Кристи Локант
Снег, который мерцал

Пролог

Мы с Римой жили в небольшой двухкомнатной квартире, где стены были пропитаны ароматами кофе и её духов. На протяжении двадцати семи лет, утро начиналось одинаково – как ритуал. Я просыпался за час до будильника, чтобы приготовить завтрак: тосты с маслом и чашку кофе с добавлением чайной ложки сливок и половиной сахара. Именно такой кофе она любила – терпкий, с едва ощутимой сладостью.

Мне было важно не просто проявить знак внимание или заботу, но и увидеть её взгляд с утра. Даже придумал себе примету: «Если я поймаю её взгляд, день пройдёт легко, и я вернусь к ней живым».

То утро ничем не отличалось от других. Я выскользнул из комнаты тихо, боясь нарушить её покой. Когда завтрак был готов, выключил будильник за минуту до сигнала, давая Риме немного времени ещё поспать. Она всегда ценила этот жест.

Я посидел рядом, наблюдая за тем, как кудрявые локоны обрамляют её умиротворенное лицо. Насладился её спокойным дыханием. Только потом я осторожно поцеловал её в висок и прошептал:

– Просыпайся. Освети мой день сегодня.

Она едва заметно улыбнулась и приоткрыла свои серо-голубые глаза. Взглянула не на улицу, как делала обычно, а прямо на меня. И тогда я облегчённо вздохнул – день не принесет бед.

Завтракали мы молча. Не потому что нам нечего сказать, а потому что слова были не нужны. Просто были вместе, и этого хватало.

После, я ждал, пока Рима соберётся. Она всегда спешила, но не из-за опоздания, а чтобы не заставлять меня ждать. Перед выходом постоянно теряла ключи, ручку или блокнот. Но я не торопил. Молча находил потерянное и клал на видное место – так, чтобы она нашла сама. Это, для неё, и было самым важным – найти самой.

Когда я закрыл дверь и дважды проверил замок, Рима, наконец, заговорила:

– Сегодня приду позже, у меня факультатив в десятом классе. Представляешь – весь класс записался!

– В этом нет ничего удивительного. Твои уроки нравятся детям, – ответил я, открывая дверцу машины. – Во сколько тебя забрать?

– Думаю, часов в восемь освобожусь.

– Хорошо. Я приеду.

Но Рима не закончила:

– Знаешь, все дети такие уникальные. Например, Сашка Смирнов в седьмом классе учится. Он пишет четверостишья… Глубокие, наполненные смыслом. Я уверена, если будет продолжать, станет настоящим поэтом.

– Стихи? – переспросил я, заводя двигатель.

– Да, конечно, – она порылась в сумочке и достала потёртый блокнот. – Вот послушай:

"И вот однажды он пришёл,

Как снег, мерцающий во тьме,

И залечил больному раны…

Оставил теплоту в душе"

Я замер, глядя на блокнот в её руках. Эти строки будто пронзили меня насквозь.

– Почему оставил? – спросил я, чувствуя, как мурашки пробежали по коже. – Разве тот, кто пришёл, не остался с раненым до конца?

Рима задумалась, её пальцы слегка теребили край блокнота.

– Он говорит, что нет, – ответила она мягко. – Миссия была лишь помочь раненому, когда раны затянулись, тот, кто приходил… ушёл.

Её слова эхом отозвались в моей голове. Я вспомнил свои собственные раны – те, которые я так долго скрывал от всех, даже от неё. На работе я видел слишком много боли, слишком много тьмы. Люди, которые теряли всё. Сломанные судьбы.

Но Рима… она была тем, кто мог меня переключить от этих ужасов. Она не спрашивала, что случилось. Не требовала объяснений. Знала, что я ей не расскажу. Возможно, она догадывалась, но никогда не давила. Просто была рядом. Её улыбка… Её запах… Её звонкий голос… Всё это будто вытягивало из меня каждую крупицу черствости, оставшейся в душе.

Да и честно говоря, я никогда не снимал с неё розовых очков. Мне было легче, когда она думала, что мир переполнен добрыми людьми. Что её ученики станут самыми светлыми из них. Что они изменят этот мир к лучшему. Я знал, что это не всегда правда, но мне хотелось верить, что она хотя бы частично права.

Я ни когда не говорил ей, как сильно она значила для меня. Для меня она была… причалом. Местом, где я мог расслабиться, забыть обо всём. Где я мог просто быть собой. Без масок, без необходимости держать всё под контролем.

– А что, если раненый не хочет, чтобы тот, кто пришёл, уходил? – спросил я тихо, почти шёпотом.

Рима посмотрела на меня, её глаза были полны понимания.

– Иногда мы не выбираем, – сказала она. – Тот, кто приходит, делает это не для себя, а для раненого. Его задача – помочь, а не остаться.

Я опустил глаза, чувствуя, как её слова резонируют с чем-то глубоко внутри меня. Возможно, она была права. Возможно, никто не остаётся навсегда. Но почему тогда её присутствие казалось таким важным? Почему я боялся даже представить, что однажды она может исчезнуть?

Рима сделала паузу, потом добавила задумчиво:

– Знаешь, иногда тот, кто пришёл, оставляет не только теплоту. Он оставляет след. В душе. В сердце. И этого достаточно, чтобы раненый смог жить дальше.

Я кратко посмотрел на нее и сосредоточился на дороге.

– Кстати, – добавила она, – Сашка не единственный. Есть девочка, которая пишет такие сочинения, где каждую строчку наполняет смыслом. А ещё один мальчик – читает стихи так, что хочется плакать. Они все невероятны. Каждый по-своему.

Я кивнул, слушая и едва заметно улыбнулся. Хотел запомнить каждую фразу, особенно перед трудным днём. Её слова немного отвлекали от мыслей, которые не давали мне покоя.

Всё дело в том, что неделю назад, проведя операцию по задержанию банды, удерживающей район в страхе, я столкнулся с человеком, которого не смог взять – Кузнецовым Дамиром Сергеевичем, по кличке Кузя. Авторитет местных бандитов. Непредсказуемый, опасный. И именно сегодня предстояла попытка его перехвата.

Я знал его местонахождение. Гараж на окраине города. Сам нашёл его, проверил трижды. Но уверенности это мне не добавило. Кузя был из тех, кто всегда остаётся шаг впереди. И если он ждал нас там – значит, всё было подготовлено заранее.

Я не знал тогда, что это был последний раз, когда мы просто завтракали вместе. Без тревоги. Без вопросов, на которые нет ответа.

Глава 1

Часть 1

В поисках виноватого.

За долгие годы службы я усвоил одну простую истину: когда ищешь пропажу, не стоит смотреть под ноги. Правда, как правило, лежит на поверхности, прямо перед глазами – только нужно уметь её разглядеть.

Я сидел за металлическим столом в тёмном помещении, где мерцающая лампа бросала свои тени на стены. Воздух был тяжёлым, будто давил на плечи. Всё было ясно как день: дознаватели говорили, что я прохожу по делу об убийстве как свидетель, но все понимали правду. Любое неосторожное слово, любая необдуманная фраза – и я из свидетеля превращусь в главного подозреваемого. У них хватало улик, чтобы доказать мою причастность: отпечатки пальцев в машине, последняя встреча с ним один на один, коллеги, которые утверждали, что наши отношения складывались далеко не гладко.

Всё говорило против меня.

Нужна была тактика. Что если я скажу, что не помню тот вечер? Что кто-то ударил меня по голове, и всё было смутно, как в тумане? Они начнут разматывать клубок, так же, как это делал я на протяжении нескольких недель. И тогда они увидят, что есть кто-то ещё. Кто-то, кто намеренно убирает свидетелей, чтобы я не нашёл правду.

В кабинет вошёл следователь – мужчина моего возраста. Он закрыл за собой дверь и включил диктофон, на котором загорелся красный огонёк, ознаменовывая начало записи. Я молчал. Спокойно наблюдал, как он подошёл к столу, разложил бумаги и опустился на стул. Его тяжёлый вздох говорил лишь одно: он не хотел долго копаться в этом деле. А значит, я не должен выдавать все свои знания о том вечере сразу.

– Меня зовут Дремской Пётр Николаевич, – глухо начал он. – Я веду дело об убийстве 18 февраля 1996 года. Давайте не будем занимать друг у друга время. Вы скажете, что помните о том дне, а я решу, что делать с этой информацией.

Я молчал. Знал свои права, как себя нужно вести, и равнодушно поднял взгляд на него, показывая, что скрывать мне нечего.

– Вы уже ознакомились с показаниями, которые собрал участковый из Торфяного при фиксации нападения.

Пётр Николаевич кивнул.

– Однако я бы хотел ещё раз услышать это от вас.

Он ловким движением руки отодвинул папку с документами и посмотрел на меня чуть свысока, откинувшись на спинку стула.

– Я плохо помню тот день, – соврал я.

– А что помните? День до? Неделю? Вы показывались врачу?

В голове зашуршали мысли, пытаясь придумать диагноз, из-за которого я иногда теряю память.

– Амнезия, – выпалил я первое, что пришло в голову. – Хроническая.

Следователь усмехнулся.

– И как же вы с амнезией дослужились до майора и резко упали до младшего лейтенанта?

Я покачал головой, чувствуя, что сморозил глупость. Следователь придвинулся ближе, облокотился на стол.

– Демьян, не будем играть в кошки-мышки. Я знаю вашу биографию. У вас нет амнезии.

– Я хочу, чтобы вы знали: я не виноват. Но для этого вам придётся выслушать меня с самого начала. С того дня, когда всё началось. Вы явно знаете не всё, как утверждаете.

Следователь открыл папку с делом и стал перелистывать страницы, читая вырезки из них.

– Вдовец с сентября 1995 года, – он перевернул страницу, – проходили свидетелем по делу убийства вашей жены… – ещё одна страница, – а это интересно: заключение медэкспертизы, которая подтверждала, что вы психически нездоровый человек.

Пётр усмехнулся и перевернул ещё одну страницу, пробегая глазами текст.

– Моё любимое, – подчеркнул он, – превышение полномочий. Что я ещё не знаю?

– Хотя бы причины всего этого, – пожал я плечами.

– Вы считаете, что причины могут оспорить вашу вину?

– Я всё ещё свидетель этого дела, – напомнил я.

– Да, но и так всё понятно. В Торфяном вы убили человека. Единственная причина, которая меня интересует: за что?

– Я этого не делал. Либо мы говорим с самого начала, либо я буду молчать, – начал гнуть я свою линию.

– Мы не на приёме у психотерапевта, чтобы бередить вашу душу, – его голос стал холодным и мрачным.

– Это моё условие. Настоящий убийца ходит по улицам.

В кабинет опустилась тишина, как завеса тяжёлого воздуха. Следователь крутил в руках ручку и отстранённо смотрел по сторонам, видимо считая минуты, чтобы покинуть эту комнату с вынесенным вердиктом.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – И с чего же всё началось?

Его лицо стало насмешливым, будто ему ничего не оставалось, кроме как слушать мои "глупые истории"о прошлом, и он искал в них хоть что-то забавное.

– Со смерти Римы, – прямо сказал я. – Мне было сорок пять, когда она сгорела у меня прямо на глазах…

Не буквально – хотя огонь внутри меня не угасал. Я видел каждую секунду её мучений. Каждый взгляд, каждый стон, каждый шепот: «Демьян… прекрати это…» Она просила об одном – чтобы боль закончилась. Но время растянулось, как пытка на медленном огне, и я был бессилен. Месяц больничных коридоров, запаха лекарств и безнадёжности. Месяц, полный отчаяния и надежды, которая умирала день за днём.

После её смерти рухнуло всё.

Здоровье – словно забыло, что нужно служить мне верой и правдой. Карьера – ведь как можно сосредоточиться на расследованиях, если мысли разбегаются, как тараканы при свете? Спокойствие – о нём я теперь вспоминал с горькой усмешкой, будто это был сон, который давно кончился.

У меня с Римой не было детей. Так бывает, когда любишь человека больше, чем тот может дать. Она не могла родить мне ребёнка, но я и без детского топота был счастлив. Потому как ради неё я просыпался по утрам, ради неё проверял замки на дверях, ради неё жил аккуратно, осторожно, будто каждый день был подарен, а не прожит.

Коллеги говорили, что я был хорошим следователем. Более того – один из лучших. Всегда на шаг впереди, всегда предельно точен. Не потому что гнался за славой или повышением. А потому что понимал, как бы ни складывалась моя работа, вечером меня ждала та, кто мог заговорить со мной так, что мир становился мягче.

Рима преподавала литературу. Говорила о своих учениках с такой любовью, что казалось – они для неё как родные дети. Она никогда никого не осуждала. Не знала злобы. Её душа была настолько огромной, что казалось, может обнять весь мир и согреть своим теплом.

Именно её унесли пули, выпущенные из пистолета одного из самых жестоких головорезов города – по кличке Кузя.

В тот роковой день, соседи услышали крик и сразу позвонили мне. Я приехал почти сразу. Первыми в квартиру вошел отряд быстрого реагирования. А следом зашел я сам.

Кузнецов всё ещё был там – в нашей квартире, будто никуда и не собирался уходить. Сидел на полу, прислонившись к стене. Пистолет лежал рядом. Не спрятан. Не выброшен. Просто оставлен.

Он даже не шевельнулся, когда его окружили. Лишь когда я накрыл его своей тенью, Кузя поднял глаза – холодные, спокойные, будто ничего не произошло.

Никакого страха. Никакого сопротивления. Только пустота. Его не пришлось силой выводить. Он пошёл сам.

Все были в замешательстве.

От Кузнецова ждали всего: побега, угроз, попытки скрыться.

Но он сделал то, чего никто не ожидал. Сдался. И этим напугал больше, чем выстрелами.

Я помню, как Кузя стоял перед судом без колебаний. Не дрожал. Не отводил глаз.

Он говорил тихо, но отчётливо:

«Ты был слишком хорош. Слишком близко подходил. Я не мог позволить тебе продолжать»

Это были первые слова убийцы, которые действительно задели меня.

До этого я слышал только факты: восемь выстрелов. Восемь ран. Крайне тяжелое состояние.

Зал суда. То самое место, ради которого я покинул больницу. Оставил её одну. На час. Может, на два. Точно уже не помню.

Но когда вернулся, не отходил от её постели ни на минуту. Смотрел, как жизнь уходит из её глаз, как тепло сменяется холодом. Последнее слово, которое она прошептала, было: «Люблю». А перед этим – «Живи… в мире ещё столько прекрасного».

Сначала я ждал её во сне. Каждую ночь, закрывая глаза, надеялся, что любимая придет. Но её не было. Только беспросветная темнота. И тогда решил, что она обижена. Что где-то там, за гранью, не может простить меня за то, что не защитил. И я был готов согласиться с этим. Потому что она имела право.

Вскоре пустые сны сменились бессонницей. Я часами листал её блокноты – те самые, куда она записывала всё, что считала важным: строки из книг, цитаты, сочинения учеников. Иногда просто слова, которые ей нравились. Читал их снова и снова, ища в каждом значении ключ к ней.

По инерции делал кофе – с чайной ложкой сливок и половиной сахара, как она любила. Но вкус стал горьким. Словно этот напиток больше не принадлежал мне.

Находил ее вещи, что крылись под тетрадями учеников и клал их на видное место. В надежде, что она сейчас появится и обрадуется находке, как раньше.

Солнце перестало греть. Всё стало серым. Лишь запах её духов в квартире ещё говорил о ней – но даже этот аромат терял силу, превращаясь в воспоминание. Как будто и не было её вовсе.

И только тысячи осколков памяти всё ещё рвали меня изнутри.

Каждый – глубже, острее, страшнее, чем предыдущий.

Напоминая, какой она была, и какой её больше нет.

Неделями я искал себе оправдания. Пытался считать виноватым Кузю. Пытался убедить себя, что всё началось с него. Но сколько бы я ни цеплялся за эту мысль – она не держалась.

