородку. Как только раздался звонок, он ухватился за ручку и распахнул перед гостем дверь.

– Проститутку заказывали? – равнодушно, жуя жвачку, сказала худая высокая блондинка лет тридцати с чёрными корнями волос и ярким макияжем. Из одежды на ней выделялись кожаная красная мини-юбка и чулки в крупную сетку.

– Да, да, входите, – суетливо проговорил дед, пропуская в квартиру гостью.

Дед был человек невысокого роста и носить он любил обычную дедовскую одежду: треники и клетчатый пиджак. Квартира у него также была стариковская: в небольшом зале одна стена полностью завалена шкафами, в углу, напротив, стоял ещё один, на полу раскатан палас, а рядом имелся застеленный покрывалом диван, над которым висел большой царский ковёр.

– Раздевайся, – сказала проститутка и принялась расстёгивать на себе блузку.

– Нет, нет, что вы! Это я не для себя вас заказывал.

– Да? А для кого?

– Для внучка моего.

– А где он?

– В комнате, – ответил дед, указав рукой на дверь. Проститутка сделала шаг в ту сторону, но дед её остановил: – Стойте, я как раз по этому поводу… хочу с вами поговорить… У внучка моего, Николаши, это будет в первый раз…

– Э, не, дед, я с несовершеннолетним этим заниматься не буду.

Проститутка повернулась к выходу.

– Стойте! Вы меня не так поняли. Он у меня совершеннолетний.

– Да? А сколько ему?

– Вчера тридцать исполнилось.

Проститутка, слегка приподняв одну бровь, лопнула пузырь жвачки и спросила:

– А чё так?

– Он у меня геймер. Не до этого ему. Весь за работой.

Проститутка на это равнодушно пожала плечами.

– Ну ладно, чё, я тогда пойду? – намереваясь сделать шаг к двери комнаты.

– Подождите, я как раз по этому поводу и хочу с вами поговорить. Как я уже сказал… у Николаши это будет в первый раз, так что… как бы вам это сказать… не могли бы вы предложить ему что-нибудь попроще? И цены сразу укажите, – незамедлительно поспешил вставить дед.

– Ну, а чё, дед, я могу те попроще предложить, – задумчиво проговорила проститутка и, помолчав несколько секунд, сказала: – Ну, значит, выбирай: минет…

– А что это?

– Ну отсосу я ему, дед, чё тут непонятного?

– А, а, понял-понял, а сколько это будет?

– Минет – тыща. – Дед, услыхав это, взялся рукой за щёку и закачал головой. – Яйца помыть ртом – две, руками – три…

– Извините, – стыдливо оборвал дед проститутку.

– Чё?

– Мне не ловко в этом признаваться… но не могли бы вы предложить что-нибудь подешевле? А то у меня… нет таких денег.

– А сколько у тя?

– Пятьсот рублей.

– У-у, ты о чём думал, дед?

– Ну, я подумал, что можно будет договориться с вами… поминутно. У внучка ведь это в первый раз будет… сами понимаете.

– Не, дед, я поминутно не работаю. Ты мне за заказ уже триста должен.

– Ой-ой-ой, а как же это?

– Так что ты, дед, давай решай. Я ведь могу и ментовку вызвать.

– Вот это всё, что у меня есть, – сказал дед, доставая из нагрудного кармана пятисотку. – А сдачи у вас не найдётся?

– Дед, я те чё – касса?

– Но… а за двести вы точно ничего не можете сделать?.. Может, вы его хотя бы поцелуете?

– Дед, я же те сказала: минет – тыща!

Проститутка смотрела на печального деда, держащего на вытянутых ладонях весь свой капитал, смотрела-смотрела – да и пошла ему навстречу.

– Ладно, жалко мне тя, дед. За двести я могу те свой плакат продать.

Проститутка достала из сумочки большой помятый и сложенный пополам свёрток, развернула его и показала деду себя: голую, стоящую на фоне моря, с прижатыми друг к другу бёдрами; одной рукой она взъерошивала волосы, а другой прикрывала грудь. Изображение на плакате было в натуральную величину.

– А что я с ним буду делать? – жалобно спросил дед, у которого за одну секунду в руках вместо денег оказался плакат.

– Не знаю, дед, не моя забота. Внуку покажи, – сказала проститутка и закрыла за собой дверь.

Николаша сидел за компьютером и рубился в онлайн-игру про войну. Да и само оборудование у Николаши не уступало военным: на голове наушники с микрофоном, на глазах огроменные толстые очки, в одной руке профессиональная мышь, настоящая такая, задротская – с клавишами, а в другой мощнейшая клавиатура с миллионом кнопок.

Был пик военной кампании, когда онлайн-товарищи по оружию потеряли Николашу. В этот момент он услышал позади себя тоненький нежный голосок. Николаша приподнял с уха наушник и разобрал, как кто-то зовёт его по имени. Он повернул голову и увидел в приоткрытой двери изогнутый указательный пальчик, манящий его за собой. Николаша от возбуждения проглотил ком слюны (так что у всех онлайн-товарищей заложило в ушах), сложил своё снаряжение и последовал за пальчиком. Николаша вошёл в зал и увидел на диване стоящее на четвереньках голое тело, оно повернуло в его сторону красивое женское лицо.

Лицо это было вырезано из плаката проститутки. Из-под него выбивалась седая бородка деда. На месте глаз были проделаны дырочки, а макушку окаймлял старый бабкин парик.

– Николаша, – ласково произнёс дед, виляя перед внучком своим обрюзгшим задом, – иди ко мне.

Николаша взволнованно задрожал и сделал страстный шаг вперёд.

Иван Ильич в завязке

– А куда это Иван Ильич наш подевался? Уж не помер ли он? – обратился к своим собутыльникам один из завсегдатаев во время их очередной попойки.

Вся эта пьяная компания повскакала со своих мест и… упала, а затем встала и… и… всё-таки пошла, пошла к Ивану Ильичу домой, будучи уверенной, что обнаружит его там мёртвым, поскольку Иван Ильич являлся самым известным алкашом в деревне и ни дня не проходило, чтобы он не появился у них и не заложил за воротник.

Когда отряд прибыл к месту назначения, то поразился увиденным. Они даже не стучали в дверь, потому что точно знали: мертвец им её не откроет. Когда они «паровозиком» срывали дверь: Степан Никитич тянул за ручку, Семён Пантелеич за Никитича, Иннокентий Михалыч за Пантелеича, Фёдор Степаныч за Михалыча, а Яшка за Степаныча, – и вот когда эта пьяная очередь совершала попытку проникнуть в дом, оттуда послышалось раздражённое ворчание и дверь задёргалась. Степан Никитич отпустил её, и она сама открылась – вовнутрь дома. А в дверном проёме стоял – о боже! – Иван Ильич – живой! – и – о боже! – трезвый, как кристалл!

– Что вы мне тут дверь ломаете, алкалоиды? – закричал Иван Ильич на друзей.

– Ильич, это что – ты? – спросил Никитич у своего друга, глядя на того, как на привидение. Глаза пьяниц в этот момент были шире донышка от бутылки.

– А кто же ещё?

– Ты чё… трезвый что ли? – высказал Никитич своё предположение, основанное на его многолетнем опыте работы в качестве нарколога.

– Ну не всю же жизнь пить! Пора и за ум взяться… Ладно, проходите, нечего на улице стоять, вечер на дворе.

Иван Ильич провёл живых мертвецов на кухню и усадил за стол.

– Вам что, чай или кофе?

– Точно призрак, – сказал Семён Пантелеич, твёрдо уверенный в своих словах, поскольку являлся гробовщиком.

Яшка тут же вскочил с места и кинулся к выходу, но из-за неслаженно работающего вестибулярного аппарата он, пытаясь удержать равновесие с вытянутыми назад руками, длинными шагами всё ниже и ниже клевал носом, пока не упал на пол, ударившись лбом о низ двери.

– Отпеть бы надо, – сказал батюшка Иннокентий Михалыч, всматриваясь в присаживающегося за стол Ивана Ильича, – а то душа так долго скитаться будет, пока успокоение не найдёт.

Все принялись креститься и читать «Отче наш», Яшка что-то мямлил там у себя.

– Да прекратите ерундой заниматься… Женюсь я. Слышите? Женюсь! – сказал Иван Ильич, заставив этим собутыльников окончить моление и направить их взор на свой лик. – Да, женюсь, – добавил он, поглаживая свою вымытую и расчёсанную седую бороду. Для полного антуража ему оставалось только вознестись на небеса.

– А на ком? – недоумённо и даже с негодованием спросил Фёдор Степаныч, так как, являясь главной свахой на деревне, он всегда был в курсе предстоящих свадеб и подавляющее их большинство составляли собственноручно им сведённые пары. Над дверью дома Фёдора Степаныча даже табличка висит, которая гласит: «Если дашь мне водку – с Мэрилин Монро тебя сведу. А если вы зайдёте с самогоном, то выйдите, мадам, с Ален Делоном».

– На Аксинье Степановне, – ответил жених, сияя от радости.

– На Аксинье Степановне?! – хором воскликнула пьяная компания, словно под этим именем скрывалась утренняя опохмелка.

– Да, на Аксиньюшке. Вот второй день не пью.

– А как это вас угораздило? – поинтересовался Степан Никитич.

– Да я и сам как-то не уразумел. Просыпаюсь позавчера утром, голова, понятно, болит, и вижу: Аксинья Степановна сидит на краешке и по головке меня так гладит. – Иван Ильич продемонстрировал это на себе. – И говорит потом: «Илюша, Илюша, хороший ты человек, положительный, – говорит, – и профессия у тебя такая благородная – учитель. Один грех, – говорит, – у тебя: самогон, как верблюд, жрёшь. Словно горб хочешь отрастить себе на всякий случай… а случай этот всё не настаёт и не настаёт… Я ведь люблю тебя, Илюша, – это она так говорит, – и ты меня, я знаю, любишь. Думаешь, я не помню, как ты на меня сорок лет назад в школе, на выпускном, смотрел? А я вот помню… Я ведь ждала, что ты ко мне подойдёшь, а ты… эх, а ты не подошёл.» Ну и вот как-то спелись мы после этого. Я ведь любил её все эти сорок лет… мечтал о ней. А когда она после школы замуж-то вышла, тогда-то я и запил. Да… эх, ну что было, то было. Теперь у меня всё будет по-другому. В шестьдесят лет жизнь только начинается, это уж я теперь точно знаю.

– Ну а пить-то зачем бросать?

– А вот в том-то и дело, друзья, что если я не брошу пить, то Аксинья Степановна не даст мне… на себе жениться.

– Это, значит, она тебе запретила, да? – спросил Семён Пантелеич, искренне сочувствуя своему другу.

– А ей даже и не пришлось меня уговаривать. Я сам понимаю, что по-другому нельзя. Я ведь столько влил в себя этой… дряни! что на десять жизней хватит. Ну скажите мне, разве можно мне, учителю, ещё ниже пасть? Ммм?.. можно? Вы и сами прекрасно знаете, чего я только не вытворял пьяный на глазах у учеников и односельчан. Я достиг такого дна, что теперь мне остаётся только оттолкнуться от него и… парить, летать, веселиться, радоваться…

– Ну а всё-таки это нехорошо, – перебил Ивана Ильича Фёдор Степаныч, – без сватовства жениться, ой, нехорошо.

