Памела Биннингс Юэн
Королева Парижа
Роман-фантазия о Коко Шанель

Посвящается моему отцу, лейтенанту Уолтеру Джеймсу Биннингсу, капитану торпедных катеров 279 и 281 на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны

«Дайте им быстроходные катера, потому что они намерены подвергнуть себя опасности».

Я, Коко Шанель, открыла для себя первое правило выживания: верить можно только самой себе.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Париж, Вандомская площадь

Осень 1944 года

Когда-то весь Париж лежал у моих ног. И Европа тоже. Мир принадлежал мне. Даже когда в 1939 году в приступе досады я закрыла Дом моды Шанель, мой великолепный № 5 продолжал продаваться, пока Пьер не украл его. Chanel № 5 был совершенством. Аромат пропитал мою легенду, осветил мой мир, словно сверкающая звезда, которая держится в невесомости вселенной исключительно по милости неведомых сил. Этот аромат носил мое имя, он сделал меня знаменитой и до сих пор превосходит мои мечтания.

Как и я, № 5 обладает силой, он держит в своей власти, сохраняя стойкость. Аромат, подобно призраку, продолжает парить в воздухе даже после того, как сама субстанция уже исчезла. Проблема в том, что такой запах пробуждает воспоминания и у меня, и у других людей, и не всегда эти воспоминания приятные.

Я совершала ужасные вещи. Но у меня действительно не было выбора. И я всегда осознавала риск. Но все же я никогда не думала, что настанет этот момент. Немецкие войска покинули Париж, и отпущения грехов в последнюю минуту не будет. Для меня не будет. Спросите разгневанную толпу внизу, на Вандомской площади.

Вчера сквозь кружевную штору я наблюдала в окно моего номера в отеле «Риц», как жестокие головорезы сорвали одежду с красивой молодой женщины. Она показалась мне знакомой. Но где теперь ее любовник, офицер СС? Она стояла обнаженная среди толпы, пока ее брили наголо. Бешеная толпа ликовала, когда ей выжгли на лбу свастику.

О, я до сих пор слышу ее крики.

Я не поверила своим глазам, когда увидела, как по улице вереницей шли женщины, связанные одной веревкой. Их называли горизонтальными коллаборационистками. Они плакали, молили о пощаде. Но нацисты ушли, и наступило время возмездия.

Это чистка.

Скоро они придут за мной. При мысли об этом я дрожу как последняя трусиха. Когда они придут, я пойду сама, не позволю меня тащить, даже если не осталось никого, кому есть до этого дело. В конце концов, я мадемуазель Шанель. Возможно, они обо мне забудут. Возможно, я спущусь вниз и выпью чашку чая. Возможно, она станет для меня последней.

Странная штука жизнь. Вы скажете, что такая яркая звезда, как № 5, могла бы вознести меня к свету, а не низвергать во тьму. Полагаю, все началось с предательства Пьера.

Или, возможно, мое падение началось раньше. Может быть, все началось с Андре?

Часть первая

Глава первая

Франция, Прованс

Весна 1940 года

Тем утром в начале мая Канны, старинные, тесно застроенные, все еще оставались причудливой звездой Лазурного Берега. Весна пришла в Прованс, и яркое солнце заливало город абрикосовым сиянием. За бульваром белел песок пляжа, и золотые искры танцевали на зеленой глади моря. На Лазурном Берегу невозможно было поверить в то, что железный кулак рейха уже схватил Чехословакию, Польшу, Норвегию и Данию. Но в городе ходили упорные разговоры о том, что немцы нацелились на Францию.

Габриэль Шанель – для большинства Коко – не верила в то, что это может оказаться правдой. Она сидела за столиком в тени на бульваре и смотрела на море. Перед ней стояла чашка чая, как это бывало практически всегда, когда она жила в «Ла Паузе»[1], своей вилле на побережье. Она смотрела по сторонам, наслаждаясь свежим соленым воздухом. Хорошо ненадолго уехать из Парижа, подальше от стрессов войны, от размышлений о том, что будет дальше, и от тех толп, которые наводнили Париж, спасаясь бегством из городов и селений у границы с Германией. Как только они поймут, что зря снялись с места, они вернутся домой, и Париж снова вернется к нормальной жизни.

Коко не тревожилась, скорее, испытывала легкую досаду. Франция объявила войну Германии девятью месяцами раньше, и с тех пор ничего не произошло. По крайней мере, здесь, на Ривьере. Странная война, подумала Коко. Даже герцог и герцогиня Виндзорские не покинули свою резиденцию на мысе Антиб, неподалеку отсюда. Если бы немецкое вторжение было неминуемым, Дэвид первым бы уехал, невзирая на дружбу с немецким фюрером.

Бывший король Англии, Эдуард VIII, которого в ближнем кругу звали Дэвидом, не скрывал своего восхищения Гитлером. И после того как Дэвид отрекся от престола ради женщины, которую любил, фюрер принимал его в Берлине с королевскими почестями. Но столкнуться с реальной войной – это совершенно другое. Дэвид совсем не такой стойкий, как Уоллис. Под любезными манерами и ухоженной внешностью герцогини скрывалось острейшее жало, которое при необходимости выпускало яд скорпиона. Коко видела, как Уоллис до смерти жалила тех женщин, которые подбирались слишком близко к Дэвиду.

Но большинство мужчин и поначалу некоторые женщины влюблялись в камуфляж Уоллис. Даже министр иностранных дел Германии фон Риббентроп, отличавшийся непростым характером, влюбился в нее. По крайней мере, ходили такие слухи. Он посылал Уоллис букет красных гвоздик каждое утро в течение нескольких месяцев перед ее свадьбой с Дэвидом, даже когда в Британии разгорался скандал из-за его отречения.

Коко сморщила нос, гадая, почему именно гвоздики, а не розы, но взгляд ее бродил то по бульвару слева от нее, то по пляжу с другой стороны, а затем устремлялся в море. Слепящее солнце не помешало ей разглядеть очертания шхуны, бросившей якорь вдали от берега. На мгновение ей показалось, что это «Летящее облако», одна из яхт герцога Вестминстерского. Но, разумеется, это было невозможно.

Коко в последний раз была на борту «Летящего облака» похожим весенним днем много лет назад. Яхта принадлежала самому богатому человеку Англии, Хью Ричарду Артуру Гровенору, герцогу Вестминстерскому. Друзья звали его Бендор. В то утро она стояла на главной палубе, наслаждаясь видом. Вода в гавани была гладкой, словно стекло. Между берегом и «Летящим облаком» стояли на якоре десятки судов меньшего размера. Бендор подошел сзади и поцеловал ее в шею, удивив Коко. Потом он облокотился на поручни, посмотрел на бухту и сказал, что ему надо обсудить с ней кое-что важное. Она мгновенно поняла, в чем дело.

Наконец-то он задаст ей этот вопрос. Что ж, она заставит его подождать ответа после стольких лет собственного ожидания. В конце концов, заставлять ждать – это прерогатива женщины. Ему придется помучиться, хотя бы немножко, из-за того, что он так долго откладывал этот разговор.

Коко обрадовалась, почувствовав, что ее будущее наконец-то обеспечено, поэтому спокойно стояла рядом с ним, пока Бендор собирался с мыслями. Но после первых же его слов ей пришлось отвернуться, пока он радостно сообщал о том, что сделал предложение очаровательной английской леди и эта леди согласилась. Бендор положил руку на плечо Коко, говоря, что ему не терпится их познакомить. Ну да, любовницу и будущую жену.

В эту секунду она испытала невероятное унижение, каждый мускул в ее теле напрягся, пока она осознавала новость. Бендор женится на другой, не на Коко! Ее любовник берет в жены английскую розу, женщину, которая, в отличие от Коко, родилась с правильной стороны от невидимой черты. Той самой черты, которая не позволяла Коко посещать публичные праздники и частные вечеринки под руку с Вестминстером. Та же черта не давала ей зайти с ним в загон с лошадьми на скачках или присутствовать в ложе герцога в опере или на балете.

У Коко нынешней при воспоминании о том моменте задрожала рука, когда она взяла чашку с чаем. Бендор выглядел счастливым, он выжидающе смотрел на нее. Мысли Коко метались, жаркий гнев разгорался в ее груди. Она вцепилась в поручни и сделала несколько быстрых вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться. Она помнила, что в те минуты старалась сосредоточиться на простых вещах: солнце, согревающем ей плечи, купающихся на этом самом каннском пляже, что плескались на мелководье.

Не раздумывая, она протянула руку назад, к тому месту на шее, куда он поцеловал ее, и одним резким движением сняла длинную нить жемчуга. Крупные, молочно-белые, бесценные жемчужины, его подарок. Из горла Бендора вырвался сдавленный звук, и герцог протянул руку в то же мгновение, когда она перегнулась через поручни и бросила бусы в воду.

Бендор зарычал. Его глаза вылезли из орбит, он попросту запаниковал, развернулся на месте и закричал:

– Вся команда на палубу! Все должны нырять!

Когда начался переполох, зазвучали свистки, раздался топот бегущих ног, Бендор продолжал кричать, Коко сняла изумрудные браслеты и тоже бросила их в море. Она стояла и смотрела, как они отправились следом за жемчугом в темные глубины.

Коко не смогла сдержать улыбку, потягивая чай. Время залечивает не все раны, но это было так давно.

– Мадемуазель! – Она вздрогнула, когда чей-то оклик издалека ворвался в ее мысли, и яхта «Летящее облако» исчезла.

Коко подняла глаза, прищурилась от солнца и увидела, что кто-то спешит к ней. Шарль Прюдон! Откуда он взялся? Управляющий директор Дома Шанель должен был заниматься делами в Париже, а не носиться по бульвару в Каннах. Она больше не занималась от-кутюр, но в магазине на улице Камбон еще оставался персонал, торгующий духами и косметикой. Коко в ожидании откинулась на спинку стула. В самом деле, она никогда раньше не видела, чтобы директор двигался так быстро.

– Я надеялся найти вас здесь, – задыхаясь, произнес он и схватился за край стола.

Она подняла бровь и улыбнулась.

– Доброе утро, директор Прюдон. – Коко заметила, что его костюм и галстук измяты, как будто он спал в одежде, лицо раскраснелось, дышал он тяжело и часто. – Садитесь, пожалуйста. – Она указала на стул. – Что привело вас в Канны?

– Я привез вам письмо, мадемуазель. – Прюдон протянул ей конверт через стол. – На нем написано срочно, поэтому я сел в ночной экспресс. Я только что со станции.

Коко взяла конверт, посмотрела на адрес отправителя. Отправителем значился Жорж Боден, генеральный управляющий парфюмерной фабрики в Нейи, на которой производили ее духи.

– Письмо доставили вчера. – Прюдон достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Сняв шляпу, он рухнул на стул.

В молчании Коко вскрыла конверт и достала письмо. Пробежав глазами по странице, она поджала губы, потом начала внимательно перечитывать написанное. Невероятно! Сердце пропустило удар. Она подняла глаза, но смотрела мимо Прюдона. Это не могло быть правдой.

Неожиданно осознав, что Прюдон пристально на нее смотрит, она справилась с дрожью в руках, сложила письмо и убрала в конверт. Коко не отводила глаз от рыжей кошки, сидевшей на тротуаре позади директора. Животное изогнулось, медленно вылизывая обрезанный хвост, как будто времени не существовало.

Но время никуда не исчезло, и, если написанное в письме правда, Коко должна действовать немедленно. Кошка потянулась, спрыгнула на мостовую и сверкнула на Коко зеленым глазом. В эту же секунду из-за угла на большой скорости выехал автомобиль. Коко уронила конверт на стол, когда кошка метнулась под колеса. Раздался громкий сигнал клаксона, завизжали тормоза, и автомобиль умчался прочь.

Прюдон повернулся, чтобы проследить за ее взглядом. Но к этому моменту исчезли и автомобиль, и кошка. Коко не сводила глаз с мостовой, но улица была пустынна и чиста.

Директор уставился на нее.

– С вами все в порядке, мадемуазель?

Она кивнула. Прюдон махнул рукой, подзывая официанта. И уже через минуту тот стоял рядом с Коко. Чистая белая салфетка была перекинута через его руку. Официант вопросительно поднял бровь и нагнулся к Коко.

– Там только что была кошка, вон на том месте, когда из-за угла выскочил автомобиль. – Она повернулась к официанту. – Мне это показалось?

Официант выпрямился и улыбнулся.

– Это была крупная рыжая кошка с половиной хвоста, мадемуазель?

Она кивнула, все еще удивленная.

– Да, вы правы.

Мужчина сложил руки на груди.

– Тогда вы стали свидетельницей лучшего трюка Цыганки – исчезновения. – Он пожал плечами. – Она избегает любой беды. Это цыганский трюк, что-то вроде магии.

Коко со вздохом снова посмотрела на лежащий перед ней конверт. Она бы не отказалась от такой магии прямо сейчас.

– Принести вам еще чаю? Этот, должно быть, совершенно остыл.

– Нет, благодарю. Все в порядке.

Официант повернулся к Прюдону.

– Что-нибудь желаете, месье? Аперитив? Чай?

Директор покачал головой и посмотрел на часы.

– Не сегодня. У меня нет времени. – Когда официант отошел, Прюдон повернулся к Коко. – Что с письмом? Я привез дурные вести?

– Да, месье Прюдон, это действительно плохие вести. Но вы правильно сделали, что приехали. Дело срочное.

Он открыл было рот, чтобы ей ответить, но она подняла руку.

– Помолчите, прошу вас. Я должна подумать.

Ее ответ должен быть быстрым и фатальным для Пьера. Ей следовало ожидать, что Пьер Вертхаймер провернет что-то подобное, когда он перебрался из Франции в Америку. Он говорил, что хочет убежать от немцев и угрозы войны. А теперь это письмо! С тех пор как они вместе создали «Общество Мадемуазель» в 1924 году, чтобы продавать № 5, ей приходилось не раз сражаться с ним, чтобы защитить права на свой парфюм и на свое имя.

Какой же дурой она была. Но когда они познакомились, к ней только-только начал приходить успех благодаря созданным ею для своего парижского Дома платьям. И она только что создала № 5. А Пьер с его деньгами и крупными парфюмерными компаниями захотел стать инвестором. Его компании «Ленталь» принадлежала фабрика под Парижем, которая была готова сразу производить и распространять ее парфюм. Идея партнерства между ними казалась мечтой.

Они заключили сделку, и в результате Коко стала владелицей всего лишь десяти процентов акций «Общества Мадемуазель». Контрольный пакет получили Пьер и его брат Поль. В те времена она была новичком в парфюмерном бизнесе и сосредоточилась на том, чтобы сделать себе имя в от-кутюр. Детали соглашения она оставила Пьеру. И он, такой добродушный, успешный и богатый, казался ей очень мудрым. Он занимался всеми контрактами, всеми юридическими моментами в окончательной документации. А она не поняла, что ему незачем думать о ее выгоде.

Из-под ресниц Коко изучала директора Прюдона. Ей понадобится его помощь, поэтому она должна ему довериться. Она никому не доверяла. Но он проработал с ней много лет. Он знает цену осмотрительности, особенно в полном конкуренции мире моды. И он точно знал, что сдержанность – это постоянное условие его работы.

Коко переплела пальцы и прямо посмотрела на него.

– Я должна довериться вам, директор Прюдон. – Она помолчала немного. Когда он кивнул, Коко продолжила: – Судя по всему, мой деловой партнер – вор.

– Прошу прощения? – Его глаза расширились. – Вы говорите о месье Вертхаймере?

– Да. Да! – Коко сделала глубокий вдох, стараясь справиться с накатившей яростью.

Между бровями Прюдона пролегла глубокая складка. Он нагнулся вперед на тот случай, если их подслушивали, и понизил голос.

– Насколько я знаю, месье Вертхаймер и его брат вместе с семьями переехали в Америку несколько месяцев назад. – Он склонил голову к плечу. – В Нью-Йорк, если я не ошибаюсь?

– Да, они эмигрировали.

После того как Гитлер занял Польшу, Пьер решил, что это предупреждение для всех еврейских семей и что эта непонятная война вполне реальна. Коко взяла конверт и принялась обмахивать им лицо, словно веером.

– Но какое отношение…

– По словам месье Бодена, Пьер взял… Нет, не так. Пьер Вертхаймер украл с фабрики мою формулу № 5.

– Украл! – Прюдон отвел глаза. – Я всегда считал его джентльменом. Вы уверены, что тут нет никакой ошибки, мадемуазель?

– Да, месье Прюдон, я абсолютно уверена. Судя по всему, Ален Жобер, правая рука Пьера, два дня назад прибыл в Нейи из Нью-Йорка. У него была письменная доверенность и инструкции от Пьера, чтобы забрать формулу Chanel № 5. – Коко замолчала, перебирая жемчуг ожерелья. – Месье Боден уверяет, что ему не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Поэтому Ален Жобер уехал, увозя с собой формулу моего самого драгоценного аромата.

По выражению лица Прюдона она поняла, что директор наконец полностью осознал ее слова. Формула украдена. Та самая формула № 5, которая никогда не покидала сейф в Нейи, поскольку формула духов, как и рецепты лучшего шеф-повара, полностью зависят от их секретности. Шифр от сейфа знали всего три человека: Коко, Пьер и Жорж Боден.

Разумеется, Коко, не доверявшая никому, хранила копию формулы в своем сейфе в Доме моды.

Прюдон покачал головой.

– Месье Вертхаймер вор! Мадемуазель, как такое возможно? Забрать формулу без вашего согласия!

– Все довольно просто. Ален Жобер порой бывает просто устрашающим. – Ее улыбка получилась горькой.

– Но все знают, что № 5 ваш. Формула ваша.

– Да, – Коко как будто выплюнула это слово. – Но как месье Боден напоминает мне в этом письме, Пьер Вертхаймер контролирует компанию.

На лице Прюдона появилось озадаченное выражение, а голос понизился до утешающего шепота.

– Напрасная кража, мадемуазель. Мир знает, что это вы создали № 5. Поэтому аромат и носит ваше имя. И № 5 всегда производили в Нейи. Зачем эта формула господину Вертхаймеру в Америке?

В самом деле. Хороший вопрос.

Неожиданно картина стала абсолютно ясной. Пьер не собирается возвращаться во Францию. Он осмелился похитить формулу № 5 из Нейи только по одной причине: он намерен выпускать парфюм в Америке. Для него это возможность раз и навсегда отделаться от ее жалоб. Он перенесет бизнес в Нью-Йорк, избавившись от Коко. Он выкинет ее из дела, пока она в ловушке в Европе, охваченной войной. Как бы ни складывались дела у Германии, Пьер бросит Коко.

Chanel № 5 всегда производили в Нейи. Почему же Пьер поступил так подло, почему действовал тайком, почему прислал Алена вместо того, чтобы открыто обсудить все с ней? Осознав всю глубину предательства делового партнера, Коко шлепнула ладонью по столешнице, и Прюдон поморщился. Никто не знал, насколько она зависела от дохода, который давал № 5. Да, у нее были накопления в виде золота и инвестиций, хранящихся в сейфе в Женеве. Но когда годом раньше она закрыла Дом моды после забастовки работниц, № 5 стал главным источником ее дохода. Она вздернула подбородок.

– Chanel № 5 мой, господин Прюдон. Формула моя. Я креативный партнер в компании. Да, № 5 – мои первые духи, но они же и самые лучшие. Я создала аромат после многих лет планирования и долгих месяцев работы в сырых химических лабораториях в Грассе.

И Пьер сделал это именно сейчас! Даже если бы она захотела снова открыть Дом моды, то теперь совершенно невозможно раздобыть ткани, когда Гитлер воюет в других частях Европы. С тех пор как Франция объявила войну Германии, даже ткацкие фабрики в стране были реквизированы в пользу непонятной войны. Коко прищелкнула языком, подумав об утраченных шелках, шерсти и хлопке.

«Не война закрыла твой Дом моды, Коко. Это сделал твой характер.

Что ж, в этом не было моей вины».

Они вынудили ее закрыть Дом Шанель, когда ее «маленькие ручки», ее швеи, присоединились к коммунистическим толпам во время забастовки. Они требовали платить им больше, чем они уже сумели выжать из своей хозяйки. Это были плохие времена, громилы рушили прекрасные памятники, атаковали предприятия и таких, как она, работодателей. А ведь она набирала своих девушек с улицы, учила каждую, платила хорошую зарплату. Как они посмели восстать против нее, ее «маленькие ручки», преградив ей вход в собственный Дом моды?!

Разве не понятно, почему она многих уволила?

Они сказали, что она сделала это назло.

Хотя в то время это было еще и отличным решением для бизнеса. Доходы от № 5 уже затмевали продажи платьев.

И что теперь? Эта кража всего лишь еще одна в череде попыток Пьера помешать ей в бизнесе на каждом повороте. Годами они сражались из-за созданных ею духов, спорили о каждом элементе дизайна, о распространении, маркетинге, продажах. Пусть не ей принадлежит бóльшая часть акций «Общества Мадемуазель», но единственным имуществом компании являются парфюмы Коко Шанель и немного косметики. Ее творческий талант намного важнее количества принадлежащих ей акций. Эта кража, эта попытка выкинуть ее из бизнеса стала последней каплей. Она не позволит Пьеру победить.

И тут ее осенило. План был настолько логичным, что она едва сдержала улыбку.