Я приостановил свой рассказ, внимательно вглядываясь в следователя. Понимал ли он теперь, что моё психическое состояние пошатнулось после потери самого близкого мне человека? Но его лицо оставалось непроницаемым, как маска. Ни единой эмоции.

Пётр Николаевич взял листок чистой бумаги и начал что-то писать. Его движения были размеренными, будто он давал мне время перевести дыхание.

– Судя по вашему рассказу, вы ушли в себя, – произнёс он ровным голосом, не отрывая глаз от бумаги. – Вы ушли с работы? Взяли отпуск? Чем вы занимались после её смерти?

Я опустил глаза, чувствуя, как внутри всё сжалось. Эти воспоминания я ненавидел больше всего. Ненавидел себя в них.

– Скорее жалел себя, чем её оплакивал, – ответил я тихо, почти шёпотом.

Он нахмурился, делая пометку на листе.

– Как реагировали коллеги? – спросил он, чуть наклонившись вперёд.

Я сделал паузу, надеясь, что хаос в голове начнёт укладываться хоть в какой-то смысл.

– Плохо помню тот период, – проговорил я наконец. – Какие-то тени ходили по квартире.

– То есть вы стали невменяемым, – заключил Пётр уверенно, указывая на папку, где лежала справка медэкспертизы.

– Вообще не считаю, – возразил я, мой голос звучал решительнее, чем я ожидал.

Следователь слегка улыбнулся, будто его это забавляло.

– А как считаете?

Я замолчал. Терял ли он когда-нибудь близкого человека? Понимал ли он, какая это невыносимая боль?

– Я просто… искал способ жить дальше, хоть и не хотел, – сказал я наконец. – Но это не значит, что я потерял контроль над собой.

– И всё же, – продолжил он, чуть повысив голос, – вы признаёте, что ваше поведение изменилось. Что вы стали другим человеком.

Я тяжело вздохнул.

– Да, – проговорил я. – Я стал другим. Но не потому, что потерял рассудок. А потому, что мир больше не казался таким, каким я его знал.

Дремской сделал ещё одну пометку на листке, затем откинулся на спинку стула.

– Интересная формулировка, – произнёс он, чуть склонив голову. – И всё же, я хотел бы узнать… Как вы оказались в Зорино? Как из лучшего следователя, майора, – он подчеркнул это звание, явно намекая на моё падение, – вы стали младшим лейтенантом ДПС?

– Это случилось уже после прощания с Римой…

Первый раз я не вышел на работу после похорон. Никто не осудил – все знали, кто она была для меня. Но когда прошла неделя… потом две… потом месяц… моё молчание стало громче слов.

Квартира впитала запах одиночества.

Я не выбрасывал вещи Римы. Наоборот – раскладывал их вокруг себя. Будто так мог приблизить её присутствие.

Шарф на спинке кресла. Платок на комоде. Кружка с остатками кофе на столе. Я даже не мыл её. Смотрел на засохшие следы на фарфоре, как на святыню.

Начал искать спасение в водке.

Заглушить в ней воспоминания, чувство вины, чувство потери. Но алкоголь не помогает горю – он лишь делал его ярче.

День перестал отличаться от ночи. Время растеклось, как река без берегов – в которой всё было одинаково тусклым и бессмысленным.

Само моё существование превратилось в немое представление. Смена декораций: исчезали пустые бутылки, заполнялся холодильник едой. Меня даже пытались включить обратно, как игрушку, у которой просто сели батарейки. Пытались говорить, обнимать. А я не знал, как реагировать, как объяснить, что теперь живу внутри этой беспросветной темноты – как внутри дома, где нет входа и нет выхода.

Мой начальник позвонил трижды.

Первый раз – с соболезнованиями.

Второй – с предложением отпуска.

Третий – с намёком, что пора решать.

Я не стал поддерживать диалог с ним.

Лишь когда пришло официальное письмо об увольнении, я долго смотрел на него осознавая, что потерял еще одну ниточку, связывающую меня с этим миром.

Из полиции уходили и раньше – по болезни, по возрасту, по скандалам. Но еще никто не уходил по любви.

Чем дальше я проваливался в депрессию и «лечился» алкоголем, тем больше стал спать. И в какой-то момент стал видеть Риму. Не как воспоминание. Не то, чего я ждал – ласковую, добрую, с солнцем в глазах. А как кошмары. Она стояла вдалеке, в белом платье, и смотрела на меня. На ней совсем не было эмоций. Ни злости, ни радости, ни обиды, ни сожалений. Просто взгляд. И каждый такой взгляд заставлял меня проснуться, с ощущением, что провалился в пропасть.

Почему-то лишь после этого сна, чаще вспоминался телефонный звонок.

Где голос Римы был ясный и чуть игривый.

– Дёма, ты со мной? – смеялась она – Я говорю факультатив отменили, домой поеду.

Но тогда передо мной лежало еще одно дело, которое погружало меня в чью-то судьбу.

– Хорошо. Только будь осторожна, – бросил я быстро. Почти машинально.

Обрыв связи. Гудки. Тишина.

После этого разговора я предчувствовал, что-то пугающее. Сердце не вольно дрогнуло. Но был слишком занят работой, которая должна была защитить кого-то другого. И не защитила мою семью.

Погода за окном становилась нестабильной. Мокрый снегопад сменялся дождём. А дождь – солнцем.

Мне хотелось, чтобы наконец выпал снег. Чтобы холод заткнул угрызения совести. И снова усевшись на пол у кровати, я обнял старого медвежонка, подаренного Риме одним из учеников на 8 марта.

И тогда, перед самым рассветом, приснился странный сон. Но уже не такой пугающий.

Я снова был дома. В доме, где пахло ещё ее духами и кофе. Там, где каждое утро было наполнено смыслом, улыбками, любовью и смехом.

Рима стояла передо мной в своем любимом голубом платье. Ни злым, ни добрым не было её лицо. Только взгляд, в котором вина или осуждение.

– Прости меня, – прошептал я и слёзы скатились по моей щеке. – Я так виноват перед тобой.

– Я не виню тебя, – мягким голосом произнесла Рима. – Мы не знали, что так выйдет.

Она говорила то, в чем столько времени я сам себя пытался убедить. Но не мог. Впервые, не верил её словам.

– Я больше так не могу… Без тебя…

Она сделала шаг. Улыбнулась так, как раньше. В её глазах вновь отразился теплый огонёк. Потянулась губами к моей щеке, но не прикоснулась. А лишь шепнула:

– «И вот однажды он пришёл… Как снег мерцающий во тьме… И…»

Но продолжения не последовало. Проснулся. Слёзы оказались настоящими. А реальность по прежнему беспросветной.

Лишь когда снег улёгся тонким слоем, а деревья уже покрылись ледяной коркой и замерли в ожидании весны. Открылась дверь. Мне по-прежнему было всё безразлично.

Но человек будто не хотел больше оставаться в стороне – взяв ситуацию под контроль.

– В Зорино поедешь – сказал он, грубо, как приказ.

Я поднял голову и увидел перед собой бывшего коллегу – Артура. Решительного, надёжного, того самого человека, с кем годами шёл вперёд, будто через огонь и воду. Сначала в армии, потом в работе. Тот, кто прикрывал меня собой, когда видел, что я сворачиваю на опасную, непредсказуемую дорогу.

– Куда? – переспросил я, не ожидая такого поворота.

– Зорино. В ДПС. Работа простая. Никто тебя не тронет. Только дорога да погода. Там ты сможешь начать… хотя бы просыпаться по утрам.

Я ничего не ответил. Понимал, что если Артур всё решил, то это железно и решения он не изменит. И не даст даже времени подумать.

– Сумка где? – спросил Артур, осматривая комнату. Но поняв, что ответа не будет, отмахнулся.

Вещи собраны. Без моего участия.

Вечером мы вышли. Багажник машины закрылся первым. Потом дверца пассажира. Машина завелась и выехала.

Если Артур верил, что смена обстановки поможет, то я – нет. Я давно перестал верить во что-либо. В том числе – в спасение.

Следователь забарабанил ручкой и облокотился руками на стол. Его пальцы двигались ритмично, словно он подбирал ключи к двери, которую я так старательно запирал.

– То есть вы даже не сопротивлялись, когда вас перевезли за 200 км от Карпска? – произнёс он ровным голосом.

Я пожал плечами, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри всё напряглось.

– Мне было всё равно, – проговорил я тихо, почти шёпотом.

Следователь задумчиво покачал головой, затем задал новый вопрос:

– Какие отношения у вас сложились с вашим напарником Маратом?

Я остолбенел, но держал лицо. "Неужели они подозревают Марата?"– промелькнуло в голове.

– Он не причастен к убийству, – ответил я уверенно. – Он слишком настырный был и прямолинейный. Я проверял эту версию сам лично.

Пётр Николаевич нахмурился и заговорил так, что слова стали стеной между мной и свободой.

– Мы не имеем права вас задерживать, так как вы действующее уполномоченное лицо, но если вы будете самовольничать, нам придётся вас закрыть в интересах дела. Так что с Маратом? Какой он был? Я слышал, вы часто ругались с ним. Он заставлял вас выходить в футболке на мороз среди ночи… Зачем он это делал?

Я вздохнул, чувствуя, как воспоминания снова оживают.

– Он меня вытаскивал из алкоголизма, – сказал я после паузы. – Я не имею к нему претензий по его действиям.

Следователь громко выдохнул и провёл рукой по гладко выбритой голове.

– То есть вы считаете, что он спас вас?

Я задумался. Вопрос застал меня врасплох. Спас ли Марат меня? Возможно. Но спасение было болезненным, будто он вырывал меня из трясины силой, не давая утонуть окончательно.

– Не знаю, – проговорил я наконец. – Может быть. Но это не значит, что я благодарен ему за каждый момент.

Следователь одобрительно кивнул.

– Хорошо, – произнёс он, отодвигая листок. – Тогда расскажите мне о первых днях в Зорино. Что вы чувствовали, когда приехали туда?

Я замолчал, пытаясь подобрать слова. Первые дни в Зорино… Они были словно другой жизнью. Новая обстановка, новые люди, новые правила. Но главное – там я начал меняться. Однако любое моё слово могло быть использовано против меня. Против коллег.

– Это было… непривычно, – сказал я наконец. – Я чувствовал себя чужим. Но, возможно, именно это и помогло мне начать всё заново.

Следователь чуть наклонился вперёд, его взгляд стал пронзительнее.

– Почему вы не говорите о вашем напарнике Марате, лишь когда я спрашиваю? – произнёс он с едва заметной усмешкой. – Отношения у вас не складывались, так?

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Этот вопрос был слишком личным.

– Снова показания свидетелей? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие, но мой голос звучал резче.

– Напомню, что вопросы здесь задаю я, – парировал следователь холодным тоном.

Я опустил глаза, чувствуя, как каждое его слово давит на меня.

– Хорошо, да, не складывались, – ответил я.

– Как вы к нему попали? Артур привёз вас в Зорино. Он знал Марата лично?

– Полагаю, что да, – парировал я.

Следователь сделал паузу, будто обдумывая мои слова. Его пальцы слегка постукивали по столу.

– То есть Марат мог знать, что к нему везут алкоголика и человека с расшатанной психикой?

Я покачал головой, чувствуя, как горечь подступает к горлу.

– Он показал это своим видом при первой нашей встрече.

– Как она прошла? – В глазах Петра мелькнул огонёк интереса.

Я глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями.

– Это было в середине декабря…

Глава 2

Когда Артур привёз меня в Зорино, город уже спал. Даже фонари не горели. Лишь свет фар указывал дорогу сквозь молчаливую зиму.

Мы остановились у местного отдела ГИБДД. Артур долго сидел в машине и наблюдал, как я безмолвно смотрю в одну точку – не двигаюсь, не моргаю, не говорю. Мне и самому мерещилось, что душа покинула моё тело. Только автоматическое движение грудной клетки напоминало – я ещё жив.

Артур положил ладонь мне на плечо и аккуратно встряхнул. Я даже не дёрнулся.

– Марат, мой друг, – тихо начал Артур. – Я попросил его взять тебя под опеку.

Я не ответил. Не шевельнулся. Как будто эти слова вообще не предназначались мне.

Артур вздохнул. Он, возможно, понимал, что я не сломлен полностью – просто приостановился. Казалось выключился из мира, чтобы не чувствовать боли. Но кто-то должен был вернуть меня обратно. И он надеялся, что этим кем-то станет Марат.

– Пошли, – сказал Артур, отпустив руку. Он вышел из машины, оставив дверь открытой.

Я медленно повернул голову, но остался на месте. Артур не стал торопить. Просто направился к главному входу.

Ждать долго не пришлось. Через пару минут дверь с моей стороны открылась, и кто-то сильными руками вырвал меня из машины, будто я был не человеком, а мешком.

Мужик, который держал меня за рукав куртки, казался огромным. Не столько ростом, сколько плотностью. Его лицо было грубым, взгляд потухший.

– С этим мне работать? – коротко бросил он.

– Марат – Демьян, – представил нас Артур.

Марат осмотрел меня с ног до головы. Перед ним стоял не боец, не новичок, готовый учиться, а человек, потерявший связь с реальностью. Такие либо восстанавливаются… либо проваливаются окончательно.

– Он нормальный, – сказал Артур.

Марат не ответил. Я чувствовал, что внутри него проснулось раздражение. Ему нужен был партнёр, способный держать темп, а не тренировочный манекен, которого нужно тянуть за собой.

– Нужен порядок. И дисциплина. Если он не справится – уходит. Без вопросов.

С этими словами Марат без лишних усилий потащил меня к крыльцу.

За месяц работы с Маратом я усвоил, что утро в Зорино начиналось одинаково для всех.

Кто-то просыпался под трели будильника, кто-то – под гул голосов из коридора, а кто-то – вообще без сна. Николай Петрович каждое утро вставал ровно в 5:07 – ни минутой раньше, ни позже – и трижды заходил на кухню, чтобы убедиться, что поставил чайник. Точно в 6:12 соседка сверху громко напевала одну и ту же мелодию. А в доме напротив старушка Савельева вывешивала флаг – не государства, не праздника, а просто цветную тряпку. Цвет зависел от её настроения. Или, может, от погоды.

Здесь всё было расписано, учтено, проверено. У каждого – своё правило или ритуал.

Изо дня в день, напротяжении месяца. В одно и то же время. Марат будил меня. Гнал в спортзал, на пробежку, следил за питанием и режимом дня.

Он был одержим порядком.

Не просто любил расписание – жил по нему, как по нотам. Каждое движение, каждая минута должна была быть учтена, проверена, использована. Он не терпел опозданий. Не прощал расслабленности. И точно не позволял мне сбавлять темп – даже когда сил не оставалось вообще.

Когда я падал от усталости, он говорил: «Ещё круг. Ещё подход».

Когда я просил воды, он бросал: «Сначала дыхание выровняй».

А на посту стоял рядом, молча следил за моими глазами – куда я смотрю, кого замечаю, а кого пропускаю.

Но сколько бы я ни наблюдал – придраться не к чему. Какой-то город идеальных людей. Иначе не назовёшь. Но хуже всего было не то, что Марат слишком назойлив, или что Зорино безупречный, а то, что особо развеяться здесь было негде.

Городок на пятьдесят тысяч человек. Из досуга – библиотека, спортиковый зал, стадион, небольшой сквер и пара универсамов. Работа найдется всегда: два детских сада, две школы, одна больница при поликлинике и завод по производству кондитерских изделий. Но других развлечений тут не водилось.

Был бы здесь хотя бы бар – но нет. Зато есть клуб: по субботам там проходили танцы, по воскресеньям – семейные соревнования.

Наверное, кто бы увидел это место, назвал бы глушью. Я так же думал об этом весь месяц.

Следователь ухмыльнулся, находя что-то в моих словах позабавило его.

– Да, я бы и дня там не прожил, – произнёс он, слегка качая головой. – Но ваши отношения с Маратом сейчас лучше. Он больше не контролирует тебя.

Поначалу я опешил от того, что он перешёл на "ты", но решил не перечить.