– Значит, на то воля божья, – вставил Иннокентий Михалыч.

– Значит, когда вы меня не пускаете в церковь с моей свечкой, а свои мне втюхиваете за сорок рублей, то на это тоже воля божья?

– Ну…

– Так от них к тому же такая копоть идёт, что и сам дьявол испачкается!

– Ну всё, всё, не ссорьтесь, друзья, – сказал Иван Ильич. – Давайте посидим дружно и выпьем, – все навострили уши, – чаю… или кофе.

– Прости меня, Ильич, но ты не мог бы налить нам чуточку, – сказал Степан Никитич, вытянув на максимальном удалении друг от друга большой и указательный пальцы, – са-а-амую малость водочки. Выручи, друг.

– Извините, друзья, но я такую гадость в доме не держу… Видеть её не могу!

Собутыльники переглянулись между собой и, поняв, что смысла здесь оставаться больше нет, быстро ретировались восвояси, не забыв забрать с собой участкового Яшку.

Два дня спустя

– Ой-ёй-ёй, батюшки мои, ой-ёй-ёй, – отчаянно приговаривала соседка Ивана Ильича, Любовь Петровна, врываясь без предупреждения в дом деревенского доктора Антона Павловича. – Боже мой! Антон Палыч! Спасите! Не знаю, что делать!

– Что случилось? – встревожился Антон Павлович, бросая на столе свои записи.

– Беда, Антон Палыч! Беда с Иваном Ильичом!

– Что же случилось? Вы успокойтесь, говорите.

– «Умираю! – кричит. – Не нальёшь водки – сдохну!» Всю посуду в доме побил! Ломка, поди, началась. Он ведь пятый день в завязке!

– Да, я слышал… Ну, что поделать, придётся налить, больше ничего не остаётся.

– Да кабы всё было так легко, я бы к вам не прибежала! Всю деревню обегала – ни-у-ко-го нету! А магазин закрыт! Что же делать? У вас ведь должен быть спирт.

Антон Павлович досадно погладил бороду.

– Надо же, он у меня как раз вчера и закончился… Н-да, дилемма… Ладно, пойдёмте к больному, там что-нибудь придумаем.

Доктор взял свой чемоданчик и последовал за Любовь Петровной. Он с трудом за ней угонялся. Когда они находились в двухстах метрах от дома больного, оттуда послышался такой истошный вопль, будто это кричал не Иван Ильич, а сам Люцифер. Антон Павлович и Любовь Петровна застали больного на кровати, увидев их, тот заплакал и, обращаясь к соседке, жалостливым тоном спросил:

– Принесла?

Любовь Петровна испуганно и сочувствующе повела головой в стороны.

– Всё, – расслабленно произнёс Иван Ильич, уставясь глазами в потолок, – отжил своё. Счастливо жил – не тужил… пока дело до свадьбы не дошло. – Иван Ильич застонал. – Передайте Аксинье Степановне, что я её проклинаю. Будь проклята эта ваша… трезвость, – договорил больной и зарыдал.

Доктор и соседка безнадёжно наблюдали смерть Ивана Ильича. В одно из этих предсмертных рыданий ухо Антона Павловича уловило чьи-то звуки песни за окном. Антон Павлович узнал голос Яшки (а Яшка никогда не бывает трезвым). Доктор опрометью выскочил на улицу.

– Яшка! – крикнул он в спину участковому, тот замедленными рывками обернулся к нему. – Яшка, ты где пил?

– Я? Как всегда… у Степана Никитича.

– Там водка осталась?

Яшка прыснул от смеха.

– Нашли? – спросила вбежавшая на крыльцо Любовь Петровна.

– Нет, – ответил Антон Павлович, повержено опустив голову.

– А что случилось-то? – поинтересовался участковый, шаткой походкой приближаясь к крыльцу.

– Иван Ильич умирает, – сказала Любовь Петровна, с трудом удерживая слёзы.

– Ох, господи… ведь у него же скоро свадьба! А он туда? – сказал Яшка, не зная, куда указать пальцем: вверх или вниз.

Трое безмолвно стояли, обдумывая возникшее беспросветное положение.

– Кажется, у меня появилась идея, – неожиданно сказал Антон Павлович с таким выражением, словно испугался своего снизошедшего озарения.

– Что? Что, голубчик? – обеспокоенно спрашивала Любовь Петровна, тяня доктора за рукава.

– Она… мягко говоря… сумасшедшая.

– Но она ему поможет?

Антон Павлович, чуть приподняв подбородок и широко раскрытыми глазами косясь на Любовь Петровну, слегка закивал и произнёс:

– Да.

– Ну так что же? Говорите скорее, ведь он умрёт!

– Я нашёл алкоголь.

– Где?

– Вот, – ответил доктор, ткнув пальцем в живот участкового. Яшка испуганно посмотрел на доктора, а после, будто ища помощи, уставился на Любовь Петровну, та на Антона Павловича, а тот продолжал безумно глядеть на свой палец. – В его крови огромная доза алкоголя, – продолжал доктор, Яшка, услышав это, по-детски скривил лицо, готовясь вот-вот зарыдать. – Не бойтесь, голубчик, я не собираюсь брать у вас кровь, ведь помимо крови… алкоголь содержится и… в моче. – Участковый облегчённо выдохнул.

– Вы что, – возмущённо обратилась Любовь Петровна к доктору, – хотите напоить Ивана Ильича – мочой?!

– Простите, Любовь Петровна, но в сложившейся ситуации мне ничего другого в голову не приходит.

Совет погрузился в молчание. В доме послышался стон умирающего.

– Ну что ж, – сказала Любовь Петровна, – если только так можно спасти ему жизнь, значит, ничего не поделаешь… Ой!

– Что? – испуганно спросил Антон Павлович.

– А в чём он пить-то будет? Он же всю посуду побил!

Иван Ильич в этот момент начал громко каяться в своих грехах.

– Ладно, медлить нельзя! Вы, Любовь Петровна, бегите за посудой к Авдотье Ильиничне, а я побегу к Тимофею Захаровичу, чтоб уж наверняка. А ты, Яшка, стой здесь и никуда не уходи! Нет, иди лучше к больному, вдруг ему понадобится помощь. Всё! За дело!

Пять минут спустя

Любовь Петровна взлетела на порог с десятью кружками в руках и кастрюлей на голове, – чтоб уж наверняка. Когда она подбегала к комнате Ивана Ильича, оттуда навстречу ей вышел с сокрушённым видом Антон Павлович.

– Батюшки мои! – воскликнула Любовь Петровна, увидев безжизненное выражение лица доктора. Она от испуга обронила на пол посуду и перекрестилась. – Опоздали?

– Нет… – тихо произнёс Антон Павлович, отрешённо садясь на стул, – с горла́ пьёт.

Нечто чужое

Группа из нескольких человек стояла вокруг большого цинкового стола, испуганно рассматривая находящееся на нём нечто. Один человек сидел за компьютером, попеременно стуча пальцами по клавиатуре. За круглым окном помещения виднелось чёрное космическое пространство. Тот человек внимательно смотрел в монитор, изучая высвечивающиеся на нём данные. Окончив своё занятие, он крутанулся на стуле к остальной группе. Те напряглись в ожидании его слов.

– Скорее! Скорее! – говорил человек, вооружённый автоматом АК-47, в военном обмундировании и болтавшейся на груди кислородной маске, спешно ступая на хвостовой люк корабля.

Остальные восемь человек в такой же униформе бежали за ним. Двое из них волокли раненого, поддерживая его за подмышки. Навстречу группе вышел человек (что сидел за компьютером), он был без спецобмундирования.

– Жан-Люк, что произошло? – взволнованно спросил он у первого ступившего на корабль.

– Меня зовут Фердина́нд, – поправил его Жан-Люк и продолжил: – Не знаю, Кэндзи, там какая-то чертовщина творится. На этой планете кто-то есть! Мы обнаружили много яиц! Робер, закрой рампу! – крикнул он одному из космических солдат, когда все забежали внутрь корабля.

– А что с Дэвидом? – спросил Кэндзи, разглядывая бледного и еле стоящего на ногах раненого.

– Они со Стэнли пошли осматривать одно из помещений в… Кэндзи, там стоит огромный космический корабль! или дом! я не знаю, – горячо говорил Жан-Люк. – Мы разделились на группы, чтобы осмотреть его, а потом… Стэнли, лучше ты расскажи!

– Андрей и Ясудзиро, отведите Дэвида в медицинский отсек, – сказал Кэндзи двум солдатам, которые поддерживали раненого. – Микеланджело, ты в норме? – обратился он к одному из членов экипажа, тот кивнул. – Иди помоги раненому… Ну, Стэнли, так что там произошло?

– Там был какой-то прямоугольный монолит, Дэвид до него дотронулся, а потом сразу же закричал, и из носа у него потекла кровь, я сразу же позвал на помощь, и мы решили вернуться назад, – испуганной скороговоркой проговорил Стэнли.

– А с тобой всё в порядке?

– Вроде бы да.

– Там кто-то есть! – обратил на себя внимание Жан-Люк, стискивая в руках автомат.

– Да, мы с Федерико слышали какие-то шёпоты… а потом крики Стэнли и… – говорил солдат, на нагрудном шевроне которого значилось имя «Ингмар». Другой, стоящий рядом с ним солдат поддакивал головой (по-видимому, Федерико). – Кэндзи, надо быстрее лететь на корабль! Надо сматываться с этой планеты!

Кэндзи тяжело выдохнул.

– Ладно, идите переодевайтесь, – сказал он обступившим его сотоварищам, – подробно обсудим всё на корабле.

Все двинулись вглубь «Корабля-челнока».

Он стоял на пустой серой поверхности планеты, как вдруг из сопл его двигателей вырвалось пламя. Челнок медленно поднялся в воздух, накренил вверх нос и направился ввысь.

Среди космической темноты, изредка продырявленной светом звёзд, плавно двигался большой космический корабль, с виду похожий на сперматозоид.

– Ну, как там Дэвид? – спросил Андрей у присаживающегося за стол к нему и остальным семи космонавтам Микеланджело.

– Пока не могу ничего с точностью сообщить, – говорил Микеланджело. – Я остановил у него кровотечение, сейчас делается переливание. Кровь у него текла из глаз и ушей! Он весь в бреду… говорит про каких-то там лесбиянок и… что у них родился телёнок…

– Хана ему, – вставил Жан-Люк.

Ясудзиро задумчиво закивал головой.

– Да, – согласился Федерико, – мы все его навестили, а он нас даже не узнал… весь бледный какой-то… А ты, Ингмар, почему к нему не зашёл?

– Не хочу себе заразу какую-нибудь занести… Что скрывать: смерть поставила ему мат.

– Микеланджело, а он не заразен? – обеспокоенно спросил Андрей.

– Пока я ничего не могу сказать. Стэнли, ты с ним был, ты себя нормально чувствуешь?

– Да, только усталость от всего этого.

– А ты к монолиту не прикасался?

– Нет… я только подбежал к Дэвиду и всё.

– Ну, так что там было? Расскажите поподробнее, – обратился к присутствующим Кэндзи.

– Там какая-то Зона, – неуверенно заявил Андрей.

– Что за Зона?

– Не знаю, – сказал Андрей, пожав плечами, – но тот корабль, который мы обыскивали, был огорожен колоннами.