«Общество Мадемуазель» – это французская компания, и она подчиняется французским законам, а не законам США. И права на № 5 принадлежат французской компании, а не Пьеру. Коко сжала губы. Любой справедливый суд во Франции решит, что раз Пьер в Америке на неопределенное время, а Коко во Франции, то это дело мадемуазель защищать самое ценное имущество компании.

Она немедленно подаст иск. Она будет бороться за моральную и легальную необходимость контролировать компанию. Chanel № 5 – достояние Франции. И, как напомнил директор, и компания, и духи уже носят ее имя. Да, этот план сработает так или иначе. Так как Гитлер наступает, Пьер не осмелится вернуться во Францию, чтобы сражаться в суде.

Директор Прюдон молча ждал, его брови сошлись на переносице, а глаза блуждали по пейзажу за спиной Шанель.

– Месье Прюдон? – Ее голос звучал очень мягко, когда она подалась к нему.

– Я к вашим услугам, мадемуазель.

– Нам нужно немедленно приняться за работу.

Шаг первый – остановить производство ее духов в Америке. Для начала она скупит весь оставшийся жасмин в Провансе, чтобы он не достался Пьеру. Жасмин, выращенный в Провансе, это главный ингредиент № 5. Жасмин из других источников уменьшает аромат. Синтетическая замена его просто убьет.

Шаг второй – она использует приобретенный жасмин, чтобы производить парфюм в Нейи. Она будет продавать его по всей Европе, пока политическая ситуация на континенте не стабилизируется. А потом она сразится с Пьером на мировой арене. В конце концов, № 5 – это Шанель.

И шаг третий – при необходимости она будет отстаивать это в суде.

Коко посмотрела на Прюдона из-под полуопущенных век. Пока она скажет директору только то, что ему необходимо знать.

– Как мой эмиссар, вы отправитесь в Грасс сегодня же днем и приобретете весь жасмин, который еще есть на рынке в этом регионе.

Он нахмурился.

– В Грасс?

– Да, в Грасс, парфюмерную столицу мира. – Коко махнула рукой в сторону севера. – Это недалеко, примерно минут тридцать от Канн. Как вам известно, для № 5 мы используем только лучший жасмин, который растет в этом регионе. Большинство тех, кто выращивает здесь жасмин, продают урожай химикам в Грассе. Нам нужно спешить. Сбор жасмина скоро начнется, и мы опоздали с выходом на рынок. К счастью, Грасс – городок маленький. Вы зайдете к каждому представителю парфюмерных компаний.

– Но, мадемуазель…

– Я должна получить весь запас жасмина, который еще есть в продаже. То, что осталось от поставок прошлого года, хранится на фабрике в Нейи. Если Пьер только что решил украсть формулу и производить № 5 в Нью-Йорке, то едва ли он успел подумать о том, чтобы оплатить жасмин нового урожая. На этом мы его и обойдем. Сбор урожая совсем скоро, так что он уже опоздал. – И она уточнила: – Это понятно?

Прюдон приподнял шляпу и слегка пожал плечами.

– Я собирался сегодня же вернуться в Париж, мадемуазель, чтобы приступить к работе в Доме завтра с утра.

– Нет, нет, нет. Вы нужны мне здесь. – Коко указала на белые здания гостиниц, выстроившиеся вдоль бульвара у него за спиной. – Снимите номер в отеле «Мажестик» за мой счет и наймите автомобиль с шофером. Это дело важнее всего.

– Но месье Вертхаймер…

– Chanel № 5 мой, месье Прюдон, и формула моя. – Коко провела большими пальцами под воротничком блузки, расправляя и выравнивая его. – Это я придумала аромат, чтобы он обозначал Шанель для каждой женщины в мире и для следующих поколений. Я не позволю Пьеру отобрать его у меня.

Прюдон опустил подбородок на грудь. Коко приняла это как знак согласия.

– Я выбрала каждый ингредиент для № 5. Их в формуле больше семидесяти, месье директор. И химик смешал их в соответствии с моими точными инструкциями. – Она постучала пальцем по кончику носа. – У меня талант чувствовать запах, знаете ли.

Прюдон снова кивнул.

– Я Нос, месье директор.

– Вы художник.

Коко никогда не думала о себе как о художнике. Но если говорить об этом аромате, то да, пожалуй.

– Chanel № 5 – это икона, это Франция.

«И без него расходы вскоре превысят доходы, и мои фонды истощатся».

Прюдон надул щеки, потом выдохнул.

– Понимаю. Разумеется, № 5 – это икона. Да, я поеду в Грасс. Но что вы станете делать со всем этим жасмином, когда мы его купим, мадемуазель?

Коко чуть улыбнулась ему.

– Я решила заняться Нейи и бизнесом. Я буду выпускать № 5 без Пьера. На данную минуту моя первейшая забота – это обеспечить адекватные поставки на тот случай, если странная война с немцами станет реальной.

– Это может оказаться достаточно сложным. Летний урожай, скорее всего, уже продан.

Коко сурово посмотрела на него.

– Покупайте все, что сможете. Если урожай зарезервирован, предложите цену выше, чем в заключенных контрактах. Я разрешаю вам удвоить цену. – Прюдон нахмурился, но Коко продолжала с напором: – Напомните им, что надо думать о будущем. Напомните им, что вы представляете Дом Шанель. И им нечего терять, потому что мое предложение гарантирует немедленную прибыль в неспокойное время.

– А месье Вертхаймер? – Прюдон покачал головой. – Ох, мадемуазель, пойдут разговоры.

– При упоминании Пьера напоминайте им, что он в Америке, а я здесь, и между нами океан и война. Теперь именно я буду вести дела.

Поколебавшись немного, директор кивнул.

– Возможно, это и есть реальная война, мадемуазель.

Она склонила голову к плечу.

– Возможно, вся жизнь – война, месье директор. – Коко откинулась на спинку стула и принялась один за другим разглаживать пальцы на перчатках. – Пусть продавцы в Грассе подготовят контракты к завтрашнему дню, я их просмотрю. Я должна немедленно получить жасмин.

Но директор все еще колебался.

– Мадемуазель, мы обсуждаем покупку целых плантаций цветов. Я не уверен, что мы сможем перевезти такое количество. Грузовые составы были конфискованы правительством для военных нужд.

Она оперлась локтями о столешницу.

– Я вижу, что вы плохо учились, директор Прюдон. Разумеется, мы не станем перевозить живые цветы. Химики из Грасса извлекут из цветов эссенцию. Придется мне дать вам несколько уроков об ароматах, – с коротким смешком сказала Коко. – Конечный продукт – это масло, полученное из цветов, так называемый абсолют. После экстракции его хранят в литровых стеклянных бутылях. Один килограмм абсолюта жасмина содержит масло, полученное из цветков со многих акров. – Она подняла плечо. – Перевозка в Нейи не станет проблемой.

Прюдон покраснел.

– Разумеется. Мне следовало это знать.

– Так как мы не продаем платья, месье директор, вы должны понимать важность такого шага для нашего Дома. – Ее тон стал резким. – Не сомневайтесь, Грасс это тоже понимает. В Грассе должны понять, что мадемуазель Шанель требует верности в обмен на бизнес.

– Да, мадемуазель.

«Подумай дважды, Коко. Пьер верил в тебя с самого начала, когда ты была еще рискованным вложением, когда Дом Шанель был новым и никому не известным. Помнишь ли ты, как он показал тебе первый флакон № 5, выпущенный после того, как было основано «Общество Мадемуазель»?»

Этот первый флакон до сих пор хранится у нее в сейфе на улице Камбон.

Но прошло столько лет, и Пьер изменился. Если она не будет действовать быстро, он ее уничтожит. Она этого не допустит. Она никогда не вернется к своей старой жизни, к тому, чем она была.

На Коко нахлынули старые страхи. Габриэль, малышка, которой она когда-то была, брошенная отцом, со стертыми в кровь руками, стоящая на коленях и скребущая каменный пол в коридоре аббатства на горе в Обазине. Она даже теперь чувствовала запах желтого мыла, леденящий холод северной части здания, где жили сироты.

Плиты в длинном коридоре образовывали узор в виде цветков с пятью лепестками. Пять – это ее счастливое число. Монахини сказали ей, что, когда она вымоет каждый камень, она сможет поесть. Господь говорит, что только чистоплотным, хорошим девочкам можно есть. Тогда она была Габриэль, сирота. Еще не Коко.

Пять, пять, пять, даже тогда она знала, что это число принесет ей удачу.

Коко вздрогнула, снова ощутив холод того коридора. Она не сомневалась, что приняла правильное решение. Деньги – это безопасность. Chanel № 5 – это еще раз безопасность. Пьер не оставил ей выбора, приходится бороться за то, что принадлежало ей. Никогда больше она не будет мыть полы ради еды и крова.

– Мадемуазель?

Голос Прюдона вернул ее в реальность. Она снова была Коко, и стены, возведенные ею за годы после Обазина, снова поднялись вокруг нее.

– Все, достаточно, – нетерпеливо сказала она. – Прошу вас, месье директор, отправляйтесь в Грасс. Вы останетесь в Каннах до тех пор, пока все контракты не будут подписаны. Мы проведем здесь столько времени, сколько потребуется.

– Да, разумеется. – Прюдон взял шляпу и встал.

– Завтра утром жду вас ровно в десять у меня на вилле. Так у нас будет время подписать и вернуть контракты.

Когда директор ушел, что-то мягкое коснулось ее лодыжки. Коко отодвинула стул, посмотрела вниз и увидела рыжую кошку, смотревшую на нее агатовыми глазами, зелеными с янтарными прожилками. Коко нагнулась и подхватила Цыганку на руки. Обняв кошку, она прошептала:

– Все хорошо, моя сладкая, ты в безопасности. – Коко позволила кошке устроиться у нее на коленях. Почесывая шелковистую шерстку за ушами, она заметила, что к ней торопливо идет официант.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал он, протягивая руки к кошке.

Коко покачала головой.

– Нет, оставьте ее. Мы понимаем друг друга.

– Никто не понимает кошку, – хмыкнул официант. – А это умная кошка. Она скрывает свои мысли, как опытный вор.

– Пожалуй, я возьму ее домой.

Официант дернул подбородком в сторону отелей на бульваре.

– Цыганка живет там, в переулках, за кухнями. Она одичавшая, мадемуазель, она не останется. Цыганка не может без свободы улиц.

Коко гладила довольную кошку. Цыганка была теплой и мягкой. Но официант был прав. Она неохотно согласилась с ним:

– Я приму ваш совет, месье. Кошка останется свободной. Но пока я не ушла, принесите нам миску сливок.

Глава вторая

«Ла Пауза», неподалеку от Канн

Весна 1940 года

Вечером того же дня Коко сидела во дворе. Воздух, согретый мягким бризом, благоухал ароматами лаванды, мимозы и гиацинтов. Ветер с моря прогнал мысли о письме, которое Прюдон привез из Парижа.

Днем, когда боль от воровства Пьера еще не утихла, она отправила письмо с сожалениями Уоллис и Дэвиду на мыс Антиб. Слишком поздно она отказалась от званого ужина, который устраивали герцог и герцогиня Виндзорские, и понимала это. Не принято доставлять неудобства бывшему королю Англии, но такова жизнь. Пока она не получит контракты из Грасса, она не успокоится.

Вилла «Ла Пауза» расположилась в роще оливковых деревьев на скалистом мысу над Средиземным морем и была ее убежищем. Частично это был подарок Вестминстера перед его женитьбой. Всего лишь частично, потому что он купил участок, а Коко стала дизайнером дома и следила за стройкой, контролируя все до последней детали, даже состаренное дерево и фальшивую патину на ставнях, что придавало дому аристократичный вид, как у ношеных, но элегантно скроенных и сшитых твидовых пиджаков Вестминстера. Такой дом построил бы ее папа, если бы ему повезло и… если бы он вернулся.

Освещенная лунным светом Коко перебирала длинные нити жемчуга. Они заменили подарок Вестминстера, который теперь покоился на дне моря. Мама всегда носила нитку жемчуга вокруг шеи, пока не умерла от страшного кашля.

После смерти мамы папа отправил младших братьев Коко работать на ферму. Она до сих пор помнит, как мелькали их маленькие ножки, когда они бежали за старым фермером через поля, а папина повозка уезжала все дальше и дальше. Она смотрела вслед мальчикам, пока они не превратились в точки на горизонте.

А потом и папа ушел.

Он оставил Антуанетту, Жюли-Берту и Габриэль, всех трех сестер, в аббатстве в Обазине. Он пообещал вернуться за своими детьми, как только заработает денег, чтобы о них заботиться. Даже теперь при воспоминании об этом Коко помрачнела. Пока они долго ехали в сиротский приют, он сказал дочерям, куда они едут. Услышав эту новость, девочки зарылись в солому и теснее прижались друг к другу. Папа дал им яблоки, чтобы они поели. Но Антуанетта и Жюли-Берта плакали часами напролет. А Габриэль держала горе в себе.

В сумерках в Лиможе папа остановил повозку перед лавкой. Вывеска на двери обещала «Честные цены за ваш фарфор, серебро, украшения». Папа долго сидел, не шевелясь, сжимая в руке мамино ожерелье, как будто взвешивал его. Его лицо исказила гримаса. И Габриэль подумала, что он может заплакать. Но вместо этого он спрыгнул с повозки, выпрямился, крепче сжал пальцы и направился в лавку.

Коко вспомнила, как ощутила прилив надежды, пока смотрела на дверь. Папа передумал! Он продаст ожерелье, получит деньги и построит для них дом, обязательно теплый, и там будет место для сада. Ее охватило предчувствие счастья, когда она лежала на соломе и представляла это новое будущее. Они заведут корову и будут выращивать овощи. Они пойдут в школу, после полудня мальчики будут работать, а девочки – готовить еду и убираться. Папа будет торговать на деревенских рынках и каждый вечер возвращаться домой.

Но через несколько минут он вышел из лавки, втянув голову в плечи и нахмурившись. Глаза его смотрели сердито. Габриэль снова зарылась в солому. У папы был вспыльчивый характер. Отвязывая мула, он проорал: «Шейлок!» Габриэль почувствовала, как повозка покачнулась под его весом, когда он сел на место возницы.

– Десять франков! – пробормотал он, хватая вожжи. – Десять жалких франков за ее жемчуг.

Этого не хватит, чтобы заплатить за дом.

Жюли-Берта подняла голову.

– Папа, что такое шейлок?

– Шейлок – это вор, еврей.

– Вернись туда, папа! – Габриэль села в повозке. Она подала голос, когда ее охватило отчаяние. – Скажи этому человеку, что жемчуг стоит больше.

– Тихо, девочки. – У отца был напряженный, сдавленный голос. – Это не поможет. – Он стегнул вожжами мула. – Слушайте папу. Когда вы бедны, всем на вас плевать. Бедняки страдают. Вы должны это понять. Готовьтесь сражаться за все то, чего вы хотите в жизни. Это единственный способ выжить. – Он плюнул в сторону лавки, и повозка загрохотала по улице.

Огни деревни остались позади, дорога стала у`же. Если не считать тяжелой поступи мула и звука деревянных колес на неровной грунтовой дороге, мир вокруг них был темен и тих, когда они поднимались в гору к аббатству. Обнявшись с Антуанеттой и Жюли-Бертой, Габриэль вдруг отчетливо поняла, что мама ушла навсегда и папа оставит их в Обазине так же, как он оставил мальчиков у фермера. Это был поворотный пункт.

Коко посмотрела через двор виллы, ощущая внутри ту же пустоту, которую чувствовала в ту далекую ночь. Странно это – оглядываться назад. Она редко позволяла себе такое. Но перед ее внутренним взором предстал папа, шаркающей походкой уходящий по коридору и скрывающийся за дверью. Она смотрела ему вслед, все еще надеясь, что он передумает. Но он даже не обернулся.

Девочки быстро узнали, что папа за их пребывание в монастыре не платит и они должны отрабатывать свое содержание. Габриэль старалась помогать обеим сестрам, но в конце концов они оказались не слишком крепкими и не слишком стойкими. Много лет спустя обе покончили жизнь самоубийством. А братья… Ну что с ними поделаешь? Они живы и нищенствуют. Иногда они пишут ей, и порой она посылает им деньги. Какое-то время она еще надеялась. А потом поняла, что семьи у нее больше нет.

Правда такова: после той ночи, когда папа ушел, она знала, что осталась одна.

Коко закурила сигарету и положила голову на спинку кресла, наблюдая, как дым кружится в темноте. Она отлично справилась одна. Тогда она еще была Габриэль и зависела от других. Теперь она полностью изменилась, она Коко. Она построила новую жизнь, и Габриэль осталась в прошлом. Правда о бедности и несчастьях осталась ее секретом.

Знал его только один человек. Она отдалась ему телом и душой в ту же минуту, когда они встретились. Шелест волн у подножия утесов в «Ла Паузе» успокаивал ее, завораживал, позволяя течь опасным воспоминаниям. Ритм волн убаюкивал, почти гипнотизировал. Теплая вода набегала на берег и отступала. Бой Кейпл был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. Как же она ему верила!

Нет. Она бросила сигарету на землю и раздавила носком туфли. Этим вечером у нее достаточно проблем, чтобы думать о Бое Кейпле. Коко встала, пересекла сад, чтобы выйти к крытой дорожке, огибающей двор. Галерея напоминала ей о монахинях, скользящих по переходам и читающих молитвы.

Она вошла в спальню через высокие стеклянные двери, открытые навстречу бризу. Горничная Алиса только что разобрала постель. При виде Коко она улыбнулась и быстро вышла. Коко сняла одежду и надела белую шелковую ночную сорочку, которую Алиса разложила на кровати. Это была одна из любимых сорочек – на тонких бретелях и без всяких прочих украшений.

Коко подошла к туалетному столику и села перед зеркалом. Оставшись одна, она разглядывала свое отражение, чуть повернув голову направо. Фотографы называли ее профиль классическим – нос идеальной формы, челюсть излишне квадратная, но сильная, шея длинная и стройная. Оливковый тон кожи, унаследованный от папы – она всегда утверждала, что это загар, – чуть темнее, чем предпочитало общество. Но он выгодно подчеркивал ее большие черные глаза под бровями вразлет и короткие черные завитки, обрамлявшие лицо. Бой однажды сказал, что она не хорошенькая в общепринятом смысле, но красивая. Она до сих пор пыталась расшифровать эту его фразу. Коко улыбнулась, взяла щетку, но потом встала и подошла ближе к зеркалу.

Когда в уголках ее глаз появились эти мелкие морщинки?

Коко выключила все лампы в спальне, оставив только ночник на столике у кровати. Скользнув под шелковые, пахнущие лавандой простыни, она протянула руку за книгой, которую оставила накануне у кровати. Это был новый роман Колетт. Коко вздохнула, устраивая книгу на коленях. Колетт отличная писательница, но дружить с ней сложно.

Мысли Коко не задержались на романе, а вернулись к предательству Пьера. В прошлом они с Пьером воевали из-за разных взглядов на «Общество Мадемуазель» и духи, созданные Коко, но каждый раз им в итоге удавалось сохранить их дружбу. На самом деле Коко часто гадала, не влюблен ли в нее Пьер немного. Несколько раз он присылал ей букет ее любимых белых камелий, даже тогда, когда она выигрывала дело в суде.

Коко вспомнила тот день, когда они встретились впервые. Он был похож на красивую картину. Солнечный день на скачках. Ветер колышет красные, белые и синие флаги, всюду насыщенные цвета драгоценных камней, и все это в густом соленом морском воздухе на побережье Нормандии.

Пьер выглядел изысканно, высокий и стройный, с темными волосами и высоким лбом. Он всегда улыбался. Коко восхищалась его стилем – модный жилет, аккуратный галстук и пальто из светлой шерсти, шляпа-дерби слегка сдвинута набок. Но особое внимание привлекали его глаза, глубоко посаженные, с дружелюбными искорками и морщинками в уголках. И очень темные круги под ними.

При воспоминании об этом Коко вздохнула. Она всегда считала, что по глазам Пьера ничего прочесть нельзя. Был ли он в те времена ее истинным другом или все же конкурентом?

Она захлопнула книгу Колетт, отбросила ее в сторону и погасила свет.

Когда Шарль Прюдон вернется из Грасса, она подпишет все контракты и решит судьбу Пьера. Ни один французский суд не отклонит иск о признании ее единственной владелицей «Общества Мадемуазель» после того, как ее юристы представят его в суде.

Но, как это всегда бывало при появлении проблем, внутри нее заговорила Габриэль: «Пьер победит тебя, и что ты станешь делать, если он со всеми его деньгами выиграет суд? Мы снова станем бедными».

Ее мозг тут же начал подсчитывать расходы. Номер в отеле «Риц». Но это же ее дом. А еще расходы на содержание «Ла Паузы» и на поддержку того, что осталось от бизнеса в Доме моды.

Коко щелкнула языком: «Я не позволю Пьеру выиграть».

Перекатившись на спину, она уставилась в потолок. Если бы Бой Кейпл оказался в эту минуту с ней рядом, он бы обнял ее. Он бы прошептал, что любит свою маленькую Коко, и ей не пришлось бы жить в нескончаемой борьбе. Он бы негромко сказал, что Коко его единственная любовь навеки.

Длинные темные ресницы Боя коснулись ее щеки. Его дыхание щекотало ей шею. Глаза Коко начали закрываться, а бриз тем временем гулял по комнате, бледная луна освещала любовников. Обнявшись, они погружались в волшебство, Коко и Бой. И снова Бой Кейпл был ее любовником, отцом, братом, другом, наперсником. Ее защитником.