– Да, отношения улучшились, – ответил я спокойно, – но не сразу. В день, когда всё началось… с мальчиком, потерянным на трассе, он ещё напирал. Я вёл дневник и записывал свои мысли по утрам. Это была своего рода медитация. Правда, Марат не давал мне долго задерживаться за этим занятием. Он буквально вырывал меня из этого состояния, стучал в дверь или просто врывался без предупреждения.

Он чуть изогнул бровь, и в этом жесте промелькнуло что-то похожее на триумф.

– О чём писал? – спросил он, чуть наклоняясь вперёд.

Я задумался, вспоминая те записи.

– Больше о наблюдениях, – сказал я после паузы. – О городе, людях. О том, как они живут.

Следователь кивнул, делая короткую пометку.

– А в дневниковых записях вы писали о взаимоотношении с Маратом? С Юрием Борисовичем? Остальными коллегами?

– С Маратом… косвенно. Не обвиняя его ни в чём.

Дремской чуть поджал губы, словно ожидал более конкретного ответа.

– Расскажите о том дне, когда произошла авария, – продолжил он, его голос стал чуть увереннее. – Плохо понимаю, как в идеальном городке, при соблюдении всех ПДД, можно было допустить автокатастрофу с участием патрульной машины.

Я помедлил. Сделав глубокий вдох продолжил:

– Все началось с того, что я делал очередную запись в своем дневнике…

Дверь с грохотом распахнулась. Я отложил ручку – знал, что сейчас последует. Очередная порция нравоучений.

– Сколько можно сидеть? – раздался бас за спиной. – Завтрак через десять. Выезд через двадцать.

Марат не сбавлял оборотов. Он всегда двигался уверенно, как человек, который знает, чего хочет.

Подойдя ближе, облокотился рукой на стол и пристально посмотрел на меня.

– Проверка. Пил?

– Нет, – спокойно ответил я и, чуть наклонившись, выдохнул, чтобы он убедился.

– Я не люблю повторяться.

Я медленно встал, буквально восставая под его давлением.

Марат был неплохим человеком, но чересчур дотошным. Он любил контролировать всех и вся. Проживание с ним в соседних комнатах общежития угнетало не меньше, чем его постоянное присутствие на работе.

– Я не пил, – отрезал я. – Уже неделю как.

– Не пил потому, что тебе перестали продавать. Лимит долга вышел, – фыркнул Марат. – Так что не надо делать вид, будто ты тут борец за трезвость.

– Тем не менее, я не пил.

– Но будь возможность – напился бы до свинства. Пока ты сам не откажешься, я буду проверять каждый час. Понял?

– Марат… – процедил я сквозь зубы.

– Демьян, быстро на завтрак. Хватит сопли жевать.

С этими словами Марат вышел из комнаты. Взяв сумку, я направился следом за ним.

День обещал быть таким же, как всегда: без происшествий, штрафов. Поэтому я особо не торопился, в отличии от напарника, который готов всё бросить, потащить меня в машину и ехать занимать позицию в городе.

– Какой смысл в этом? – спросил я, закрывая пассажирскую дверь. – Мы ездим уже месяц, и никто не нарушает ничего.

– А ты в следователях работал ради чего? – хмыкнул Марат, заводя двигатель. – Чтобы чувствовать себя героем?

– Ради защиты невинных, – твёрдо сказал я, но голос дрогнул.

– То есть не ради того, чтобы ловить преступников? А ради предотвращения?

– А разница есть? – удивился я. – Ловлю преступника – предотвращаю преступление, спасаю человека.

– Ты мог ловить их годами, десятками лет. Но делал это быстро. Значит, твой интерес был не в поимке, а в том, чтобы остановить зло до того, как оно случится.

Он помолчал, а затем продолжил:

– Так здесь ведь то же самое. Ты едешь каждое утро стоять на посту не ради того, чтобы кого-то поймать, а ради того, чтобы предотвратить ДТП, – Марат сделал паузу, давая мне время осознать его слова. – Чтобы человек, у которого внезапно сломается машина или который окажется в беде, мог рассчитывать на тебя.

Я не стал отвечать. Смотрел на дорогу и думал о том, что Марат, сам того не понимая, задел что-то важное. Работа никогда не была для меня просто способом заработать денег или выполнить обязанности. Она всегда была чем-то большим. Укрытием. Спасением. Потому что, когда ты занят, тебе не нужно разбираться с тем, что творится внутри. Ты можешь просто делать. И это "просто делать"становится щитом, который отгораживает тебя от боли, вопросов, воспоминаний.

Когда я был следователем, всё казалось проще. Я думал, что работаю ради справедливости. Ловил преступников, спасал жизни… Но сейчас понимаю: может быть, я работал не только ради них. Может быть, я работал ради себя. Чтобы чувствовать себя живым, нужным, значимым. Чтобы не думать о том, что могло бы случиться, если бы я остановился. Или, может, я работал ради Римы? Хотел защитить её от грубой реальности, которая окружала нас снаружи. Хотя бы немного отодвинуть жестокость мира, чтобы тьма не коснулось её.

А теперь? Теперь я стою на посту, наблюдаю за машинами, которые даже не нарушают правил, и начинаю осознавать: это тоже укрытие. Только другого рода. Здесь нет погонь, нет раскрытых дел, нет азарта от почти пойманной истины. Здесь есть только рутина. И эта рутина давит, потому что она обнажает то, от чего я бежал все эти месяцы.

Для Марата я просто напарник, которого нужно контролировать. Которому нельзя доверять до конца. И возможно, он прав. Вероятно, именно это – его постоянное присутствие, его требования – и есть то, что пока удерживает меня на плаву. Без него я бы уже давно провалился в ту тьму, которая так и норовит затянуть меня обратно.

Но это ведь не нормально, да? Прятаться за работой. Заменять жизнь обязанностями. Позволять кому-то другому быть твоей опорой, вместо того чтобы найти её самому.

Иногда ловлю себя на мысли: а что, если всё это – работа, правила, даже Марат – лишь способ оттянуть момент встречи с самим собой? Если я боюсь того, что увижу, когда наконец останусь один? Когда не будет ни форменного мундира, ни сигнала рации, ни голоса напарника за спиной.

Тогда что же остаётся?

Возможно, ответ кроется не в работе. Не в результатах. А в тех людях, которые рядом. В тех, кто готов протянуть руку, даже когда ты уже ничего не можешь дать взамен. Но я пока не готов признать это.

Я замолчал, несмотря на то что по правде в жизни это было невыносимым, эти воспоминания грели душу. Полагаю, это и есть точка отсчёта, когда в мой мир наконец попал лучик света – или надежды.

– Из вашего рассказа, я понял, что Марат был жёстким человеком, но умел поговорить о простых вещах, – произнёс Дремской, слегка постукивая ручкой по краю стола.

– Да, это так, – ответил я. – В тот день я раскрыл глаза и увидел его в другом свете.

Он взял новый лист и медленно перевёл взгляд на меня. Затем встал, не торопясь, будто давая мне понять – он контролирует каждую секунду. Медленно начал ходить по комнате, короткими, ритмичными шагами. Пространство стало меньше. Или это я чувствовал, как оно сжимается.

Я говорил осторожно – только то, что можно было сказать без риска. Только факты, которые не цепляли никого, кроме меня. Но чем спокойнее я звучал, тем яснее видел: он ловит каждый мой промах, паузу, молчание.

Чем больше я скрывал – тем больше вопросов начинали жить в его голове.

– Марат тоже проходил допрос и утверждает, что из всех его подопечных вы единственный, кто принял его терапию такой, какой он видел её сам. И вы единственный человек, который стал близок ему по духу. Что между вами общего?

– Как этот вопрос влияет на следствие? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

Пётр Николаевич чуть склонил голову набок, словно размышляя над моими словами.

– Мне интересно, как два человека, каждый из которых привык полагаться только на себя, смогли найти общий язык?

– Общего… – повторил я вопрос, пытаясь найти подходящие слова. – Я не знаю. Мне кажется, что мы просто с одной жизненной позицией. Мы работаем с любовью к делу. Наверное.

Следователь провёл рукой по подбородку, будто пытаясь скрыть своё недоверие.

– Марат говорил, что видел вас отбросом до ДТП, – сказал он, чуть повысив голос. – Что тогда произошло? Что заставило его поменять отношение к вам?

Я пожал плечами.

– Не знаю, – проговорил я после паузы. – Возможно, это было связано с тем, как я отреагировал на девятку, что промчалась мимо нас. Я просто хотел предупредить водителя о скользкой трассе… Он бы расшибся.

Я взял паузу, чтобы моя позиция была ясна Петру Николаевичу.

– Я хотел лишь остановить его, – продолжил я, стараясь говорить ровно. – Не столько чтобы выписать штраф или заставить его мучиться о восстановлении прав на вождение авто… Сколько играл просто человеческий фактор: "Будь осторожнее".

Дремской задумчиво кивнул, но его взгляд всё ещё цепко изучал меня – будто пытался разглядеть то, о чём я умалчивал. Он почесал затылок, снова взял ручку и, не отрывая глаз от бумаги, спросил:

– Расскажите детали ДТП.

Я тяжело вздохнул, пытаясь собрать мысли. Всё в голове перепуталось – одно большое пятно воспоминаний, и я не мог понять, с какой стороны подступиться, чтобы история прозвучала правдоподобно. Чтобы он поверил: всё произошло слишком спонтанно.

– Одним морозным утром, мы должны были патрулировать на въезде в город. Очередной день, который должен был пройти также как и предыдущие…

Наша позиция находилась на въезде в город. На улице было не меньше чем минус тридцать пять. Воздух резал кожу даже сквозь плотную куртку, а каждый выдох превращался в белое облако, которое замирало перед глазами. Марат решил, что дежурить будем по очереди – меняться каждые двадцать минут. Я не спорил, потому что соглашался на всё, лишь бы выйти из-под его контроля хоть на пару минут.

Каждую свою смену я считал: столбы, дома, деревья, машины – всё, что могло отвлечь, удержать меня в тепле мыслей. Иногда я просто смотрел вдаль, рассматривая силуэты домов, словно они могли рассказать мне что-то важное. А в машине, пока дежурил Марат, я считал время, которое тянулось слишком медленно, и ждал, когда снова окажусь на улице. Когда подошёл седьмой раз моего дежурства, я уже не просто искал, чем бы занять взгляд, а хотел найти хоть что-то, что удержит меня от мыслей о том, как хочется домой, как я устал, как мне не хватает голоса, который бы звал меня обратно. Но не было никакого голоса. Только снег и холод. И тогда я увидел её – чёрную тонированную «девятку», которая вылетела из городка с такой скоростью, будто за ней кто-то гнался. Она мчалась по трассе, набирая обороты, и я не успел даже подумать, как поднял руку, пытаясь остановить её, но водитель даже не думал тормозить. Он просто промчался мимо, оставив после себя лишь вихрь снега, поднятый из-под колёс. Я попытался разглядеть номера, но они были будто замазаны, казалось водитель не хотел, чтобы его нашли.

– Марат, гоним за ним.Я рванул в машину, где ждал Марат, распахнул пассажирскую дверь и резко бросил:

Он медленно повернул голову, не торопясь, приподнял бровь, как будто не понимал, почему я так взволнован, и только потом ответил сухо:

– Там не наша территория.

– Какая к чёрту наша, не наша, – не выдержал я. – Трасса скользкая, расшибёт его, а ближайший населённый пункт за двести километров. Поехали.

Марат тяжело вздохнул, но завёл двигатель. Мы рванули вперёд, оставляя позади не только наш пост, но и то ощущение покоя, которое всё равно было ложным. Чем дальше мы уезжали от города, тем плотнее становился снег, точно он не просто падал, а пытался остановить нас. Снегопад превратился в мерцающую от фар метель, которая сжирала дорогу и всё, что было впереди. Девятка постепенно исчезала за этой белой стеной, будто испарилась, и вскоре её не стало видно вовсе.

– Не видно его уже, – прохрипел Марат, сжимая руль крепче. – Нужно остановиться. Там дальше дорога виляет, вынесёт нас.

– Он не мог уехать далеко, – твердил я, не в силах смириться с тем, что мы упустили его. – Куда же ты так торопишься?

– Известное дело, – ухмыльнулся Марат, не отрывая взгляда от дороги. – Набедокурил и бежать.

Показатель спидометра рос, Марат старался выжимать максимум из этой машины, но «девятки» всё ещё не было. Мы проехали примерно метров двадцать, когда вдали я заметил едва ощутимый белый силуэт мальчика. Он стоял неподвижно, будто не чувствовал этого холода, будто не замечал ничего вокруг. Одежда его была не по погоде – белые штанишки, белая рубашка, белые волосы чуть длиннее лица. На секунду мне показалось, что это просто игра света, что это снег или мороз сыграл со мной злую шутку. Но он повернул голову, и фары вспыхнули в его глазах, почти прозрачных, будто в них не отражалось ничего, кроме самого неба.

– Марат, тормози! – крикнул я, чувствуя, как сердце сжалось.

– Что? – переспросил он, не сразу поняв меня.

Я резко потянулся к рулю, чтобы объехать ребёнка.

– Впереди ребенок! – вырвалось у меня, рыкнуло изнутри, как будто страх вырвался наружу.

Марат резко толкнул меня в грудь, и меня отбросило назад, на пассажирское сиденье. Он не понимал, что делал, но доверял инстинкту или страху – не знаю. Стараясь быть аккуратным, он начал притормаживать. Но скорость была запредельной. Невозможной для таких манёвров. Машина не замедлялась – она скользила, как шайба на льду.

Сердце сжалось, когда зад машины резко дернуло в сторону. Я почувствовал, как пространство под нами исчезло, и отчётливо понял – мы не на дороге, а на чём-то живом, скользком и непредсказуемом. Каждый новый занос будто рвал воздух из груди. Марат лихорадочно выкручивал руль в противоположную сторону, но чем больше он боролся, тем сильнее нас кидало из стороны в сторону. Контроль ускользал. Он уже не был в его руках.

И вдруг – Марат дернул руль слишком резко. Не туда. Паника взяла верх. Зад машины рванулся вбок, будто она сама захотела вырваться на свободу. В салоне – только срывающийся рык Марата и мои мысли, которые бились внутри: Я виноват. Не нужно было дергать руль.

Сквозь лобовое стекло я увидел силуэт мальчика. Он всё ещё стоял на месте, будто не понимал, что происходит вокруг. Его глаза – ярко-голубые, почти прозрачные – не отражали страха. Только что-то другое. То, что слишком сложно понять в момент напряжения.

Марат предпринял ещё одну попытку – потянул руль обратно. Слишком поздно. «Шестёрка» не хотела слушаться. Она уже выбрала свой путь, и мы были просто пассажирами в своём же страхе.

Я вжался в сиденье, но глаз не отводил, просчитывая дистанцию между машиной и ребёнком, которого машина вот-вот минует. Лишь бы не задело. Не его вина, что мы не справились.

Лишь когда ребёнок остался позади, я успел выдохнуть – но лишь на мгновение. Удар пришёлся сбоку – резкий, как гром среди зимней тишины. Меня бросило вперёд, ремень впился в грудь. Машина подскочила и перевернулась. Крыша коснулась асфальта – металл простонал, будто и он боялся. Стекло лопнуло – не с грохотом, а с тонким треском. Осколки разлетелись по салону. Я едва успел прикрыть лицо – себе и Марату – чтобы стёкла, что разлетались по салону, не попали в глаза.

Через долю секунды «шестёрка» снова встала на колёса, но лишь на миг. Машина будто не хотела останавливаться на этом. Она перевернулась снова – на крышу – и покатилась по льду, скрежеща металлом по асфальту. Ещё метров пять – и она скатилась в кювет. Только там остановилась.

Но даже тогда я не обратил внимания на состояние машины. Мой взгляд упал на напарника – он уже был без сознания, а мелкие струйки крови сочились из порезов от стекла. Я отстегнул свой ремень и с силой, открыв дверь, выполз на улицу. Снег всё ещё шёл, но уже не такой сильный – медленный, успокаивающий. Немного посидев, отдышавшись, я буквально доковылял до двери водителя.