– Жан-Люк, ты сказал, что там кто-то есть, – обратился к тому Кэндзи.

– Меня зовут Фердинанд, – поправил Жан-Люк Кэндзи. – Да, но я его не видел. Я слышал какой-то шум. Я поворачивался туда, а там мелькал какой-то силуэт… и всё, тишина.

– Я видел, – нерешительно проговорил Андрей.

– Что? – спросил Кэндзи.

– Вначале, как только мы туда добрались, я увидел за колоннами чёрное… существо… с удлинённым затылком. Оно стояло на двух ногах и смотрело на меня… А потом, когда подул сильный ветер, оно повернулось ко мне спиной и ушло.

Космонавты задумчиво замолчали: кто-то всерьёз размышлял над словами Андрея, а кто-то посмеивался, один Ясудзиро сидел как ни в чём не бывало и беззаботно обмахивался веером.

– Я же фотографировал там! – воскликнул Микеланджело, стукнув себя ладонью по лбу.

– Да?! – горячо произнёс Кэндзи. – Покажи!

– Сейчас. Он у меня в комнате.

Микеланджело поднялся и ушёл за дверь, вслед за ним встал Федерико и взволнованно зашагал из угла в угол.

– Странно, – озадаченно произнёс вернувшийся Микеланджело, – фотоаппарат куда-то пропал… Никто из вас его не видел?

Все отрицательно ответили: кто головой, кто словами.

– Пойду поищу, – сказал Стэнли, вставая из-за стола, – вдруг у меня валяется.

– А может, кто-то из вас случайно его взял? – спросил у сотоварищей Микеланджело. – Может, тоже сходили бы проверили.

Космонавты лениво покинули стол и поплелись в коридор.

– А я пойду проверю, как там Дэвид, – сказал Микеланджело и ушёл в противоположный коридор, маяча на фоне пола своими разноцветными, красным и зелёным, ботинками.

По борту корабля разнёсся страшный крик. Космонавты сбежались на него в медицинский отсек. Они увидели, как Кэндзи выбежал из палаты, в суматохе закрыл за собой дверь и навалился на неё спиной.

– Что там? – спросил Жан-Люк, держа наготове автомат.

Кэндзи испуганно и безмолвно шевелил губами, показывая рукой за спину. Космонавты подошли к окну палаты и с жуткими лицами уставились в него: какое-то непонятное чудовище на койке, испустив из себя что-то вроде щупальцев, вбирало себе в область живота ноги, обутые в красный и зелёный ботинки. Полностью поглотив их, монстр начал извиваться щупальцами во все стороны, изменяя при этом очертания своих форм. Спустя минуту оно затихло и стало медленно принимать человеческие размеры.

Вооружённый Жан-Люк отодвинул от двери Кэндзи и взялся за ручку.

– Жан-Люк, не надо! – крикнул Кэндзи.

– Меня зовут Фердинанд, – спокойно сказал Жан-Люк, затянулся сигаретой и, бросив окурок на пол, открыл дверь.

Раздалась автоматная очередь. Космонавты наблюдали в окно, как нечто при попадании в него пулями принялось издавать скрипучий вопль и бешено выпускать в воздух подобие щупалец. Когда АК-47 замолк, монстр лежал на койке без движения.

– Ну, что? – сказал Жан-Люк крутанувшемуся на стуле к нему и остальным членам экипажа Кэндзи.

– Что можно сказать, – задумчиво проговорил Кэндзи, вставая и подходя к расположившемуся на столе нечто. Он пожал плечами и собрался что-то сообщить, но его перебил Федерико:

– Кэндзи, ведь ты сказал, что видел, как… Дэвид сожрал Микеланджело?

– Да.

– А тогда почему у этой твари лицо Микеланджело, а не Дэвида?

– Это не лицо Микеланджело, – возразил Ингмар.

– Да, но почти.

– Он похож и на Дэвида, и на Микеланджело… как будто пополам, – сказал Ингмар.

– Это потому что оно не успело завершить, – сказал Кэндзи, по-учёному всматриваясь в монстра.

– Что? – спросил Жан-Люк.

– Превращение.

Слова Кэндзи превратили космонавтов в истуканов.

– Я провёл анализы, – продолжал учёный, – и выяснил, что это существо, этот вирус, превративший Дэвида в это… обладает способностью ассимилировать.

– А можно человеческим языком? – попросил Жан-Люк.

– Проще говоря, оно пожирает клетки человека, а затем копирует их.

– Это что получается, если бы я его не убил, то эта тварь стала бы Микеланджело?

– Да.

Космонавты пребывали в шоке от услышанного.

– А что ты ещё узнал? – спросил Робер у Кэндзи.

– Ещё это существо – гермафродит, оно размножается в одиночку. Одно превращение – одно яйцо. {– Ты что, это в микроскоп увидел? Как клетка яйцо сносит?}

– А Дэвид… он снёс яйцо? – полюбопытствовал Федерико. {– И что, никто не возразил, как он узнал про яйца? Дебилы.}

– Не знаю, – ответил Кэндзи, пожав плечами, – яйцо я не нашёл, может, он не успел. Как я уже сказал, этому существу не нужен партнёр для размножения. Но есть одно но – при таком способе яйцо не будет оплодотворено, то есть оно будет без зародыша, просто скорлупа. А вот если это существо превратится в человека и снесёт яйцо, уже в его обличии, то зародыш появится. Клетки других живых существ каким-то странным способом оплодотворяют их яйца. {– Как ты, блядь, это узнал? Сценарист подсказал?}

– Но мы видели на планете много яиц, – возразил Андрей.

– Значит, они не оплодотворены, осёл, – ответил ему Робер.

– Если подумать… то этой твари желательно было бы попасть на Землю, ведь так? – сказал Жан-Люк, глядя на Кэндзи.

– Да, Жан-Люк, ты прав.

– Меня зовут Фердинанд, но мы на Землю полетим ещё не скоро. Корабль ведёт нас по заданному маршруту, к другим неизведанным планетам. И из этого выходит… что этой твари придётся нас всех убить, чтобы захватить корабль и попасть на Землю. А потом она убьёт всех землян и заселит её себе подобными.

– Да, но как она это сделает, если ты её убил? – сказал ему Робер.

– Хы, да, точно, – сказал Жан-Люк и ухмыльнулся.

– Кэндзи, а оно не заразно? – спросил Андрей.

– Нет. Чтобы стать этим существом, оно должно вас сожрать. Прикосновения к нему не опасны.

– Это, значит, мы в безопасности?

– Да, заразиться можно было только от прикосновения к монолиту, о котором говорил Стэнли. {– Всё-то ты знаешь.}

Ясудзиро со слегка озадаченной миной шагнул вперёд, оглядел присутствующих и, опустив веер, удивлённо сказал:

– А где Стэнли?

Все переполошившись, завертели головами, оглядывая всё вокруг – но Стэнли здесь не было.

– Чёрт, – озлобленно произнёс Жан-Люк и, напрягши губы, закачал головой.

– Он ведь мог прикоснуться к монолиту! – испуганно воскликнул Андрей.

– И в столовой он сказал, что чувствует усталость, – заметил Ингмар. – И фотоаппарат сам пошёл искать!

– Чёрт! – крикнул Жан-Люк, вскинув ствол автомата. – Идёмте к нему!

Он стремительно вышел из лаборатории, шеренга последовала за ним, по дороге вооружаясь АК-47.

Жан-Люк с ходу выбил ногой дверь и зашёл внутрь.

– Убежал засранец! – проговорил он, оглядывая белоснежно белый интерьер комнаты. На стене висела картина лошади, а под ней пара скрещенных дуэльных пистолетов.

Все космонавты набились в комнату, заглядывая в каждый её уголок.

– Что это? – сказал Ингмар, взяв из лежащей на столе стопки пожелтевших бумаг самый верхний лист.

– Что там? – поинтересовался Кэндзи, заглядывая ему через плечо.

Ингмар зачитал по листу:

– «Одна работа, никакого безделья, бедняга Стэнли не знает веселья» – и так весь лист!

Робер перебирал в руках всю стопку.

– Здесь то же самое!

– Он сошёл с ума! – в панике выкрикнул Андрей. – Это всё Зона!

– Какая Зона?! – сердито набросился на него Робер. – Ты что, осёл, не понимаешь? Стэнли заразился, как и Дэвид!

– Гляньте! – выкрикнул Федерико, сидя на корточках рядом с кроватью. Он закинул край белого одеяла на кровать и показывал под неё пальцем.

– Осторожно, – сказал Кэндзи, уже опустившись на четвереньки. Он засунул под кровать руки и бережно извлёк оттуда яйцо размером с человеческую голову.

– Как он такое снёс?! – недоумённо воскликнул Федерико, оглядывая находку.

– Его снёс уже не Стэнли, – ответил Кэндзи, с научным любопытством вертя яйцо. – Его надо обследовать.

– Дай сюда, – сказал Жан-Люк, протянув к яйцу руки. Он взял его и бросил на пол – оно разбилось.

– Что ты сделал?!

– А то, – ответил Жан-Люк Кэндзи, ковыряя ногой в содержимом яйца. Когда он отмёл в стороны скорлупу, космонавты увидели зародыш, маленький светлый с удлинённым затылком.

– Вот такого я видел! – завопил Андрей, широко раскрыв глаза и дрожащей рукой указывая на пришельца. – Только большого и чёрного! {– Серена Уильямс, что ли?}

– Жан-Люк, не надо! – умоляюще вскрикнул Кэндзи в сторону Жан-Люка, нацелившего на мёртвого зародыша ствол автомата.

– Меня зовут Фердинанд, – сказал тот, сжимая в зубах дымящуюся сигарету.

Он открыл огонь по мишени.

Когда дым от стрельбы рассеялся, от пришельца осталось только одно непонятное мокрое месиво.

Семь космонавтов молча расположились за кухонным столом: Ясудзиро, томно прикрыв глаза, неторопливо обмахивался веером, Кэндзи сидел, уныло опустив голову, а остальные наготове держали перед собой автоматы.

– И что, мы будем сидеть так сложа руки? – недовольно сказал Жан-Люк.

– А что ты предлагаешь? – спросил Ингмар.

– Найти Стэнли и отправить его ко всем чертям!

Присутствующие обеспокоенно оглядели друг друга.

– А что, если мы его не найдём? – снова обратился Ингмар к Жан-Люку.

– А с чего мы его должны не найти?

– Ну, корабль всё-таки большой.

– И что? Мы в космосе, он от нас никуда не денется.

– А что, если мы его не найдём? – испуганно спросил Андрей.

– Ты осёл? – ответил ему Робер. – Ингмар только что это сказал.

– Нет, я не про это, – сказал Андрей и наклонился к центру стола. – А что, если мы не найдём Стэнли… из-за того что он станет кем-то из нас?.. или уже стал.

По столу прошёлся страх.

– Нет, – решительно произнёс Федерико, – он не мог успеть в нас превратиться. У него не было времени. Стэнли пропал, когда мы искали фотоаппарат. Мы были каждый у себя, а через пять минут уже все, кроме Стэнли, были у палаты… Кэндзи, сколько времени нужно на превращение?

Кэндзи пожал плечами и ответил:

– Пяти минут, я думаю, достаточно… даже меньше. Вы сами видели, как быстро оно сожрало Микеланджело.