Глава третья

Компьень, замок Руайальё

1904 год

В тот день, когда я впервые увидела Боя в Руайальё, Этьен так спешил попасть в загоны с лошадьми, что едва остановился в холле замка, чтобы коротко представить нас друг другу. Он тут же ушел, а Артур Кейпл, известный всем как Бой, остался на месте и молча изучал меня. Не говоря ни слова, он приподнял мой подбородок. Его зеленые глаза встретились с моими, и я не отводила от него глаз, от этого вырубленного творцом из камня мужчины, обожженного солнцем так же, как и я. Мне показалось, что он способен заглянуть в мои мысли и мою душу. Я слышала голос Этьена, приветствовавшего кого-то во дворе. Сверху эхом отдавались шаги горничной, ходившей по деревянному полу. Но Бой и я были словно отгорожены от этих звуков. Я была одурманена.

Он наконец заговорил, нарушив напряжение момента.

– Значит, это и есть малышка Коко. – Бой сделал шаг назад и сунул руки в карманы, сразу сделавшись беззаботным. – Ты фея, такая же восхитительная, как хвастался Этьен. – Когда он улыбался, его глаза смеялись. – Я слышал, что ты была самой популярной певицей в Мулене и заставила Этьена за тобой побегать.

Когда в семнадцать лет я вышла из монастыря, Этьен уговорил меня бросить сцену в кабаре в Мулене, что неподалеку от Обазина, и привез меня в свое имение Руайальё, расположенное примерно в сорока пяти километрах к северо-востоку от Парижа. Этьен был высок, красив и женат, хотя его жена жила в другом месте. Он был богат, а я была молода и бедна, совсем девчонка. В Мулене я оставила работу швеи в мастерской портного и пение за чаевые по вечерам в кабаре «Ротонда».

Эти вечера были возбуждающими: сверкали огни, играла музыка, люди танцевали. Все военные, расквартированные в Мулене, приходили в «Ротонду», как и молодые люди из города. Они приветствовали меня, пока я с важным видом расхаживала по сцене и пела. Мне нравилось все это: мужчины и мальчики, запахи кожи, дыма и вина, гнилые дубовые доски старой сцены. Они называли меня Коко, по имени героини одной из моих песенок. Имя прижилось. Я сказала себе, что я больше не бедняжка Габриэль.

В Руайальё, впервые после смерти мамы, я сразу почувствовала себя в безопасности. Благодаря Этьену у меня была своя комната, собственное пространство и роскошная большая кровать с шелковыми простынями и грудой подушек. И я могла спать допоздна.

Той весной, когда я впервые приехала в Руайальё, по утрам я наслаждалась бездельем, через открытые окна смотрела на просторные поля поместья Этьена, сверкающие свежей зеленью и золотыми валками соломы, на конюшни неподалеку, выстроенные из того же старого серого камня, что и сам замок. Я вдыхала чистые ароматы скошенной травы, сухих лепестков попурри в вазах, лимонной полироли для дерева и душистого дрожжевого хлеба, который пекли в кухне внизу.

Пока я жила в аббатстве, у меня постоянно урчало в животе от голода. Но теперь я могла съесть хоть целую буханку, если бы мне этого захотелось! И все это потому, что Этьен Бальсан выбрал меня. Я была его любовницей, и это был мой новый дом. Этьен сказал, что я могу жить в Руайальё столько, сколько захочу, – вечно.

Конюшни Этьена славились по всей Европе. Он был почти французским аристократом – по образованию, если не по крови. Деньги в его семье были «старые». Этьен научил меня ездить верхом, спокойно чувствовать себя за столом, накрытым на тридцать человек, и делать вид, что я люблю человека, которого в душе я считала только другом.

У Этьена было много домов и много любовниц, а где-то жила его жена, но она не была помехой. Я знала, что я особенная, не похожая на других. Когда другие его женщины приезжали в замок с визитом, они были одеты в длинные платья с тугими корсетами, сжимавшими талию. Они пользовались макияжем, делали сложные прически, носили шляпы и ездили верхом в дамском седле. Я носила старые хлопковые сорочки Этьена, его бриджи и старый сюртук, которые я перешила. Тогда у меня были длинные волосы, и когда мы ездили верхом, я позволяла им свободно развеваться на ветру.

Мы мчались наперегонки. Он дразнил меня, утверждая, что я езжу как банши. Я была Коко, его любовницей, но еще я была ему другом. Уже тогда мне хватило мудрости понять, что дружба часто живет дольше, чем любовь.

Бой Кейпл покорил мое сердце в Руайальё. Элегантный в любое время дня и в любой ситуации. У него были тонкие усики, волосы зачесаны назад так, чтобы прикрывать уши по новой и современной моде. Бой был англичанином, изящным, остроумным и с деньгами, которые ему приносили угольные шахты в Ньюкасле, корабли и железные дороги. Состояние он составил собственными руками, а не унаследовал от отца, как Этьен. Бой был очаровательным, умным, богатым, холостым и спортивным. Он играл в поло и владел конюшнями с пони. Как и у Этьена, у него было много любовниц. А еще он был проницательным и амбициозным, но это я упустила из виду.

Меня потянуло к Бою с первой же минуты нашей встречи. Но поначалу я пыталась справиться с чувствами. Я думала: «Что ж, вот еще один мужчина, которому нравятся хорошенькие кокетки».

После нашей первой встречи Бой приезжал в Руайальё почти каждые выходные. Мы были просто друзьями, но только внешне. Нас сильно тянуло друг к другу. Я это ощущала и знала, что Бой тоже это ощущает. Я чувствовала, что в этом мужчине есть какая-то глубина, которую он еще мне не открыл.

Каждые субботу и воскресенье замок заполнялся друзьями Этьена. От восхода и до поздней ночи мы находили для себя занятие: долго завтракали, потом катались верхом, играли в карты, разыгрывали фарсы и загадывали шарады, устраивали пикники и ужины, танцевали, пили коктейли на террасе и много смеялись. На выходные мужчины приезжали с любовницами и никогда с женами. Бой обычно выбирал меня в качестве партнерши в играх, и мы почти всегда выигрывали.

Моим самым любимым временем были теплые вечера, когда другие гости расходились, а мы с Боем сидели вдвоем. Он был прирожденным учителем, и ему удалось увлечь меня рассказами об астрономии, о звездах, Луне, планетах и о том, как во Вселенной все сбалансировано.

Мне нравилось слушать его. Он хорошо владел своим низким, с выразительными модуляциями голосом, когда рассказывал о других измерениях во времени и в пространстве. От него я узнала названия созвездий и связанные с ними мифы, истории богов, любовников и трагедий. Мы часто говорили о музыке, об искусстве, об истории, и он всегда подводил разговор к философии и тому миру, который он называл духовным.

Порой я чувствовала себя дурочкой. Я католичка и знала о загробной жизни, но Бой говорил совершенно о другой духовности. И однажды вечером я попросила его объяснить.

Бой встал, подошел к низкой каменной стене, окружавшей террасу, и сорвал цветок с вьющегося жасмина.

– Смотри, – сказал он, поворачиваясь ко мне и поднимая цветок вверх.

Это был обычный цветок. Бой протянул его мне, я взяла и вдохнула аромат. Бой вернулся в кресло и с улыбкой смотрел на меня.

– Тебе нравится аромат? Форма? Цвет?

Я кивнула.

– Этот цветок вызывает у тебя воспоминания?

Я закрыла глаза, снова понюхала жасмин и мгновенно оказалась в прошлом, в сиянии солнечного света. Я почти чувствовала его тепло на моих плечах. Я снова сидела в папиной повозке с братьями и сестрами. Колеса повозки подпрыгивали на рытвинах узкой грунтовой дороги, идущей через поле сладко пахнущего жасмина. Мы направлялись на летнюю праздничную ярмарку в каком-то местечке в Провансе. И мама была с нами, живая, она сидела рядом с папой на месте возницы.

– Видишь? – ворвался в мои воспоминания голос Боя.

Я открыла глаза, положила цветок на колени и кивнула.

– Ничего не заканчивается. Хотя реальных растений уже нет, тех самых цветов, которые ты когда-то видела и нюхала, их суть остается. Спустя многие годы запах выпускает на волю воспоминания, связанные в твоей голове с этим ароматом, и возвращают те же самые ощущения радости, счастья.

– Да. Хорошие воспоминания. – Я обдумала это. – Теперь я понимаю. В самом деле, что-то остается от этих старых мертвых цветов. Судя по твоим словам, выходит, что прошлое становится настоящим.

Бой удовлетворенно улыбнулся.

– Материальные цветы давно сгнили. Но ощущения, которые они порождают своим запахом, остаются. Итак, – он чуть поднял брови, – откуда, по-твоему, происходят эти чувства?

Я посмотрела на залитое лунным светом поле и сказала, не думая:

– Из воспоминаний, разумеется. – Удобно устроившись в кресле, я вытянула ноги и сцепила пальцы за головой.

Бой рассмеялся.

– Это циклическое мышление, Коко.

Я перевела на него взгляд и смотрела, как он достает из кармана трубку, золотую зажигалку и кожаный кисет с табаком. Мне нравился аромат табака Боя.

– Что ж, наверное, я никогда раньше об этом не думала, – ответила я, пожав плечами. Мне было любопытно, и я молча ждала, пока он набил трубку, постучал ею о столешницу и зажег.

Затем, попыхивая трубкой, он заговорил так, что я поняла, насколько это для него важно.

– Чувства, как, к примеру, счастье, которое дали тебе воспоминания, не материальны, это не цветок и не стол. У чувств нет структуры, они эфемерны. Но, как и воспоминания, они реальная часть каждого из нас.

Я сидела, не шевелясь, слушала и хотела понять.

– Эмоции, чувства исходят из души, твоего внутреннего я. Они появляются после того, как мозг получит информацию о цветке, о его цвете, форме, аромате. – Дым из трубки Боя поднимался к небу. – Они приходят к нам из духовного мира, который существовал задолго до нашего рождения и будет существовать после нашей смерти. Поэтому человеческая душа, твое внутреннее я, Коко, не ограничена человеческими границами времени, пространства или структуры. Это эфемерные части твоего существа, как счастье, которое ты испытала, когда понюхала жасмин. К этим моментам ты можешь прикоснуться в любое время. Они навсегда остаются частью тебя.

Бой жестом указал на звезды.

– Поэтому с этой точки зрения мы все бессмертны. – Вынув трубку, он держал ее в руке. – На самом деле наши души могли даже жить на земле в предыдущих жизнях.

– То есть ты буддист?

Бой улыбнулся.

– Я просто пытаюсь объяснить, как связано все во Вселенной. – Он замолчал и посмотрел на меня. Я кивнула.

– Что же касается нас… У людей более высокая связь с духовным миром, чем у других живых существ, потому что наши чувства позволяют нам делать выбор, действовать в соответствии с нашей волей. И эти действия приводят к последствиям, которые, в свою очередь, ведут к следующим действиям. И это происходит снова и снова, вечно.

– Но, как только я умру, мои действия прекратятся, – заметила я, решив, что поняла его.

Бой покачал головой.

– Когда мы действуем, каждый из нас оставляет след, появляются последствия. И эти связи никогда не обрываются. Таким образом, все во Вселенной связано через вечность.

Я смотрела на дым, поднимающийся из его трубки, гадая, вечно ли он будет плыть через Вселенную и время.

– Ты поняла, к чему я веду? Так как наши действия дают эффект, который никогда не заканчивается, мы должны думать о том, что делаем. Мы не должны выбирать наугад.

«Пока что в моей жизни все было совершенно случайно».

Бой искоса посмотрел на меня.

– Если ты откроешь свой разум, Коко, ты начнешь понимать. Если захочешь, я могу дать тебе книги, чтобы ты прочла.

– Да, я бы этого хотела, – сказала я. Мне очень хотелось понять эту идею, в которую Бой верил и которую любил. Бой Кейпл так сильно отличался от Этьена и от любого другого мужчины, с которым я когда-либо была знакома.

Он положил трубку на стол рядом с ним и опустился на колени передо мной. Взял мое лицо в ладони и принялся его изучать, словно старался запомнить. Потом его губы коснулись моих. Это был долгий, глубокий поцелуй, от которого по моему телу побежали мурашки, как будто пузырьки в хорошем шампанском. С этой минуты я поняла, что пропала. Я безнадежно влюбилась в Боя.

*****

Прошел целый месяц, прежде чем Бой стал моим любовником. У каждого из нас случается поворотный момент в жизни, который меняет все: и будущее, и даже то, как мы относимся к своему прошлому. Когда папа оставил меня в аббатстве, это был один из таких моментов. Другим моментом стало то, что я влюбилась в Боя.

В тот день мы вместе ехали верхом через поля Этьена по направлению к Компьенскому лесу, до которого было около двух километров. Флост, моя кобыла, нервничала, ей хотелось пуститься вскачь, но на опушке леса Бой повел своего коня шагом и жестом указал на тропинку, ведущую в рощицу нежных серебристых берез. Я много раз там каталась. Но когда я ехала следом за Боем по извилистой тропе в тени деревьев, я чувствовала, что между нами происходит что-то чудесное.

Воздух, прохладный и свежий, был пропитан густым ароматом сосен и сырой листвы. Прозрачный зеленый свет пробивался сквозь листву. Наше молчание оживляло только пение птиц, изредка нарушаемое печальным свистом черного дятла и шуршанием лис, кроликов и других мелких животных в кустах. В высокой траве по краям тропы росли голубые, желтые и алые дикие цветы.

– Я хочу показать тебе одно место, – сказал Бой, когда мы оказались на маленькой поляне, залитой солнцем. – Следуй за мной. – Он направил своего коня вправо. Мы покинули тропу и проехали по поляне на другую сторону. Я услышала шум льющейся воды. Лошади пошли на звук.

Мы остановились, когда увидели, как прозрачная вода, сверкая на солнце, падала с каменистого уступа в бассейн из известняка.

– Красиво, правда? – Бой повернулся в седле и посмотрел на меня. Я подъехала к нему. Я ездила верхом в этом лесу больше года, но никогда не видела этого места.

Мы спешились, привязали лошадей к кусту, посидели на плоском камне у ручья. Мы говорили и любовались игрой воды и света, серебристые и золотистые искры танцевали на ее пузырьках. Сердце гулко билось в моей груди, так как я знала, что будет дальше. И я хотела его.

Бой положил руки мне на плечи и повернул меня к себе. Когда наши глаза встретились, звуки леса исчезли для нас. Он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Его губы сначала нежно ласкали мои, потом он стал настойчивее, его язык проскользнул внутрь, и я ответила ему, чувствуя, как слабею от его прикосновений. Он подхватил меня на руки. Я обхватила руками его шею, и он отнес меня на мягкий зеленый мох под деревом и уложил между его корнями, выступающими из-под земли. Я задрожала, когда он лег рядом со мной, оперся на локоть, пока другая его рука легко касалась моей груди и живота. Я открыла ему свои объятья.

Он был мне нужен.

Бой улыбнулся, его глаза не отрывались от моих, пока его пальцы возились с пуговицами моих брюк для верховой езды. Казалось, на это ушла целая вечность. Когда он стянул их с меня, у меня перехватило дыхание. Я потянулась к нему, изголодавшаяся, и прижала его к себе. В тишине леса наши тела слились. Не существовало ничего, кроме Боя и меня.

Я любила Боя. И после этого дня я полностью ему доверилась. Лучший друг Этьена клялся, что тоже любит меня, он повторял это снова и снова.

Наш роман мы держали в секрете. Я говорила себе, что Этьен не будет жалеть о потере своей маленькой любовницы. И потом, в Руайальё гостила знаменитая кокетка, красавица Эмильенна д’Алансон. Этьен не заходил в мою спальню уже больше недели. Но мы все равно ему не сказали. До поры до времени.

Я приехала в Руайальё бедной девушкой и никому не говорила о своем прошлом, за исключением Боя. Когда меня спрашивали, я отвечала, что меня воспитывали две строгие старые тетушки в своем доме недалеко от Мулена. Сначала я рассказала эту историю и Бою, как и всем остальным. Но после того дня, когда мы впервые занимались любовью, я сказала ему правду. Бой был крайне удивлен тем, что я придумала свое прошлое от начала и до конца.

Ложь – так он называл мои истории.

Я же называла их маленькими невинными выдумками. Бой по-настоящему так ничего и не понял. Ложь требует намерения обмануть. А когда я скрывала свое прошлое, моей единственной целью было выживание. Я хотела от моих друзей уважения, а не жалости.

Я сказала ему об этом. А еще я сказала, что лгу только о самом важном.

Глава четвертая

«Ла Пауза», неподалеку от Канн

Весна 1940 года

После бессонной ночи Коко с нетерпением ждала возвращения Шарля Прюдона из Грасса. В своем кабинете она работала над письмом Рене де Шамбрену, своему адвокату в Париже, рассказывая, как Пьер украл формулу аромата № 5. «Пришло время восстановить справедливость», – написала она, и поэтому ей требовалась его помощь. Недостаточно купить жасмин. Она должна получить контроль над «Обществом Мадемуазель». Даже Пьер Вертхаймер, несмотря на его богатство и власть в деловом мире, должен подчиняться закону.

Да, ее дело верное. Она немедленно начнет бороться, подписав контракт с Грассом, как только приедет Прюдон. Оторвавшись от письма, Коко оперлась локтями о стол и положила подбородок на руки. Эта часть виллы выходила на море. Высокие стеклянные двери были открыты навстречу бризу, прохладному и бодрящему. Именно это ей и было нужно, чтобы успокоиться.

Она услышала голос Алисы в дальнем конце коридора, потом раздался голос Прюдона. Наконец-то. Коко выпрямилась в кресле, вернула ручку на подставку из оникса и убрала письмо в ящик. Днем она поедет с Прюдоном в Грасс, чтобы подписать контракты и организовать перевозку абсолюта в Нейи. Улыбаясь, Коко откинулась на спинку кресла.

На пороге появился директор Прюдон со шляпой в руке.

– Доброе утро, месье Прюдон. – Коко протянула руку. – Давайте контракты. Я быстро их просмотрю, и мы вместе вернемся в Грасс, чтобы их подписать. – Но в ту же секунду она заметила, что в руках у него только шляпа и больше ничего. Где его портфель? Где документы? Она смущенно подалась назад.

Брови Прюдона сошлись на переносице.

– Сожалею, но у меня плохие новости, мадемуазель.

Коко поняла, что не может произнести ни слова.

– Как я и опасался, мы опоздали, так как до сбора летнего урожая осталось всего два месяца. Они сказали, что весь жасмин в районе уже продан. Контракты на этот сезон были подписаны много месяцев назад. Поставки ограничены из-за мобилизации. В этом году сложно найти сборщиков.

Коко перевела взгляд на открытые двери, на бледно-голубую воду, уходящую за горизонт. Она видела в ней отражение высоких белых облаков. Этот прекрасный день был испорчен.

– Я сожалею, мадемуазель.

Она застыла, услышав жалость в его голосе, потом резко повернулась к Прюдону и холодно посмотрела на него. Этого она допустить не могла. Никто не смеет жалеть Шанель.

– Вы посетили все парфюмерные производства? Вы сказали этим старикам из Грасса, что я готова заплатить? – Прюдон открыл было рот, чтобы ответить, но Коко подняла руку. – Я не верю, что они отказались от такого количества денег. Должно быть, вы выражались недостаточно ясно. Вы назвали им нашу саму высокую цену?

– Да, мадемуазель. Никто не согласился. Разумеется, ваше предложение было очень щедрым. Но, судя по всему, деньги не имели значения. Они настаивают на том, что все поставки уже оплачены. – Его взгляд метнулся к дверям, как будто он собирался сбежать, но все же продолжил. – Некоторым я предлагал двойную цену по сравнению с обычной ценой контракта. Я давил на них. Но все же они отказались.

Коко вцепилась пальцами в край стола и не сводила с него глаз. Это, должно быть, какая-то ошибка. Ей не следовало отправлять в Грасс подчиненного. Она немедленно сама поедет туда. Местные определенно не откажут женщине, создавшей Дом Шанель, женщине, придумавшей № 5.

– Вы немедленно вернетесь в Париж, месье Прюдон, – сказала она, нажимая на кнопку, чтобы вызвать Алису. Она легенда в мире моды и духов. Она сама справится с этой проблемой. Судя по всему, ей самой придется разбираться с серьезными проблемами в бизнесе. Хотя перспектива ехать в Грасс и ходить там с протянутой рукой была для нее практически невыносимой. – Вы нужны на улице Камбон, месье Прюдон. Я сама поеду в Грасс. По дороге мы завезем вас в ваш отель в Каннах.

– Как скажете, мадемуазель. – За его спиной появилась Алиса. Коко приказала немедленно подать машину.

*****

С заднего сиденья сверкающего черного «Даймлера» с крышей цвета бургундского вина Коко проинструктировала Жака, своего местного водителя, сначала подъехать к отелю «Мажестик» и только потом ехать в Грасс. Она плотно сжала губы. Поездка ее пугала. Но отказаться от нее она не могла не только потому, что хотела отомстить Пьеру, но и потому, что, получив контроль над компанией, она должна будет обеспечить постоянные поставки жасмина на фабрику в Нейи.

На подъезде к Каннам движение замедлилось, а на бульваре Круазетт автомобили еле ползли. Заскучавшая, раздраженная Коко смотрела то на отели, магазины и кафе справа от нее, то на море слева. Вдруг ее внимание привлек магазинчик, мимо которого они проезжали. На вывеске было написано «Дом Бесс». Ниже красовалась надпись «Ароматы Прованса». Она смотрела на вывеску через плечо. Коко никогда не слышала об этом Доме.