Если открыть её не составило труда, то достать Марата было сложнее – его ноги были зажаты рулём. Рация не ловила на трассе – не вызвать никого на помощь. Я пытался сам помочь ему.

Дремской задумчиво дослушал мою историю, потом отвёл взгляд. Эта история уже запустила в нём водоворот вопросов, но в его глазах было видно, что он пытается понять, с чего стоит начать.

Сделав ещё одну пометку на листе бумаги, следователь прокашлялся и заговорил:

– Ты говоришь, что видел ребёнка на дороге. Ты уверен, что это был ребёнок? В такую погоду, на скорости… Тебе могло показаться. После ДТП ты проверял – он был там или просто исчез?

– Нет, я не сошёл с ума. Я видел его слишком близко, когда машина была от него буквально в трёх метрах. Но после я не проверял. Мне нужно было вытащить напарника – наша «шестёрка» уже дымилась.

– А зачем ты полез к рулю? – брови Дремского сошлись на переносице. – Ты же сообщил Марату, что впереди ребёнок.

– Это так. Но он ещё не понял, что на такой скорости, пока он будет его разглядывать, машина просто собьёт его. Моя вина, да. Слишком резко дернул руль в сторону. Будь я чуть плавнее, или Марат сам взял бы управление – аварии бы не произошло.

Я качнул головой и почувствовал всю тяжесть тех событий в груди.

– Юрий Борисович знал, что вы выезжали на трассу? – продолжил следователь. – Ваша исходная точка была на выезде из города. Кому вы сообщили, что покидаете город?

– Ни кому, – прошептал я, понимая, что и это тоже моя вина. – Юрий Борисович узнал обо всём только после случившегося. Поверьте, он был не в восторге.

– Картина почти ясна, – начал заключать Дремской. – Ты – самовольный сотрудник ДПС. Инструкции, правила – это не про тебя. Я понял одно: ты действуешь импульсивно. То, что ты признаёшь свою вину здесь, зная, что я могу дать делу ход, говорит о том, что ты не прячешься и не оправдываешься. Однако мне не понятно другое. Как тебе, человеку, который стал ходячим нарушением, удалось убедить Юрия Борисовича, что ты имеешь право работать дальше в ДПС? Будь моя воля, я бы после подобной выходки гнал тебя ко всем чертям…

– Это для меня до сих пор остаётся главным вопросом.

Дремской качнул головой и встал. Разговор окончен.

А у меня только начинается.

Я раньше не задумывался. Ответ казался очевидным. Но теперь, вспоминая, как Юрий Борисович однажды сказал, что Артур – свой в любом отделении, начинаешь понимать – не всё решал я.

Возможно, меня оставили из-за него. Хотя кто бы стал держать в штате того, из-за кого пострадал начальник? Даже случайно. Тогда почему меня не убрали сразу? Что Юрий Борисович знал тогда – и не сказал? Или решение пришло позже? Когда я уже начал копать не туда.

Глава 3

В этот раз Дремской решил встретиться со мной в неформальной обстановке. Он предложил посидеть в кафе на окраине города. Я не стал возражать – стены комнаты допросов давили на меня не меньше, чем сами вопросы следователя.

Кафе на окраине города выглядело так, будто его притащили сюда из какого-то другого времени. Снаружи – высокое здание из желтоватого кирпича, покрытое пылью. Внутри – немногочисленные посетители, кто помоложе – в джинсах и футболках, точно не веря, что на улице минус десять. Кто постарше – в потёртых плащах поверх утеплённых жилетов и с газетами. Музыка играла тихо, фоном – "Наутилус Помпилиус", кажется, "Экспонат". Такие места ещё остались после развала Союза: не совсем советские, но и не новые, скорее – застрявшие между эпохами.

Я занял место у окна – чтобы видеть, кто подъезжает. За стеклом лежала зима, но не праздничная, а будничная – тяжёлая, влажная, с серыми тучами, казалось прилипшими к крышам. Мокрый снег мелко сыпал с утра, а теперь просто висел в воздухе – не падал.

Снежинки, что всё-таки находили стекло, растекались тонкими полосками, размывая облик города в серую мазню: улица, фонари, грязные бордюры – всё просело под тяжесть времени.

Дремской приехал минут через пять после меня. Без опозданий, но и без спешки. Он вошёл, стряхнул воду с пальто, огляделся и направился ко мне. Мы обменялись коротким кивком. Следователь положил на стол кожаную папку, ручку, достал диктофон, аккуратно поставил его рядом с салфетницей. Заказал два чёрных кофе без сахара.

Он слегка поёрзал на стуле, будто пытался устроиться удобнее в собственных мыслях.

– Итак, – начал он, сделав первый глоток, – я готов выслушать вашу историю о знакомстве с Юрием Борисовичем.

Мне понадобилось несколько секунд, прежде чем ответить.

– Особо нечего рассказывать, – сказал я, глядя в окно. – Отношения были примерно такие же, как с Маратом. Только Юрий Борисович реже попадался на глаза. Хотя гнал меня с работы не меньше.

Дремской чуть улыбнулся. Не злорадно, а как человек, который уже слышал подобное, но хочет услышать от меня.

– Говорят, в первый день работы он выкинул тебя с отделения за шкирку, сказав: «Щенок, тебе место на улице, а не среди людей». Что ты можешь сказать об этом?

– Его слова соответствовали действительности, – ответил я. – Я пришёл на службу нетрезвым.

Следователь медленно кивнул, будто проверяя, не прячу ли я за этим простым ответом какой-то скрытый смысл.

– То есть, вы не сошлись характерами?

– Нет, – я сделал паузу, – но и зуба на него я не держал. Всё, что он делал – он делал правильно. Просто тогда я этого не понимал.

Дремской задумчиво посмотрел на меня, затем открыл папку.

– Вернёмся к моменту после ДТП. Можете вспомнить ваш диалог с Юрием Борисовичем?

Я нервно сглотнул, понимая, что это не самая лучшая история, которую я мог бы поведать следователю.

– Я уже был в реанимационной палате вместе с Маратом…

Стук ботинок раздавался по коридору. Шаги казались уверенные, размеренные. Я понимал, куда они двигаются и кому принадлежат. В реанимацию, где передо мной лежал Марат – едва ощущающий окружающий мир. Его лицо было бледным, губы потрескались, а на виске краснела повязка. Он дышал ровно, но тяжело, словно каждое движение воздуха давалось ему через боль.

Двери распахнулись, и в палату вошёл врач, за ним следом – начальник отделения, Юрий Борисович. Высокий, сутулый мужчина с угрюмым выражением лица. Он всегда выглядел так, будто весь мир был обязан ему чем-то, а он не собирался этого забывать.

– Думаю, мы понаблюдаем за ним пару дней и переведём в обычную палату, – говорил врач, обращаясь к Юрию Борисовичу.

Он кратко кивнул и шагнул к кровати Марата, скрестив руки на груди. Его взгляд переместился с раненого напарника на меня. Доктор, поняв, что грядет буря, мгновенно покинул реанимацию, тихо прикрыв за собой дверь. Теперь мы остались наедине. Воздух в помещении словно сгустился.

– Марат, я что тебе сказал? Никакой самодеятельности. Ты за нашими жителями следи, вот сдался тебе этот неадекват, – произнес он, не отводя от меня колючего взгляда.

– Он не ему сдался, – прошептал я, опустив глаза. – А мне.

Брови Юрия Борисовича сошлись на переносице, а голос стал ещё жёстче:

– Ты вообще кто такой, чтобы решать? Ты на птичьих правах здесь, понял? На птичьих! И вместо того, чтобы выполнять свою работу, ты устраиваешь цирк на дороге.

Я стиснул зубы, стараясь сохранять спокойствие.

– На кой чёрт погнался за ним? – продолжал он, не дожидаясь ответа. – Что, твои мозги окончательно замёрзли вместе с этой "девяткой"?

– Он бы разбился, – ответил я, стараясь говорить ровно.

– А разбились вы оба! – взревел Юрий Борисович, сделав шаг вперёд. Его лицо побагровело, а кулаки сжались. – Детали ДТП, слушаю. Сейчас.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе:

– Мне показалось, что там был ребёнок на трассе, – начал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Поэтому я попросил затормозить.

– Марат, ребёнок был? – рявкнул Юрий Борисович, не сводя с меня колючего взгляда.

Марат приоткрыл глаза, его голос был хриплым, почти неслышным:

– Не видел… Может, и был, может, нет… Так заметало всё…

– Значит, не было! – отрезал начальник, будто вколачивая свои слова в стены палаты. – Если Марат не видел, значит, его не существовало. А если не существовало, то это просто твои фантазии.

– Я попросить хочу, – начал я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

– Молчать! – оборвал меня Юрий Борисович, указав пальцем прямо мне в лицо. – Ты уже достаточно наговорил. Ты здесь никто, понял? Никто! И пока я стою здесь, ты будешь делать только то, что я скажу. Без вопросов. Без просьб.

Скулы Юрия Борисовича заходили из стороны в сторону, он явно сдерживал гнев, но его голос уже звенел от напряжения.

– Хочу узнать судьбу водителя "девятки"и найти ребёнка. Сведите меня со следственным отделом, – выпалил я, несмотря на его предупреждение.

– Это. Не. Наша. Территория, – процедил он, делая паузу после каждого слова, как будто вбивал их в мою голову. – А значит, и лезть туда не надо. Точка.

– Это ребёнок! – повысил я голос, чувствуя, как ярость начинает брать верх. – Он один. На улице мороз. Он ничейный. Просто замёрзнет там. Что вам стоит?

– Замолчи, – прошипел Юрий Борисович, подходя ко мне вплотную. Его глаза сверлили меня, как лазеры. – Ты что, совсем с катушек съехал? Ребёнок? Да ты даже не уверен, что он существует! А если и существует, то это не твоё дело. Ты мне порядок в городе обеспечь, а не сказки рассказывай.

– Тогда дайте мне доступы ко всему, и я сам буду искать ребёнка, – сказал я, стараясь сохранять твёрдость.

Юрий Борисович замер на мгновение, затем медленно наклонился ко мне, почти касаясь моего лица своим. Его голос стал тихим, но ещё более угрожающим:

– Послушай меня внимательно, щенок. Ты сделаешь ровно то, что я скажу. Вернёшься в свою палату. Будешь лечиться. И забудешь обо всём этом. Если я ещё раз услышу, что ты лезешь, куда не просят, я лично упеку тебя под трибунал. Понял?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Я посмотрел на напарника, который вновь закрыл глаза.

– Марат, поверь мне, пожалуйста. Был ребёнок. Скажи, как мне пролезть в следственный отдел? У них же все доступы есть, – взмолился я, не надеясь, что он ответит сразу.

Марат молчал несколько секунд, а затем фыркнул, чуть заметно усмехнувшись.

– Да ты прямо горишь, как спичка, – пробурчал он, не открывая глаз. – Я бы тебе не поверил, даже если бы сам видел этого твоего ребёнка.

– Так ты веришь? – выдохнул я, чувствуя, как сердце зашлось в груди.

– Нет, – отрезал он, чуть повысив голос, но всё ещё шёпотом. Его лицо скривилось от раздражения. – Я не видел никакого ребёнка, Дёма. Там был только снег. Чистый, безлюдный снег.

Его слова впились в грудь, как разряд тока – тело дернулось, будто от удара. Но сдаваться я не собирался.

– Но если тебе станет легче, от того что поймёшь сам… то есть два способа попасть в следственный отдел, – продолжил он, сделав паузу, будто давая мне время осознать его слова.

– Какие? Говори! – Я схватил его за запястье, будто держался за последнюю надежду.

Марат поморщился от боли, но не стал вырываться. Вместо этого он бросил на меня усталый взгляд.

– Либо жди, пока я перейду в обычную палату, тогда я смогу перетереть с руководителем следственного отдела. Или действуй через Артура. Он тут в каждом отделе свой, как клещ на собаке.

– Спасибо, – только и смог сказать я, похлопав его по плечу.

– Эй, полегче, – проворчал Марат, отмахиваясь от моей руки. – Не надо меня благодарить раньше времени. Если ты накосячишь, я первым скажу, что предупреждал.

– Я не накосячу, – ответил я, уже направляясь к выходу.

– Конечно, – фыркнул он вслед. – Все так говорят.

Я вышел из реанимации, чувствуя, как внутри всё кипит. Слова Юрия Борисовича звенели в ушах: "Ты здесь никто. Понял? Никто!". Но больше всего меня тревожило молчание Марата. Его слова: "Я не видел никакого ребёнка"– будто ножом резанули по сердцу.

"Не видел… или не хотел видеть?"– думал я, шагая по коридору.

Я вышел к дежурной стойке. За стеклом, стоял чёрный аппарат с длинным проводом. Медсестра листала журнал, не обращая на меня внимания.

– Можно позвонить? – спросил я, стараясь говорить спокойно.

Она подняла бровь.

– Трубку только не роняй. И недолго.

Я кивнул, вошёл в дежурку, снял трубку. Посторонний запах – лекарств, пота, старого пластика – ударил в нос. Набрал номер Артура. Гудки. Один. Второй. Третий. Потом – щелчок. Трубку сняли, но не собирались говорить.

Я ждал. Секунды тянулись. Никто не отвечал.

– Чёрт! – выругался я, сжав трубку так, что костяшки побелели.

Не теряя времени, я звонил снова и снова – седьмой, десятый, двадцатый раз. Каждый гудок отзывался в голове, словно удар молота.

Наконец, трубку сняли.

– Что случилось? – раздался его голос на другом конце. Он звучал устало, но в нём чувствовалась настороженность, словно он уже предчувствовал, что я скажу что-то неудобное.

– Артур, мне нужен доступ в следственный отдел. Срочно, – выпалил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело.

– Ты в порядке? – насторожился он.

– В порядке. Сделаешь? И мне вещи нужны – приедь в больницу.

– А в больнице ты что забыл? – удивился Артур.

– Потом. Сделай, как я прошу.

– Дёма… – начал он медленно. – Это точно необходимо? Может, тебе стоит отдохнуть?

– Я видел кое-что, – перебил я, чувствуя, как напряжение нарастает. – Это важно. Очень важно.

Пауза на том конце провода затянулась.

– Ладно, – наконец произнёс он серьёзно. – Я свяжусь с кем надо. Но это будет нелегально. Ты понимаешь, что если всё выйдет из-под контроля, то тебя могут упечь за самоуправство?

– Мне плевать, – ответил я твёрдо. – Просто сделай это.

– Жди. Я скоро буду.

Связь оборвалась.

Я повесил трубку и кивнул девушке. Она улыбнулась – мило, как будто и не замечала, что я не местный, не здоровый и не свой.

Вернулся в палату, сел на кровать. Никаких шагов, никакого звонка. Только тишина – глухая, как в подвале. Посмотрел на часы. Время не двигалось. Или двигалось слишком медленно.

Следователь допил чашку кофе и потянулся за второй.

– Так Артур дал вам доступы в итоге в следственный отдел?

– Нет, – ответил я. – Он забрал меня из больницы и сначала долго выслушивал историю о ДТП.

Следователь сделал глоток кофе и внимательно посмотрел на меня.

– Почему вы были уверены, что доступы вам помогут? Почему не обратились напрямую с заявлением о беглом ребёнке?

– Я не был уверен, что ребёнок ничейный, – произнёс я после паузы. – Я хотел сам разобраться и найти ответы.

Следователь поджал губы, словно скрывал усмешку.

– Профессиональная черта, значит?

– Можно и так сказать, – парировал я.

– Итак, Артур приехал за вами. Что было дальше?

Я пожал плечами, хотя внутри всё сжалось.

– Ничего особенного…

Артур приехал через три часа. Когда он вошёл в палату, его лицо было напряжённым, но спокойным – типичное выражение человека, который привык держать всё под контролем.