Космонавты ненадолго погрузились в свои думы.

– Кэндзи, а можно каким-нибудь способом выявить эту тварь? – поинтересовался Ингмар.

– Думаю, да, – ответил Кэндзи, немного поразмыслив перед этим. – Конечно. Можно взять у каждого кровь и смешать её с заражённой: заражённая при контакте со здоровой поглотит её клетки, а затем скопирует их.

– Остался только Ясудзиро, – сказал Кэндзи, помещая образец крови под микроскоп.

Космонавты отошли от Ясудзиро и нацелили на него автоматы, тот, в свою очередь, не обращая на это никакого внимания, со спокойной улыбкой орудовал веером.

– Он здоров, – сообщил учёный, поворачиваясь к сослуживцам.

Все расслабленно выдохнули и опустили оружие, но только не Жан-Люк.

– Что будем дальше делать? – спросил Ингмар.

– Искать эту тварь! – прорычал Жан-Люк, дёрнув затвор АК-47.

– Да, – согласился Робер, – а то вдруг Стэнли сделает что-нибудь с кораблём.

– Кэндзи, а нет какого-нибудь способа защититься от Стэнли? – с надеждой поинтересовался Андрей.

– Какого? Противоядия? – уточнил Кэндзи.

– Вроде того.

Робер сердито поглядел на Андрея.

– На разработку противоядия нужны годы, – говорил Кэндзи. – На настоящий момент я могу предложить только самый простой, но очень надёжный вариант.

– Какой? – спросил Андрей, сгорая от нетерпения.

– Я предлагаю каждому нанести на своё тело санскритские символы, носящие в себе молитвы к Будде.

– Кэндзи, ты учёный, а несёшь какую-то хрень, – сказал Жан-Люк.

– Это не хрень.

– Ладно, нечего сидеть, пора…

– Подожди, – перебил Жан-Люка Робер, – перед поиском, я думаю, следует написать обо всём в бортовой журнал, мало ли что. Федерико, ты у нас этим занимаешься.

– Я уже неделю ничего не пишу, – сказал Федерико.

– Почему?

– Не получается у меня – творческий кризис… Мне нужно вдохновение.

– А то что сейчас с нами всеми происходит, этого что, недостаточно для твоего вдохновения?

– Не могу. Не получается у меня и всё.

– Харэ ерундой страдать! – вмешался в диалог Жан-Люк. – Пойдём убьём эту тварь!

– Нет, это не ерунда, – возразил Робер, – совсем не ерунда. А вдруг мы все погибнем?.. Люди должны знать, что с нами произошло. Сейчас я сам всё запишу, и пойдём.

Робер взял бортовой журнал, сел за стол и принялся строчить. Вскоре, не выдержав ожидания, к нему подошёл Жан-Люк, пыхтя зажатой в зубах сигаретой.

– Что ты тут накалякал? – сказал Жан-Люк и, отобрав журнал, зачитал вслух: – «Эта история абсолютно правдива. Я расскажу всё как было, ничего не приукрасив. Робер»…

Жан-Люк закрыл журнал и бросил его на пол.

– Жан-Люк, не надо! – крикнул Робер.

– Меня зовут Фердинанд, – сказал Жан-Люк и расстрелял журнал из автомата. Как только дым от стрельбы рассеялся, стрелок, недовольный результатом, вставил новый магазин и опустошил его в ту же цель.

– Всё! – крикнул Жан-Люк. – Идём убьём эту тварь!

– Корабль ведь большой, – сказал Ингмар, – мы его все долго будем так обыскивать. Может, лучше разделиться по одному?

– Вот и разделимся! – крикнул Жан-Люк. {– Вы что, дебилы?!} – По пути каждый будет уходить в свой узел коридора. Всё пошли!.. Ясудзиро, тебя это тоже касается. {– Если вы разделитесь по одному, нечто в кого угодно сможет превратиться! Ну и дебилы!} – Ясудзиро открыл глаза и, поглядев на злобное лицо Жан-Люка, нехотя сложил веер, поднялся и взял автомат. – Кэндзи, и тебя.

– А? Да, я сейчас, – сказал Кэндзи, сидя на стуле голым по пояс. Он наносил на кожу непонятные иероглифы маленькой кисточкой, окуная её перед этим в банку с краской. – Идите, я вас догоню.

Космические солдаты с готовностью кивнули друг другу и вышли из лаборатории.

Шеренга солдат бежала по коридору на раздававшийся по нему испуганный крик. Они прибыли в лабораторию и увидели, как Андрей истошно вопит, со страхом уставившись на сидящего на стуле Кэндзи: голова его была опущена, кровь из перерезанного горла залила под ним пол. Сама лаборатория горела открытым огнём.

Жан-Люк взял со стены огнетушитель и рывком направил его на пламя, тот, не вытерпев такого резкого движения, опустошил всё содержимое своего желудка на огонь. Когда пыль от рвоты рассеялась, стало понятно, что ничего из лаборатории не уцелело: монитор компьютера марки Sanshō взорвался, не выдержав высокую температуру, та же участь постигла колбы, реторты и разные другие склянки.

Андрей продолжал истерично кричать. Жан-Люк подошёл к нему и успокоил его, нанеся две солидные пощёчины.

– Что произошло? – спросил он у Андрея. Андрей не отвечал, тогда он ударил его ещё раз. – Что здесь произошло? Я тебя спрашиваю!

– Я-я пришёл и-и-и у-увидел вот! Кэндзи и огонь! – заикаясь кричал Андрей, испуганно переводя взгляд с умершего на живого.

– Это я сам вижу! А что до этого было?

– А-а я откуда знаю?! При мне уже всё так и было!

– А если ты это сам сделал? – сказал ему Робер. – Зачем ты сюда зашёл?

– А-а куда мне было идти? Вы сами меня первого отправили в узел, а-а сами пошли дальше. Вот я и закончил быстрее.

– Стэнли никто не нашёл? – спросил Жан-Люк у присутствующих, те дали отрицательный ответ. – А ты, Андрей, ты не видел Стэнли?

Андрей замычал, мотая головой.

– Теперь мы никак не узнаем, есть среди нас эта тварь или нет, – сказал Ингмар, осматривая руины лаборатории.

– Даже Будда его не спас, – сочувствующе заметил Федерико, стоя рядом с Кэндзи.

– Я от этой твари живого места не оставлю! Я уничтожу у ней каждый атом! – заявил Жан-Люк, со злостью сжимая автомат, когда он и остальные пять сослуживцев сидели на кухне.

– Как вы не понимаете, всё, что здесь происходит, зависит не от Зоны, а от нас! – заговорил Андрей, чуть ли не плача. – Ваши методы здесь не работают. Когда человек родится, он слаб и гибок, когда умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила – спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.

– Жан-Люк, заткни ему рот, – сказал Робер, с неприязнью глядя на блаженного.

– Меня зовут Фердинанд. С удовольствием, – сказал Жан-Люк, после чего стащил со стола скатерть, скомкал её конец и всунул в рот Андрею. Другой конец скатерти доставал при этом до пола.

– Он его так вытащит. Ты его к стулу привяжи.

Жан-Люк выполнил и это поручение Робера: он взял из полки кухонного гарнитура верёвку и привязал ею Андрея к спинке стула. При завершении процесса космонавты благодарно захлопали в ладоши, кроме Ясудзиро – ему мешал веер.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался Ингмар, когда восторг спал на нет.

– Искать эту тварь, – ответил Жан-Люк.

– А что толку! Мы и сегодня пробовали, – сказал Робер. – Куда он мог деться?

– Сегодня мы не всё успели осмотреть, нам помешал Андрей, – сказал Жан-Люк. – Сегодня мы допустили ошибку, разделившись. {– Да ты что?!} Сейчас мы разделимся по двое.

– Сейчас? – спросил Робер. – Наверное, уже поздновато.

– А сколько времени?

– Ингмар, сколько на твоих? – спросил у того Робер.

Ингмар достал карманные часы и, открыв их, удивлённо воскликнул:

– А куда стрелки делись?!

Все взглянули на представленный им на обозрение пустой круглый циферблат без указателей времени.

– Что происходит? – недоумевал Робер. – У Микеланджело фотоаппарат пропал, у тебя стрелки… Федерико, что с тобой? – спросил он, видя, как тот нервно ходит по кухне взад и вперёд, покусывая ногти.

– Женщину хочу! – вожделенно заявил Федерико.

– Пфу, нам бы твои проблемы.

– А ты вон к Ясудзиро обратись, он как раз дочку замуж выдать пытается, – сказал Жан-Люк с насмешкой на лице.

– Да, – с улыбкой протянул Ясудзиро, охлаждая себя потоками ветра, – замуж – это хорошо.

– Что хорошо? Всё равно разведутся, – возразил Ингмар.

– Ладно, давайте ужинать, а тварь завтра убьём. Что у нас сегодня на ужин? – спросил Жан-Люк.

– Готовкой у нас Стэнли занимался, – сказал Робер.

– Значит, надо выбрать другого. Кто желает?

– Подожди, – сказал Ингмар, – я думаю, пусть лучше каждый готовит себе сам.

– Это почему? – спросил Жан-Люк.

– А вдруг среди нас эта тварь. И она нас отравит.

– Как среди нас может быть эта тварь? – спросил Жан-Люк, искренне не понимая этого.

– А вдруг во время поисков… Стэнли стал кем-то из нас, – устрашающим шёпотом сказал Ингмар.

– Кем?

– Да хоть им, – ответил Ингмар, указав бровями на привязанного Андрея, тот замычал. – Ведь это он первый нашёл Кэндзи.

Космонавты подозрительно принялись осматривать жалобно вопящего Андрея.

– Да ну, – произнёс Жан-Люк, – и это, по-твоему, та тварь, что сожрала Микеланджело? Да ты погляди на него, таким монстром только в яслях пугать.

Робер встал из-за стола и, подойдя к кухонному гарнитуру, сказал:

– У нас есть консервы. Кто будет?

– Неси! – скомандовал Жан-Люк, удовлетворённо стукнув ладонью по столу.

– Ему, наверное, рот надо освободить? – заметил Федерико, присаживаясь на стул.

– Ладно, – сказал Жан-Люк и, поднося руку к кляпу, обратился к Андрею: – Ты ведь больше не будешь всякую чушь нести, правда?

Андрей клятвенно закивал головой. Тогда Жан-Люк медленно вытащил затычку и, заглядывая в тихое лицо Андрея, сказал:

– Ну что, консервы будешь? – Андрей крайне незаметно закивал головой. – Ты что, говорить разучился?

Андрей размял широко раскрытый рот и медленно проговорил:

– Я могу говорить.

– Ну вот! Большего нам от тебя и не надо, – сказал Жан-Люк и отвязал Андрея от стула.

После чего космонавты молча принялись за ужин.

Космонавты стояли на кухне, каждый был готов во всеоружии.

– Что-то ты сегодня не в духе, – обратился Федерико к Ингмару. – Трусишь?

– Не знаю… у меня что-то плохое предчувствие. Сон приснился: иду я по улице, вижу, едет катафалк, потом его заносит на перекрёстке, он переворачивается прямо возле меня и из него вываливается гроб… крышка у него съехала набок, я подхожу её поправить, и в этот момент из гроба появляется рука… она сдвигает крышку – а там я… я – то есть он – схватил меня за руку и не давал мне уйти, а потом… а потом я проснулся… Как думаете, что это может значить?