Сидящий рядом с ней Прюдон глазел на толпу.

– Что происходит?

Автомобиль проехал еще один дюйм, и Жак повернул голову.

– Только что прибыл парижский поезд. Я слышал, что ни в одном отеле на побережье нет свободных номеров. Говорят, что на этот раз немцы действительно придут. А вы как думаете, месье?

– Мы разбили их в 1918-м и сделаем это снова, если они будут настолько глупы и все же попытаются. Но я полагаю, что для меня найдется место, чтобы сегодня же вернуться в Париж.

– Что за глупость! – не сдержалась Коко. – Немцы не войдут во Францию. – Она выдавила из себя улыбку. Она говорила легким тоном, совершенно не совпадающим с ее настроением. – И потом, у нас есть линия Мажино. Наши солдаты подготовлены.

Улица перед отелем «Мажестик» оказалась заблокирована автомобилями тех, кто приехал в гостиницу. От выхлопных газов нечем было дышать. Жак снял фуражку и потер лоб.

– Нам придется подождать, месье, чтобы подъехать ко входу.

Коко смотрела на шоферов и посыльных, выгружавших чемоданы и сумки из авто, а затем относивших их ко входу в отель. На тротуаре скопились мужчины в котелках, костюмах и галстуках. Они разговаривали друг с другом, пока их жены, дети и няньки крутились вокруг.

Это могло длиться целую вечность.

Прюдон повернулся к ней.

– Думаю, мне лучше выйти здесь, мадемуазель.

– Полагаю, да. Я ожидаю, что на улице Камбон все будет в порядке, когда я вернусь в Париж. Надеюсь, это будет скоро. – Коко посмотрела на свои часы. – Как обычно, месье Прюдон, будьте сдержанны. Не отвечайте ни на какие вопросы о моих делах здесь.

– Разумеется, мадемуазель.

«Даймлер» остановился. Коко понизила голос.

– И проведите инвентаризацию в Нейи. Используйте любой предлог, но, когда вернусь, я должна знать, как обстоят дела. И заказывайте все необходимое для бутика. Если на фабрике кто-либо начнет жаловаться, дайте ясно понять, что вы действуете по моему приказанию.

– Да, мадемуазель. – Прюдон вышел из автомобиля, закрыл дверцу, повернулся и приподнял шляпу. – Удачи в Грассе, мадемуазель.

Им предстояла дорога в Грасс. Жаку удалось развернуть машину на бульваре. Коко молчала, ее мысли были заняты маленьким парфюмерным магазином, который она видела по дороге в город. Дом Бесс. Если это был местный парфюмер, продававший собственные творения, то он, возможно, выращивает собственный жасмин. Возможно, ей совершенно незачем ехать в Грасс. Возможно, этот мелкий фермер оценит возможность продать излишек сырья Дому Шанель.

Жак посмотрел на нее через плечо.

– В Грасс, мадемуазель?

Она подалась вперед.

– Пока нет. Там был маленький магазинчик… Слева. Да, вот он. Я хочу в него зайти.

Стоя на тротуаре, Коко рассматривала духи, выставленные на витрине. Когда она открыла дверь, у нее над головой звякнул колокольчик. Помещение было залито солнечным светом, в воздухе пахло чистым белым ароматом, как будто белье сохло на ветру. Это была квинтэссенция Прованса.

Из двери в задней части магазинчика появилась молодая женщина.

– Здравствуйте, мадам, – сказала она с улыбкой. – Я могу вам помочь?

Коко потеребила свой мягкий белый воротничок и огляделась.

– Мне бы хотелось понюхать некоторые духи. Что-нибудь с хорошей нотой жасмина, но не слишком сладкое. – Она вскинула подбородок. – Не один цветок, что-то более сложное.

Девушка улыбнулась и ответила, что у нее есть несколько вариантов. Особенно она рекомендует один.

– Прошу вас, пройдите со мной. – Она направилась к прилавку. Коко пошла за ней, проводя затянутой в перчатку рукой по стеклу. Пока продавщица доставала флаконы с полки под прилавком, Коко посмотрела на кончики пальцев. Перчатка была чистой. Она поставила сумочку на прилавок и стала ждать.

Девушка поставила перед ней четыре флакона и достала несколько полосок бумаги из банки, стоявшей на полке позади нее. Открывая по очереди пробки на флаконах, она опускала в них полоски и передавала Коко.

Коко неспешно помахивала ими перед носом. Через несколько секунд она повторила процесс, на этот раз задерживаясь над каждой полоской дольше, прежде чем перейти к следующей. Да, как она и думала, последний аромат «играл». Легкий и не слишком сладкий, ноты сердца – жасмин и роза. Она различила ноты иланг-иланга, цветков апельсина, шалфея, бергамота, кедрового дерева и буквально капельку ириса. Великолепная композиция. Именно то, что ей хотелось. И, что ее удивило, аромат почти такой же элегантный, как у № 5. У парфюмера явный талант.

– Я возьму вот эти. – Она положила палец на последний флакон в ряду. – Один флакон.

Продавщица кивнула, улыбаясь.

– Хороший выбор. Мои любимые духи, «Любовь Прованса». Я так и думала, что они вам понравятся. – Она помолчала немного. – Цена двадцать франков.

Открывая сумочку, Коко небрежно спросила:

– Это работа местного парфюмера?

Девушка достала белую упаковочную бумагу с полки на стене.

– Да, мадемуазель. – Она завернула флакон и завязала его тонкой атласной лентой, потом протянула упаковку Коко. – У семьи ферма недалеко от Грасса.

– Значит, они сами выращивают цветы?

– О да. Бесс – это старинная семья парфюмеров в нашей местности. Поколения…

– Я бы хотела встретиться с парфюмером.

– Я не знаю, что вам ответить. – Продавщица крепко сжала руки. – Об этом никто раньше не просил. Господин Бесс редко приезжает в город, поэтому я плохо его знаю.

Коко постаралась скрыть свое нетерпение.

– Я завтра покидаю Канны, уезжаю в Париж. Я должна с ним встретиться до отъезда. Позвоните ему, я подожду. Спросите у него, возможна ли встреча. Я Габриэль Шанель из Дома Шанель в Париже.

Девушка прикрыла рот рукой.

– Да, разумеется.

– Скажите ему, что я хотела бы встретиться с ним сегодня же, если это возможно.

– Да, мадам… мадемуазель Шанель. Я немедленно ему позвоню. – Продавщица развернулась и бросилась в заднюю часть магазина. Текли минуты. Коко положила свои вещи на прилавок. Чтобы дозвониться из Канн на ферму, требовалось время. Из-за двери до нее донесся голос продавщицы, негромко говорившей по телефону.

Наконец девушка снова вышла в зал.

– Мадемуазель Шанель может посетить ферму во второй половине дня, если пожелает, – сказала она.

– Отлично. – Коко улыбнулась ей. Она нашла независимый источник жасмина. Пьер еще поплачет. – Сориентируйте меня. Далеко ли до фермы?

– Около сорока километров, мадемуазель. – На листке бумаги продавщица принялась рисовать карту. – Едете на север. Недалеко от Канн проезжаете Мужен. Не доезжая до Грасса, повернете на запад, вот тут. – Она постучала ручкой по бумаге. – Ферма семьи Бесс находится на дальней стороне деревни Флёр. У входа есть вывеска. Если вы доехали до Баржемана, то вы проехали.

Коко взяла карту, подхватила свою сумочку и упакованные духи, поблагодарила продавщицу и вышла. Ей определенно повезло. По качеству духов она поняла, что фермер производит собственный абсолют. Он представитель старой школы, парфюмер, контролирующий каждый шаг создания композиции, от первого до последнего. Она купит весь абсолют жасмина, который у него есть в запасах, и использует его для производства № 5 в Нейи.

И будь прокляты Грасс и Пьер.

Глава пятая

Флёр, Прованс

Весна 1940 года

Как только Канны остались позади, дорога сузилась, и вскоре они въехали в лес. Ветер залетал в открытые окна, ероша волосы Коко. Пригладив кудри, она устроилась поудобнее на мягком кожаном сиденье и наслаждалась восхитительными запахами – чистыми прохладными ароматами ели, кипариса и кедра.

Она преисполнилась надежды, когда открыла в маленьком магазинчике новый источник жасмина, и утренняя печаль отступила. Впервые после получения письма Коко расслабилась. Она действовала, она контролировала ситуацию. И было некоторое утешение в мысли о том, что если она не сумела купить жасмин в Грассе, то и Пьер не сможет.

В отдалении появились предгорья Морских Альп, темные силуэты гор встали на востоке. Они проезжали залитые солнцем поля с раскиданными то там, то тут домами с красными крышами. «Даймлер» ехал через виноградники и рощи оливковых деревьев, а потом снова оказывался в темном лесу под покровом простиравшейся на целые мили густой зелени. Недалеко от Мужена и нужного им поворота шоссе пошло вверх. По полям на невысоких холмах рядами двигались мужчины и женщины, собиравшие цветы. В воздухе разливался сильный и сладкий аромат.

– Майские розы, – сказал Жак.

Деревня Флёр еще не показалась вдали, когда Коко услышала идеально слаженный перезвон церковных колоколов. На мгновение они напомнили ей об аббатстве в Обазине. Коко закрыла глаза и прогнала эти мысли прочь, в глубину мозга, где жила Габриэль. Теперь она Коко, напомнила она себе. Дни бедности и тревоги миновали, и даже Пьеру Вертхаймеру не удастся вернуть ее туда.

Деревушка Флёр оказалась маленькой и не такой старой. Всего несколько веков, как пояснил Жак. Они проехали через толпу на базаре, где на прилавках высились яркие пирамиды фруктов, лежали овощи и травы – зеленая и белая спаржа, золотистые абрикосы, фиолетовые сливы, едва не лопающиеся от сока, ярко-красная клубника. Были там и баночки с взбитым медом.

– В это время года клубнику привозят из Испании, – пояснил Жак и улыбнулся Коко в зеркале заднего вида. – Через несколько недель у нас будет собственная клубника ранних сортов. Моя жена делает заготовки и продает их в Мужене. Меня она на кухню не пускает, когда работает, боится, что я все съем еще до того, как она заполнит банки.

Как бы ей хотелось остановиться… Но у нее не было времени.

Они проехали через аркаду и выехали на вымощенную булыжниками дорогу, вдоль которой стояли низкие прочные здания, окрашенные солнцем в янтарный цвет. Между некоторыми из них уходили вглубь узкие переулки. Дорога резко повернула, и перед ними появилась церковь с привычной для Прованса открытой колокольней из кованого железа, созданной с таким расчетом, чтобы выдерживать мистраль.

Справа площадь обрамляли магазинчики и открытое кафе. В центре оставили заросший травой участок, посредине которого журчал маленький фонтан. У церкви они повернули налево и выехали из деревни через ветрозащитные посадки из кипарисов.

Еще полмили, и они увидели въезд на ферму. Над узкой грунтовой дорогой наверху железной арки красовалось название «Дом Бесс». Солнце стояло высоко в чистом голубом небе, воздух был прозрачным. Коко пришла в восторг. Эта ферма была решением проблемы. И никакой Грасс ей не нужен.

Автомобиль проехал под аркой и двинулся по дороге между полями, засаженными рядами цветущих роз. Коко глубоко вдохнула сладкий от запаха глины и нагретой земли воздух. Дорога повела их дальше, между кустов летнего жасмина. Его аромат пьянил.

Недалеко от конца дороги Жак указал на дом из квадратного желтоватого камня, похожий на другие здания деревни. За ним Коко разглядела длинное одноэтажное строение из такого же камня и решила, что там расположено парфюмерное производство.

«Даймлер» остановился перед домом. Жак вышел и помог выйти Коко. Практичный провансальский стиль, решила она: дом смотрел на юго-восток, отсекая северный ветер. Окна с толстыми стеклами и ставнями были достаточно маленькими, чтобы защищать от дождя и снега, но достаточно большими, чтобы пропускать свет. Изогнутая рыжая черепица на покатой крыше была уложена так, чтобы образовались стоки для дождевой воды.

Услышав шум, Коко повернулась и увидела девушку, спешащую к ней откуда-то из-за дома. Та подняла руку и улыбнулась.

– Я услышала шум мотора, – крикнула она. – Добро пожаловать в Дом Бесс, мадемуазель Шанель!

Девушка выглядела как возбужденный жеребенок – красивая, изящная, с пружинистой походкой. Коко решила, что ей нет и двадцати одного года. Подойдя ближе к приехавшим и тяжело дыша, девушка перебросила через плечо длинную белокурую косу, и в ней засверкали золотистые искорки. Коко поразили ее большие сияющие глаза цвета аметиста, гладкая мягкая кожа, натуральный цвет губ и румянец.

– Позвонила Сюзетта из магазина, – задыхаясь, сказала девушка. – Мы вас ждали.

Коко, изучая девушку взглядом кутюрье, протянула руку так, чтобы кончики их пальцев соприкоснулись. Такая внешность пропадает в глубинке Прованса. Если бы Коко продолжала создавать модели, она бы обязательно наняла эту девушку манекенщицей.

Дверь дома распахнулась, и на пороге появился мужчина в возрасте. Отец семейства, парфюмер Бесс, догадалась Коко. Она смотрела на него, оценивая, пока он спускался по ступеням и шел к ним по узкой грунтовой дорожке под газовыми фонарями, свисавшими с веток деревьев у него над головой. На пороге осталась стоять женщина-тень – седые волосы, неясные черты лица. Как это уже бывало не раз, Коко задумалась о том, почему женщины в определенном возрасте позволяют себе просто исчезнуть.

Мужчина остановился рядом с девушкой.

– Я Ури Бесс, – представился он. Голос у него был резкий, раздраженный. – А это Мариэль, моя дочь.

– Благодарю вас за то, что вы позволили мне приехать, господин Бесс. Я Габриэль Шанель.

– Я знаю, кто вы. – Она явно не произвела никакого впечатления на этого грубого, тяжело работающего провансальца, раздраженного тем, что его день нарушили.

– Идемте, – пригласил Бесс. – Мы покажем вам, где мы работаем. – Положив руку на плечо дочери, он направил ее к длинному зданию позади дома. Коко пришлось последовать за ним. Женщина, остававшаяся на пороге, исчезла.

Когда они обошли дом, девушка остановилась, чтобы подождать Коко, а Ури Бесс продолжал идти вперед.

– Прошу вас простить моего отца, мадемуазель. Мы готовимся к сбору летнего урожая, и он немного нервничает. Нам сейчас трудно найти работников. – Девушка пожала плечами. – Все молодые люди уйдут на фронт, если начнется война. – Мариэль взяла Коко под руку. – Но, насколько я понимаю, вы приехали ради этого. Вот наше производство.

– Замечательно, – оценила Коко и после короткой паузы спросила: – Вы продаете весь ваш товар в магазине в Каннах?

– Да, мадемуазель, но у нас есть несколько клиентов за рубежом. – Мариэль с гордостью посмотрела на нее. – У нас маленькая ферма, всего лишь около шестидесяти акров. Но этого более чем достаточно, чтобы каждый год заполнять полки нашего магазина в Каннах.

Коко кивнула. Да, все так, как она надеялась. Магазин в Каннах был пуст. У них обязательно есть запасы.

Ури Бесс открыл дверь, отступил в сторону, пропуская вперед Коко и свою дочь, и вошел следом за ними. Помещение было сумрачным и прохладным, низкий потолок лежал на балках из грубого темного дерева. Камень и дерево много лет впитывали разнообразные ароматы. Закрыв дверь, Бесс включил электрическую лампочку под потолком. Другим источником света было окно, выходившее на коттедж и дорогу. У окна стоял большой дубовый стол – рабочее место парфюмера.

Девушка придвинула к столу высокий табурет.

– Прошу вас, мадемуазель. Не хотите ли присесть?

Коко проигнорировала табурет. Она была невысока[2], грациозна и с хорошей осанкой, поэтому предпочла разговаривать с недружелюбным фермером, стоя в полный рост. Если манеры Бесса станут лучше, она, возможно, предложит ему долгосрочный контракт на покупку его абсолюта жасмина. Хотя угроза войны скоро минует и цены упадут. Так стоит ли брать на себя обязательства?

Коко поставила сумку на стол, сунула руки в карманы юбки и осмотрелась. Ури Бесс скрылся за дверью рядом с камином в дальнем конце комнаты. Должно быть, дверь вела к цветочным полям, предположила Коко. На полках слева от нее стояли сосуды с названиями ингредиентов с этикетками, написанными от руки, – корни растений, специи, травы, мускус, амбра, абсолют циветты. Там были емкости и с химическими веществами.

– Синтетические ингредиенты?

– Да, мадемуазель, – ответила девушка, забирая тряпку с рабочего стола.

Справа от Коко, на другой стене, располагались еще полки с флаконами из толстого янтарного стекла, в которых, как она догадалась, находились абсолюты, полученные из цветов. В углу под полками на полу стоял маленький черный железный сейф.

– Папа сейчас вернется, – сказала Мариэль. – Прошу меня простить. – Она отошла к камину, где был подвешен двойной медный чан. Девушка болтала о ферме, об урожае и жизни в деревне, пока чистила чан снаружи и они ждали возвращения парфюмера.

Наконец вернулся Бесс. Кивком указав на полки с ингредиентами, Коко сказала:

– Я вижу, что вы используете синтетические вещества, господин Бесс. Позвольте спросить, где вы изучали науку, химию?

Густые брови мужчины сошлись на переносице. Он был примерно на фут выше Коко и, хотя немного сутулился, оставался мускулистым и крепким. Кожа потемнела от солнца, непослушные седые волосы были жесткими.

– Соединение синтетических веществ и природных материалов – это искусство, мадемуазель, а не наука. Художнику незачем знать химический состав красок, чтобы писать картины. То же самое относится и к парфюмерам. – Он положил руку на чан рядом с ним. – Мужчины семьи Бесс, – он бросил взгляд на дочь, – и женщины на протяжении поколений создавали духи.

Коко перевела взгляд на Мариэль.

– О! Значит, вы тоже создаете ароматы?

– Да, мадемуазель. – Девушка чуть вздернула подбородок и добавила: – Сюзетта сказала, что сегодня утром вы купили флакон моих духов «Любовь Прованса». Я создала их сама. Я надеюсь когда-нибудь работать в Париже.

– Меня интересуют именно эти духи. – Девушка выглядела слишком молодой, чтобы создать такой изысканный аромат. – Расскажите мне о жасмине. Какой процесс вы используете для получения масла?

Мариэль соединила ладони и улыбнулась.

– Разумеется, мы используем только цветы, выращенные на наших полях.

– Сейчас мы собираем урожай роз, – прервал ее Бесс. – И, как вы понимаете, формула «Любви Прованса» – это тайна.

Разумеется, мелкий фермер должен хранить свои секреты. Но тон его был неприветливым. Руки Коко в карманах сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, но голос прозвучал спокойно.

– Я здесь не для того, чтобы шпионить, господин Бесс.

– Что ж, тогда ладно. – Его рука погладила бок чана. – Если речь идет о майских розах, то вот здесь мы отделяем масло от цветков и листьев с помощью мацерации. Используем высокую температуру. В этом чане сырье кипит в растворителях, а потом мы отправляем их в экстрактор вон там. – Он кивком указал на дверь и комнату за ней. – Конечный продукт, масло, как вы сказали, и есть абсолют.

– Да, это мне известно.

– Но с жасмином, – вступила в разговор Мариэль, – мацерации мы предпочитаем старинный метод.

– Мари! – прервал ее Бесс. Коко уставилась на него. Как же тяжело с провансальцами! В Париже она привыкла к большему почтению.

Фермер подошел к дочери и вцепился рукой в ее плечо.

– Довольно. Нашей посетительнице пора уходить. – Он бросил взгляд на Коко. – Нам нужно работать.

– Но я проделала такой путь!

Его глаза стали ледяными.

– Вам не повезло. Это Мари разговаривала с продавщицей из магазина в Каннах. Я бы предложил вам не тратить время понапрасну, мадемуазель. Мы заняты. И обычно мы не пускаем сюда посетителей. – Мариэль, стоявшая рядом с отцом, покраснела.

Коко прислонилась к краю рабочего стола и принялась перебирать жемчуг на шее, борясь с нарастающим раздражением.

– Возможно, вы неправильно поняли цель моего визита. Я приехала по делу, если вы захотите меня выслушать. Я хочу приобрести абсолют жасмина, который у вас есть. Какую цену вы хотите за кило?

– Сейчас у нас всего лишь один флакон, – сказала Мари. – В нем один килограмм. Сбор урожая будет только в середине лета.

– Излишки нашего абсолюта жасмина уже обещаны, мадемуазель Шанель. – Тон старика был грубым.

Холодная улыбка исчезла с лица Коко.

– Весь абсолют? Даже после сбора урожая?

– Все, что мы не используем.

– У вас есть контракт?

– Я дал слово.

– Кто покупатель?

– Вас это не касается, но я могу вам сказать. – Его взгляд уперся в Коко. – Я слышал, что ваш человек вчера был в Грассе и пытался приобрести контракты на жасмин. Мой друг сказал, что он был настойчив. Но, как вам должно быть известно, мы все привыкли иметь дело с господином Вертхаймером.