– Собирайся, – коротко бросил он, бросая на кровать пакет с вещами.

Я молча оделся, чувствуя, как боль в теле отступает перед новым приливом энергии. На выходе из больницы Артур молчал, лишь бросал короткие взгляды на меня, словно оценивая моё состояние.

Машина стояла у входа. Мы сели внутрь, и только тогда я начал рассказывать. Коротко, без лишних эмоций. О ребёнке на трассе, об аварии, о словах Юрия Борисовича и Марата. Артур слушал внимательно, но его лицо оставалось непроницаемым.

– Значит, ты уверен, что видел ребёнка? – спросил он.

– Да.

Артур кивнул, но его глаза на мгновение потемнели, словно он скрывал что-то за этим жестом.

Артур остановил машину у старого здания общежития. Фасад выглядел обветшалым: потрескавшаяся штукатурка, окна с грязными занавесками, тусклый свет над входом, едва пробивающийся сквозь пелену падающего снега.

– Приехали, – коротко бросил он.

Холод ударил по лицу, как только дверь машины открылась. Поднявшись по скрипучей лестнице на третий этаж, я слышал шаги Артура за спиной. Он всё ещё держал в руках пакет с вещами.

Комната встретила тишиной. Обшарпанные стены, старый деревянный стол с парой блокнотов, стопка книг в углу, кровать с тонким матрасом и пледом, который давно потерял свой цвет. На подоконнике стояла кружка с засохшим кофе – обычное дело, когда забываешь помыть посуду. Всё это было знакомо до боли, до автоматизма. Даже скрип половиц под ногами казался частью привычного фона.

– Уютно, – произнёс Артур с лёгкой иронией, оглядываясь.

Сев на край кровати, почувствовал, как усталость сковывает тело, словно каждая мышца налилась свинцом. За окном царила темнота, лишь редкие отблески фонарей пробивались сквозь пелену, но взгляд уже не задерживался на этом.

– Ладно, – сказал Артур, ставя пакет на стол. – Итак, что нам известно?

Напарник открыл блокнот, присел на ветхий стул и, достав ручку, приготовился записывать.

Я сделал глубокий вдох, который помог собрать мысли воедино.

– Сначала был "девятка", – начал рассказ. – Мы заметили её, когда патрулировали. Она неслась со скоростью за сотню. Решили догнать… выехали на трассу, но он исчез в снежной завесе. А потом появился ребёнок. Я едва мог разглядеть его через метель. Казалось, он был одет в светлую одежду – может быть, рубашку или футболку, – которая совершенно не подходила для такой погоды. На нём не было даже куртки. Его волосы, кажется, были светлыми, но трудно сказать точно – снег покрывал всё, и силуэт казался размытым, будто он был частью бури. Но что-то в нём притягивало взгляд. В какой-то момент, когда порыв ветра чуть развеял снег, я заметил его глаза. Они показались мне слишком яркими для этой мрачной картины – возможно, синими или серыми. Но это могла быть просто игра света фар.

– Точно не просто тень или галлюцинация? – перебил Артур.

– Я видел его, – ответил твёрдо. – Не знаю, как объяснить, но он был там. И дело не в том, как он выглядел. Это было… чувство.

Артур слегка напрягся, но продолжил делать пометки в блокноте.

– Значит, уверен, что это не просто случайность?

Ответ прозвучал резко, будто гнев вырывался наружу.

– Нет. Это не совпадение. "Девятка"и ребёнок связаны. Услышь меня! Машина исчезла в метели, а потом появился мальчик. На той трассе вообще никого не должно было быть. Почему он стоял именно там? Почему исчез так внезапно?

– Хороший вопрос, – произнёс Артур, делая ещё одну пометку. – Но это – всего лишь машина. Если бы водитель что-то знал, он бы уже обратился в милицию.

– А если нет? Что, если он причастен? Может, водитель сбил его или…

– Погоди, – перебил Артур, поднимая руку. – Делаешь слишком большие выводы. Мы даже не знаем, действительно ли тот водитель что-то сделал. Возможно, он просто ехал быстро, а потом скрылся из виду.

– Давай не будем возвращаться к началу.

Артур задумался, потирая подбородок.

– Ладно, допустим. – согласно склонил голову Артур. – Но даже если "девятка"была, как её найти? Говоришь, что номера не разглядел, следов нет. Машина могла уехать куда угодно.

– Значит, надо проверить, кто в тот вечер обслуживал заправку. Кто дежурил, кто заправлялся. Кто мог запомнить машину.

– Ты думаешь, кто-то обратил внимание на "девятку"? – Артур скептически хмыкнул.

– Не обязательно. Но если она стояла долго, если кто-то залил полный бак, а потом уехал в спешке – это запоминается. Особенно ночью.

– Допустим. Но это не гарантирует, что мы найдём её маршрут.

– Никто не говорит про маршрут. Сначала найдём сам факт – была ли она там. А потом посмотрим, куда могла свернуть.

– И как?

– Есть базы ГИБДД. Машины, которые числятся по угонам, или с просроченными страховками. Кто-то из знакомых, кто-то из прошлого. Кто-то, кто не должен был быть на той дороге.

– Это всё предположения.

– Да. Но это всё, что у нас есть.

Артур сделал глоток холодного чая из кружки, которую нашёл на столе.

– Есть другой вариант. Ребёнок. Если он действительно существует, то кто-то должен был его хватиться. Отрабатываем заявления о пропаже детей за последние несколько дней. Это главная зацепка.

– А "девятка"?

– Это второстепенно, – отрезал Артур, закрывая блокнот. – Нельзя тратить время на догадки. Нужны факты.

Его слова звучали логично, но что-то в них царапало изнутри.

– Уверен?

– Уверен, – ответил Артур спокойно, но его взгляд на долю секунды дрогнул.

Он был мастером убеждения. Не стал открыто спорить или отрицать версию с "девяткой", но методично направлял разговор так, чтобы сосредоточиться на более "очевидных"деталях. Всё выглядело логично и профессионально – Артур всегда знал, как отделить важное от второстепенного.

– Нам нужен план, – произнёс Артур, уклончиво улыбнувшись. – Например, попробовать найти свидетелей. Людей, которые могли видеть ребёнка до или после аварии.

Его слова звучали убедительно, но внутри всё равно оставалось чувство, что он что-то скрывает.

– Хорошо, – пробормотал в ответ, хотя внутренне продолжал сомневаться.

Артур удовлетворённо улыбнулся и похлопал по плечу, словно был доволен тем, что принял его точку зрения.

– Значит, завтра начинаем с заявлений о пропаже детей. А пока отдыхай. Тебе нужно восстановить силы.

Я кивнул молча, понимал, что сон не придёт. Тело было измотано, но мысли метались, будто пытаясь ухватиться за что-то важное, что всё ещё ускользало. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь слабым поскрипыванием старого дерева за окном.

Не в силах сидеть на месте, поднялся с кровати и медленно подошёл к окну. Стекло было холодным, когда ладонь коснулась его поверхности.

И тут взгляд выхватил силуэт. Сначала он был размытым, едва заметным среди белой завесы, но затем стал отчётливее. Мальчик стоял на краю тротуара, прямо напротив окна. Его маленькая фигура казалась хрупкой и нереальной, как будто её нарисовали углём на фоне ночи. Он не двигался, только слегка склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, чего больше никто не мог услышать.

Сердце замерло на мгновение, а затем начало биться чаще. Попытался открыть окно, но рама поддалась с трудом, скрипнув так громко, что звук эхом разнёсся по комнате. Когда же выглянул наружу, силуэт исчез. На его месте осталась лишь пустота.

– Что там? – спросил Артур, подходя ближе.

Я обернулся, но слова застряли в горле. Как объяснить то, что сам не мог понять?

Я уловил отстранённый взгляд Дремского в окно. Будто он уже не слушал меня. Но как же я ошибался. Ведь когда молчание затянулось, он продолжил:

– Из вашей истории я понял лишь одно: вы уже не доверяли Артуру, хотя обратились к нему за помощью. Почему?

– Он был единственной моей надеждой, – продолжил я. – Тогда я не понимал, насколько Артур может играть против меня. Я мог ему не доверять, но он оставался близким для меня человеком, к кому я мог обратиться.

Дремской чуть склонил голову, словно пытаясь понять мою логику.

– Не понимаю. Не доверять, но всё равно обратиться?

Я замолчал, пытаясь подобрать слова. Затем посмотрел на чашку кофе перед ним.

– Проще так, – начал я. – Вы пьёте кофе. Почему?

– Оно тонизирует, приводит в чувства, – ответил следователь, явно не понимая, к чему я веду.

– Верно. Но если подумать, вы ведь никогда не знаете наверняка, что именно содержится в этом кофе. Может быть, кто-то добавил в него что-то лишнее. И вместо бодрости вы получите… проблемы.

Следователь приподнял бровь.

– То есть вы хотите сказать, что Артур был как этот кофе?

– Именно, – кивнул я. – Я знал, что он может быть опасен. Что он может использовать меня или даже предать. Но в тот момент у меня не было выбора. Я нуждался в помощи, а он был единственным, кто мог её предложить. Как и с кофе: вы знаете, что есть риск, но всё равно решаетесь, потому что это единственный способполучить то, что вам нужно.

Следователь задумчиво посмотрел на свою чашку, затем снова перевёл взгляд на меня.

– Интересная аналогия, – произнёс он после паузы.– Однако, почему вы были уверены, что доступы, которые мог предоставить Артур, помогут в деле?

Я на мгновение задержал дыхание, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Эти ответы могли подвести не только меня, но и Артура под трибунал за превышение полномочий.

– Хотел найти информацию о пропавших детях, – ответил я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Мои пальцы непроизвольно сжались на краю стола, словно я пытался удержать себя от того, чтобы не выдать лишнего. – Опросить дальнобойщиков или сотрудников заправок и отелей на трассе – что они видели. Если «девятка» связана с ребёнком, это может помочь.

Взгляд следователя стал пронзительным, будто он видел моё волнение сквозь маску спокойствия.

– Но он вам ничего не предоставил?

Я сделал короткий вдох, стараясь взять себя в руки.

– Он сделал большее, – ответил я, чуть повысив голос, чтобы скрыть напряжение. – В ту ночь мы разобрали план, где искать свидетелей. Потом он занялся заявлениями.

Следователь провёл рукой по подбородку, взвешивая мои слова.

– Вы действительно искали свидетелей ребёнка после той ночи?

– Нет. Я сосредоточился на поисках "девятки"и её водителя, – ответил я после короткой паузы. – Артур не хотел этого. Это меня и напрягало. Хотел понять, почему он отводит меня от следствия именно автомобиля.

Он замолчал, словно переваривая услышанное, затем достал ручку и начал чертить что-то на листе бумаги.

– И с чего же начались ваши поиски?

– С автомастерских, кафе, всего, что было рядом с Зорино и местом ДТП, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

– Вы нашли ответы?

– Не совсем так, – проговорил я, чувствуя, как внутри всё сжалось. – Ответы находились очень медленно, буквально крупицами. Но я нашёл машину.

Его взгляд стал пронзительным, казалось он пытался прочитать мои мысли.

– Как это произошло?

– Ребёнок, когда пытался снова скрыться от меня, вывел меня на неё, – ответил я, стараясь сохранять спокойствие.

Скулы следователя запульсировали, его голос зазвучал напряжённее.

– Вы доложили это кому-то?

– Да, но лишь через две недели.

Он замер, затем медленно положил ручку на стол.

– Почему так поздно?

– Никто не верил в существование ребёнка, – ответил я, чувствуя, как каждое слово даётся мне с трудом. – А Артуру, похоже, вообще было безразлично, что происходит с "девяткой".

Следователь сделал новую запись, затем снова перевёл взгляд на меня.

– Так кому вы доложили тогда и при каких обстоятельствах?

– Всё началось с того, – начал я, стараясь говорить уверенно, – что через две недели после того, как я покинул больницу и мой больничный закончился, я начал патрулировать город без Марата…

Глава 4

Через две недели я всё же был вынужден делить время поисков с работой. Юрий Борисович стал более внимательно отслеживать мои шаги, будто боялся, что я однажды проберусь в Следственный отдел и начну действовать за его спиной. Так оно и было на самом деле. Но только без следственного отдела. Сама суть розыска заключалась в том, что я превышал свои полномочия. Артур сделал липовое удостоверение, чтобы мои опросы шли «легально». И никто не придавал значения человеку без формы.

Однако заголовок статьи, которую местные жители, вероятно, писали из благих побуждений, звучал так: «Разыскивается мальчик 6–7 лет». Ниже – ориентировка и мой домашний номер телефона, который я оставлял опрошенным, на случай, если они что-то вспомнят или увидят. Когда эта статья дошла до начальника местной милиции, меня сразу позвали на ковёр. Я шёл медленно, обдумывая, что мне сказать, почему проигнорировал слова вышестоящего, липовое удостоверение, что с ним делать. Но мысли так и не могли выстроиться в более логичную цепочку, чем правдивый ответ, который уже и так все знали.

Подходя к двери, где меня ждала кара, я глубоко вдохнул и, резко выдохнув, постучался и зашёл. Юрий Борисович стоял у окна. Он смотрел на очередной снегопад, который накрыл город неделю назад, и просвета больше никто и не видел. Это было несвойственно Зорино, да и вообще области. Мы находились намного южнее других округов. В нашем регионе снега не редкость, но всё же осадки на протяжении зимы ничем не отличаются от слякотного ноября.

Он молчал. Долго смотрел в окно и даже когда я громко отчитался: «Младший лейтенант Яров, по вашему приказу прибыл» – никак не отреагировал. Лишь правой рукой дотянулся до графина, который стоял на столе у окна, и, не смотря на него, налил воды в стакан. Но пить не стал. Будто это движение было машинальным.

– Разрешите доложить, – начал я. Думал, что если отчитаться, что происшествий на дорогах нет, то он хоть как-то отреагирует, но тот молчал.

Я замялся. Впервые я потерял уверенность в себе. Не знал, как реагировать. За всю свою службу видел разных начальников: капитанов, полковников, даже имел дело работать под началом генерала. Но никто из них не молчал. Тишина затянулась, и, облокотившись на стеллаж, я просто ждал. Ведь если звал – значит, есть зачем, и уйти от его невнятности было самым абсурдным решением.

В кабинет вскоре постучались, и следующим в нашей компании оказался Марат. Он передвигался на костылях. Голова перевязана, и вид у него был не важный.

Он что-то прохрипел. Но Юрий Борисович по-прежнему остался при своём.

– Что с ним? – шепнул мне Марат.

– Минут тридцать как я пришёл и молчит, от окна не отходит, – прошипел я в ответ.

Марат покачал головой и закрыл глаза. Я уже было дернулся за стулом, чтобы тот сел, но напарник толкнул плечо и помахал рукой, показывая оставаться на месте. Мы замерли.

В какой-то момент, когда я уже сбился со счёта времени, начальник повернулся. Он устало смотрел на нас и всё-таки поднял стакан и сделал глоток воды. Я заметил, как напрягся Марат, будто грядёт нечто неподдающееся контролю. Но пока ещё не понимал – что. Будет орать – привычно. Матом крыть и унижать – имеет право. Но никогда я не видел, чтобы Марат опускал голову.

– Сядьте оба, – раздался голос.

И мы послушно заняли стол переговоров. Юрий Борисович сделал ещё глоток и громко, поставив стакан обратно, сел напротив.

Сначала он переводил взгляд с меня на напарника и обратно. Марат даже костыли убрал в сторону и тяжело посмотрел из-под лба. Но не сказал ничего. Я же хотел уже выпалить, что всё, что я делаю, логично и правильно, и так бы поступил любой здравомыслящий человек, но прикусил себе язык, чтобы не усугублять ситуацию.

Юрий потянулся за газетой, которая лежала у него на столе, и, развернув, кинул её мне на той странице, где была ориентировка мальчика.

– Я жду объяснений, – холодно произнёс он.