– Ничего, – ответил Жан-Люк. – Ничего с тобой не случится. Мы пойдём по двое: ты пойдёшь с Робером, я с Федерико, а Ясудзиро с… Нет, Ясудзиро и Андрея одних оставлять нельзя – от них никакого толку…

– Тогда я с Ясудзиро, – поспешно вставил Федерико.

– Ладно, – недовольно проговорил Жан-Люк, – тогда Андрей пойдёт со мной. Мы будем проверять восточное звено, ты, Федерико, – западное, а вы – северное. Понятно?.. Ну что, пошли, не будем медлить. Убьём Стэнли!

Воодушевлённая группа двинулась в коридор.

– Что в первую очередь проверять будем? – говорил Жан-Люк идущему позади него Андрею. – По прямой по коридору пойдём или будем проходить через отсеки помещений?

– В Зоне вообще прямой путь не самый… безопасный. Чем дорога длиннее – тем она безопаснее.

Жан-Люк, не на шутку рассердившись, повернулся к Андрею. Когда он доставал из нагрудного кармана носовой платок, прозвучало несколько выстрелов. Жан-Люк и Андрей быстро кинулись бежать обратно по коридору.

Прибыв на место, они обнаружили лежащего на полу Робера. Жан-Люк бросился к нему, тот с трудом хватался за сознание. У его виска кровоточила рана.

– Что здесь произошло? – спросил прибежавший с Ясудзиро Федерико.

– Не знаю! – крикнул Жан-Люк. – Давайте быстрее, надо отнести его в медицинский отсек!

Космонавты подняли раненого и бегом понесли его по коридору.

Робер с забинтованной головой лежал в палате в окружении его сотоварищей по команде. Федерико снимал из его вены катетер, идущий от использованного пакета с кровью.

– Рассказывай, – обратился Жан-Люк к раненому, – как всё было?

Робер прикрыл глаза и, протяжённо выдохнув через нос, медленно и тихо заговорил:

– Мы с Ингмаром шли по коридору…

– Ну а я что говорил! Прямой путь не самый… – выкрикнул Андрей и тут же получил от Жан-Люка в нос (Жан-Люк, стоя спиной к Андрею, не оборачиваясь, как катапультой, ударил его тыльной стороной кулака). Андрей сидел на полу, сжимая окровавленный нос.

– Продолжай, – сказал Жан-Люк.

– Мы шли по коридору, Ингмар шёл впереди меня и, когда мы подошли к повороту, из угла выскочил Стэнли и крикнул: «А вот и Стэнли!»… голова у него разделилась пополам, он схватил Ингмара и начал… запихивать его себе в голову…

Космонавты с омерзением слушали это, представляя в уме картину произошедшего.

– А стрелял кто? – спросил Жан-Люк.

– Я нацелился на Стэнли, а он ударил меня чем-то вроде щупальца… или хвоста… Я отлетел в стену, а он продолжал есть Ингмара… Потом, я не помню как, выстрелил в его сторону… и он убежал… А дальше… не помню.

– Ты в него попал? – спросил Федерико.

– Точно не знаю… навряд ли я его убил.

Возникла тишина.

– Ладно, ты отдыхай, набирайся сил, – сказал Жан-Люк, – а мы пойдём обсудим, что нам делать дальше.

Сослуживцы пожелали раненому здоровья и покинули палату.

– Кто будет кофе? – спросил Жан-Люк у сидящих за столом кухни – те ответили отказом. Жан-Люк залил кипяток из чайника в фирменную кофейную кружку с логотипом и, присаживаясь за стол, неестественным тоном, словно не веря самому себе, заговорил: – Ну и зря, у этого Jacosmos Nova самые отборные кофейные зёрна, выращенные и собранные вручную на самых высоких склонах Бразилии. Пленительная сила аромата Jacosmos Nova и его нежный и в то же время интенсивный вкус дарят бодрость на протяжении всего дня… – Жан-Люк взял банку кофе и поднял её над столом. – Jacosmos Nova. Совершенный как солнце.

Космонавты сидели с опущенными лицами, с трудом удерживаясь от смеха. Ясудзиро прикрывал улыбку веером. {– Ха-ха! Ой! Я не могу! Ну и придумали! Ха-ха! Сколько вам заплатили?! Ой, не могу.}

Жан-Люк отпил глоток из кружки.

– Ну, что думаете? – спросил Федерико у коллег (Жан-Люк отпил глоток). – Ясудзиро, ты что думаешь?

Жан-Люк держит в руке кружку. {– Ха-ха! Какой позор!.. Это настолько отвратительно, что даже смешно!}

Ясудзиро взмахнул веером и, пожав плечами, произнёс:

– Ингмар – нечто.

Жан-Люк сделал глоток. {– Ха-ха!.. Ой.}

– Выходит, что так, – сказал Федерико (Жан-Люк сделал глоток), {– Я сейчас выключу эту хрень. } немного помолчав, он добавил: – И что мы будем делать дальше?

Жан-Люк допил до дна и громко поставил кружку на стол.

– А-а, – с наслаждением протянул он, – Jacosmos Nova!.. Ещё бы выпил. {– О-ой.}

– Жан-Люк, а ты что скажешь?

– Меня зовут Фердинанд… Что я скажу… Мой план прост: будем сидеть здесь и ничего не делать, а эта тварь проголодается и сама к нам придёт.

– Да, но… а вдруг она сделает что-то с кораблём?

– А что она сделает? Смысл? Она и сама сдохнет без корабля.

– Подождите! – вскрикнул Андрей. – Кэндзи говорил, что этой твари выгодно полететь на Землю, так?

– Ну и? – произнёс Федерико.

– А чтобы полететь на Землю, ей необязательно нужен целый корабль. Она может сесть в капсулу и аварийно улететь на Землю… Это будет незаметно для нас и гораздо быстрее.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Жан-Люк.

– А что, если она уже улетела?

– Как она туда попадёт, если ключи от капсул у Робера?

– А что если, – сказал Андрей и, оглянувшись и придвинувшись к центру стола, зловещим шёпотом добавил: – Робер и есть та тварь?.. А что, если пока мы здесь сидим, он уже улетел?

– Как он может быть той тварью, если он ранен? – возразил Федерико, боясь поверить в возможное.

Андрей на это одновременно прыгнул плечами и бровями.

Все вскочили с мест и поспешили по коридору. Каждый старался обогнать другого. Они добрались до палаты, открыли дверь и… увидели спокойно сидящего на койке Робера.

– Что случилось? – удивлённо спросил он у ворвавшихся к нему посетителей.

– Так… ничего, – ответил Жан-Люк. – Робер, ключи от капсул у тебя?

– Э-э, да, а что?

– Да вот думаем, как нам с ними быть.

– Они вам нужны? – спросил Робер, достав из кармана связку ключей.

– А зачем! – воскликнул Федерико и шёпотом проговорил в ухо Жан-Люка: – Ведь если он не убежал, значит, нечего беспокоиться.

Жан-Люк закивал и шёпотом ответил:

– Да, ты прав.

– Что вы там шепчетесь? – недовольно поинтересовался Робер.

– Так, ничего, – ответил Жан-Люк и улыбнулся. – Нормально себя чувствуешь?

– Вполне.

– Ну и хорошо. Идти сможешь? – Робер медленно поднялся на ноги. – Пойдём, нечего здесь одному сидеть – опасность кругом! – Жан-Люк обнял Робера за плечо и, выводя его из палаты, спросил: – Jacosmos Nova пробовал?

– Нет.

– А ты попробуй.

Андрей и Ясудзиро последними вышли из палаты под доносившиеся из коридора кофейные оды Жан-Люка.

Космонавты сидели за кухонным столом, на котором стояли пустые бутылка водки и стаканы.

– Пятеро нас осталось, – грустно заметил Робер, уперев забинтованную голову о кулак.

– Пятеро против одного! – обнадёжил Жан-Люк сотоварищей.

– Жан-Люк, – обратился к нему Федерико и вздрогнул всем телом, – сидеть на месте у нас всё равно не получится – помёрзнем.

– Меня зовут Фердинанд, почему это мы помёрзнем?

– А уголь в печку кто бросать будет?

– А кто у нас кочегар?

Сидящие повернулись к Андрею.

– Андрей, когда ты в последний раз топил? – спросил Жан-Люк.

Андрей немного подумал и ответил:

– Неделю назад.

– А уголь надо бросать через какой промежуток времени?

– Один раз в семь суток, – боязливо проговорил Андрей.

– Тогда иди и натопи нам хату! – выкрикнул Жан-Люк, стукнув кулаком по столу.

– Как?! Один?! Вы с ума сошли! Я один не пойду!

– Что ты ссышь! Ты ничем не рискуешь, садись на велик и кати.

Космонавты перевели взгляд на прислонённый к стене старый велосипед с фонарём на руле. {– Хрень какая-то. Печка, велик… Или режиссёр так шутить пытается? Не смешно!}

– Езжай! Кому говорят! – пригрозил Жан-Люк кочегару. – Доедешь, закроешься в котельной, сделаешь работу и назад.

– Вы с ума посходили! – воскликнул Андрей с вытаращенными глазами, но всё же поднимаясь на ноги.

– Ты что, предлагаешь меня к себе на раму посадить? – сердито сказал Жан-Люк, вставая из-за стола. – Вот держи автомат и топи… Не зли меня.

Андрей с недоумённым и ошарашенным лицом закинул ремень автомата на плечо, подошёл к велосипеду, сел на него и, бурча себе под нос, задвигал педалями в сторону коридора. {– Вы дебилы?! А если он вернётся, что вы будете с ним делать?.. Что за дебил это снял?}

– А если с ним что случится? – спросил Федерико, когда Андрей скрылся из виду.

– Что с ним может случиться? – сказал Жан-Люк, присаживаясь за стол. – Не вернётся, значит, не вернётся. От него всё равно никакого толку.

– Это от «стариков» ещё велосипед остался? – спросил Робер.

– Да, – с довольной улыбкой ответил Жан-Люк, – от Витторио. До сих пор на ходу. Умели раньше делать! А сейчас… всё катится по наклонной и вещи… и люди.

– А помнишь первую команду? – улыбаясь, спросил Федерико.

– Да-а, а как же не помнить?

– Кто там были? Чарльз, Бастер…

– Они немые были, – уточнил Робер, – с помощью листков общались.

– Как хоть этих разгильдяев в команду взяли? – сказал Федерико, улыбаясь от недоумения. – Я слышал, от их шуточек корабль несколько раз чуть в воздух не взлетел!

– А что ты хотел? – сказал Жан-Люк. – Без весёлых людей в космосе и дня не проживёшь. Ты вспомни Эрнста, как он Шекспира читал! – обхохочешься! А Жака! ой, то есть господина Жака, тот куда ни придёт, кругом беспорядок начинался… А Лёню помнишь? Тот вообще каждую шутку, словно операцию, готовил!.. а Хэл! Тот, что не скажет – всё истина! А сейчас… – Жан-Люк разочарованно махнул рукой, – ни одного весёлого.

– Нет, – возразил Федерико, – а как же в новенькой команде, что нас заменит, там этот… Уэс есть.

– Это тот, который в отеле живёт?

– Да.

– Ну-у, это исключение.