В комнате стало тихо. Запах вдруг стал удушающим. Коко скрестила руки на груди, чувствуя, как колотится сердце, когда фермер добавил:

– Возможно, вы об этом не знали, но господин Вертхаймер уже забронировал урожай в Грассе, и у нас тоже.

Коко изо всех сил пыталась справиться с собой. Она поняла, что этим и объясняется тот прием, который ждал Прюдона в Грассе. Но, возможно, еще не поздно. Она предложит больше денег, чем Пьер, по крайней мере, вот этому фермеру. Это даст сигнал остальным. И это только начало.

– Я заплачу восемьдесят тысяч франков за полную емкость, которая у вас есть сейчас. – Это было щедрое предложение, выше, чем цены в Грассе, выше, чем хитрый бизнесмен Пьер Вертхаймер предложил бы мелкому фермеру в Провансе. – И столько же за килограмм вашего будущего летнего урожая, за все излишки, которые вы не планировали использовать.

– Странно, что вы пытаетесь обойти вашего партнера.

– В настоящий момент у нас разные интересы. – Коко смахнула пылинку с рукава. – Предложенной мной суммы хватит, чтобы инвестировать в вашу собственность и расшириться. Достаточно, чтобы удвоить размер вашей земли и вашей будущей продукции, месье.

Рука Бесса отпустила плечо дочери.

– Как я уже сказал, жасмин продан.

– Девяносто тысяч. – Почти вдвое больше рыночной цены.

– Уберите ваши деньги, – рявкнул Бесс. – Вы как будто не понимаете, мадемуазель. Я дал слово. Это дело чести.

– Сто тысяч франков за килограмм, месье Бесс. – Он будет дураком, если откажется.

Он отступил назад и покачал головой.

– Полагаю, наш разговор окончен.

Осознав слова Бесса, Коко уставилась на него, изучая глубокие морщины на лбу, вертикальные складки между бровями, темные круги под глазами и запавшие щеки. Как он мог отказаться от такого предложения? Жизнь мелкого парфюмера не могла быть легкой, когда клиентам, ожидавшим следующего хода Гитлера, было не до парфюмерии.

– Прошу вас. Вам пора уйти.

Коко развернулась и быстро направилась к выходу. Она пересекла двор и прошла вдоль стены дома до машины с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Увидев ее, Жак выбрался из машины и поспешил к пассажирской дверце, чтобы открыть ее. Коко хватала ртом воздух, она никак не могла вдохнуть полной грудью. Ей пришлось прижать руки к груди, чтобы усилием воли заставить сердце биться медленнее. Жак завел мотор.

«Пьер получит жасмин и выиграет. Матерь Божия, святая Тереза Маленький цветок, молитесь обо мне. Пьер все у меня отберет».

Потянувшись к сумочке, она вытащила из внутреннего кармана маленькую потертую карточку. Края обтрепались, но она никогда с карточкой не расставалась. На ней было написано, что она католичка, и эта карточка гарантировала, что, когда ее не станет, в церкви святой Магдалины в Париже по ней прочтут поминальную мессу.

Коко держала карточку в руках, и сердцебиение постепенно замедлялось. Наконец-то ее легкие получили желанный воздух, она снова могла дышать. Откинувшись головой на подушки, Коко обмахивала лицо рукой. Но когда автомобиль проезжал под аркой и выезжал на дорогу, Коко все еще чувствовала боль от встречи с Ури Бессом.

Она так устала от событий этого дня. Она должна помнить, кто она такая, кем она стала. Она Коко Шанель. Закрыв глаза, она увидела себя спускающейся по зеркальной лестнице на улице Камбон в тот день, когда был выпущен № 5. Она держала в поднятой руке прямоугольный флакон с янтарными духами. Простой дизайн был ее собственным. Внизу в шоу-руме засверкали вспышки репортеров.

Коко вспомнила, как ей тогда удалось придумать единственную фразу для прессы, идеальную, но которая прозвучала как импровизация. Эту фразу должны были запомнить все и постоянно цитировать.

Когда репортеры начали выкрикивать свои вопросы, она рассмеялась и легко и непринужденно произнесла продуманную фразу, словно спонтанную: «Женщина без Chanel № 5 – это женщина без будущего».

Как и все остальное в ее жизни, эти слова были тщательно срежиссированы.

Но когда они проезжали по деревушке Флёр, улыбка Коко погасла. Потому что теперь ей нужно было найти другой способ защитить свое будущее.

Глава шестая

Из Канн в Париж

Весна 1940 года

На другое утро Коко уже сидела в своем купе в «Голубом экспрессе», который курсировал между Лазурным Берегом и Парижем. Она прижалась лбом к оконному стеклу и смотрела на пролетавшие мимо деревья, фермы, коров, дома и городишки. С момента получения письма из Нейи ее не покидало ощущение, что времени у нее ничтожно мало. Сколько осталось до того, как Пьер воскресит бизнес в Америке, украв у Коко формулу? Несколько недель? Несколько месяцев?

Вытащив из кармана носовой платок, Коко промокнула слезы на щеках, сердясь на себя за слабость. Нет, она не станет упиваться жалостью к себе. Это не первая битва, которую она вынуждена вести со своим партнером. Что ж, на этот раз она его прикончит. Коко уронила платок на колени, охваченная новой решимостью. Она рассмотрит все варианты.

Когда поезд остановился на Лионском вокзале в Париже, Коко и Алиса оказались среди густой толпы. Люди толкались, отпихивали друг друга в отчаянном желании сесть на поезд, идущий на юг. На платформе Коко велела носильщику идти вперед с багажом и прокладывать им путь в этом жужжащем улье. Они с Алисой двинулись следом.

Голубой «Роллс-Ройс» Коко ждал их у входа на вокзал. Она выбрала цвет автомобиля как дань «Голубому экспрессу» с его голубыми спальными вагонами с золотой отделкой. Ее шофер Эван, работавший у нее много лет, открыл пассажирскую дверь и помог сначала ей, а потом Алисе сесть в машину. Затем он погрузил чемоданы в багажник.

– Из-за чего такое столпотворение, Эван?

– Говорят, немцы на подходе, мадемуазель.

Улицы, по которым они ехали от вокзала до отеля «Риц», оказались запружены легковыми автомобилями и грузовиками, медленно двигавшимися по направлению к ведущим на юг шоссе, подальше от города. Когда они наконец добрались до Вандомской площади, «Роллс-Ройс» встал в очередь из автомобилей. Эван не стал глушить мотор, положил локоть на открытое окно и объявил, что им, судя по всему, придется подождать. Коко свирепо посмотрела на вереницу автомобилей, ожидавших своей очереди, чтобы подъехать ко входу. Справа от нее стеной стояли мужчины, женщины, дети, домашние питомцы, коробки, сундуки и чемоданы, еле-еле двигаясь по направлению к гостинице.

Вспомнив толпы в Каннах и на вокзале, Коко подалась вперед и похлопала Эвана по плечу.

– Даже здесь?

– Они из северных пригородов и городов, – ответил шофер. – Бегут от бошей.

Коко застонала, откинулась на спинку сиденья и поймала его взгляд в зеркале заднего вида.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Да, мадемуазель.

Эван выехал из очереди, рванул вперед и влез перед другим автомобилем, поставив машину у самого входа в «Риц». Коко проигнорировала звуки автомобильных сигналов. Эван заглушил мотор и поспешил на помощь Коко.

– Эй! – крикнул водитель авто, оказавшегося за ними. – Эй вы там! За кого вы себя принимаете? – Но когда два швейцара, стоявших у входа, бросились навстречу Коко, мужчина замолчал и стукнул кулаком по капоту.

– Поставь машину в гараж, – приказала Коко Эвану, кивком поприветствовала каждого из швейцаров, не обращая ни малейшего внимания на разъяренного мужчину. – А потом принеси багаж ко мне в номер.

Просторный холл гостиницы был полностью оккупирован членами множества семей – мужчины, женщины, дети, казалось, занимали каждый свободный дюйм. Они сидели на диванах, в креслах, на стульях, некоторые умудрились втиснуться в кресло вдвоем или даже втроем. Коко прошла мимо людей, сидевших на полу и даже на широкой изогнутой мраморной лестнице, вытянув ноги и опершись спиной на чемоданы.

Коко оглядела открывшуюся ей сцену, мысленно подсчитывая урон, нанесенный прекрасным гобеленам и коврам, бархатным сиденьям и резным столикам из красного дерева, изящным стеклянным лампам. Одеяла, подушки, корзины для пикника, детские игрушки – все это было разложено у главного входа в отель «Риц».

Но она слишком устала, чтобы жаловаться. Остановившись у стойки портье, Коко обратилась к единственному мужчине, которому в тот момент доверяла.

– Жерó, я дома.

Старший портье поднял на нее глаза, кивнул и тут же повернулся к человеку, стоявшему перед ним. Коко опешила: ни теплой улыбки, ни распростертых объятий в честь ее возвращения. В этой толпе мадемуазель Шанель словно бы и не существовало.

Коко наградила его тяжелым взглядом.

– Париж во время настоящей войны будет отвратительным зрелищем, – пробормотала она и принялась проталкиваться через толпу к лифтам. Алиса последовала за ней. Нажав на кнопку вызова, Коко посмотрела на свою горничную.

– Я сейчас выпью чашку очень горячего чая и съем круассан… с мармеладом. – Она никогда особо не любила горько-сладкий апельсиновый джем, который предпочитал Бой, но это вошло у нее в привычку.

Когда решетки лифта открылись и с ней поздоровался лифтер, Коко повернулась к Алисе и увидела, что девушка зевает. Она махнула рукой в сторону комнат для прислуги.

– Ничего не надо, Алиса. Иди спать. Чай мне принесет кто-нибудь другой.

Глава седьмая

Париж

Весна 1940 года

В то утро над Парижем висело зловещее облако. Служба новостей Би-би-си сообщила, что Гитлер обратил свой взор на Францию. Третий раз на неделе Ален Жобер стоял перед закрытым решеткой входом в BankLeval на авеню Ош, глядя на табличку «Закрыто», вывешенную на ней. Ален добыл для Пьера формулу № 5, но оставшаяся часть его задания требует помощи Анри Леваля, банкира Пьера, который должен был передать ему новый паспорт. Он обо всем договорился с Анри еще до отъезда из Нью-Йорка. Если немцы войдут в страну до того, как он покинет Париж, ему потребуются новые документы, бумаги с другим, менее узнаваемым именем.

И Ален, и Пьер понимали опасность этого путешествия. Они оба были евреями, которых хорошо знали в Париже. Но немцы двигались быстрее, чем они могли предположить. Семья Алена перебралась на Манхэттен семью годами ранее. И хотя Ален уже был гражданином США, проблема заключалась в том, что он оставался гражданином Франции и на него распространялись ее юрисдикция и законы.

– Ты съездишь туда и сразу вернешься, – сказал тогда Пьер.

И вот уже заканчивалась первая неделя мая, а он все еще был в Париже. Так где же Анри Леваль?

Судя по всему, банкир застрял в своем офисе в Женеве. Боши наступают, и пока что ни один из них не может ничего сделать. Алену удалось всего лишь раз поговорить с Анри по телефону, потом линии были перерезаны. Анри заверил Алена, что новый паспорт для него готов и он понимает, что паспорт нужен срочно. Возможно, Анри что-то знал такое, что нельзя обсуждать по телефону, так как большинство разговоров записывались.

Жобер вытащил из пачки сигарету «Голуаз» и, согнувшись над ладонью, сложенной горстью, зажег ее. Он выпрямился, втянул в себя дым и пошел пешком через город по направлению к своей квартире рядом с площадью Этуаль. До нее было около километра. Что ж, он застрял в Париже. Когда он приехал во Францию, Коко была на Лазурном берегу и под ногами не путалась. Пьер отлично выбрал время. Но она, скорее всего, уже вернулась, и управляющий заводом в Нейи сразу же назовет ей его имя.

Коко устроит скандал, назовет случившееся кражей. Она и не вспомнит о том, что Пьеру принадлежат и компания, и формула. Этого она никогда до конца не понимала. Ален не ладил с Коко, его выводили из себя ее вмешательство в бизнес, ее взрывной темперамент. Но это проблема Пьера, а не его.

Жобер свернул за угол и увидел красивую женщину. Он с удовольствием смотрел, как она идет ему навстречу, покачивая бедрами и слегка размахивая руками. Она была одета в костюм, похожий на творения Коко – короткая юбка, короткий жакет, мягкая ткань обнимала ее бедра и грудь.

Коко одобрила бы такой образ, пусть даже он разил наповал, особенно дополненный короткими белыми перчатками и жемчугом. Красный берет, скрывавший волосы, был надет под задорным углом. Ален встретился с ней глазами, но она лишь коротко улыбнулась и торопливо прошла мимо. Он вздохнул. Как все изменилось! Годом раньше она бы замедлила шаг и посмотрела на него.

Недалеко от площади Этуаль Ален свернул к отелю «Наполеон» на авеню Фридланд. В маленьком баре рядом с вестибюлем, кроме бармена, не было ни души. Ален снял шляпу и сел у стойки.

– Добрый вечер, господин Жобер. Что ж, вы выбрали неудачное время для возвращения в Париж. – Бармен покачал головой, вытирая бокал изнутри и снаружи маленьким белым полотенцем.

– Я здесь примерно с неделю.

– Я думал, вы умнее. Не следовало вам приезжать. Разве вы не слышали новости? – Бармен поставил бокал на стойку и потянулся к мойке за следующим. – Если бы мне было куда уехать, меня бы уже здесь не было.

Ален пожал плечами.

– Как всегда коньяк?

– У вас хорошая память. И себе налейте.

Бармен кивнул в знак благодарности, вытащил бутылку из-под стойки, поставил на нее два стакана и налил на два пальца коньяка в каждый.

Ален поднял свой стакан.

– Ваше здоровье! – Бармен ответил тем же и, запрокинув голову, одним глотком выпил коньяк.

– В Дюнкерке было достаточно тяжело. А теперь говорят, что военные действия начались в Бельгии, – сказал бармен. – «Радио Парижа», как обычно, ничего не рассказывает о том, что происходит. Но Би-би-си сообщает, что боши идут через Арденны.

– Я не слышал об этом. – Ален отпил глоток коньяка, поставил стакан и начал выписывать им круги на стойке. – Это плохие новости. Линия Мажино не удержится. Они ее обойдут, или люфтваффе просто-напросто разбомбит ее.

Бармен кивнул.

– Возможно, это только слухи, но поговаривают, что правительство покидает Париж. – Он состроил гримасу. – Эти ублюдки не будут сражаться за нас. Вот увидите. Они сбегут в Тур или Бордо и оставят нас страдать под бошами.

*****

Ждать возвращения Леваля было не только неудобно, но и скучно. Несколько дней спустя Ален вечером сидел на террасе кафе «Купол», одного из его самых любимых. Все говорили о вторжении немцев, и парижане уже начали покидать город, направляясь на юг. Улицы были почти безлюдными, все ждали.

Потягивая пиво, Ален вспоминал хорошие времена и вечер с Летти перед самым его отъездом из Нью-Йорка в Париж по поручению Пьера. Он улыбнулся этим воспоминаниям, они отвлекали его от звуков взрывов в пригородах.

В этот вечер Париж вибрировал от страха, ужас клокотал под поверхностью городских улиц. И Ален стал думать о красивой, избалованной Летти Харлоу и других женщинах в Нью-Йорке, проплывавших по его жизни на своих прелестных облачках. Они были в безопасности в стране, защищенной океаном от ужасов войны. Ален вспомнил гнев Летти, когда он объявил, что уезжает на некоторое время, и отказался говорить, куда именно он едет и когда вернется.

Его мысли нарушили трое мужчин за соседним столиком. Они упомянули человека, которого он когда-то знал. Ганс фон Динклаге был хорошим другом Коко, насколько он помнил. Она представила этого мужчину и его жену Пьеру и Алену несколько лет назад.

В те времена фон Динклаге официально был специальным атташе при посольстве Германии в Париже, но Пьер всегда называл его пятой колонной – нацистским шпионом – или того хуже. Его жену звали Каци. И да, Пьер еще говорил, что она еврейка. Странная была пара.

Ален покосился на мужчин и расслабился. Он их не знал. Но продолжил слушать.

– Ты слышал, что я сказал? Ганс Динклаге снова в Париже.

– Думаю, это имеет смысл. – Раздался смешок. – Он здесь для того, чтобы приветствовать солдат. Мне он никогда не нравился.

– Дамы будут счастливы его видеть. И моя жена тоже.

Динклаге был высоким красивым блондином с внешностью бонвивана, насколько помнил Ален. Он взял стакан с пивом и обнаружил, что тот пуст. Он поставил стакан на стол, закурил сигарету и снова прислушался.

– Ты прав. Брак никогда не останавливал Динклаге. И у него куча денег.

– Он работал в гестапо еще в 1938 году.

– В самом деле?

– Не верю. – Мужчина, вступивший в разговор, невнятно произносил слова. – С Динклаге было все в порядке. Свой парень. Определенно умел устраивать вечеринки. – Он сделал знак официанту.

– Послушайте. – Мужчина, сидевший ближе всех к Алену, понизил голос, и Жоберу пришлось напрячь слух. – Все умные люди тогда знали, что Динклаге шпион, работал он в гестапо или нет. Мой приятель из ИнтерПресс получил эту информацию прямиком из Второго управления. – Он замолчал, когда подошел официант с новой бутылкой вина, поставил ее на стол и забрал пустую.

– Вы же никогда не видели, чтобы он работал, верно? – Остальные как будто с ним согласились. – Тогда откуда у него большая квартира? Тысяча франков в месяц, не меньше, и это до того, как франк упал.

– Я слышал, что у него еще и вилла на побережье в Санари-сюр-Мер.

– А помните его маленький серебристый двухместный автомобиль? Дамы были от авто без ума. Я всегда думал, что моя жена немного потеряла рассудок.

– Что ж, вилла в Санари – это достаточно удобное место, если ты шпион, так как наши военно-морские базы расположены совсем рядом, в Тулоне.

– Интересно, тот автомобиль все еще у него?

Ален услышал достаточно. Оставив на столике несколько банкнот, он встал. Ему следует быть осторожным, раз приехал старый друг Коко. Она уже знает, что это он похитил формулу с завода в Нейи, и без раздумий сдаст его кому-нибудь вроде Динклаге, если узнает, что Жобер в городе. Хуже того, Коко точно знает, где он живет.

Часом позже в своей квартире на улице Божон Ален спрятал формулу № 5 в почти незаметный тайник между подкладкой и кожей старого потертого саквояжа. Он использовал его раньше, когда выполнял другие поручения Пьера.

Жобер надел брюки с отворотами и достойную сорочку, упаковал практичные брюки из коричневого твила, пару джемперов, твидовый пиджак, необходимое нижнее белье и носки. Уже наступил июнь, поэтому он на всякий случай добавил еще и дождевик. Бросив в чемодан старую кепку, он его закрыл. В саквояж Ален убрал подробную карту Франции и радиоприемник на батарейках, который скоро окажется под запретом, в этом он не сомневался. Закрыв и заперев все окна, Жобер выключил свет, надел мягкую фетровую шляпу, запер дверь и ушел.

Спустя несколько часов Ален уже снял маленькую квартиру на Левом берегу неподалеку от Сорбонны, в восьми кварталах от Сены. Две комнаты на третьем этаже в доме без лифта, ванна в конце коридора. Тут он был просто американцем по имени Ален. Возможно, соседи заподозрят в нем еврея, но наверняка они этого знать не будут. Хозяин ничего не сказал, он был рад получить деньги.

Ален бросил чемодан на пол, саквояж поставил на стол. В квартире воняло мочой, дешевым виски и мышами. Бежевая краска на голых стенах облупилась. В передней комнате стояли стул, маленький стол, плита с кастрюлей на ней и неработающий ледник. В задней комнате на полу лежал голый матрас. В каждой комнате с потолка свисала электрическая лампочка.

Он пощелкал выключателями – обе работали – и снова выключил свет. На улице уже стемнело, незачем становиться мишенью. Окна квартиры выходили на улицу, оба были занавешены полосами хлопчатобумажной ткани, вероятно, оторванными от старой простыни. По бокам были пришиты крючки, чтобы открыть и зацепить «занавески». Сойдет, пока он будет ждать возвращения Анри Леваля из Швейцарии, а потом он отсюда уберется.

Сняв рубашку, он повесил ее на спинку стула. Закурил, подтащил стул к окну и задернул штору, поставил приемник на пол и включил его. Вечер был жаркий, но дул легкий ветерок. В воздухе висела дымка, скрывающая звезды, сквозь которую пробивался лунный свет. В городе было затемнение, весь свет приглушен.

Приемник ожил, затрещал. Это было статическое электричество, а потом… Блицкриг!

Ален застыл, затушил сигарету и подался вперед, вслушиваясь. Би-би-си сообщала, что восьмого мая этого года немецкие войска ударили, словно молния. Они прошли через Арденны и вошли в Голландию. Ален слушал около часа, пока не приобрел твердую уверенность в том, что боши избегают Франции. Во всяком случае, пока.

Но спустя два дня, когда Ален коротал время в баре отеля «Наполеон», его облегчение растаяло как дым, когда зазвонили колокола ближайшей церкви. Им почти сразу же начали вторить колокола других церквей по всему городу. Это было зловещее предупреждение парижанам. Бармен застыл. Он встретился взглядом с Аленом, когда засигналили автомобили на улице, на площади Этуаль, на прилегающих улицах и на Елисейских полях. К этой какофонии присоединились голоса. Полицейские кричали, свистели. Под окном бара вскрикнула женщина.