– Здесь нечего объяснять, – я поднял голову, чтобы хотя бы казаться непоколебимым, однако знал, что при малейшем желании Юрия Борисовича я выйду отсюда сразу арестованным. – Ребёнок был, я уверен, потому что он здесь, в городе, я вижу его, но когда я собираюсь окликнуть или догнать, он убегает, прячется среди темноты и снега и не вылезает в дневное время.

– Свидетели есть? – шепнул Марат. – Хоть кто-нибудь, кроме тебя, его видел?

– Прямых назвать не могу, но есть девушка. Мальчишка чуть не сбил её с ног в последнюю нашу встречу, – твёрдо сказал я, хоть и понимал, что вру. Но если это единственный путь к спасению ребёнка – пусть он будет таким.

Начальник долго смотрел на меня, считывая каждый мой вздох, каждую эмоцию, каждое движение тела. Он качал головой, его скулы будто пульсировали, и я понял – это бомба замедленного действия, и сейчас она может взорваться, если я что-нибудь не скажу ещё.

– Когда я погнался за мальчиком, – продолжил я, – нашёл "девятку", которая в тот день удирал от нас. Водителя установить не удалось, машина числится в угоне.

Марат будто забыл о боли и выпрямился, внимательно прислушиваясь к моему рассказу.

– Надеюсь, ты не полез в это дело сам, а сообщил по инструкции в следственный отдел.

– Всё так, но я провёл своё расследование. Сарай, около которого я нашёл авто, принадлежит Кузнецову Дамиру Сергеевичу. Кузя.

– Кузя – это тот авторитет, который… – начал хрипеть Марат.

– Верно, но он закрыт, ему дали десять лет. Его адвокат тогда хорошо подсуетился, и Кузя отхватил минимум, но никто и не предположить не мог, что у него есть недвижимость.

– Это как так? – внезапно в разговор включился Юрий Борисович.

– Кузнецов владел возможностью иметь несколько паспортов на разные фамилии. Но имя и отчество он никогда не менял – это был его фирменный знак. Поняв, что официальные пути ни к чему не приведут, я решил провернуть операцию. Нанял начинающего актёра, сыграл роль племянника Кузнецова. Задача – оформить новые документы, причём с изменением имени и фамилии. Мол, теперь не просто выходец из заключения, а новый человек, готовый начать жизнь заново.

Но ключевым был не сам запрос, а реакция сотрудницы. Она должна была знать, что Кузя вне игры. Поэтому я дал актёру кодовое слово – «левша». Это был его словесный паразит. Он говорил его часто, даже если не вписывалось в контекст. Я предположил, что Кузя приговаривал его вслух, чтобы не забыть. Если сотрудник услышит это слово, она может выдать себя движениями или мимикой.

Поначалу она замялась. Мне даже показалось, что либо слово было не тем, либо актёр вызвал подозрения. Но через минуту всё-таки попросила заполнить бланк с новыми ФИО.

Когда мы пришли забирать готовый документ, я уже ждал с оперативниками и понятыми. Не хотелось терять шанс. Знал: если она действительно причастна, то сейчас дрогнет. И она дрогнула.

– Так с этим всё понятно. Теперь у нас есть её показания? – Фыркнул босс.

– Показания – нет. Только факт продажи документов. Но я уверен – она знает больше. Она не просто работала с Кузнецовым. Она помогала ему маскировать активы.

– Активы? – переспросил Марат.

– Да. Кузнецов не просто имел несколько паспортов. Он использовал их, чтобы прикрыть десятки объектов недвижимости по стране. В разных городах. Под разными именами. Мы нашли сарай здесь, в Зорино. Но это не единственная точка, которую он держал.

– Как такое возможно? – спросил Юрий Борисович.

– Просто. Никто не связывал эти квартиры и дома между собой. Разные люди, разные договоры. Одни и те же деньги проходили через подставных лиц, а настоящий хозяин оставался в тени. Он строил систему, где сам был невидимкой. Даже после заключения кто-то продолжал прикрывать его следы.

– Значит, он не один, – тихо сказал Марат.

– Нет, – ответил я. – Он не один.

– Так с этим всё понятно. С ребёнком что? – продолжид допрашивать Юрий.

– Он как привёл меня к сараю, после исчез, лишь следующим вечером его силуэт, смотрящий в моё окно. Но я до сих пор уверен, что человек, угнавший "девятку", имеет какое-то отношение к ребёнку, но машина брошена.

– Так, машину ты нашёл в Зорино, верно? По описанию сходится с опрошенными тобой людьми?

– В точности. Но свидетели утверждали, что "девятка"уехала на север – никто не видел, что он вернулся обратно, хотя там можно было въехать с другого въезда. Но я даже бы и не подумал искать её у нас.

– Заявлений об угоне авто наших жителей не поступало, – сказал Юрий Борисович.

Я кивнул.

– Это ничего не значит, – ответил я. – Машина могла приехать из другого города. Он мог её бросить и уйти. На автобусе, попутке, даже пешком. Никто бы его не нашёл.

Все замолчали. Каждый прокручивал свои варианты. Я же уже не знал, где искать угонщика.

– Подожди… Ты же сказал – машина в угоне? – внезапно встрепенулся Марат. – Значит, тебе хотя бы немного известно, откуда она сюда прибыла. Где живёт владелец?

Я осторожно достал из кармана листок, сложенный вчетверо, развернул его и положил на стол так, чтобы все видели.

– По словам Артура, – начал я, – владелец "девятки"жил в Товлае. Это около пяти километров отсюда в сторону юга. Но он год назад переехал в столицу. Да и это мало что даёт. Люди всё чаще живут то здесь, то там, без регистрации. Снимают квартиры, дома. Кто-то из знакомых мог пригнать машину сюда просто так – проследить, проверить, передать. Или вообще оставить на месяц, пока сам в командировке. А если она оформлена на одного, а ездит другой – кто его проверит? Милиция не станет за каждым следить. Тем более если у водителя есть права. Вариантов – масса. И ни одного способа их перебрать.

Юрий Борисович взял листок, медленно пробежал глазами данные, которые мне набросал Артур.

– Машина могла оказаться здесь и по другой причине, – внезапно нарушил тишину Марат. – Кто-то знал, что ты слишком далеко ищешь.

Я молчал. Хотел сказать, что это бред. Но он звучал слишком логично. Я бы не нашёл эту машину, если бы не ребёнок, который привёл меня к сараю.

Марат дал мне обдумать это и продолжил:

– Машина была здесь. В Зорино. Почему?

Юрий Борисович нахмурился и ответил.

– Торопился. Не успел увезти, – предположил он.

– Если хочешь что-то спрятать – прячь на видном месте, – возразил Марат. – Потому что там никто не станет искать. Кто знал, куда ты направишься в первую очередь?

– Только Артур, – ответил я. – И те, кого он привлекал. Люди на трассах. Охранники на заправках. Бывшие из ГАИ. Те, кто мог глаз положить на нужное место и вовремя доложить.

– Вот и подумай, – сказал Марат. – Ни Юрий Борисович, ни я не знали. Только ты и Артур. Кого он привлекал – временные лица. А следствие вели вы двое. Я бы подумал, что причастен к угону ты, но у тебя алиби. Ты ехал со мной в тот день.

Он сделал паузу. Я сглотнул. Хотелось выйти. Хотелось, чтобы он не говорил этого вслух.

– Значит, подозреваемый…

– Это невозможно, – прохрипел Юрий Борисович. Он резко встал, налил воду и выпил одним глотком. – Артур свой.

– Я тоже не хочу в это верить, – сказал Марат. – Но кто, если не он?

– Нужно проверить другие версии, – сказал я.

– Какие, Дёма? – изумился Марат. – Назови хотя бы одну.

– Юрий Борисович, – ответил я. – Этот разговор остаётся между нами тремя. Не выйдет дальше этих стен. Дайте мне все доступы. Я найду угонщика.

– Сделай так, чтобы подозрения Марата не оказались правдой, – хрипло произнёс начальник. – И ещё: ты работаешь один. Никто в отделении не должен знать, что ты ищешь на самом деле. Включая Артура. Это мои условия.

– Согласен. И полностью вас поддерживаю, – парировал я.

Всё было ясно как день: если хоть кто-то пронюхает, информация дойдёт до Артура. Он снова начнёт заметать следы. А мы снова побежим за исчезающими уликами.

Юрий Борисович кивнул. Только один раз. Будто дал мне последнее предупреждение. Я понял: если провалюсь – сам виноват.

Марат молча поднялся на костылях. Мы вышли вместе, но каждый со своими вопросами.

На улице нас встретила стужа. Я словил первый глоток морозного воздуха. Острый, резкий – будто удар по лёгким. Облегчение было невероятным. Даже не потому, что меня допустили к работе. А потому, что я снова шёл по следу. И в голове выстраивался неплохой план дальнейших действий.

Мы переглянулись с Маратом.

– Тебя подвезти? – спросил я.

– Да. Мне в стационар, – кивнул он, осторожно переставляя костыли.

Пока мы шли к машине, я чувствовал, как внутри всё сжимается. Не страх. Не тревога. Что-то глубже. Будто кто-то дёрнул за ниточку, которую я давно старался не замечать. Марат молчал. Но даже в этом молчании было что-то лишнее. Словно он хотел сказать больше, но передумал. А может, и не хотел вообще. Просто бросил подозрение в воздух – а оно повисло.

Я не мог принять это. Не мог представить Артура в роли предателя. Он был тем, кто всегда прикроет. Кто знает, как выйти из игры, не проиграв. Кто найдёт лазейку, когда других уже нет. Он не мог воткнуть нож в спину вот так просто. После всего.

Когда мы подошли к авто, я открыл дверь и пропустил напарника внутрь. Он ещё только собирался сесть.

Тогда я бросил взгляд чуть в сторону – на пустую парковку, где обычно стояли патрульные машины. Возле старого автоприцепа, в белом снегу, выделялся силуэт. Ребёнок. Все так же одет не по погоде. Босиком. Чистый. Светлый. Почти прозрачный. Его лицо – будто высеченное из льда. Ярко-синие глаза. Смотрят. Не моргает. Вслушивается во что-то. В нас? В себя?

– Эй, – тихо окликнул я, толкнув плечо Марата. – Там он.

Напарник замер. Повернул голову медленно, будто боялся, что ребёнка там уже нет. Но был.

– Он же… – прошептал Марат. – Как он вообще живой?

– Не знаю, – ответил я. – Но почему-то держится на расстоянии.

Я сделал шаг вперёд. Ребёнок не двинулся. Только глаза – чуть сузились. Увидел меня? Или видел кого-то другого?

Ещё шаг – и он исчез. Так внезапно, будто растворился в воздухе. Ни звука. Ни следа. Только снег хрустел под ногами и падал, как всегда.

– Дети чувствуют окружающих. Он видит, что ты не готов быть рядом. Ни с ним. Ни с собой.

– Но я готов. Я ищу его. Хочу помочь.

– Помочь – да. Только не выходить из своей скорлупы. В которой ты запечатался. А он стоит и смотрит. Ждёт, когда ты наконец перестанешь носить эту чертову маску супергероя.

Марат сделал паузу. Затем добавил:

– Пойми, этому ребенку не нужно спасение. Ему нужен ты. Как скала. Как проводник. Только вот ты даже не знаешь, что делать с ним, когда он однажды подпустит тебя ближе.

Я долго обдумывал его слова. Не понимая, почему они застряли внутри.

– Наверное, отдам его в приют, – ответил я.

– А оно ему надо? – хмыкнул Марат. – Хотел бы в приют – давно бы обратился к кому-нибудь. А он преследует тебя. Слышишь?

Я не ответил. Только посмотрел на пустую парковку. Где минуты назад виднелся белый силуэт.

И тут я по-настоящему понял. Мальчик искал дом. И не стены. А человека. Он искал того, кто станет его опорой. Кто возьмёт его за руку не потому, что должен, а потому что хочет. А я не был готов дать это. Ни ему. Ни себе.

Дремской допил очередную чашку кофе и медленно поставил её на стол. Сидел, не сводя с меня глаз – будто пытался понять, где кончается правда и начинается самозащита. Я не торопился. Дал ему время переварить то, что он уже услышал.

– Юрий Борисович и Марат мне доверяли. Отношения наладились. Я не причастен к убийству.

Он тяжело вздохнул, покачал головой.

– Слышу. Понимаю. Но этого мало. Просто слова. Твои показания. Никаких подтверждений.

– Я не могу привести основного свидетеля, – сказал я почти беззвучно.

Он замер.

– Почему?

– Потому что это ребёнок.

Фраза повисла в воздухе. Он не стал записывать. Не спрашивал имени, возраста, адреса. Просто смотрел в окно, куда-то за проезжающие машины. Возможно, понял, о ком я говорю. Или просто догадался, что этот ребёнок – не случайность. Что я его защищаю.

– Хорошо, – произнёс он наконец, почти шёпотом. – Переходим к дню убийства. Расскажи всё максимально подробно.

Я кивнул. Глубоко вдохнул. Теперь уже не было смысла придерживать детали. Нужно было донести одно: я не виноват.

– Это было 18 февраля. И до этого дня слова Марата не выходили у меня из головы…

Глава 5

Из дневника Демьяна

18 февраля 1996 года

Уже полмесяца слова Марата не выходили у меня из головы. Они слишком остро впились в душу.

Но как я планирую завоевать доверие ребёнка, который прячется, не имея доверия ни к окружающим, ни к самому себе? Да, я занят делом – поисками угонщика "девятки"и мальчика. Но если отмотать время назад и пропустить эту машину на трассе, я бы по-прежнему изнывал от желания заглушить прошлое алкоголем.

Получается, что дело, которое я доверил сам себе изначально, а теперь и Юрий Борисович, – это единственное, что удерживает меня на плаву. Но даже не сам ребёнок, который боится меня, а именно желание разгадать этот замкнутый круг.

А если говорить о доверии к окружающим… Я давно начал подозревать, что Артур неспроста уводит меня от "девятки". Вспомнить хотя бы ту ситуацию, когда я рассказал ему о новых данных: отличительный знак на крышке бензобака. Теперь я искал не просто чёрную машину среди десятков тысяч одинаковых моделей, а машину с рисунком. Это значительно сузило круг поисков.

Но тогда Артур холодно ответил:

– «И что, это ничего не даёт. Ты свидетелей ребёнка ищи, а не машину. Она ничего не даст. Мы теряем время.»

Я знаю, что он прав. По крайней мере, частично. Профессиональная логика говорит: "Сосредоточься на главном. На ребёнке. Машина – лишь средство."Но что-то внутри меня сопротивляется. Как будто машина – не просто транспорт, а свидетель.

Хотя один пункт из четырёх в голове я всё же закрыл: кто бы ни был этот человек за рулём, он жив и здоров. Осталось ещё три: понять, что за ребёнок передо мной, завоевать его доверие и найти угонщика, чтобы убедиться, что Артур не причастен. И начать снова доверять ему.

Раньше, до смерти Римы, я многим верил. Особенно коллегам, с которыми работал как в команде. Без этого доверия невозможно сработать чётко и без происшествий. Но Артуру, как и Риме, я верил больше, чем себе.

Теперь же это доверие надорвалось. Поначалу, когда я обратился к нему за помощью в поисках ребёнка и "девятки", оставались лишь лёгкие, едва уловимые отголоски. Казалось, что если не Артур, то никто не поможет. Но разве можно это было назвать тем гордым словом ДОВЕРЯТЬ? Скорее, последняя надежда.

А если бы он отказался? Отступил бы я? Нет. Не отступил. Поиски шли бы дольше без его помощи, но всё же шли бы. А теперь я один.

И казалось бы, весь мир ополчился на меня. Но в чём? Всё же союзники у меня были: Марат и Юрий Борисович. Но и в них я не был уверен. Наверняка не мог сказать, что они заинтересованы в моём деле бескорыстно.

Я отложил ручку в сторону и тяжело вздохнул. Жизнь превратилась в бесконечный круговорот событий, запутанный как клубок, и не найти ни конца, ни края, чтобы его размотать.