– Раньше люди и умнее были, – заявил Робер, – профессиональнее.

– Да! – согласился Жан-Люк и стукнул ладонью по столу.

– Ты вспомни Акиру.

– Да-а, слышал я, какой он профессионал, – усмехаясь, сказал Федерико. – Мне рассказывали, как он перед начальством отчитывался после экспедиций: сначала одно скажет, через минуту уже совсем другое, а потом ещё и ещё…

– Ты не придирайся, – сказал Жан-Люк. – Зато какой человек был! – заявил он, подняв вверх указательный палец.

– Ещё один из них, – сказал Робер, указывая головой на обмахивающегося веером Ясудзиро, – Хироси, не такая глыба, конечно, но чтобы провести всю команду через песчаную планету и не заблудиться – тут ему не было равных!

– Ага, не было, а сам пропал на такой же планете, и никто его больше не видел, – язвительно возразил Федерико. Жан-Люк пригрозил ему пальцем.

– Те же, не япошки, а азиаты, – продолжал Робер вести диалог с Федерико, – Эдварда вспомни.

– Ага, который на нашем только и мог выговорить, что «один» и «один», и больше ничего.

– А Вонга?

– Это тот, который постоянно в любовном настроении пребывал? И когда он из-за этого настроения чуть корабль не угрохал? Ха!

– Придирается, – обиженно и, качая головой, проговорил Жан-Люк.

– А ещё один – Хаяо!

– У-у, это не серьёзно, – сказал Федерико, махнув рукой, – это всё сказки.

– Какие сказки? Сказки сказок – это вон у Юрия было, а у Хаяо совсем не сказки… Ты вспомни, как Хаяо ещё при нас призраков вызывал!

Федерико на это засмеялся, а Робер, поняв, что сказал не то, сконфузился и замолчал.

– Ты вспомни Серджио! – вскричал Жан-Люк на Федерико. – Какой человек был! Хороший!

– Плохой, – сказал Федерико.

– Я бы сказал – злой, – поправил того Робер.

– Вот ты Юрия вспомнил, – сказал Жан-Люк, тыкая на Робера, – а соотечественник его – Элим. Каким командиром был! Умным!

– Ага, знаю я его одну-единственную команду: «Иди и смотри!» – изобразил Федерико гортанным голосом, указывая перед собой указательным пальцем.

– Ладно, – боевито проговорил Жан-Люк, приподнимаясь и уперев руки о стол, – а что ты скажешь о Франсуа? А?

– Это тот, который в статую влюбился? А ухаживал как за ней! Ха-ха! Не, но вести себя надо всё-таки поприличней!

– А Ален? – снова спросил Жан-Люк.

– Который в своих мыслях запутался и не мог отличить, что было на самом деле, а что нет? Ха! И ещё в карты, в эту дурацкую игру, постоянно играл.

– А Жан-Пьер? Кто кроме него смог собрать целую армию из инопланетян?!

– И всё? Мне после этого ему в ноги кланяться? Фи!

– А Альфред?

Федерико недоумённо посмотрел на Жан-Люка, вслед за ним и Робер.

– А, ну да, с Альфредом это я ошибся… Кшиштофа вспомни! А! Кшиштофа!

– Этого дальтоника? Который только три цвета различал! А потом ещё пытался корабль в метеор направить, чтобы вторую жизнь обрести!

Жан-Люк недовольно закачал головой.

– Ну конечно же! – воскликнул он, со всей силы стукнув себя кулаком по лбу. – Как же я забыл! А про Луиса ты что скажешь?

– Ха! Этот лунатик?! Я умоляю… Дэвид от него не далеко ушёл.

– Да кого тебе ещё надо! – сердито прокричал Жан-Люк и, встав из-за стола, принялся прохаживаться кругами.

– Ладно, – сказал Робер, – я тебе помоложе назову, из предыдущей команды. Что ты скажешь о Фрэнсисе, а? Такого профессионала редко встретишь!

– Ага, попался! – радостно вскричал Жан-Люк, потирая ладони друг о друга.

– Допустим, – заявил Федерико, – но как человека я его не уважаю. Записывать разговоры сослуживцев и сливать их начальству… Увольте.

Жан-Люк запрокинул вверх голову и устало завыл.

– А Мартин, а? А о нём ты что скажешь? – спросил Робер.

– Иметь неслужебный вид, – сказал Федерико, изобразив над головой с помощью ладоней ирокез, – и бомбить на такси за час до полёта – это, по-вашему, профессионализм?

– Ну а Вернер? – жалобным тоном спросил Робер.

– Космонавт, отрицающий научные доводы? – сказал Федерико и отмахнулся рукой.

– Я даже не знаю, кем тебе угодить, – проговорил Робер, задумчиво окунув подбородок в ладонь. – Ладно, давай этих – Бела! Ммм?

– Этого живодёра? Ты видел, как он над кошкой издевался?

– Джон! Точно! Что ты о нём скажешь? – сказал Робер, просияв от радости.

– Да он не в себе, вы видели, что он на премьере нового ракетного двигателя устроил?

– А Роман?

– Роман? Ну-у, признаю, ребёнка он той китаянке неплохо заделал.

– Ага! – радостно выкрикнул Жан-Люк.

– Вот только, судя по физиономии, этот маленький дьявол в него уродился.

Жан-Люк снова недовольно застонал.

– А Терренс? – спросил Робер.

– Сажать на каждой планете по дереву – это не профессионализм.

– Ну а хотя бы Питер?

– Сделать один раз удачный пикник, ну, и шоу неплохое для космонавтов снять и всё? Он даже близко не профессионал.

– Ну а Ларс?

– Ходить с собакой по кораблю и постоянно впадать в меланхолию? Я умоляю.

– Всё! Я не знаю кого тебе ещё назвать… а нет! подожди, Квентин! Как же я забыл! Квентин!

Федерико нагнулся к Роберу и, прикрыв рот ладонью, скрытно прошептал:

– Криминальный авторитет.

– Сдаюсь, – сказал Робер, откинувшись на спинку стула и разводя руками.

– Подожди! – радостно вскричал Жан-Люк. – У меня есть один, то есть два. Что ты скажешь о Джоэле и Итане, а?

– Эти оба?! Вы с ума сошли?! Вы называете профессионалами тех, которые из-за какого-то пустяка измельчили в дробилке для древесных отходов посла инопланетной расы? Вы серьёзно?

– Ну а ты кого предлагаешь? – негодуя обратился Жан-Люк к Федерико, подходя к Роберу со спины и положив ему на плечо руку. – Давай! Говори! Мы послушаем, что это за молодёжь такая, что мы с ней даже и близко стоять недостойны.

– Говори, – сказал Робер, по-боевому сложив на груди руки.

– Ну, – нерешительно произнёс Федерико, почёсывая затылок, – ладно, он не совсем молодой, но его в новую команду поставили – Нури Бильге.

– Ха! – засмеялся Жан-Люк. – Андрей номер 2, даже хуже. Следующий.

– Пол Томас, – сказал Федерико, втиснув голову в плечи в ожидании пущенного в его сторону снаряда.

– Хм, Пол Томас… Что Пол Томас? – проговорил Жан-Люк, смотря на Робера.

– Говоришь про людей нехороших, а сам назвал человека, который сына бросил, а ради денег на что только не готов пойти.

– Следующий, – скомандовал Жан-Люк, довольный ходом войны.

– А что вы скажете об Алехандро?

Жан-Люк презрительно хмыкнул и снова глазами обратился за помощью к Роберу. Оба думали, что ответить.

– А он в супергеройском фильме снимался! И играл там этого… кого? – спросил Робер у своего сослуживца, щёлкая при этом пальцами.

– Ща… этого… – Жан-Люк тоже защёлкал пальцами. – А! Человека-петуха!

– Да! точно! Человека-петуха! Ха-ха!

– Ко-ко-ко-ко-ко! – приговаривал Жан-Люк, ходя вокруг стола и махая согнутыми локтями.

Федерико с оскорблённым лицом наблюдал за этой выходкой.

– Дени, – сказал он, когда Жан-Люк снова встал рядом с Робером.

– Хорошо точить лезвия ножей – этого, по-твоему, достаточно, чтобы называться профессионалом? – спросил Жан-Люк у Федерико, издевательски выпятив нижнюю губу.

– А Чарли?

– Ходячий… мрачный… психологический… абсурд – к тому же непонятный.

– Так, значит? – воскликнул Федерико. – Ну хорошо – Йоргос!

– Извращенец! Следующий.

Федерико, с усмешкой качая головой, решительно поднялся на ноги и, уперев руки о стол, выкрикнул:

– Дэмьен!

Жан-Люк задумчиво потёр подбородок и уставился на Робера.

– Это тот, который одержим музыкой? – уточнил Робер и захохотал во весь голос, Жан-Люк с удовольствием к нему присоединился. – И мечтами! Ха-ха! Ходит, не снимая розовых очков: «Ла-ла-ла ла-ла-ла!»

– Сле-ду-ю-щий! – произнёс Жан-Люк, смеясь через каждый слог и держась за живот.

– Придираетесь, – обиженно проговорил Федерико. – Ладно, пусть будет по-вашему, последний – Роберт.

– Это тот, который настолько боится ведьм, что убежал от них прятаться на маяк?! – сказал Жан-Люк и со смеху захлопал одной рукой по плечу Робера, а другой по своему бедру. Потом он нагнулся к Роберу и сквозь слёзы прокричал ему в ухо: – Поди, до сих пор прячется! Ха!

Федерико, поверженно склонив голову, опустился на стул, Робер похохатывал, держась за челюсть, Ясудзиро, с улыбкой качая головой, сочувствующе и жалостливо смотрел на Федерико, а Жан-Люк, чтобы остыть от сокрушительной победы, подошёл к раковине и умылся под краном.

В кухню вбежал испуганный Андрей и остановился, исступлённо оглядывая сослуживцев. Жан-Люк обратился к нему (заиграла музыка из фильма «Презрение» (1963)):

– Я полчаса тебя ждал, – Жан-Люк опустил на секунду глаза. – Что тебя так задержало? – он печально опустил голову, а потом, подняв её, продолжительно смотрел на Андрея, после чего радостно улыбнулся (саундтрек окончился).

– Велосипед пропал! – в страхе заявил Андрей.

– Как? – спросил Робер.

– Я поставил его в коридоре, прямо у двери, зашёл в котельную, закрылся, а когда вышел – его уже не было!

– А почему ты его в котельной не оставил?

– Сам не знаю.

– Осёл.

– Ну а так всё нормально? – спросил Федерико.

– Вроде да.

– Ингмара не видел?

– Нет, – ответил Андрей, присаживаясь за стол.

– Ну и отлично! – сказал Жан-Люк и, дотронувшись до батареи, довольно произнёс: – Тёплая. {– А то, что он может быть нечто, вас не волнует?}

– Это что получается, – говорил Федерико, – сначала у Микеланджело фотоаппарат пропал, потом у Ингмара стрелки от часов, а сейчас велосипед!.. Это что, сейчас Ингмар по кораблю на велике разъезжает!.. с фотоаппаратом!.. и со стрелками от часов! {– А то, что Андрей за это время мог стать нечто, тебя не волнует?! Ну и тупость!}

Жан-Люк на это усмехнулся, Робер ухмыльнулся, Федерико, довольный своим замечанием, улыбнулся, Ясудзиро обмахнулся, а Андрей нервно оглянулся.