Ален повернул голову, когда в вестибюль отеля торопливо вошли с улицы двое мужчин. Это были бизнесмены в костюмах и галстуках с атташе-кейсами в руках. Они кричали, жестикулировали и сразу направились к стойке.

– Вы слышали? – спросил один из них, буквально падая на барный табурет рядом с Аленом и глядя на него широко раскрытыми глазами.

Бармен посмотрел на него.

– Что там случилось?

Другой бизнесмен сел с другой стороны от Алена. Он кинул свою шляпу на барную стойку и вытер лоб рукой.

– Они направляются к нашим границам и дальше на равнины. Это война. Они раздавят Шартр, мы будем следующими. – Он понизил голос: – Париж следующий.

– Готов поспорить, что они уже пересекли границу. – Первый бизнесмен вытащил носовой платок из кармана и вытер капельки пота над губой. – Чистый виски всем, – сказал он и бросил взгляд на Алена.

Бармен поблагодарил и потянулся за стаканами.

– Послушайте, наша пехота их остановит.

– Так вы ничего не знаете? – мужчина развел руками. – Би-би-си только что сообщила новость. Правительство объявило Париж открытым городом. Мы легкая добыча, господа. Мы беспомощны. У нас не будет защиты, когда придут боши. – Он взял стакан у бармена и залпом выпил виски.

Глава восьмая

Париж

Весна 1940 года

На другой день после возвращения в Париж Коко проснулась и увидела Париж в дыму. Здания на другой стороне Вандомской площади были затянуты серой дымкой и выглядели словно тени. Откинув одеяло, Коко подошла к окну и прижалась лицом к стеклу. За окном летел пепел. На площади у стоянки такси собралась толпа: мужчины, женщины, дети, с чемоданами, коробками и домашними питомцами.

– Что происходит?

Алиса встала за спиной хозяйки и тоже смотрела на людей внизу.

– Я не знаю, мадемуазель.

Алиса быстро помогла Коко одеться.

Внизу она увидела Жеро. Он был на своем обычном месте за стойкой портье. Казалось, он никогда не спал. Коко встала у стойки, рассматривая по-прежнему переполненный людьми холл отеля.

– Что происходит?

Жеро мрачно посмотрел на нее.

– Правительство бежит из Парижа в Тур, мадемуазель. И кажется, что, несмотря на разногласия, все хотят сопровождать тиранов. Магазины, кафе, булочные и даже наши памятники, все закрывается. – Он посмотрел на швейцаров у входа в отель, старавшихся сдержать натиск очередной толпы. «Риц» был переполнен.

– Правительство уезжает? – ошеломленно переспросила Коко. – Но почему они бросают нас и куда едут? И откуда весь этот дым? Город горит?

Жеро посмотрел на нее.

– Наше прекрасное правительство решило, что Париж не будут защищать от врага. Солдаты жгут запасы бензина на подступах к городу. – Он отвернулся и надул щеки. – А дипломаты перед отъездом жгут документы.

– Ну что ж, я полагаю, странная война все-таки стала настоящей. – Но ей не было страшно. Коко Шанель в Германии любили. И в глубине души она не верила, что немцы возьмут Францию. Они же проиграли в мировой войне.

Но все же следовало принять кое-какие меры предосторожности. Покончив с легким завтраком за своим обычным столиком у окна в углу ресторанного зала отеля, Коко прошла по улице Камбон до Дома Шанель, как делала это почти каждое утро, когда бывала в Париже. Продавщица, одетая в темно-синий костюм и белоснежную блузку, как того требовал дресс-код, открыла дверь при приближении Коко.

– Доброе утро, мадемуазель, – поздоровалась она, когда Коко вошла в Дом и скользнула в облако № 5, который девушка распылила перед ее приходом. Над головой сверкали хрустальные люстры, мраморные плитки блестели под ее туфлями на невысоких каблуках, когда Коко проходила мимо стеклянных витрин с драгоценными украшениями и бижутерией, шарфами, ремнями и рядами поблескивающих флаконов с № 5.

Это было то, что осталось из ассортимента Дома. Ступив на изогнутую мраморную лестницу и оказавшись среди зеркал, смотрящих друг на друга с противоположных стен, периферическим зрением Коко увидела свои бесконечные отражения. В глубине души она улыбнулась. Зеркала подтвердили, что она реальная, что она существует.

Шарль Прюдон, ломая руки, ждал ее наверху лестницы. Он приветствовал Коко легким поклоном.

– Как хорошо, что вы вернулись. Вы слышали, мадемуазель? Худшее оказалось правдой. Они идут сюда.

– Соберите всех, – приказала Коко, проходя мимо него и направляясь через ателье к своим личным комнатам. Он шел за ней следом. – Не думаю, что вы правы, но на всякий случай мы должны подготовиться.

На это он ничего не ответил и шел за Коко, раздававшей четкие инструкции.

– Опустите металлические жалюзи на окнах. Пусть девушки уберут все с витрин в магазине. Нужно все упаковать в бумагу и солому. Украшения, флаконы с духами, сумки, ремни – все это необходимо завернуть в три слоя бумаги, а потом поместить в солому. Вот так. – Она жестами показала, как это нужно сделать.

– Потом все нужно сложить в кладовой. – Коко остановилась на пороге своих апартаментов и повернулась к Прюдону. – В конце дня, когда мы будем уходить, кладовую следует запереть. Также вы закроете и запрете решетки на дверях. – Она подняла палец. – Никто не уйдет до тех пор, пока я лично не увижу, что все надежно убрано и закрыто.

– Кое-кто из сотрудниц просит отпустить их пораньше, мадемуазель. У них семьи…

Она подняла брови.

– Разумеется, нет. Это не обсуждается. Все останутся до тех пор, пока все три этажа не будут очищены, а товары не будут надежно упакованы и заперты. – Коко строго посмотрела на Прюдона. – Это ясно?

Директор сложил руки и сцепил их под подбородком.

– Да, мадемуазель.

Коко отвернулась и открыла дверь. Ей не терпелось остаться одной. Чувствуя, что директор Прюдон продолжает стоять на пороге, она помедлила, но все же повернулась к нему.

– Вы давите на меня, месье директор! – У нее разболелась голова. Коко нахмурилась. – Что ж, если у них маленькие дети…

– Да, но таких немного.

– Хорошо. Все те, у кого есть маленькие дети, могут уйти сейчас. – Она посмотрела в глаза Прюдону. – Но остальные должны остаться и помочь. Вы меня поняли?

– Да, мадемуазель, разумеется.

Когда Коко закрыла за собой дверь, в квартире ее встретила блаженная тишина. Звуки с улицы приглушали плотные шелковые шторы и гобелены. Она прошла через коридор в гостиную, по пути коснулась каждой коромандельской ширмы. Большинство из них были подарены ей Боем.

Опустившись на длинный мягкий бежевый диван, Коко скинула туфли, откинулась на угловые подушки и подняла ноги повыше. Достав из серебряной коробки на столике сигарету «Житан», она закурила. Ее апартаменты в «Рице» предназначались только для нее, они были ее личным пространством. А эта роскошная квартира была ее лицом, которое она демонстрировала миру, когда ей этого хотелось. Тут она встречалась с репортерами или принимала клиенток и друзей, иногда занималась бизнесом, а порой просто отдыхала.

Коко смотрела на окружающую обстановку с удовольствием женщины, которая больше не зависит от мужчины, чтобы жить хорошо. Но это был и взгляд бедного отчаявшегося ребенка, который все еще жил внутри нее. Несколько минут ее взгляд касался красивой мебели в восточном стиле, сотканных вручную ковров со сложным орнаментом из Персии и Китая, ярких ширм, плодов из хрусталя, аметиста и розового кварца, свисающих с люстр над головой.

Она смотрела на прекрасные вещи, которые собирала долгие годы, на скульптуры и картины, украшавшие комнаты, изысканные венецианские маски, предметы искусства из золота, серебра и оникса, драгоценные шкатулки. Как и на лестнице, зеркала в квартире усиливали свет и множили отражения окружающей ее красоты.

Как в библиотеке Этьена или в библиотеке Боя, тут были поднимавшиеся до потолка полки книг в кожаных переплетах с тисненными золотом названиями на корешках. Большинство этих книг когда-то принадлежали Бою. При мысли о нем на лице Коко появилась улыбка. Она прочла почти все эти книги и многие другие, чтобы впитывать и узнавать, как научил ее Бой.

Вся эта роскошь, вся красота, все, на что она потратила жизнь, теперь оказалось в опасности.

Учитывая то, что творилось в городе, времени было мало. Ей не следовало ждать ответа на письмо, которое она отправила из «Ла Паузы» своему адвокату несколькими днями ранее. Она немедленно позвонит Рене де Шамбрену и потребует с ним встречи не позднее следующего дня. Коко подошла к телефону на письменном столе, стоявшему за ширмой в углу комнаты. Она сняла трубку, дождалась ответа оператора и назвала номер. Присев на край стола, Коко стала ждать соединения.

Секретарь Рене сообщила ей, что адвокат на юге Франции, консультирует премьер-министра и его кабинет по поводу дипломатической ситуации. Нет, она не знает, когда он вернется, особенно учитывая то, что немцы близко. Нет, не завтра. Возможно, через несколько недель или даже больше. Телефонные линии за пределами города уже перерезаны.

Коко медленно положила трубку на рычаг. Ей оставалось только ждать. Она принялась ходить взад и вперед по комнате, постепенно осознавая реальность войны.

Каждая секунда ее бездействия – это подарок Пьеру Вертхаймеру. Ни одна женщина не может получить свое место в мире даром. Безопасность – это все. Нет ничего важнее, даже любовь не так важна. Она рано усвоила этот урок с Боем Кейплом.

Глава девятая

Руайальё

1905 год

Я со смехом отбросила волосы назад, когда Флост галопом влетела во двор замка, опередив Боя.

– Мне в самом деле нужен компаньон по верховой езде, чтобы он не отставал от меня, – крикнула я ему.

Он улыбался, когда спешивался, и отдал поводья конюху.

– Ты рисковала, когда прыгала через изгородь, Коко. – Бой обошел мою лошадь и помог мне спешиться. – Я позволил тебе выиграть, бесстыжая девчонка. Но я вижу, что только разжег твое безрассудство. В следующий раз мы будем ездить по кругу.

– Объездка лошадей? Да, это тебя вполне устроит.

– Я серьезно. – Он взял меня за руку и повел в замок. – Я не хочу тебя потерять. – От этих слов у меня потеплело на сердце.

Из вестибюля с сияющим полом из древесины грецкого ореха широкая мраморная лестница поднималась на второй этаж. Там находились моя спальня, спальня Этьена и апартаменты Эмильенны, прекрасной Эмильенны, в прошлом любовницы герцогов королевской крови и даже королей. Теперь она стала любовницей Этьена и поселилась в Руайальё, что меня вполне устраивало. Я оставалась подружкой Этьена, его особым другом. Остальные семь спален наверху предназначались для гостей.

Лестницы на третий этаж, где жили слуги, располагались в дальнем конце каждого крыла замка, по одной лестнице с каждой стороны. Мы стояли в вестибюле, слева от нас находился бальный зал, справа располагалась гостиная, за ней салон, потом большая столовая, а за ней более уютная обеденная зона меньшего размера. В задней части замка были кухни и кладовые.

Это был мой дом. Так уверял меня Этьен. Какой же наивной я была. В то утро мы с Боем направились в заднюю часть замка и проходили мимо распахнутых дверей в бальный зал. Я удивилась, увидев, что ковры скатали и поставили лестницы-стремянки. На них стояли рабочие, балансируя на последней ступеньке, и развешивали гирлянды из плюща по всему потолку. В плющ были вплетены цветы и яркие ленты. Цветы украшали и люстры. Я остановилась в проеме дверей и всплеснула руками.

– Как красиво! – воскликнула я, вдыхая сладкий аромат, плывущий из зала. Меня охватило возбуждение. Если это были приготовления к балу, то повод должен был быть особенным.

Бой продел руку под мой локоть и попытался увести меня. Но я как будто приклеилась к полу, разглядывая великолепное помещение с высоким потолком. Солнечный свет лился через ряд двойных стеклянных дверей. По залу сновала армия горничных, вытирая, полируя, расставляя на столах серебряные подсвечники, хрусталь и фарфор. Столы были накрыты белоснежными скатертями, свисающими складками до самого пола.

С громким вздохом Бой выпустил мою руку, и я сунула руки в карманы бриджей. Я позаимствовала их у Боя и обрезала до нужной длины. Когда Бой это заметил, он очень удивился.

– У нас сегодня званый вечер? – спросила я. – Этьен ничего не говорил об этом, и мне нечего надеть. Мне придется одолжить что-нибудь красивое у Эмильенны.

– Коко, – пробормотал Бой, отворачиваясь. – Мне жарко, я устал. Давай посидим на террасе, там прохладно, и попросим принести нам холодной воды и печенья.

Я пошла за ним и поспешила его догнать. Мы прошли мимо библиотеки, потом мимо кабинета Этьена и вышли на террасу. Эмильенна уже была там. Она стояла у балюстрады и смотрела, как конюхи тренируют лошадей.

Я обратила внимание на то, что на ней длинное атласное, туго затянутое в талии платье с пышной юбкой в зеленую и темно-красную полоску, которое мне не нравилось. Это платье она обычно надевала для путешествий.

Волосы она убрала под широкополую шляпу, украшенную традиционным нагромождением искусственных фруктов и цветов. Платье и шляпа были тяжелыми и некомфортными. Одна перчатка уже была у нее на руке, другой она похлопывала себя по ладони. Эмильенна повернулась к нам.

– Ты уезжаешь? – удивилась я и тут же заметила, как они с Боем переглянулись. Что-то между ними происходило. Во мне вспыхнула ревность.

– Когда ты уезжаешь, Эмильенна? – спросил Бой. На меня он даже не посмотрел.

– Не раньше чем через час или около того, – ответила она.

– Хорошо. – Бой подошел к свободному креслу. Это был шезлонг, предназначенный для отдыха и солнечных ванн.

Эмильенна кивнула и направилась к двери.

– Я подожду в библиотеке, – сказала она.

Я посмотрела ей вслед, и когда Эмильенна вышла, я повернулась к Бою и удивленно подняла бровь.

– Это что сейчас было?

Вытянувшись на шезлонге, Бой затенил глаза рукой и странно посмотрел на меня. Он похлопал по месту рядом с собой.

– Сядь со мной рядом, Коко. Нам надо поговорить.

Я услышала напряжение в его голосе. Это было первое предупреждение. Мне показалось, что тень нашла на солнце, но я умела скрывать свои чувства.

– Вы двое деликатны, как фейерверк, – заметила я со смешком. – Вы с Эмильенной неожиданно влюбились друг в друга? Поделись со мной тайной. – Говоря это, я шла к нему, но на полпути остановилась и вместо того, чтобы сесть рядом с ним, устроилась на соседнем кованом стуле, повернув его так, чтобы видеть выражение лица Боя.

Он мгновенно сел и перенес ноги так, чтобы сидеть лицом ко мне. Бой протянул ко мне руки и взмолился:

– Дорогая, пожалуйста, иди сюда.

Я промолчала.

Зажав руки между коленями, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Коко… – Я сжалась, услышав его тон. – У нас небольшая проблема. Жена Этьена, графиня Бальсан, приезжает сегодня днем со своим окружением.

– Что? Сюда? – Я вцепилась руками в сиденье стула. Когда я впервые приехала в Руайальё, Этьен ясно дал мне понять, что они с женой живут раздельно, его жена выбрала для проживания Лион и еще ни разу не была в этом замке, всего лишь одном из многочисленных домов Этьена. Я решила, что, как и большинство светских жен, графиня предпочитает смотреть в другую сторону.

Я подтянула ноги к груди, обхватила руками колени и недоверчиво посмотрела на Боя.

– Это правда?

Он кивнул.

– Завтра вечером они с Этьеном принимают гостей. Это будет бал и банкет в честь их племянницы, дочери ее сестры. Как сказал Этьен, девушка только что обручилась.

– Но почему здесь?

Бой пожал плечами.

– Из-за местоположения, я полагаю. Племянница живет в Париже.

А я как же? Мне придется встретиться с его женой? Я была ошеломлена. Следующие слова Боя потрясли меня.

– Ты не пойдешь на бал, Коко. Это непозволительно.

Общество такого не позволяет.

Я услышала голос монахини: «Только хорошим, чистым девочкам разрешено есть, Габриэль».

Мне было больно, я чувствовала себя униженной. Мне вдруг стало холодно и одиноко. Злые слова рвались наружу. Я уже было собралась дать им волю и зло прищурила глаза, когда внутренний голос предупредил меня: если я допущу столкновение наших миров, моего и Боя, между нами все может измениться. И вместо того чтобы разразиться гневной тирадой, я встала, сцепила руки за спиной и подошла к балюстраде, чтобы скрыть слезы, щипавшие мне глаза.

Я слышала, как Бой встал с кресла и направился ко мне. Я моргнула, чтобы остановить слезы. Из бального зала доносились разговоры и смех, мужчины флиртовали с девушками. Бой положил руки мне на плечи и развернул меня к себе. Я опустила голову. Он притянул меня ближе, и я прижалась щекой к его груди. Не Бой придумал правила общества, сказала я себе. Такова жизнь. Он любит меня. Когда-нибудь мы поженимся, и все станет правильно.

– Что я должна делать? – пробормотала я.

Отодвинув меня на расстояние вытянутой руки, Бой посмотрел на меня с грустной полуулыбкой и нежно убрал локоны с моего лба.

– Подожди здесь минуту, Коко. Я приведу Эмильенну, она хочет с тобой поговорить.

Я кивнула, но, когда Бой ушел, повернулась спиной к двери и прижала кулаки к дрожащим губам.

Через несколько минут меня окликнул спокойный голос. Я обернулась и увидела стоявшую у дверей Эмильенну. Бой ушел. Отодвинув юбку в сторону, она села на стул.

– Бой попросил меня поговорить с тобой, – начала она. – Он тревожится, что тебе будет больно, и, как большинство мужчин, – она подняла глаза к небу, – он не может заставить себя сказать правду. Поэтому он попросил меня объяснить.

Я стояла молча. Во мне поднималось знакомое чувство страха. Я ощутила подобный страх несколько месяцев назад, когда Флост в последний момент затормозила задними ногами и отказалась брать препятствие. Я уже поднялась в седле и от резкого толчка перелетела через ее голову. В ту долю секунды, пока я летела на землю, я уже предчувствовала ужасную боль, которую вот-вот испытаю.

Эмильенна все поняла по моим глазам.

– Сядь, Коко, – попросила она, складывая руки на коленях.

Я сжала губы, уперла руки в бедра. Я не собиралась облегчать ей задачу.

– Нет, спасибо.

Эмильенна со вздохом откинулась на спинку стула.

– Ты наверняка понимаешь, дорогая, почему ты не можешь остаться в Руайальё в эти выходные, так как скоро приезжает жена Этьена.

– Но это мой дом, Этьен ведь обещал. В Руайальё я чувствовала себя в безопасности.

Она покачала головой.

– Ты, разумеется, знаешь, что мы, дамы полусвета, не можем встречаться со светскими дамами. Ни тебя, ни меня не принимают семьи и друзья наших любовников.

Я покраснела от оскорбления, но все же пожала плечами.

– У меня нет ни малейшего желания встречаться ни с женой Этьена, ни с ее друзьями. Я буду кататься верхом.

– Так нельзя.

– Я так решила. – Мой голос звучал ровно, но я поняла ее слова и ощущала острую боль от унижения. А потом на меня накатила ослепляющая ярость, направленная на весь мир и общество, на его несправедливые правила, на Этьена, на Эмильенну и на Боя тоже. Я подошла к балюстраде, резко развернулась, оперлась на нее и скрестила руки на груди, мысленно представляя скучных молодых девушек, которые оккупируют Руайальё в эти выходные в поисках мужа. Они будут искать такого, как Бой Кейпл.

– Не глупи, – утомленно сказала Эмильенна. – Ты любовница Этьена, не друг и не ребенок.

Я не спала с Этьеном с того момента, как мы с Боем полюбили друг друга. Я открыла было рот, собираясь запротестовать, но она подняла руку, призывая меня к молчанию.

– Если ты будешь настаивать на том, чтобы остаться, ты поставишь его в трудное положение, и Боя тоже. – Она натянула вторую перчатку, которую держала в руке, и принялась разглаживать палец за пальцем. – И, разумеется, если ты останешься, тебе придется спать на третьем этаже с прислугой, пока гости не уедут. Питаться ты будешь в кухне вместе со слугами.

– Я не буду.

– Таковы правила. – Эмильенна встала, поправила шляпу кончиками пальцев. – Ты не сможешь ездить верхом. Тебя вообще не должно быть видно. – Наши глаза встретились. – Потому что, если это случится, дорогая, Этьену придется попросить тебя уехать. В том случае, – добавила она, глядя мимо меня, – если ты будешь настолько глупой, что останешься.

По моей щеке покатилась слеза, и я сердито смахнула ее.

– Это всего лишь выходные.

– Мне некуда идти. – Мне было неприятно, что мой голос дрогнул.

– Бой сказал, что ты можешь остановиться в его квартире на бульваре Мальзерб в Париже.

– Одна?

Эмильенна подняла бровь.