За окном опустилась тьма, а наручные часы показывали полночь. Глаза слипались, но в голове всё те же вопросы: какой вариант развития отрабатывать в первую очередь?

Начать поиски угонщика, проверяя всех, кто был засвечен под крышей Кузи? Или же начать с места, где в последний раз стояла машина и откуда её угнали?

Профессиональная часть меня знает: "Если ты хочешь найти угонщика, начни с места угона. Люди всегда оставляют следы там, где меньше всего ожидают."Но что, если это ловушка? Что, если кто-то специально направляет меня по ложному пути?

Если бы я мог только поверить Артуру и открыто сказать: – "Вот нужно работать в двух направлениях". И мы бы, как раньше в команде, проверили обе версии и нашли.

Но теперь мне нужно было выбрать более оптимальный путь самому и не ошибиться, чтобы не потерять время.

Однако, причастие Кузи было не фактом, а предположением. Это был слишком долгий путь. Поднимать всю базу, снова играть бродягу, что приехал из другого региона, навестить сокамерника, получать по голове во время пьяных разборок… Это могло дать ответы, но слишком много времени потеряю.

Я вновь открыл карту и стал рассматривать здания, которые находятся рядом с местом, где в последний раз стояла "девятка". Особо ничего примечательного не заметил – небольшой продовольственный магазин и забегаловка. Всё это были адреса в Товлае. На свидетелей можно было не рассчитывать, но проверить стоило.

Когда на часах стрелки показывали 4 утра, в комнату зашёл Артур. Как всегда, он двигался вальяжно, будто владел этим местом. Я за считанные секунды закрыл блокнот и карты, но знал, что это не спасёт.

– Ты чего? – спросил он, удивлённо приподняв бровь.

– Решил спать лечь. Ты зашёл в тот момент, когда я уже закончил – ответил я, стараясь сохранять спокойствие.

Глаза невольно метнулись к краю стола, где лежал листок с адресами – возможных мест, куда я мог съездить, чтобы опросить сотрудников торговых точек. Десять вариантов. Последняя надежда на новую зацепку. Но я уже видел, как взгляд Артура скользнул по тому же листку. Его лицо напряглось.

Не дожидаясь вопросов, которые он явно бы не задал вслух, я выпалил:

– Опросил на днях свидетелей на тему ребёнка. Весьма интересные диалоги были в этих адресах.

Артур подвинул стул ближе и сел напротив меня.

– Да? И что нового узнал?

Я сжал зубы. Ложь давалась тяжело, особенно когда знаешь, что Артур может быть причастен.

– Ты прав, ребёнок никак не связан с "девяткой".

Его бровь приподнялась.

– Так, и как ты это понял?

– Это не важно. Важно, что я вышел на новые вводные: в 30 км к западу от Товлая есть село – Торфяное. Там на днях пропал ребёнок.

Артур замер. На мгновение его лицо стало непроницаемым. Потом он медленно произнёс:

– Ты сегодня поедешь туда?

– Конечно. Если я не найду ребёнка, он замёрзнет. А я не хочу искать труп.

– Но ты говорил, что ребёнок приходит к тебе раз в сутки. Значит, жив. Проследи, куда убегает.

– Когда я приближаюсь к нему, он уже без следа исчезает. И последние два дня он не появлялся, – соврал я, чтобы Артур не заподозрил реальный мотив поездки именно в ту область на карте, где, вероятно, всё и началось.

Артур помолчал. Потом достал пакет с сэндвичами и протянул один мне.

– Завтракай.

– Не голоден, – буркнул я и отстранённо посмотрел в окно.

Артур помедлил, потом потянулся к сэндвичу сам.

– Не помню тебя таким. Ещё летом мы могли набивать животы всякой сухомяткой, а теперь…

Сухомятка. Да, так он любил называть наши дежурные перекусы. Это был любимый ритуал каждого рабочего дня: я доставал бутерброды, которые Рима готовила мне с вечера, а Артур иногда приносил еду с рынка – картошку в фольге, пирожки, а то и домашний бургер, завёрнутый в бумагу. Говорил, что не хочет, чтобы она уставала.

Иногда он шутил: Супергерои должны питаться правильно.

Об Артуре я помнил и помню лишь хорошее. Он всегда был желанным гостем нашей семьи. И Рима неустанно говорила, что мы с ним – невероятная команда. "Когда вы вместе, ни один преступник не сможет улизнуть."Да, это была слаженная работа.

Но что-то изменилось. Не тогда, когда Марат кинул подозрения в сторону Артура. И не тогда, когда я начал замечать, что он намеренно уводит меня от поисков "девятки". А раньше. Может быть, ещё в тот день, когда я впервые здраво увидел его тень в квартире после смерти Римы. Когда он забрал меня оттуда. Или даже раньше. Но тот период я не помню от слова совсем.

– Я просто не голоден, – повторил я, стараясь не делать слишком длительную паузу.

– И давно ты не голоден? Худой весь, – фыркнул Артур.

– Не важно. Ты по делу или чисто пожрать?

Артур замолчал. Долго оценивал мой вид, потом решил ответить:

– По делу. Но у меня та же информация, что и у тебя. Пропал ребёнок, а место поисков ты уже знаешь. Поэтому в целом я тут бесполезен.

Удивительно. Я просто ляпнул, что первое пришло в голову, а это оказалось правдой. В том регионе действительно пропал ребёнок.

– Описание есть?

– С твоим не сходится, – пожал плечами он. – Но проверь. Может, найдёшь что полезное. Местное отделение уже занимается этим вопросом. Твоя задача лишь свериться и опросить, может, кто видел твоего белобрысого.

Я кивнул головой, встал из-за стола и собрал свои бумаги. Направился к выходу.

– Ты же спать собирался, – окликнул Артур.

– Не время. Если у нас с тобой информация одинаковая, нужно срочно проверять.

Я захлопнул дверь и выдвинулся в сторону отделения милиции. Машина была необходима – своим ходом я бы не успел. Но в первую очередь нужно было объехать первые десять адресов из списка, пока свидетели, если они вообще существовали, не оказались "случайно"ничего не видящими.

Уже подходя к центральному входа отдела, я снова увидел ребёнка. Он стоял в двадцати метрах от меня и всё так же выжидающе смотрел. Его взгляд был холодным, словно он знал что-то, чего я не понимал.

– Парень! Стой на месте! – крикнул я, стараясь сдержать раздражение.

Я стал двигаться в его сторону, но как только дистанция сократилась до пятнадцати метров, он снова исчез. Затерялся среди патрульных машин, а вьюга уже начала заметать следы.

Сказать, что его игры начали меня раздражать – ничего не сказать. Каждый раз он появлялся, когда я меньше всего этого ожидал, и каждый раз исчезал, оставляя лишь вопросы.

"Что ты хочешь? Почему не подойдёшь?"

Я резко изменил курс и направился прямиком к начальнику отдела. Он был на месте, как обычно читал новости из газеты.

– В 20 веке, кажется, уже изобрели радио, – покачал головой я, пытаясь скрыть своё напряжение.

– Может и так, – хмыкнул Юрий Борисович, не отрываясь от газеты. – Но там много вранья. Текст для новостей пишут те, кому не лень, и не всегда истина. А в газету попадают исключительно статьи знающих людей.

– Ваша правда, – согласился я, хоть и понимал, насколько он не прав насчёт газет. – Машина нужна. Есть десять адресов в Товлае, на которых могут быть зацепки.

Юрий Борисович убрал газету и внимательно посмотрел на меня.

– Расскажешь подробнее?

Ближайшие двадцать минут я рассказывал ему о своих двухнедельных размышлениях, проверках и возможных версиях. Юрий же просто кивал, просматривая карты, где красными точками обозначил все возможные выезды "девятки"с места парковки владельца.

– Что ты не договариваешь? – спросил он внезапно, прищурившись.

– Лишь то, что Артур нагрянул в комнату и увидел эти адреса. Я отвёл подозрения, но если мы подозреваем его, он быстро может перестраховаться и закрыть рты свидетелям.

Юрий Борисович замолчал, видимо обдумывая услышанное. Потом резко схватил трубку стационарного телефона и набрал номер. Ожидание было недолгим.

– Марат, подключайся, – бросил он резко в трубку и положил её.

– Ты же не подумал, что успеешь объехать этот квадрат один? Судя по всему, времени у тебя крайне мало.

– Успел бы, – упёрто настаивал я.

– Возьмёшь патрульную «шестёрку» – С308ОГ, – сказал Юрий Борисович, не отрываясь от тумбочки. Достал две рации, одну протянул мне. – Дальность приёма – три километра. Мало, но в Товлае хоть как-то свяжемся.

– А Марат? Он ещё не окреп.

– Поедет со мной. Разделимся: мы возьмём малый квадрат, обойдём пешком. Ты – на машине, работаешь внешний радиус. Встречаемся у дома, где стояла «девятка».

Я хотел возразить, но он уже вытащил карту, расправил её по столу и начал карандашом прочерчивать маршруты.

– Слушай внимательно, – произнёс он, не повышая голоса, но так, что каждый слог врезался в память. – Первый адрес – старое административное здание. Работает там сейчас только охрана. Проверить стоит. Второй – продуктовый магазин. Хозяйка знает всё, что происходит в городе. И если видела что-то – скажет. Третий…

– Я понял, – оборвал я его. – Но если Артур в деле, он уже мог предупредить всех.

– Именно поэтому мы действуем быстро. И именно поэтому ты едешь один. Если Марат прав, и Артур действительно причастен, он не будет ждать, пока мы найдём улики.

Мы замолчали. Напряжение в воздухе чувствовалось почти физически.

– Ты уверен, что готов? – спросил Юрий, глядя мне в глаза.

– Да, – ответил я, сжимая кулаки.

Через час я был в Товлае. Известно лишь две вещи: номер и примета – чёрная «девятка» с бультерьером на бензобаке. Как будто этого хватит. Как будто кто-то вообще запомнит такую мелочь.

Я развернул карту у машины, прочертил себе маршрут – внешний сектор, по южной и восточной окраинам. Малый квадрат, где работали Юрий Борисович и Марат, начинался за жилым массивом – они шли пешком, проверяли дворы, гаражи, частные дома. Мы не должны были пересекаться. Ни физически, ни по времени. Чтобы ничего не пропустить.

Рация трещала редко. Иногда – короткое:

– Ноль, – говорил Юрий.

– Чисто, – отвечал я.

Тишина в эфире. Тишина на земле.

Я начал с окраин – там, где город переходит в поле, а дома стоят редко. Обошёл заправку, автосервис, ларёк с кофе. Подходил к людям, показывал запись номера, повторял:

–– Смотрите: чёрная «девятка», на бензобаке – бультерьер. Появлялась с середины января. До сегодня. Замечали?

Везде – отмахивались.

– Проезжали – сотни. А кто с собакой, кто с надписью – не считали.

Четыре часа ходьбы. Холод, раздражение, ощущение, что копаешь в пустоте. Уже почти сдался, когда у старого магазинчика на южной окраине встретил шофёра из дальнего рейса. Сидел на борту, курил, пил чай из термоса.

– Да, – сказал он, не спеша. – Видел. Вчера утром. Подъехала к кафе на выезде. Постояла минут пятнадцать. Вышел мужик, зашёл внутрь.

– Лицо помнишь?

– Не особо. Но машину – запомнил. У меня сам такой бак, а тут – рисунок. Бультерьер, пасть в клыках. Не каждый нацарапает.

Я кивнул и отошёл в сторону, прижал рацию к уху, повернул антенну, поймал слабый сигнал.

– База, это Демьян. Есть контакт. Машина была. Кафе на выезде из города, вчера утро. Направляюсь по трассе "Южный вал"к точке. Возможно, след ещё тёплый.

Пауза. Шум. И голос:

– Принято, Демьян. Сейчас отвезу Марата в Зорино. У меня тоже есть кое-что… Что стоит тебе увидеть. Приеду к кафе – оставайся там. Отбой.

Кафетерий затерялся среди высоких сосен на съезде с трассы, будто его специально спрятали от лишних глаз. На парковке стояли фуры и легковые машины, но ни одна из них не казалась знакомой. Я ждал официанта, который работал в тот день, и опрашивал других сотрудников заведения. Время шло, а официант так и не приходил.

Спустя несколько часов в зал кафе вошёл Юрий Борисович. Он не огляделся, не замедлил шаг – будто знал, где меня искать. Подошёл прямо ко мне, голос – тихий, но чёткий:

– Сазонов Александр Иванович. Ты его ждёшь?

Управляющий, стоявший неподалёку у стойки, резко обернулся. Подошёл осторожно, как будто боялся подтвердить.

– Да… Это наш официант. Должен был быть ещё два часа назад.

Юрий кивнул.

– ДТП. Скончался до приезда скорой.

Управляющий замер.

Кровь будто отхлынула от лица – оно стало серым, глаза расширились, как у человека, впервые увидевшего смерть не в кино. Он качнулся в сторону. Юрий Борисович среагировал мгновенно – подхватил его под локоть, почти силой посадил на стул.

– Воду, – бросил он кому-то за спину. Никто не пошевелился. – Воду! – уже громче.

Я смотрел на Юрия Борисовича. Сердце бухнуло раз, другой.

– На счёт деталей вы в курсе? – спросил я, голос будто не мой.

– Ещё разбираются, – ответил он. – Но можем подъехать. Посмотреть.

Я перевёл взгляд на управляющего. Тот сидел, сжав руки, губы шевелились, но звука не было.

– Может, кто-то ещё был в это время? – спросил я. – Кто-то видел?

– К сожалению… только он, – прошептал тот.

Юрий Борисович молча посмотрел на меня.

– У нас есть зацепка, – сказал он тихо. – Уличный фотограф. Снимал на выезде. Наша «девятка» засветилась на нескольких кадрах.

Он замолчал, будто взвешивая, что сказать дальше.

– Но сначала – машина официанта. Поедем. Поймём, что случилось. А кадры покажу потом.

Юрий Борисович осторожно свернул на развилку, ведущую в Товлай. Его машина остановилась, моя следом. Мы одновременно вышли и направились к месту ДТП. Следы торможения всё ещё были видны на асфальте, хотя снег начал их заметать.

Инспектор – молодой парень с бледным лицом – ждал у своей машины. Юрий Борисович обменялся рукопожатиями и пропустил меня вперёд. Парнишка явно удивился, но отступил, позволяя провести осмотр.

– Вы здесь не случайно? – спросил он.

– Да, – кивнул я. – Что у нас есть?

– По предварительным данным, водитель не справился с управлением, – начал он. – Но есть странности. В крови обнаружили алкоголь, но уровень ниже допустимого. Кроме того, машина была разбита так, будто её специально пытались уничтожить.

– Подробнее? – нахмурился я.

– Смотрите сами, – инспектор указал на автомобиль.

Я подошёл ближе. Машина была сильно повреждена, но внутри не было следов борьбы или крови. Только запах алкоголя.

– Здесь что-то не сходится, – пробормотал я.

Инспектор кивнул.

– Есть ещё кое-что. Посмотрите на следы торможения.

Я опустился на корточки и внимательно изучил асфальт. Следы были слишком ровными, словно их специально создали, чтобы имитировать экстренную остановку.

– Это неестественно, – сказал я, проводя пальцем по одному из следов. – Обычно при аварии следы разные: одни глубже, другие мельче. А здесь… всё одинаково.

– Да, мы тоже заметили, – ответил инспектор. – Но не можем понять, почему так вышло.

Кто-то хотел, чтобы это выглядело как обычная авария.

Я медленно выпрямился и обошёл машину. Инспектор продолжал что-то говорить, но я уже не слушал. Мой взгляд зацепился за заднее колесо.

Если кто-то действительно пытался спровоцировать аварию, он мог ударить не только по передним тормозам, но и по задним. Задние тормозные шланги часто остаются незамеченными.

– Можно заглянуть под заднюю часть? – спросил я.

– Конечно, – ответил инспектор, явно не понимая, зачем мне это нужно.