Все молча сидели за столом, кроме Жан-Люка: он подошёл к кухонному гарнитуру, достал из полки банку синей краски и, окуная в неё кисть, принялся мазать себе лицо, напевая при этом под нос: «Ma ligne de chance. Ma ligne de chance…»

– Какой у нас дальнейший план действий? – поинтересовался Робер.

Федерико задумчиво пожал плечами и сказал:

– У нас два варианта: либо сидеть здесь, ничего не делать и дальше лететь по курсу, пока Ингмар к нам сам не наведается, {– Ингмар! Ингмар! А об Андрее…} либо снова разделиться и искать его, {– Зачем делиться?!} а можно не делиться и всем пойти… Ты за какой вариант?

– Думаю, лучше не рисковать и спокойно здесь… Жан-Люк, что ты там делаешь? – спросил Робер у своего соотечественника, недоумённо наблюдая за тем, как тот за это время уже достал откуда-то штук двадцать гранат, повесил их на себя, привязал к каждой чеке по верёвочке и связал их все между собой.

– Меня зовут Фердинанд. Если эта тварь меня схватит, то сдохнет вместе со мной. Достаточно легонько потянуть за любую верёвочку, вот так, – сказал Жан-Люк и продемонстрировал это, – все кольца мигом послетали с гранат. Те, кто сидел за столом, тут же, повалив стулья, кинулись прочь из кухни. – Всё-таки я идиот. Чёрт, чёрт! – приговаривал Жан-Люк, сбрасывая с себя на пол гранаты. – Прекрасная смерть!

Раздался взрыв. Дверь кухни вышибло взрывной волной.

Четверо космонавтов сидели за столом, в другом помещении, с тоской погрузившись в свои мысли и положив автоматы перед собой.

– Я вот что подумал, – сказал Федерико, нахмурив брови, – этой твари нужно на Землю, чтобы размножиться, так?

– Так, – ответил Андрей, {– Хм.} остальные кивнули.

– Значит, у этой твари есть три дня, чтобы улететь на Землю.

– Почему? – поинтересовался Андрей. {– Да, скажи ему: почему?}

– Ведь через три дня корабль преодолеет границы нашей галактики, и тогда на капсуле до Земли долететь не получится.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил Робер.

– А то, что эта тварь приложит все усилия, чтобы убить нас за эти три дня.

Космонавты боязливо переглянулись между собой.

– А откуда она может это знать, про три дня? – спросил Робер у Федерико.

– Ну, если она превращается в нас, значит, она и копирует наше сознание. Ведь ты сам говорил, что Стэнли назвал себя по имени… И выходит, что если она не успеет нас убить, то не сможет улететь на Землю… Ведь так?.. Робер, ключи от капсул у тебя?

– Да.

– Это наш самый главный козырь. Без него у этой твари ничего не выйдет, так как кроме капсулы ей улететь не на чем, а изменить маршрут корабля она не сможет, ведь все коды были у Жан-Люка. {– А что вы всё заладили про эти капсулы? А на челноке, на котором вы садились на планету, почему нельзя до Земли долететь?.. А, наверное, он не рассчитан на дальние расстояния… А капсула тогда как рассчитана?.. Ничего не понятно.}

Робер и Федерико молча уставились друг на друга, Ясудзиро с серьёзным лицом орудовал веером, Андрей обеспокоенно грыз ногти.

– Я предлагаю нам поочерёдно дежурить по ночам! – заявил Андрей, смело выпрямив спину и растянув перед собой руки.

– Думаю, ты прав, – сказал Федерико. {– Зачем?!}

– Я предлагаю дежурить по двое! – ещё решительнее сказал Андрей, чуть приподнявшись над стулом. {– Как он изменился, а! А другие не замечают!}

– И кто сегодня будет дежурить?

– Сегодня буду я и Ясудзиро! {– Ага! чтобы ты сожрал Ясудзиро?}

– Нет, давайте, сегодня я с Ясудзиро, – предложил Робер. – Я всё равно не засну. Вы не против?

– Против! – вскричал Андрей и, стукнув ладонью по столу, вскрикнул от боли.

– Что ты разгорячился! – сказал Федерико Андрею. – Всегда пугливым был, а тут самым смелым стал!

– Может, с ним в котельной что произошло? – сказал Робер. {– Да! что, интересно?}

– Ничего со мной не произошло, – сказал Андрей, смутившись. – Хочешь дежурить – дежурь. Мне какая разница.

– Значит, решили, – сказал Федерико, вставая из-за стола. – Удачного вам дежурства, а я пойду лягу спать, устал за сегодня. – Федерико направился к двери, дойдя до неё, он остановился и обратился к Андрею: – Андрей, ты пойдёшь?

Андрей недовольно выдохнул и нехотя последовал за Федерико. Робер и Ясудзиро остались одни. {– А Ясудзиро хочет дежурить или нет?}

Федерико, отирая заспанные глаза, зашёл в ту же комнату, дежурную, и застал там завтракающих Робера, Ясудзиро и Андрея.

– Ну, как дежурство прошло? – поинтересовался он, присаживаясь за стол.

– Всё тихо, – ответил Робер, отпивая из фирменной кофейной кружки. {– Началось.}

– Jacosmos Nova ещё осталось? – спросил Федерико, Робер кивнул. – Пойду и себе заварю.

Федерико вышел из-за стола и принялся наводить кофе.

– Хороший кофе, не правда ли? – бросил он за спину, помешивая ложкой в фирменной кружке.

– Изысканный вкус! – воскликнул с улыбкой Андрей, обхватив ладонями свою такую же кружку. {– Ха-ха!}

– Неповторимый аромат! – сказал Ясудзиро, плавным движением веера направляя на себя пар, идущий от горячего кофе. {– О-ой! Всё, я не могу! Я не могу смотреть эту хуйню! Я лучше застрелюсь!}

Робер сделал глоток и обратился к присаживающемуся к ним Федерико:

– А всё потому, что настоящий, бразильский, собранный… {– Ха-ха! Сколько вам заплатили? – говорил смеющийся до слёз зритель, собирая в другой комнате, у сейфа, ружьё и выглядывая из дверного проёма на телевизор. – Ой! Я не могу! Ха-ха! Уже целую минуту одну кружку показывают!.. Ой!.. Хммхмм… ой… – издавал он звуки, присаживаясь с ружьём на диван.}

– Ну что, теперь настала наша пора дежурить? – сказал Федерико своим сотоварищам, – поздно уже. – В подтверждение этих слов в иллюминаторе показалась чернота космоса. {– Ну и переход! А зачем та сцена нужна была? Для рекламы? Ха-ха!}

– Ну, – зевая произнёс Робер, – желаю вам удачи.

Вслед за ним зевнул и Андрей, он сидел, уложив голову на облокоченную о стол руку, и сонно прикрывал глаза.

– А ты что тут зазевал? – сказал ему Робер.

– Да всю ночь не спал, – ответил Андрей и снова зевнул. – Говорил же, чтобы вчера дежурил!

– Хочешь, поспи, – сказал ему Федерико, – а меня попозже сменишь.

Андрей закрыл глаза и пожал плечами.

– Ладно, мы пойдём, – сказал Робер, поднимаясь на ноги. – Надеюсь, завтра все увидимся.

Робер улыбнулся и ушёл за дверь.

– А ты? – обратился Федерико к Ясудзиро.

Ясудзиро ответил ему улыбкой и, сложив веер, неторопливо покинул дежурную.

Федерико и Андрей остались одни. Федерико поглядел на задремавшего Андрея и ухмыльнулся (заиграла музыка из фильма «Дорога» (1954)). Федерико устало закачал головой и поудобнее присел на стул. Он чему-то засмеялся и вдруг стал серьёзным. Он несколько секунд задумчиво смотрел куда-то в пустоту. На его лице появилась улыбка. Федерико, улыбаясь своему, повернул голову к иллюминатору. Взгляд его потух, улыбка сошла на нет. Он отвёл взгляд от окна и смиренно закрыл веки (саундтрек окончился).

В коридор из своих комнат одновременно вышли Робер и Ясудзиро и вместе они направились в дежурную. Зайдя туда, они никого там не обнаружили.

– Где они? – испуганно спросил Робер. – Федерико! Андрей!

За их спинами, в коридоре, послышалось шарканье ног.

– Что? – спросил Андрей, зевая во весь рот и протирая ладонью глаза.

– А Федерико где?

Андрей недоумённо напряг лицо и ответил:

– Не знаю.

– Как?! Ты ведь с ним дежурил!

– Я вчера заснул, и Федерико отправил меня к себе.

Робер, рассердившись, с автоматом в руках бросился в коридор. Он подошёл к какой-то двери и открыл её – там было пусто. Робер вернулся в дежурную.

– Чёрт! – выкрикнул он. – Как он это делает! {– Ха-ха! Кто?}

Андрей и Ясудзиро обеспокоенно огляделись вокруг.

– Где ваше оружие?! – грозно накинулся на них Робер. – Почему оно не при вас?!

Андрей и Ясудзиро, устрашась этой нападки, побежали в коридор, через секунду они уже вернулись с автоматами. Трое космонавтов стояли, касаясь друг друга плечами, и, образуя спинами треугольник, направляли в пустое пространство перед собой стволы оружий.

– Ингмар! Выходи! – дрожавшим голосом прокричал Андрей. {– Да-а! Выходи-и!}

– Это уже не Ингмар, – поправил его Робер.

Андрей дрожал от страха, а Ясудзиро сдувал веером выступавший на лице пот.

– Мы не должны бояться, – заявил Робер, покинув треугольник. – Мы должны быть сильными! – Он подошёл к столу. – Может, Jacosmos Nova? {– Ну наконец-то!}

– Как она могла это сделать? – спросил Андрей, когда они втроём сидели за столом, согревая в руках спонсорские кружки. {– Вот неужели?! никто! не задумается?!}

– Как! Просто! – сказал Робер. – У неё вся ночь была впереди… А вот почему она и нас не сожрала тоже, вот что интересно. Мы ведь спали, она легко могла это сделать. А может, она и хотела, но у неё не получилось? Ведь я закрыл у себя дверь. Может, она даже пробовала это сделать… Вы ведь тоже закрылись?

Ясудзиро с улыбкой кивнул.

– Не помню, – ответил Андрей, пожав плечами. {– Правильно! А нахуя тебе закрываться! Ха-ха! Ты куда Федерико дел, чудик?}

– Если ты здесь, значит, она об этом не подумала, – сказал Робер, отхлёбывая из кружки. {– Ха-ха! Де-би-лы! Я не могу больше! Я сейчас застрелюсь! – сказал зритель, уперев дуло ружья в подбородок. Он смеялся, и из его глаз текли слёзы.}

Ясудзиро, прикрыв глаза и улыбаясь, продолжать орудовать веером.

– Что ты улыбаешься?

– Хорошо сидим, – ответил Ясудзиро Роберу.