– Разумеется. Бой остается на бал. Если он уедет с тобой, будет скандал. – Заметив выражение моего лица, она добавила более мягким тоном: – Он беспокоился, что ты не поймешь.

Когда я услышала эти слова, у меня как будто камень лег на душу. Бой доверился Эмильенне. Была и еще одна проблема. Когда она расскажет о нас Этьену, я могу потерять место в Руайальё, мой дом.

Как будто прочитав мои мысли, она сказала:

– Не бойся, Коко. Хранить секреты – это мое ремесло. – Бросив взгляд на свои золотые с изумрудами часы на запястье, недавний подарок Этьена, Эмильенна подошла ко мне, взяла под руку и попробовала увести меня к двери. – А теперь у тебя есть десять минут, чтобы собрать вещи. Я пришлю кого-нибудь за твоим багажом.

Когда наша карета катилась к воротам Руайальё, я увидела, как Бой выезжает из конюшни на своем жеребце. В нашу сторону он не смотрел.

Эмильенна похлопала меня по руке.

– Не беспокойся, скоро вы снова будете вместе. Он сожалеет, что все так устроено. Говорит, что любит тебя. И ты можешь верить Бою Кейплу.

Я молча смотрела на дорогу. Я могла бы сразу догадаться, уже тогда.

Глава десятая

Париж

Лето 1940 года

Несколько дней спустя Коко, выйдя из ресторана, остановилась у стойки портье. Жеро поднял глаза от радиоприемника.

– Люфтваффе, – сказал он. – Помяните мое слово, мадемуазель, они скоро будут здесь.

– Но наши войска сражаются. Они их не пропустят.

Жеро покачал головой.

– Танки вермахта – это для нас слишком. Они прокладывают себе путь к Парижу, сминая нашу пехоту. Они уничтожают поля, ровняют с землей деревни. Говорят, бои ожесточенные.

Коко вскинула брови.

– Сколько еще у нас есть времени?

– Немного. Моторизованные артиллерийские и пехотные дивизии движутся быстро. И они знают, что Париж открыт и безоружен. – Портье поднял палец. – Подождите минуту. Слушайте! Что-то происходит.

Он жестом подозвал Коко, и она обошла стойку и встала с ним рядом. Они молчали, сблизив головы, и ждали, слушая потрескивание в эфире.

Наконец, из приемника раздался сильный резкий голос:

– Говорит рейхсминистр доктор Йозеф Геббельс. – Его голос оказался выше, чем ожидала Коко, и из-за помех его было плохо слышно. – От имени Германии я сегодня обращаюсь к гражданам Франции. От имени Германии, защитницы людей. – При этих словах кулак Жеро беззвучно опустился на стойку. – Парижане, ради сохранения порядка вы должны оставаться на месте! Не покидайте ваши дома, и вы будете в безопасности.

Снова помехи в эфире, а затем:

– Повторяю: ради сохранения порядка не пытайтесь бежать.

Коко медлила все эти дни, решая, уехать из Парижа или остаться. Но высокомерие рейхсминистра побудило ее действовать. Поспешно поднявшись в номер, она рявкнула на Алису:

– Мы должны немедленно ехать. Поторопись. Мы покидаем Париж.

Алиса смотрела на нее во все глаза и не двигалась с места. Коко дважды щелкнула пальцами.

– Быстро, быстро. – Девушка подпрыгнула. – Сейчас же, Алиса. У нас нет времени. Ты должна немедленно упаковать вещи. Мы отправляемся в «Ла Паузу», чтобы все это пересидеть, поэтому собери подходящий гардероб. У меня должно быть два, нет, три кофра. И возьми все мои украшения, кроме тех, которые находятся в хранилище отеля. Немцы ничего не сделают с «Рицем», они захотят сами им пользоваться. И свой чемодан тоже собери.

– Да, мадемуазель.

Вспомнив о толпе на вокзале, Коко добавила:

– Позвони вниз и скажи Жеро, что мне понадобится отдельное купе в ночном поезде в Канны. И нам нужна будет машина, чтобы добраться до станции. Скажи ему, чтобы он об этом позаботился.

– Телефоны отеля не работают, мадемуазель. Говорят, что линии перерезаны.

– Тогда сходи вниз. – Взяв флакон № 5 с туалетного столика, Коко нанесла капельку духов за каждое ухо. – Да, скажи Жеро, что кто-то должен забрать наш багаж через полчаса. Ни минутой позже. «Голубой экспресс» отходит в десять часов.

Трижды Алиса спускалась вниз, чтобы передать Жеро распоряжение Коко – немедленно забрать багаж, но у остальных постояльцев гостиницы возникла та же идея. Когда носильщик, наконец, пришел, Коко бросила взгляд на свои часы. Половина девятого, а поезд отходит в десять.

Вандомская площадь была пустынна, когда маленький голубой «Роллс-Ройс» Коко проехал ее и направился дальше вниз по Рю-де-ла-Пэ. Вечер выдался ясный, но город был затянут дымом. Алиса сидела на заднем сиденье рядом с Коко. Автомобилей практически не было, и Коко немного расслабилась. Пешеходы торопливо шли по тротуарам, мимо проезжали доверху заполненные грузовики. Хозяева магазинов, попадавшихся им по пути, заколачивали витрины, закрывали решетки перед входом.

Стояла удушливая, тяжелая жара. Когда они отъезжали от отеля, Коко настояла на том, чтобы открыть окна автомобиля, несмотря на протесты Эвана. В городе небезопасно, предупредил он. И вот теперь запах бензина и гари обжигал ее ноздри. Дым проник в машину, и вскоре белые перчатки Коко покрылись гарью. Эвану пришлось все же остановиться и поднять стекла.

На переднем сиденье рядом с Эваном стояла корзина с едой, которую Жеро заказал в кухне отеля: холодная жареная курица, ветчина, четверть круга сыра бри, свежий горячий хлеб, крекеры и бутылка охлажденного белого вина на тот случай, если вагон-ресторан будет закрыт.

– Мне сказали, что это последний поезд на юг из Парижа, мадемуазель, – предупредил Эван, когда они выезжали. – Ваше отдельное купе зарезервировано. Отправление в десять часов. В вашем распоряжении всего час и тридцать минут.

Вспомнив его слова, Коко посмотрела на часы. Восемь сорок пять. Прошло пятнадцать минут, а улицы по-прежнему были пусты. Несмотря на все предыдущие задержки, у них все еще оставалось достаточно времени, чтобы успеть на поезд.

Она вспомнила уютное спокойствие «Ла Паузы» и поняла, что ей вообще не следовало оттуда уезжать. На этот раз она оттуда не вернется, пока в Париже все не успокоится, так или иначе. Если придут немцы, они, по крайней мере, люди цивилизованные, хотя суровые и скучные. Она никогда не верила в те дикие истории, которые о них рассказывали.

Когда они свернули на авеню Оперы, оказалось, что толпа перегородила затянутую дымом улицу. Эван сбросил скорость, и «Роллс-Ройс» еле полз, пока шофер пытался проехать сквозь толпу, постоянно сигналя. Женщина, шедшая рядом с машиной, споткнулась, когда Эван вывернул руль, чтобы не наехать на велосипедиста. Она выронила корзину, которую несла, и на мостовую вывалилась одежда. Свирепо сверкая глазами на Эвана, она потрясала кулаками и кричала, пока автомобиль продвигался вперед. Сердитые лица прижимались к окнам, заглядывали внутрь, расплющив носы, некоторые осыпали их проклятиями.

– Это из-за «Роллс-Ройса» они злятся, мадемуазель, – сказал Эван, поймав ее взгляд в зеркале заднего вида. Коко кивнула, думая о забастовке рабочих, о том, как тяжело она зарабатывала на этот автомобиль, и вот теперь такое! Она содрогнулась, подумав о новой Франции, о рабочих, коммунистах и евреях, сеющих беспорядки, об отребье на улицах Парижа, жаждущем разрушать, а не строить.

Прошло еще пять томительных минут, но автомобиль все еще полз через толпу. Потом еще десять и еще. Капельки пота выступили на лбу Коко. Она высматривала впереди очертания вокзала, снова и снова смотрела на часы. Уже девять пятнадцать. До отправления поезда оставалось всего сорок пять минут. Последний поезд из Парижа.

Неожиданно автомобиль остановился.

– Что происходит, Эван? – Чтобы лучше было видно через ветровое стекло, Коко ухватилась за спинку кресла Эвана и подалась вперед.

Алиса застонала и уткнулась лицом в ладони.

– Говорят, боши насилуют женщин, а потом убивают.

– Замолчи! – рявкнула Коко.

– Вот и вокзал, мадемуазель, но посмотрите на это! – Эван указал вперед. Мужчины, женщины, дети, велосипеды, детские коляски перегораживали мостовую и тротуары, создавая непреодолимую преграду между «Роллс-Ройсом» и вокзалом. Впереди за баррикадой перед вокзалом стояли военные с оружием на изготовку. Коко увидела, как какой-то мужчина полез по стене вокзала, чтобы добраться до крыши. Когда, наконец, достиг своей цели, он выпрямился, широко расставил ноги и замахал руками. По толпе прокатился рев, людям как будто бросали вызов.

Коко повернула голову к Эвану, впервые испугавшись. Париж превратился в рычащего зверя.

– Что теперь?

Алиса ахнула, а Коко подпрыгнула, когда бородатая физиономия прижалась к стеклу рядом с ней. Круглые глаза с диким выражением уставились на нее из-под густых седых бровей. Мужчина ударил кулаком по стеклу. Коко хлопнула ладонью по стеклу, и лицо исчезло. Она снова откинулась на спинку сиденья, и Алиса, продолжая стонать, прижалась к ней. У Коко бешено заколотилось сердце. Она снова посмотрела на часы. Уже девять тридцать.

Она подалась вперед.

– Я передумала, Эван. Мы поедем в Канны на автомобиле, а не поездом…

– Я должен остаться в Париже, мадемуазель, – тут же прервал он ее. – У меня есть семья, которую надо защищать.

– О! Я понимаю.

– И потом, дороги забиты, все бегут из города. А будет еще хуже, когда заправки закроются.

Коко выпрямилась, разгладила юбку. Он прав насчет бензина.

– Что ж, ладно. И как же нам попасть на вокзал?

– Я вас туда доставлю.

Она посмотрела на плотную толпу. Если она станет жаловаться или покажет свой страх, это не спасет ситуацию.

– Хорошо. И, пожалуйста, отгони автомобиль в отель, прежде чем отправишься домой.

– Да, мадемуазель.

– И проследи за тем, чтобы машина была в безопасности.

Он только кивнул в ответ.

Коко смотрела на затылок Эвана. Она только что поняла, что за все эти годы, когда он возил ее, она ни разу не спросила о его семье. Она о ней не знала. Интересно, есть ли у него дети.

– Ты можешь забрать бензин из авто, Эван, если он тебе нужен. Но, разумеется, после того, как отгонишь «Роллс-Ройс» в отель.

– Спасибо, мадемуазель. – Он покачал головой. – Интересно, что теперь будет с Францией…

– Не говори мне о Франции. Я могу думать только о поезде.

Рядом с ней всхлипнула Алиса.

Эван вывернул руль.

– Держитесь, дамы, – крикнул он, когда автомобиль резко свернул влево. Коко закрыла глаз, Алиса упала на нее. Когда она снова их открыла, авто катилось по темной узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли низкие бетонные здания и стены, почерневшие от копоти. В окнах было темно, кучи мусора лежали вдоль дороги. Машина подпрыгивала на булыжниках, и Алиса придвинулась ближе. Коко раздраженно оттолкнула ее, но, почувствовав, что девушка дрожит, обняла ее за плечи. Постепенно шум толпы позади них стих.

Впереди Коко видела только темноту.

– Думаю, мы заблудились, Эван. Куда ты едешь?

– Отель предусмотрел такой вариант. Мы подъедем к вокзалу сзади, со стороны складов. – Коко нахмурилась. Эван бросил через плечо: – Там вы будете в безопасности. Вас ждет охранник.

Коко посмотрела на часы.

– У нас осталось всего пятнадцать минут до отхода поезда, Эван.

Они свернули на еще более темную и узкую улочку. Коко затаила дыхание и вцепилась в Алису. Минуты казались часами, пока авто ехало по совершенно безлюдному району. Фонари не горели, на улицах царила тьма. Коко не могла рассмотреть даже циферблат своих часов. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем автомобиль начал сбрасывать скорость.

– Наконец-то. – Коко услышала облегчение в голосе Эвана, когда он повел машину в открытые ворота. Он заглушил мотор и сказал: – Мы приехали, мадемуазель.

Она молча огляделась, но ничего не увидела. Эван обошел «Роллс-Ройс» и открыл ей дверцу. Со вздохом Коко вышла из машины.

– Идите за мной, пожалуйста, – сказал Эван.

Коко щелкнула пальцами.

– Алиса, выходи. И не отставай. – Сжимая сумочку, она вцепилась в руку Эвана и, спотыкаясь, пошла рядом с ним. Алиса ухватилась за ее юбку.

Вдруг впереди совсем рядом раздался лязгающий механический звук. Коко резко остановилась, но Эван продолжал тащить ее вперед.

– Это дверь склада, – прошептал он. – Смотрите, она поднимается. А теперь вы его видите? – Коко прищурилась в темноте. – Вон там ждет охранник.

– Стой! – прогремел голос.

Глаза Коко привыкли к темноте, и она сумела разглядеть силуэт мужчины.

– Эй, парень! – крикнул охранник. – Жди здесь, пока я провожу дам до поезда. У нас мало времени.

Прежде чем Эван успел ответить, Коко направилась к говорившему.

– Наш багаж в машине. Три кофра и чемодан. Помогите моему шоферу.

– На это нет времени, – бросил охранник. – До отхода поезда всего несколько минут. Мы должны идти, если вы не хотите остаться в Париже. Забудьте о багаже.

Не было ничего хуже, чем остаться в Париже в такое время.

– Мы пойдем с ним, Эван. Отведи машину обратно в отель. Скажи Жеро, чтобы он убрал шкатулку с драгоценностями в хранилище. Остальное нужно отнести в мой номер.

– Вы трое оглохли, что ли? – Охранник развернулся и пошел вперед. Коко и Алиса последовали за ним. Им пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. Паровоз издал два коротких громких свистка.

– У нас две минуты, мадемуазель. – Охранник обернулся через плечо. В его голосе слышалось напряжение. Отель ему не заплатит, если эти женщины не успеют на поезд. – Поторопитесь! Идите быстрее!

Над обезумевшей толпой были видны только крыши вагонов, когда они вышли из склада и ступили на платформу. Алиса не выпускала руку хозяйки, и Коко тащила ее за собой, пока охранник расталкивал людей, прокладывая дорогу. Кто-то вцепился в ее юбку, и Коко, не раздумывая, обернулась, вырывая кусок ткани из цепких рук, и побежала.

Паровоз свистнул в последний раз. Это был третий и последний сигнал перед отправлением. Из-под паровоза вырывались клубы пара, пока они бежали к ближайшим ступенькам.

Последним мощным толчком охранник расчистил путь для Коко и Алисы, которые сумели вскарабкаться на подножку. Поезд рывком тронулся, и Коко прислонилась к стене, переводя дыхание. Сумочку она по-прежнему держала в руке. Это было чудом! Алиса дрожала рядом с ней. Поезд набирал ход.

– Мадемуазель, корзина для пикника! – Алиса вцепилась обеими руками в поручни, когда вагон качнулся.

Коко вспомнила тщательно собранную корзину с провизией. Оглянувшись через плечо на вагон третьего класса, она увидела, что пассажиры набились в него словно селедки в бочку. Они сидели в креслах, на чемоданах и коробках, на полу вагона, занимая все пространство. Было ясно, что ни о каком ужине из пяти блюд в вагоне-ресторане не может быть и речи. В это мгновение Коко во всех подробностях представила корзину, заботливо уложенную Жеро. Без нее они попросту будут голодать.

Глава одиннадцатая

Из Парижа в Пиренеи

Лето 1940 года

Коко протащила за собой Алису через четыре вагона, прежде чем она нашла купе первого класса, зарезервированное для нее отелем «Риц».

Войдя в купе – Алиса держалась позади Коко, – она обнаружила, что оно занято. Мужчина, судя по одежде, рабочий, и его жена расположились на местах у окна. Они оба повернулись к Коко и удивленно посмотрели на нее. Положив голову на колени женщины, спал ребенок полутора-двух лет, разбросав короткие пухлые ножки на свободном месте рядом. Справа от нее, в углу, прислонившись к стенке, съежился старик в измятом костюме, с всклокоченными седыми волосами. Голова его упала набок, он спал с открытым ртом.

– Это персональное купе, – обратилась Коко к рабочему.

Он пожал плечами и большим пальцем указал на свободные места рядом с ним.

– Садитесь сюда, только не разбудите малыша.

– Вы не понимаете. – Коко старалась сдержать гнев. – Я зарезервировала это купе. Я заплатила за отдельное купе. Вы должны уйти.

– Ну да, как же, – голос мужчины был похож на рычание. Даже в полутьме Коко увидела свирепое выражение его лица. Он добыл эти места в схватке с толпой и уступать не собирался. – Если будете сидеть тихо, можете остаться. Иначе обе пойдете вон. И не говорите мне о ваших деньгах, а не то я потребую с вас еще и деньги за свободные места. – Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

– Прошу прощения?

– Послушайте, женщина, у меня друзья в этом поезде, и вы не захотите с ними встречаться. – Его жена потянулась к нему и похлопала по руке. Стряхнув ее руку, он отвернулся к окну.

– Я не позволю вам разговаривать со мной в подобном тоне. – Коко вздернула подбородок. – За кого вы себя принимаете?

С утомленным смешком мужчина повернулся к Коко и принялся изучать ее, разглядывая от туфель до маленькой черной шляпки-полумесяца. Она ответила ему свирепым взглядом, теребя три длинные нити жемчуга, которые всегда носила на шее.

– Сегодня боги на вашей стороне, – наконец сказал он. – Я вымотан донельзя, слишком устал, чтобы спорить. Если вы просто заткнетесь и сядете, вы и ваша горничная, то я позволю вам остаться.

Коко лишилась дара речи. Рабочий замолчал и снова отвернулся к окну, за которым пробегали поля, деревни и города. Кругом царила тьма. Как и в Париже, не было видно ни одного огонька. Знаком велев Алисе сесть рядом с мужчиной, она сама села в углу. Старик напротив нее продолжал спать, вытянув ноги в проход между ними. Но даже в таком неудобном положении, с прямой спиной, Коко все же заснула. Утомление и ритмичное постукивание колес ее убаюкали.

Спустя несколько часов ее разбудил толчок, за которым раздался скрежет колес поезда, резко замедлившего ход. Алиса похрапывала, положив голову ей на плечо. Когда Коко пошевелилась, голова горничной уперлась в стену. Удивленная способностью молодой девушки спать при любых обстоятельствах, Коко потерла глаза, провела пальцами по щекам и огляделась. В купе не спал только рабочий. Он прижался лицом к стеклу и вглядывался в происходящее за окном, явно завороженный зрелищем.

– Что происходит? – спросила Коко.

– Впереди вдоль путей стоят рабочие, – пробормотал он, оборачиваясь через плечо. – У них факелы. Никаких признаков города. Судя по всему, что-то не так.

Коко прищурилась и посмотрела на часы. В купе и снаружи было темно, и она не смогла разглядеть циферблат.

– Где мы, по-вашему?

Он пожал плечами.

– Откуда мне знать?

Снова завизжали тормоза, и поезд остановился. Мужчина встал, переступил через ноги спящей жены, Алисы, Коко и старика и направился в коридор. Скрипнула открывшаяся дверь. Он исчез. Коко закрыла глаза. Она проголодалась, ей хотелось пить, все мышцы болели. Мужчина вернулся минут через десять. Он ссутулился, между бровями залегла складка.

Коко подняла на него глаза.

– Ну что там?

Он пробрался обратно на свое место. Его жена проснулась.

– За Орлеаном разрушены пути, – сказал он.

Его жена вскрикнула.

– Их разбомбили к чертям собачьим. Люфтваффе нанесло нам визит. – Пока он говорил, поезд медленно тронулся с места. – Мы направляемся в Тур, а оттуда, если Господь и враги позволят, то в Бордо.

План Коко найти убежище на мирном побережье разлетелся вдребезги. «Ла Пауза» находилась в противоположном направлении. Ее пульс участился, но она ничего не сказала. Нужно было сохранять спокойствие, чтобы все обдумать, собраться с мыслями.

Она услышала, как над головой пролетели самолеты. Вдали появились яркие вспышки, потом донеслись отдаленные звуки взрывов. Однажды бомбы упали совсем близко, и поезд покачнулся. Полусонная Алиса застонала, придвинулась ближе и вцепилась в руку хозяйки.

– Ты вся мокрая! – воскликнула Коко.

– Это от жары, мадемуазель. Я потею от жары.

Коко прищелкнула языком.

– Дамы не потеют, моя дорогая. Дамы покрываются румянцем.

Колеса поезда отсчитывали минуты, потом часы, и Коко размышляла, пока они уезжали все дальше от «Ла Паузы». До Тура они доедут, как сказал мужчина. Но если сохранились пути до Бордо, то оттуда можно на машине добраться до дома Андре в Пиренеях.

Когда встало солнце, ребенок проснулся и заплакал.

– Замолчи, – сказал ему отец, но голос его звучал с удивительной нежностью.