Я наклонился и внимательно осмотрел пространство вокруг заднего колеса. Потом просунул руку в труднодоступное место, куда инспектор явно не додумался заглянуть. Мои пальцы нащупали что-то странное.

– Вот оно, – пробормотал я, доставая обрывки тормозного шланга.

Инспектор удивлённо посмотрел на меня.

– Что это?

– Тормозной шланг перерезан, – ответил я. – Кто-то специально сделал так, чтобы машина потеряла управление.

Юрий Борисович следовал за мной, прислушиваясь к каждому доводу, который я озвучивал вслух.

– Значит, это точно подстава, – произнёс он, почёсывая затылок. – Кто-то очень сильно не хотел, чтобы этот парень доехал до места назначения.

– Да, – ответил я. – Но почему именно официант? Что он знал?

Юрий Борисович замолчал, глядя на меня. Потом сказал:

– Ты думаешь слишком много. У тебя есть факты. Используй их.

– Факты говорят, что это связано с «девяткой», – ответил я.

– Возможно. Но ты не можешь исключать других вариантов.

Он сделал паузу, а затем добавил:

– Слушай, я не хочу, чтобы ты лез, куда не следует. Артур – это тёмная лошадка. Если он причастен, то ты уже на мушке.

– Я могу сам о себе позаботиться, – возразил я.

– Не сомневаюсь, – ответил Юрий Борисович. – Но если ты хочешь остаться в живых, будь осторожен. Я не смогу прикрывать тебя вечно.

– Понял, – наконец сказал я. – Буду осторожен.

– Вот и правильно, – кивнул Юрий Борисович. – А теперь давай соберёмся и вернёмся в отделение. Есть пара зацепок, которые нужно обсудить.

Я посмотрел на часы – уже шесть вечера, а я всё ещё не проверил наводку на ребёнка в соседнем селе.

– Юрий Борисович, мне нужно ещё в село Торфяное. Есть информация о потерянном ребёнке, нужно проверить.

– Понял, поехали, – бросил он, направляясь к машине.

– Вы со мной? – опешил я, крикнув ему вслед.

– А ты думал, я тебя одного на растерзание отдам? – хмыкнул Юрий Борисович, открывая дверь водительского сиденья.

Я кивнул и вернулся к своей машине. Дорога не заняла много времени, но село встретило нас тишиной. Нет привычного шума машин, голосов людей. Да и вообще, как будто людей здесь не было. О жильцах домов мы судили лишь по дыму из труб ветхих домов, который медленно поднимался в серое небо, смешиваясь с холодным воздухом. Улицы были пустынными, будто все попрятались от зимней стужи. Снег лежал нетронутым на крышах домов, на заборах, на тропинках, которые вели к покосившимся воротам. Всё вокруг выглядело так, будто время здесь замерло: старые деревянные дома с облупившейся краской, разбитые окна, заколоченные досками, и ржавые вёдра у колодцев. Только дым из труб напоминал, что где-то там, внутри, есть жизнь. Но двери никто не открывал.

Юрий Борисович поехал искать участкового, в надежде взять у него хоть какую-то информацию. А я продолжал искать ответы на вопросы.

Вдали я увидел старушку, которая тяжело переставляла ноги, а в руках держала два ведра воды. Не долго думая, я подбежал к ней и выхватил ведра. Старушка сначала удивилась, но через секунду включила царицу и восприняла такое действие как должное.

– И часто вы носите такие тяжести? – поинтересовался я.

– Два ведра утром, два ведра вечером, – возрастным голосом, с хрипотцой, произнесла женщина.

– Меня Демьян зовут, я следователь из Зорино, – представился я.

– Мария Метрофановна, – улыбнулась женщина. – А в наших краях чего забыл? Неужто Саву кто-то ищет?

– Саву? – удивился я

– Савелий, – поправила Мария Метрофановна. – Хороший малый, добрый. Каждую ночь приходит ко мне, печку растопит, суп сварит. Умен для своих лет..

– Почему именно Савелием вы его назвали? – спросил я, внимательно глядя на неё. – Родители могли дать ему другое имя.

Мария Метрофановна задумалась, словно выбирая слова.

– Так ведь имя это… «Желанный», «выпрошенный у Бога». Когда я его впервые увидела, то сразу поняла: он такой, кому бы родители да имя хорошее дали. Он ведь… особенный. Будто сам Господь послал его мне в помощь. Вот и назвала Савелием. А ты думаешь, я просто так взяла да назвала?

Я кивнул, анализируя её слова.

– Значит, вы не знаете точно, как его родители назвали?

– Никто не знал имени, как они его называли. Скрытные люди были. На удивление и заметили их только когда огонь охватил дом, и гарью запахло на полсельца.

– А подробнее? – Я прислушивался к каждому её слову, стараясь найти зацепки.

– За чашкой чая с облепихой с удовольствием расскажу, – ухмыльнулась женщина и, открыв калитку, пропустила меня внутрь.

Дом Марии Метрофановны был словно из другой эпохи. Ветхий, с покосившимися стенами, он едва держался на гнилых досках. Крыша была покрыта слоем снега, который, казалось, мог в любой момент провалиться внутрь. На стенах виднелись следы старых, давно выцветших обоев, а между рам деревянных окон лежали мёртвые мухи, будто забытые временем. Тропинка к дому была едва заметна, словно её не чистили с начала зимы.

Но внутри всё было иначе. Дом благоухал различными вязанными салфетками, которые были накрыты на старый телевизор, радио и маленький холодильник. Кухня, несмотря на миниатюрность размера, была уютной: стол, покрытый цветной клеёнкой, несколько стульев с высокими спинками, полки с банками варенья и старыми книгами. Между комнатой и кухней возвышалась белая печка, немного почерневшая возле топки от золы. А с другой стороны печки аккуратно были сложены сковороды и кастрюли из чугуна.

Я поставил ведра и прошёл внутрь, немного наклоняясь, чтобы не задеть головой люстру и дверной проём. Мария же сразу же пошла заваривать чай.

– Вы не суетитесь, я не голоден и пить не хочу. Но могу помочь вам, если есть работа.

– Савушку ждать долго, замёрзнешь небось. Растопи печь.

Я молча кивнул и начал потихоньку складывать заготовленные дрова в топку.

– Так что за Савушка? – спросил я, продолжая наблюдать за её реакцией.

– Мальчик. Ничейная сиротка. Родители погибли в пожаре, когда ему было четыре. Дом всполыхнул как спичка. А Савушка выбрался и спрятался. Боялся он людей, да и до сих пор боится.

– Он беленький? – начал задавать наводящие вопросы.

– Белоснежный, умный мальчик. Я когда его впервые увидела, обомлела. Это было позапрошлым летом. Стоит мальчонка у моего куста малины и тронуть не смеет. Я хотела его прогнать, а он голову поворачивает и смотрит на меня. Глаза большие, синие, а босой. Я то и вспомнила, что у Беловых сынишка был, так и не нашли под завалами. К участковому пошла, а он и говорит: «Нет уже этого ребёнка». Дом-то сгорел в феврале, как он в одиночку до августа дожил? Все дома тогда осматривали, никто Савушку не видел.

Я закончил растапливать печь и сел на стул, который скрипнул подо мной.

– Так вы говорите, что не прогнали мальчика.

– Нет конечно, он сам удрал, когда я хотела подойти к нему. Первые месяцы так и бегал от меня, а потом зима. Холодно. Сначала не понимала, кто ухаживает за домом снаружи. А ночью просыпаюсь, помню от шороха. Думала воры, а в окно то выглядываю, а Савушка сосульки над дверью сбивает. Так и приходил ко мне по ночам, то дорожку песком посыплет, то снег подметёт. Ручонки маленькие не ловко держал метлу, а старался. Я ему на ночь ставила мисочку с горячими пирожками и термос с чаем. Но он не брал. Думала не понимает. Записку писала, чтобы поел. Дверь перестала закрытой держать, в надежде что он однажды зайдёт и погреется.

– Не заходил?

– Поначалу нет. А потом, когда он приходил, я садилась у окна и приоткрывала форточку, читала книги ему. Ему так нравилась книга про тимуровцев.

– Как вы поняли, что нравилась?

– А я когда её дочитала и открыла следующую книгу, он в окно постучался. Я остановилась, а он глазками хлопает. Тогда я ему сказала: «Хочешь, я ещё почитаю про тимуровцев, только ты в дом зайди, трудно уже громко читать». И он зашёл. Согрелся, поел, я ему читала, читала. А он в доме давай порядки наводить. И вот с тех пор каждую ночь он тут.

– Удивительно, – я не мог поверить, что мальчик способен не только убегать. – Он тоже вам изначально не доверял.

– Доверие заработать надо, и не словами, а действиями. Сава умный мальчик. Мы с ним и читать научились, и считать. Ты можешь попытаться завоевать его доверие, основываясь на его знаниях.

– Он знает намного больше, чем вы думаете. Он показал мне, где находится машина, которую угнали в соседнем городе.

– Да, он такой. Не пройдёт мимо чужой беды. Но и помогать черствым людям не станет. Только тем, в ком чует тепло. Ты не злись на него и не торопи события. Если он пришёл к тебе, значит, в тебе есть то, что притягивает его. Раскроешься ему – он доверится тебе.

– А почему он раздет? – поинтересовался я, и в этот момент я посмотрел на огромные часы в пол.

Это был настоящий шкаф времени – высокий, почти до потолка, с массивным циферблатом в бронзовом обрамлении. Стрелки, тяжёлые и чёрные, медленно ползли к одиннадцати часам вечера, отбрасывая длинные тени по линолеуму. В верхней части, над циферблатом, была выгравирована надпись: "Время – деньги", а внизу – дата основания учреждения, уходящая в далёкий 1973 год.

– Не надевает, – пожала она плечами.

– Может, просто по размеру не подходит?

– Да нет, мерили с ним. По соседям ходили, дети то растут, отдают мне одежду, и сама вяжу ему носочки, варежки, шапочки. На все возраста есть, но не носит.

Мария Метрофановна посмотрела на меня с лёгким укором.

– Я заеду к вам завтра. Сава если придёт, передайте, что я не хочу ему навредить, лишь помочь.

– Ты себе хочешь помочь, а не ему. – Сказала она мягко, но уверенно – Он сам себе помогает. И спроси его, счастлив ли он – вполне счастлив. Я же вижу. В детский дом ты его упечёшь, а он сюда рвётся, тут его дом. И ты лишишь его этого.

Она задумалась, словно выбирая слова.

– Но если тут его дом, что он за мной ходит?

– Старая я, со дня на день мир покину. А дом он не в стенах, он в человеке. Он видит, что ты можешь стать его домом, надёжным, тёплым. Подумай. Если хочешь помочь, перестань искать способы избавиться от него.

Я молчал, обдумывая её слова. Она знала: её время истекает. Она больше не могла быть для него тем, кем была раньше. И в этот момент я понял, что выбор уже сделан. Не мной, а им. Сава выбрал меня. Он приходил ко мне снова и снова, когда я не звал его. Он искал во мне опору, человека, который не отвернётся.

Я выдохнул и ещё раз осмотрелся. Выйдя из дома, я направился к машинам, в одной из которых меня ждал Юрий Борисович. Снег мерцал, уплотняя сугробы, будто пытаясь скрыть что-то под собой. Уже подходя к машине, я осторожно сел внутрь и посмотрел на Юрия Борисовича с вопросом.

– Мальчик, который пропал пару дней назад, уже дома. Проверил. Его ищешь? – он описал мне приметы мальчика: темненький, лет шести, с родинкой под левым глазом и особой родимкой на шее в форме звезды.

– Нет, но рад, что нашёлся, – с облегчением выдохнул я. – Тот, кого я ищу, кажется, найден.

Юрий Борисович развернулся в полуоборота и сверлил меня взглядом, а я отстранённо посмотрел в окно.

– Не важно, бабушка у него.

– А за тобой что ходит по пятам?

– Сам пока не понимаю.

– Странные эти дети, их логика никогда не будет понятна взрослым. И какой план?

– Завоевать доверие и отвезти его в детский дом.

Юрий Борисович нахмурился.

– То есть ты хочешь сначала завоевать доверие, а потом разорвать это доверие в клочья? Но дети верят только один раз. Один раз соврёшь, и ребёнок всю жизнь от тебя подвоха ждать будет.

– Но и к себе я забрать его не могу, вы сами знаете, где я живу. Да и готов ли я нести ответственность за кого-то?

– Давай обсудим ещё пару деталей, но уже не касаемо ребёнка. Посмотри на снимки.

Он протянул мне фотографии. Снимки были с характерной зернистостью и слегка выцветшими краями – явно сделанные уличным фотографом и проявленные в его лаборатории.

На первом снимке был знакомый силуэт среднего телосложения. Голова опущена в пол, и он сидит в чёрной "девятке", дверца которой приоткрыта. Заднее стекло слегка запотело, и сквозь него пробивался тусклый свет уличного фонаря.

На следующем снимке он выходит из машины и оглядывается – его силуэт выделяется на фоне старых деревянных домов и рекламных щитов того времени. Одежда типичная: длинное пальто, широкие джинсы, меховая шапка.

А вот третий снимок. Когда его лицо стало видно. Фотограф, видимо, поймал удачный кадр, зафиксировав его в объективе – лицо было чётко зафиксировано, с выражением лёгкого недоумения. Те же густые брови, такой же переносица… только волосы были короче, а в глазах ещё не было той усталости, что я видел в последний раз.

– Я знаю его, – сказал я. – Он проходил у нас по делу грабежа в ломбарде, но тогда откупился.

– То же под крышей Кузи, – произнёс Юрий Борисович.

– Да, – подтвердил я.

– Пока Артура в сторонке подержи, проверим, что он точно никакого отношения к этому не имеет, и всё расскажем. Артур побесится, но поймёт.

– Гора с плеч, что не Артур был за рулём, – произнёс я.

– Согласен. Все по домам. Время уже. Завтра у тебя патрулирование. Не думай, что я тебя отстранил от основной работы.

Я кивнул и вышел из машины.

К трассе мы подъезжали вместе. Его машина чуть отставала, но в зеркале дальнего вида я видел, как он медленно едет за мной. Метель усиливалась с каждой минутой, словно пытаясь поглотить всё вокруг. Снежные вихри кружились в безумном танце, превращая дорогу в белое ничто. Фары моей машины едва пробивали плотную пелену, освещая лишь небольшой участок перед капотом. Я решил остановиться на обочине, чтобы переждать, пока стихия немного утихнет.

Но внезапно в дверь кто-то начал стучать – сильно, настойчиво, будто пытаясь пробиться сквозь шторм. Я вздрогнул, сердце забилось чаще, и, обернувшись, увидел в окне напуганного Савелия. Его лицо было бледным, глаза широко распахнуты, а маленькие ладони прижаты к стеклу. Всё произошло так быстро, что я не успел даже осознать, что происходит. Выскочив из машины, я бросился за ним, но он уже убегал, растворяясь в снежной пустоте. Казалось, он был лишь тенью, мелькающей между вихрями метели. Я бежал за ним, стараясь не потерять его из виду, хотя каждый шаг давался всё труднее: снег под ногами становился глубже, а холод пронизывал до костей. Когда мы наконец добрались до машины Юрия Борисовича, Савушка исчез так же внезапно, как и появился.

Я остановился, тяжело дыша, и почувствовал, как тревога сжимает грудь. Что-то здесь было не так. Я даже удивился, что Юрий Борисович настолько отстал. Подойдя к его машине, заметил, что фары были выключены, а внутри царила полная тишина. Открыв дверь водительского сиденья, я замер. Передо мной был Юрий Борисович. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, а на шее виднелись следы удушения. Пульса уже не было. Холод сковывал воздух, и даже дыхание застыло в горле. На руле лежал клочок бумаги, испещрённый торопливыми каракулями.

"Следующий – твой белобрысый."

Глава 6

После общения со следователем я шёл обратно в общежитие. Конец февраля был на редкость грязным

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.