Неожиданно из второй двери дежурной (противоположной той, где находятся их комнаты) выскочил маленький нечто (чуть крупнее и темнее того, которого обнаружили в яйце) и запрыгнул на стол. Он накинулся на кружку Робера и принялся хлебать из неё кофе. {– Ой, всё! Застрелюсь! Я не могу больше это смотреть! Это не фильм, а сплошная реклама!} Андрей с Робером повскакивали со своих мест. Андрей заметил висевший на своём плече автомат и, направив его ствол в сторону пришельца, выпустил очередь. Пули обстреливали всю столешницу, щепки летели во все стороны, в какой-то момент за ними последовало и нечто, оно отлетело в сторону, как будто его кто-то, как куклу, потянул за верёвочку. {– Ха!} Ничто не уцелело на столе, за исключением кружек. Нечто, изрешечённое пулями, валялось на полу.

Андрей и Робер, с опаской обойдя стол, приблизились к окровавленному пришельцу.

– Хороший выстрел, – спокойно и с улыбкой проговорил Ясудзиро, продолжая сидеть за столом и обмахиваться веером.

– Да, – одобрительно произнёс Робер и положил руку на Андреево плечо, – ты молодец.

Андрей, ещё не отойдя от произошедшего, стоял, уставившись во все глаза в пол с нацеленным туда автоматом. {– Не верю.}

– К завтрашнему вечеру мы покинем нашу галактику, – говорил Робер сослуживцам. Они продолжали сидеть в той же дежурной за тем же изувеченным столом. – Значит, у Федерико есть ночь и завтрашний день. Мы должны быть сейчас максимально бдительными.

– Я предлагаю снова вести дежурство. По одному, – сказал Андрей.

Робер и Ясудзиро закивали. {– Аха-ха! Зачем!}

– Кто сегодня будет дежурить? – спросил Робер. {Зритель заорал в голос. Он изо всей силы вдавил подбородок в ружьё и положил палец на спусковой крючок.}

– Ясудзиро, ты как? – обратился к тому Андрей. – Не против? {– Самое главное, чтобы ты был не против!}

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спустя несколько дней с момента описываемых событий правило выездного гола отменили.

Вернуться

2

Вы, наверное, подумаете, что в реальности твари не ведут так свои размышления, но вы ошибаетесь, ведь уже тогда во мне зарождался талант писателя, а у писателя именно так устроен поток сознания.

Вернуться

3

Нет, не подумайте, что я восхищался в тот момент страусихой. Я действительно не понимал, что она имела в виду.

Вернуться

4

Конец (франц.).

Вернуться

5

Господин убийца (франц.).

Вернуться

6

– Ты откуда это взял?

– Ниоткуда. Сам придумал.

– Что ты брешишь! Я за свою жизнь от тебя ни одной нормальной метафоры не увидел. Одна только хрень или пошлятина какая-то.

– Нормальные у меня метафоры, и эту я сам…

– А, вот откуда! Ах ты маленький…

– Ай! Ухи, ухи-ухи…

– За такое в тюрьмю сязять нядя.

– Ай-яй-яй…

– Ещё раз такое повторится, ты у меня забудешь, за какой конец ручку брать надо, ты меня понял?! Дальше пиши!

Вернуться

7

– Ну вот, сразу видно твой уровень.

Вернуться

8

– Это ты правильно сделал, а то с матом сейчас тебя ни одно издательство не опубликует.

Вернуться

9

– Ладно, спишем на реализм.

Вернуться

10

– Лентяй.

Вернуться

11

(Аплодисменты.)

Вернуться

12

– Да что такое?

– Само, учитель, само!

Вернуться

13

– Эй, ты это… сынок, это нужно прекращать: меру надо знать. Ведь если ты продолжишь так писать – книгу твою никто не станет покупать… блядь… Блядь! Заразил!

– Ай!

– Нормально пиши!.. Напито́к.

Вернуться

14

Моя дорогая! (франц.)

Вернуться

15

– Вот так должны выглядеть метафоры, понял?

– Ого, я так не смогу.

– Что значит, не смогу? Тогда не пиши! И так всю сцену театральщиной испоганил.

– Ну песни-то ваши… ай!

Вернуться

16

– Чего того же? Утра или аппетита?! Ты, бестолочь!.. Куда! Потом исправишь! Весь день возиться будешь.

Вернуться

17

– Боже мой… Сынок… читая это, мне так и хочется проверить: горят рукописи или нет… Ладно… что поделать, такой уж ты уродился.

Вернуться

18

– Отдай!

– Не отдам!

– Отдай, кому говорят!

– Нет! не отдам!

– Ну и чёрт с тобой, пиши сам. А я пойду напьюсь… И это мой лучший ученик!

Вернуться

19

– Учитель, но они ведь старые!

– Что?

– Песни.

– Ну и что?

– Может, какую-нибудь другую поставить?

– Какую?

– Ну, например эту: ЛА ла-ла-ла-ла-ла-ЛА ла-ла-ла-ла-ла-ЛА ла-ла-ла…

– А! «Боксёр»! Лай-ла-лай (БУ!) Лай-ла-ла-ла-лай-ла-лай Лай-ла-лай (БУ!)…

– Не, это поёт Надя…

– Бабкина!

– Дорофеева.

– Кто такая?

– Певица. В клубах её постоянно ставят.

– А зачем ты клубную хочешь поставить?

– Ну, для молодёжи, чтобы интересно было читать.

– Для молодёжи?! Читать?! Хочешь я тебя обрадую? Всю эту твою писанину никто читать не будет. Её даже не опубликуют. А знаешь почему? Потому что ты бездарность. Бездарностью был, бездарностью и останешься. Всё, я умываю руки, адьё!

...........................

– Ладно, ты это… э-э… того… ты на меня… ммм… да, ты прав: молодёжь хуету любит. Так что будем давить на неё… Поставь «Белые розы», пусть потешатся.

Вернуться

20

– Подожди, стой. Ты ведь помнишь, что здесь должно происходить?

– Да, учитель.

– Поэтому ты знаешь, что это самая напряжённая сцена рассказа, она наполнена чередующимися друг за другом действиями Гарфункла. Он должен их делать, потому что от этого зависит его жизнь. Ты должен заставить читателя влезть в шкуру героя, почувствовать адреналин в крови… Ты не должен оплошать. Динамика – это основополагающая часть триллера. Это должен быть самый динамичный абзац за всю историю мировой литературы! Он должен быть динамичнее… динамита! Он должен…

– Я понял, учитель. Я постараюсь вас не подвести.

– Ты должен не стараться, а СДЕЛАТЬ!

Вернуться

21

– Динамичнее!

Вернуться

22

– Ещё динамичнее!

Вернуться

23

– Ещё!

Вернуться

24

– Ещё!

Вернуться

25

– Ещё!

– Да как динамичнее-то?

– ЕЩЁ!

Вернуться

26

– Уйди, щенок! Я сам!

Вернуться

27

– Что с вами, учитель?

– Прости, сынок… не серчай… я это не со зла… Не опозорь БАТЬКУ!

– Учитель?.. Учитель!..

...........................

День 1: – От чего он умер? – А ты разве не видишь? Вот смотри: разрыв сердца от писательского оргазма. Частая причина смерти больших писателей. – Я слышал, Чехов тоже от этого умер? – Да и не только писатели от этого страдают, но и другие великие творцы искусства. – Какие? – Тарковский, например. – А разве он не от рака лёгких умер? – Тарковский был таким гением! что у него лёгкие заоргазмировали… День 2, 3: – Помянем покойника. – Земля ему пухом. – Такого человека потеряли! – Да, но такова жизнь… Он немало прожил и заслужил своё место в раю. – Да-а. – Не завидую я всё-таки богу. – Это почему? – Да, почему же? – Он ведь его там заебёт! Будет говорить, что метафор в Библии не хватает, диалоги не так построены… – Динамика! Ха-ха! Динамики не хватает! – Ха! Да, точно! – Ну а ты что больше всех горюешь? Он ведь как только тебя не поливал. А на уши и смотреть жалко… День 4: {{– Ты не должен писать, пока не пройдёт сорок дней.}} День 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13: – Что ты ничего не пишешь? – Ко мне во сне приходил учитель и сказал, что я должен начать писать только через сорок дней после его смерти. А пока я буду готовиться, тренироваться. День 14, 15, 16: – Динамика – это раздел механики, в котором изучаются причины изменения механического движения. В классической механике этими причинами являются силы. Динамика оперирует также такими понятиями, как масса, импульс… Ой, не ту книгу взял. А библиотека откроется только после выходных… День 17, 18, 19: – Динамика – состояние движения, ход развития, изменение какого-либо явления под влиянием внешних или внутренних факторов. Динамичный сюжет – сюжет, наполненный движением; активно действующий или находящийся в процессе постоянного движения, изменения. Развитие действия происходит напряженно и сколько возможно стремительно, в событиях сюжета заключается основной смысл и интерес для читателя, сюжетные элементы четко выражены, а развязка несёт огромную содержательную нагрузку… День 20, 21, 22, 23: – Так, мне нужно вдохновение… Можно взять из кино. Какие есть динамичные триллеры? А, «Ребёнок Розмари»! И «Женщина в песках»! Они как раз по книгам сняты!.. А, но это психологические триллеры, а мне нужны действия… когда вода затапливает человека… А! в «Титанике» вода заливала корабль! А где ещё?.. День 24, 25, 26: – Ну же, Лео! Столкни её в воду и залезай на доску! Ну же! Лео! Живи! Живи!.. День 27, 28, 29, 30: – А теперь нужны книги… и чтобы тоже было связано с водой. Где герой рискует жизнью на воде? А, «Старик и море»!.. А ещё… «Моби Дик»?.. День 31, 32, 33, 34: – Вам нравится? – Да, очень. А можно узнать поподробнее о ней? – Конечно! «Девятый вал» был написан Иваном Айвазовским в 1850 году… День 35, 36, 37, 38, 39, 40: – Ту-ту-ту-ду-ту-ду-ду-ду-ду-ту Ту-ту-ту-ду-ту-ту-ду-ду-ту-ду Ту-у-Ду-у-у-у… – Ты тоже видишь это? – Угу. – На сороковой день поминать надо, а он с книжками и капюшоном на голове по порожкам бегает! Ты глянь! Ещё руками машет! Ой, мамочки, книжки вместо перчаток! – Прям как учитель его. – Что учитель? – Тот тоже в молодости так же бегал… Весь в него!

...........................

– Так… я готов. Учитель, я вас не подведу!.. Продолжим отсюда.

Вернуться

28

– Вы гордитесь мной, учитель? Без вас у меня ничего бы не получилось… Знаете, я посвящу вам эпиграф!

Вернуться

29

– Пусти меня! Я его убью!

Вернуться

30

Примечание издательства. Мы просим читателя не винить нас в «некачественной публикации» текста. Этот абзац был побуквенно набран с рукописи, предоставленной нам автором. Он умолял нас не подвергать текст каким-либо исправлениям и цензуре. Особенно он просил нас не трогать так называемый динамитный абзац. Услышав это, мы подумали, что автор оговорился, но при ознакомлении с текстом мы обнаружили на полях, напротив вышеприведённого абзаца надпись: «ДИНАМИТ!!!» Мы, конечно же, пробовали связаться с автором для уточнения деталей работы над текстом, но он не отвечал на наши уведомления. Мы хотим выразить сожаление читателю из-за возникших неудобств.

Вернуться

31

– Горжусь! Горжусь, чёрт возьми! Это мой ученик! Слышишь ты, тупая голова? Мой! Это шедевр! Шедевральный шедевр!.. А не то что эта ваша Библия поганая…

– О Боже…

Вернуться