– Он есть хочет, – объяснила его жена. Она повернулась к Коко. – Мы все потеряли в толпе, когда садились в поезд.

На станциях, которые они проезжали, люди спали на бетонном полу, на скамьях, на ящиках, на ступенях, на тележках носильщиков, на кучах одежды и чемоданах. Подъезжая к вокзалу в Туре, поезд сбавил скорость и издал гудок, но они не остановились. Стеклянная крыша вокзала была разбита, перроны были завалены стеклом и мусором.

Ошеломленные люди пребывали в растерянности, у многих были окровавленные бинты на голове и конечностях. Они бежали за поездом, махали руками и кричали, но поезд прибавил скорость, оставив их позади.

Коко облегченно вздохнула. Это должно было означать, что пути между Туром и Бордо целы. Если они доберутся до Бордо, она найдет какую-нибудь еду. А затем, если ей повезет, то найдет и кого-нибудь с машиной и бензином, кто отвезет двух пассажирок в горы к Андре, в его шале.

Когда они проехали вокзал Тура, Коко увидела множество неподвижных транспортных средств – грузовиков, легковушек, повозок, велосипедов. Все они были брошены на дороге, во дворах и в садах между домами. Возможно, как предупреждал Эван, бензина больше не было. Всюду было множество людей. Когда город остался позади, на многие мили растянулись самодельные лагеря, заняв то, что осталось от полей фермеров.

Алиса повернулась к Коко.

– Где мы будем ночевать, когда приедем, мадемуазель?

– Если нам повезет, то в доме моего племянника Андре Паласса и его жены в предгорьях Пиренеев. – Она помолчала немного. – Андре – это сын моей покойной сестры Жюли-Берты. А теперь помолчи. – Дом Андре был подарком тетушки Коко.

Она проголодалась и очень устала. Наконец, поезд пошел на подъем. Они приближались к Бордо.

– Сколько мы здесь пробудем? – спросила Алиса спустя полчаса.

Голова Коко точно не выдержала бы, если бы она занялась еще одной проблемой.

– Не задавай слишком много вопросов.

– Да, мадемуазель.

Поздним утром они прибыли на вокзал Бордо. Конечная, как крикнул носильщик. Коко и Алиса, у которых не было багажа, торопливо направились к выходу, проталкиваясь среди других пассажиров, надеясь позавтракать до того, как остальная орда выйдет из поезда.

Коко с удовлетворением отметила, что на улицах пока немного народа. В Бордо еще не воцарилась паника, которую они видели в Париже, Орлеане и Туре. Кафе в нескольких кварталах от вокзала оказалось открыто, и в нем предлагали сыр, черствый хлеб и горячий чай. Коко заплатила – пятнадцать франков! – и потом они пошли обратно к вокзалу.

Коко, мечтавшая о ванне и чистой одежде, которую найдет в доме Андре, стала искать такси. Наконец, за триста франков их согласился туда отвезти молодой человек. Правда, вид его доверия не вызывал.

Много часов спустя, за пределами маленького городка на пологих холмах такси свернуло на длинную подъездную дорожку, усыпанную гравием, и со скрежетом остановилось. Коко, совершенно без сил, расплатилась с мрачным водителем, открыла дверцу и вышла из машины. За ней последовала Алиса. Как только Алиса захлопнула дверцу, водитель тут же уехал. Коко постояла, оглядываясь. Они добрались, они в безопасности!

Скалистые горы вдали сияли снежными вершинами даже в июне. Война еще не пришла в эти горы. Кругом стояли высокие деревья, никакого транспорта, никаких толп.

Она несколько секунд вдыхала прохладный свежий воздух, и ее дух ожил. Стоявшая рядом с ней Алиса разглядывала старый двухэтажный каменный дом.

– Наконец-то, – выдохнула девушка. Тут дверь дома распахнулась, и по ступенькам легко сбежала красивая молодая женщина. Она протягивала к ним руки. Коко и припомнить не могла более приятную картину.

– Катарина, дорогая моя!

– Тетушка Коко! – Жена Андре подбежала к ним и прижала Коко к себе. – Какой замечательный сюрприз. Благодарение Господу, я беспокоилась, думая, что вы остались в Париже.

Коко взяла ее за руки, и Катарина расцеловала ее в обе щеки.

– Думала, мы никогда не доедем. Мы взяли билеты на экспресс в Канны, но в Орлеане пути разбомбили. Потом мы доехали до Тура, там тоже все разбомбили и… – Она замолчала, прижав руку ко лбу. Катарина обняла Коко за плечи. – О, теперь со мной все хорошо. Но какой ужасный опыт… Представь, мы просидели всю ночь рядом с чужими людьми. И у нас нет багажа, нет одежды.

– Идемте, вы должны немедленно отдохнуть. – Голос Катарины звучал очень тепло. Они начали подниматься по ступенькам. Алиса не отставала.

– А где девочки? И Андре? Он дома?

– Габби и Элен гуляют с подружками. Они будут в восторге от вашего приезда. – Катарина вздохнула. – Тетушка Коко, я должна вам сказать… – Она помолчала немного. – Андре здесь нет. Его мобилизовали несколько месяцев назад. – Коко остановилась, повернулась к ней, не говоря ни слова, и Катарина залилась краской. – Простите меня, – пробормотала она. – Мне следовало написать вам.

«Да. Тебе следовало написать».

– Ты получала от него известия? Он в безопасности?

Катарина опустила глаза.

– Думаю, мне бы сообщили, если бы это было не так. – Коко похолодела. Она никак не могла собраться с мыслями, а Катарина между тем продолжала: – Вы же знаете вашего племянника. После его отъезда я получила всего два письма. Идемте. – Она снова направилась к двери. Сердце Коко гулко стучало, горло перехватило. Она не могла говорить.

«Андре уехал много месяцев назад!» Ее ноги налились свинцом, пока она шла.

– Мужчинам сложно отправлять письма с фронта, – продолжала Катарина. – Но сердце подсказывает мне, что с ним все в порядке. – Она кивнула. – Я… молюсь об этом.

– Где он расквартирован? – заикаясь, спросила Коко.

– Его полк сражался, то есть сражается рядом с Эльзас-Лотарингией на линии Мажино. – Уголки губ Коко дрогнули, когда жена Андре посмотрела на нее. – А вы, случайно, не слышали никаких новостей о боях в тех краях?

– Нет. Никто в Париже не знает, что происходит, – поспешно ответила Коко. Она вроде где-то когда-то слышала, что линия Мажино пала. Но такого просто быть не могло, и вслух она такого не скажет, чтобы из-за нее эти слова не оказались правдой.

Эта женщина ничего не знала о ее настоящей боли. Коко отстранилась от Катарины и с горечью продолжала:

– Пока Андре сражается за Францию, Париж сидит и ждет немцев. Правительство пригласило их войска в наш город. Ты можешь в это поверить, Катарина? – Коко понимала, что говорит слишком быстро, но она ожидала увидеть Андре в шале, в безопасности. – Да, это правда. Наше бравое правительство сбежало в Тур, а оттуда в Бордо. Вчера перед отъездом я слышала звуки бомбардировки недалеко от Парижа, в городе царил хаос. А потом мы сели в поезд, и с тех пор я ничего не слышала.

Коко приложила руку ко лбу, чтобы унять головокружение. Мир воюет, и Андре в центре сражений. Она чувствовала себя такой беспомощной, стоя тут. Казалось, сердце вырвалось из груди и билось у нее в горле.

Словно издалека, до нее донесся голос Катарины:

– Вы хорошо себя чувствуете, тетушка Коко? Позвольте мне проводить вас в ваши комнаты.

– Да, Катарина. Я бы хотела сейчас принять ванну и немного поспать. Ты же позаботишься об Алисе, правда?

– Разумеется. Позвольте мне проводить вас наверх. Я скажу моей горничной, чтобы она приготовила для вас ванну, а потом вы сможете поспать.

Коко нужно было немедленно оказаться в одиночестве в этом доме, пронизанном духом Андре.

Глава двенадцатая

Руайальё

1905 год

В тот вечер, когда моя жизнь изменилась навсегда, дом Этьена был полон его друзей. Все собрались, чтобы отпраздновать последнюю победу Этьена на скачках в Лоншане в Париже. Гости вышли на террасу. Они пили шампанское и любовались красивым закатом над холмами Компьеня.

В окутанной сумерками библиотеке мы с Боем лежали вместе на диване. Его прижавшееся ко мне тело было горячим и крепким. Четыре месяца назад мы впервые занимались любовью у ручья, и дни после этого были счастливейшими в моей жизни.

Никогда я не чувствовала себя такой любимой. Бой наполнял меня радостью. Даже мое тело изменилось, стало более чувствительным к его прикосновениям. Моя грудь стала пышнее, кожа была мягкой и нежной, словно сливки, живот округлился.

Бой любил меня. Он клялся в этом каждый раз, когда мы были вместе. Он любил говорить, что наши души соединились в духовном мире, мы единое целое. Эту идею невидимых связей он называл теософией. Я читала все книги, которые он давал мне по этой теме, изучала их и, наконец, начала понимать его глубокие идеи. Я полностью доверяла ему. Я верила в Боя Кейпла и во все то, чему он меня научил. Бой был первым мужчиной, которого я по-настоящему любила.

И последним.

В тот вечер, когда Бой лежал рядом со мной, опершись на локоть, и смотрел на меня, убирая волосы с моего лба, я услышала приближающиеся шаги в коридоре. Рубашка Боя была распахнута, брюки расстегнуты, как и моя блузка. Охваченная любовной истомой, я не успела ни предупредить его, ни одеться сама. Дверь распахнулась, и мы оба подскочили. Бой развернулся, чтобы посмотреть, я спряталась за ним и смотрела через его плечо.

На пороге стоял Этьен и смотрел на нас.

Одним плавным движением Бой сел, развернулся и спустил ноги на пол. В моей голове стало совершенно пусто. Когда Бой начал застегивать рубашку, я села рядом с ним. Не отрывая глаз от Этьена, я стянула полы блузки на груди, прикрывая ее, хотя Этьен не раз видел мою грудь. Мои волосы были растрепаны и рассыпались по плечам, как будто нас застали милующимися в стогу сена, а не в библиотеке. Я выглядела ужасно и знала об этом.

Казалось, прошла целая вечность после того, как Этьен открыл дверь. За окном пение цикад чествовало закат, как будто все в этом мире было в порядке. Я слышала фырканье лошадей в стойлах, когда они устраивались на ночь. Где-то вдалеке лаяла собака. Время от времени с террасы долетали взрывы громкого смеха.

Этьен пришел в себя быстрее, чем мы.

– Простите, что я вас потревожил, – сказал он, входя в комнату. – Я искал мою трубку. – Я проследила за его взглядом до стола, стоявшего недалеко от дивана, между окнами и книжными полками. На столе лежала его трубка, стояли несколько хрустальных стаканов и бутылка портвейна.

Я молчала. Мне хотелось исчезнуть.

Бой хлопнул ладонями по коленям.

– Что ж, входи, Этьен. – Его тон был излишне сердечным.

Этьен пересек комнату, взял трубку, повернулся к двери, но потом передумал и уселся в кресло лицом к нам. Пока я застегивала блузку, он не поднимал головы, возясь с трубкой. Он обхватил ее снизу ладонью и склонился над ней, чтобы раскурить. Бой застегнул ремень на брюках и натянул сапоги. Мы сидели рядом на диване. Этьен откинулся в кресле и, глядя в потолок, глубоко затянулся.

Моей первой осознанной мыслью была вот эта: Этьен попросит меня немедленно покинуть Руайальё, мой дом. Я не могла этого допустить.

Сняв крошку табака с губы, Этьен, наконец, посмотрел на нас. Он потянулся за бутылкой портвейна и налил на два пальца вина в каждый из двух стаканов. Потом он посмотрел на меня, вопросительно поднял бровь, но я покачала головой.

Этьен протянул руку, и Бой встал, чтобы взять стакан, потом вернулся на диван, но на этот раз сел в нескольких футах от меня. Они молча выпили. Голоса на террасе теперь казались такими далекими. Солнце опустилось за горизонт, и комнату заполнили тени. В течение нескольких минут единственным звуком было тиканье часов, стоявших в углу.

Я поняла, что время настало.

Этьен нарушил молчание.

– Что ж, – начал он. – Ты любишь ее?

Голос Боя прозвучал ровно и уверенно.

– Да.

Взгляд Этьена переходил с него на меня и обратно. Затем, закинув голову, он допил остатки портвейна. Подняв стакан в нашу сторону, он посмотрел на Боя и сказал:

– Тогда ладно, Кейпл, я отдаю ее тебе.

Земля ушла у меня из-под ног. Я посмотрела на Боя. Он еле заметно кивнул, как будто скрепляя сделку.

Не веря своим ушам, я повернулась к Этьену, но не увидела на его лице ни тени возмущения. Комкая край блузки, я пыталась справиться с поднимающейся во мне яростью. Как они смеют вот так передавать меня из рук в руки?

Я встала, охваченная гневом, и подняла палец, требуя внимания.

– Прошу прощения, господа, – сказала я, переводя взгляд с одного на другого. – Но я не блюдо с закусками, чтобы передавать меня по кругу.

У Боя расширились глаза.

– Коко, мы совсем не это имели в виду.

Брови Этьена сошлись на переносице. Он выглядел удивленным.

– Разумеется, нет, подружка, – произнес он тоном истинного джентльмена, таким ровным и вежливым, и посмотрел на меня. – Мне следовало спросить тебя.

– Послушай, – вмешался Бой, – виноват только я, Этьен. Мне следовало сразу тебе сказать.

Этьен проигнорировал его. Выпустив дым уголком рта, он обратился ко мне:

– Ты любишь его, Коко?

– Разумеется, люблю, – ответила я и нагнулась, чтобы подобрать туфли. Я старалась не смотреть на него, чтобы скрыть растущую во мне ярость. Когда я выпрямилась – в каждой руке по туфле, блузка свободно висит поверх юбки, волосы растрепаны, губы опухли от поцелуев Боя, – я могла думать только об одном.

Бой не сказал ни единого слова ни о женитьбе, ни о том, что возьмет меня под свое крыло. Он не думал о последствиях, когда Этьен застал нас. Я гневно посмотрела на одного, потом на другого. Ни один из них ни разу в жизни не оставался без необходимого – крыши над головой, постели, еды.

И тут мне пришла в голову мысль. Мой секрет спасет меня.

– Я люблю Боя, – повторила я. – Но и тебя, Этьен, я тоже люблю, пусть и иначе. Но ни один из вас не имеет права решать сейчас мое будущее. Даже если бы я и хотела, я не могу покинуть Руайальё прямо сейчас. – Я замолчала, набираясь смелости, а два друга смотрели на меня и ждали. – Я не могу уехать из Руайальё, потому что я… как говорится, с ребенком. – И прежде чем кто-то из них смог задать вопрос, я добавила: – И один из вас его отец.

Бой закашлялся.

Этьен поставил стакан на стол рядом с ним.

– Когда ты его ждешь? – наконец спросил он.

Я уже побывала у повитухи в соседней деревне.

– Примерно через пять месяцев или около того. – Я буквально видела, как он подсчитывает в уме. Время зачатия было двусмысленным, так как дата примерно соответствовала тому времени, когда я ушла из постели Этьена к Бою. Я посмотрела на Боя и увидела вопрос в его глазах. Но я не собиралась ни одному из них говорить правду. Я напомнила себе, как перед балом они отослали меня с Эмильенной.

Мне отчаянно хотелось выйти замуж за Боя, но теперь мной руководили гордость и страх. Он ни о чем меня не спросил. Бой клялся, что любит меня, но я знала, что любовницу легко бросить. Что, если я скажу ему, что отец он, а он уйдет? Папа тоже клялся, что любит меня. И ушел.

Поэтому я подстраховалась. Я знала, что не буду в безопасности, пока Бой не попросит меня выйти за него замуж. Мне нужен был Этьен. Он был другом, но я готова была его использовать при необходимости. Без Боя Руайальё был моим единственным домом. Но если никто из мужчин не будет уверен в своем отцовстве, то они оба мне помогут.

Я понимала, что это нечестно, но моей вины в этом не было. Я была всего лишь девушкой, а они – мужчинами.

Шли месяцы. Бой так и не задал вопроса, который мне так хотелось услышать, но он обращался со мной очень нежно, баловал меня. Этьен тоже постоянно интересовался моим самочувствием, рассуждал о том, мальчик родится или девочка и когда это случится. Нужна ли мне подушка под спину, когда мы сидим за столом? Стоит ли мне продолжать ездить верхом? Этьен приставил ко мне горничную, чтобы она следила за моим комфортом, и шофера, чтобы он возил меня к повитухе. Тем, кто видел наше трио со стороны, трудно было понять, кто из мужчин отец ребенка.

Я со своей стороны сохраняла интригу. Я знала, что ребенок от Боя, но шли недели, а никакого разговора о женитьбе не было. Поначалу я отчаивалась, боялась, сердилась, обижалась, но все эти чувства держала в себе.

Я боролась с ними до тех пор, пока не поняла, что неотступная жалость к себе заслоняет радость, которую я должна была бы испытывать, как будущая мать. В конце концов, у меня было два мужчины, которых я любила, пусть и по-разному, и они заботились обо мне. Да и Руайальё по-прежнему оставался моим домом, как и обещал Этьен.

Я убедила себя, что крайний срок, который я определила для того, чтобы Бой позвал меня замуж, был зря придуман. А любовь Боя, как я себе сказала, была реальной. Я буду терпеливой, я буду сохранять спокойствие. Со временем мы поженимся и создадим семью. Я была в этом уверена. Наша любовь была реальной.

В Руайальё мы с Эмильенной и моей личной горничной хранили секрет. Я была миниатюрной. Я расставила бриджи и носила рубашку поверх них. Я практически не выходила из библиотеки последние два месяца, говоря, что работаю над тем, что задал мне Бой.

*****

Повитуха предупредила меня: если воды отошли, значит, пришло мое время. Воды отошли утром, но через несколько часов я все еще металась по постели, съеживаясь в комок, когда волны боли раз за разом накатывали на меня. Это было чересчур. Мне хотелось только одного – умереть. Я молила Господа о милосердии, просила позволить мне начать все сначала и жить в монастыре.

Поначалу Бой оставался со мной в спальне. Этьен предпочел ждать в библиотеке. Я отказалась лежать в кровати, потому что в положении лежа боль была сильнее. Но повитуха начала сердиться. Между схватками я прижималась к Бою, сидевшему рядом со мной, прислонившись спиной к изголовью кровати. Он обнимал меня сильными руками.

Я помню, как все изменилось. Я услышала, как часы в коридоре пробили два часа пополудни, и тут меня пронзила острая боль. Кажется, я закричала. Этот приступ был намного, намного хуже.

– Мадемуазель! – воскликнула повитуха, торопливо подходя ко мне, не обращая внимания на Боя, она схватила меня за плечи и потрясла. Она наклонилась так близко, что я чувствовала запах капусты в ее дыхании. Повитуха сказала, что время пришло, что теперь я должна лечь, чтобы родить ребенка. Бой изменил положение, и я жалобно застонала, когда он попытался освободиться от моей хватки, хотя я продолжала цепляться за него.

– Ну все, хватит, – сердито сказала повитуха, удерживая мои руки. – Я настаиваю, мадемуазель. Немедленно ложитесь. Немедленно, иначе я не отвечаю за здоровье ребенка! А этот господин должен удалиться.

– Делай, как она говорит, Коко. – Бой встал с постели. Я, плача, потянулась к нему, но повитуха толкнула меня на подушки и выпрямила мои ноги.

– Бой! – Я повернула голову, мои глаза молили его остаться.

– Месье! – Уперев руки в бока, повитуха встала между нами. – Вы должны выйти. Вы принесете несчастье.

Бой обошел ее, нагнулся ко мне и поцеловал в лоб. Затем, вырвавшись из моих объятий, он ушел.

Я плохо помню то, что происходило до рождения ребенка. Повитуха согнула мои ноги в коленях и развела их в стороны. А потом была боль, мучительная боль, и голос Эмильенны что-то нашептывал мне на ухо. Я чувствовала исходивший от нее аромат мыла и увядших роз. Милая, красивая Эмильенна держала меня, пока я рыдала, чувствуя, что мое тело как будто режут ножом пополам. А потом после долгого приступа боли повитуха приказывала мне тужиться, тужиться, тужиться, тужиться!

Громкий требовательный крик ребенка стал для меня сигналом, что все закончилось. Должно быть, я потом заснула. Когда я проснулась, в комнате были Эмильенна, Бой и Этьен. Все трое стояли возле кровати и улыбались. Рядом с ними стояла повитуха, державшая на руках маленький голубой сверток.

– Мальчик? – спросила я.

Она кивнула. Я протянула руки, и повитуха передала мне ребенка. Глаза у него были закрыты, малыш спал, но сразу же прижался ко мне, и по его телу пробежала легкая дрожь. Я осторожно коснулась носика сына, провела по нежным румяным щекам, поцеловала в лоб и притянула его ближе. В этот момент меня охватило чувство, которого я никогда раньше не испытывала. Этот ребенок мой

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Согласно англоязычным источникам название придумала сама Коко как дань памяти Марии Магдалине. По легенде, под тенью оливковых деревьев мыса Кап-Мартен Мария Магдалина отдыхала во время путешествия из Иерусалима после того, как Иисус был распят. (Прим. пер.)

Вернуться

2

Рост Шанель 169 см. (Прим. пер.)

Вернуться