Элиот Лилит
Бес лести предан

© Лилит Э., текст, год издания 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Моей бабушке

I. Дитя Ночи

Глава 1. Избранник тьмы

Он увидел их впервые, когда ему было шесть. Там, где кончался двор и начинались заросли колючего кустарника, под низкими шипастыми ветвями клубились сгустки тьмы. Как будто ночь, уползая поутру, зацепилась за тернии и оставила на них лоскутки мохнатой шкуры. У них не было ни глаз, ни рта, но уже тогда он чувствовал: они живые. Они наблюдают. Они заметили его.

Испугавшись, он вскочил и побежал в дом. На пороге столкнулся с матерью, вцепился в ее руку.

– Матушка! – пролепетал он, тыча пальцем в копошащуюся тьму. – Смотрите, там, под кустом!

Мать растерянно прищурилась. Покачала головой, сбитая с толку странным поведением обычно серьезного, не по годам рассудительного сына.

– Что ты такое говоришь? Нет там ничего.

Но он видел. Он видел, как трепещут клочки тьмы на несуществующем ветру, как жадно они подергивают оборванными краями и шепчут:

«Иди к нам, мальчик. Иди к нам. Ты наш».

Он бросился в дом, взбежал по лестнице в спальню, забился под одеяло. Сердце колотилось – вот-вот выскочит! Снизу неслись голоса родителей, приглушенные и встревоженные – не могли взять в толк, что с ним стряслось.

Отпылал кровавый закат. Небо стало черным, как густая смола. В окно влился зыбкий лунный свет.

Он лежал, распахнув глаза. Слушал: не скрипнет ли ступенька? Не зашуршит ли по полу скользящий след? Но когда тьма пришла, она не пробралась в щель под дверью, не просочилась в приоткрытое окно с прохладным ветерком. Она сгустилась в изножье кровати, косматая и непроглядная, размером с большую головку сыра.

«Ты не уйдешь. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне».

И прежде, чем он вскочил, сама скользнула вперед, бросилась в лицо, грозясь поглотить весь мир. Он вскинул руки, и те окунулись во тьму по самые запястья.

Тьма не была ни горячей, ни холодной, просто густой, как чернила. Обволокла кожу, ласковая, будто прикосновение смерти.

Несколько секунд кисти рук оставались погружены в нее, как в воду. А потом тьма вдруг исчезла. Не развеялась, как клуб дыма, не растворилась, как сахар в чае, но ушла внутрь, под кожу. Впиталась до последней капли.

От ногтей до запястий кожа почернела. Он в ужасе уставился на свои растопыренные пальцы. Они будто светились, только наоборот – воздух вокруг потемнел на пару оттенков.

Потом все стало прежним: чернота под кожей рассосалась, и он снова глядел на обычные руки обычного мальчика. Но знал: оно внутри. Чувствовал слабое жжение, будто кости залили изнутри теплым воском.

Жжение росло. В ладонях, как готовящиеся лопнуть весенние почки, набухал жар, понемногу становясь невыносимым. Он испугался, что подожжет дом. Они были бедными – всего двадцать душ. Если дом сгорит, на что отстраивать?

Он вскочил с постели и, как был, в одной рубашке помчался вниз. Проскочил через сени, и тут – окликнули. Обернулся.

Сонная дворовая девка смотрела на него слипающимися глазами. Пробормотала:

– Куда ж вы, барич? Ночь на дворе.

Жар в ладонях взвился вверх, к локтям, к сердцу.

«Убей, – прошипела тьма. – Ударь. Сделай больно».

Он отшатнулся. По краям зрения клубился красный туман. Руки потянулись вперед, пальцы изогнулись когтями хищной птицы, мечтая вгрызться в горло.

Давить. Рвать. Бить.

Он хотел увидеть кровь. Смыть черное красным.

Потом он разглядел глаза дворово́й, голубые, как два маленьких озера. Сонный туман в них понемногу сменялся тревогой. В зрачках отражался свет звезд.

Тогда он развернулся и побежал.

Очнулся на краю рощи: босые ноги исхлестаны крапивой, руки горят, ребра трещат от бушующего внутри пламени. Вокруг ни людей, ни зверей, только редкие ночные птицы перепеваются высоко в ветвях. Слишком высоко.

Но нужно выпустить пожар, иначе – сожрет изнутри.

Он закричал. Яростно, как раненый зверь. Выдыхая черным паром холодный страх и горячий гнев. А когда и этого оказалось мало, замолотил кулаками по стволу дерева, обдирая костяшки о шершавую кору.

Он вернулся в дом с окровавленными руками, на негнущихся ногах. Тихая усадьба обернулась встревоженным ульем: галдели дворовые, что-то твердил отец. Где-то плакал младший брат. Суматоха не прекращалась, пока мать не взяла дело в свои руки – приструнила прислугу суровыми взглядами и строгими выговорами.

Отец коснулся его лба мягкой ладонью, покачал головой:

– Да он горит.

– Уложите в кровать, – распорядилась мать. – И за лекарем пошлите. Ну, скорее! Да успокойте кто-нибудь Андрюшу, всю округу ревом перебудит.

Он быстро убедился: никто, кроме него, тьму не видит. Спрашивал у многих, как бы невзначай:

«Что это там на крыше, птица?»

«Кажется, что-то под кустом застряло?»

Прислуга, брат, заезжие гости – все крутили головами и таращили глаза. Тогда стушевывался:

«Померещилось».

Потом и спрашивать перестал.

Нельзя рассказывать. Нельзя подавать виду. Прослывешь умалишенным или, того хуже, – одержимым дьяволом. А дороги назад нет.

Они появлялись на закате и исчезали с рассветом. Стоило солнцу покатиться к краю неба, ушей касался шепот:

«Иди к нам. Ты наш. Ты наш».

– Ничего я не ваш! – зло шептал он в ответ. – Никогда я к вам не пойду!

Молился с удвоенным рвением. Смотрел на черные сгустки с ненавистью. Тогда, бывало, призаткнутся. Если повезет, даже отлетят под волной жаркого гнева, рассеются, как дым.

Но чаще – они до него добирались. Проникали под кожу, наплевав на ужас, на отвращение, на слабое постыдное «не надо». И внутри снова разгоралось черное пламя.

Он не мог убегать у всех на глазах – пришлось научиться терпеть. И горячий пульс, рвущийся наружу. И мягкий шепот, подначивающий наброситься, изломать, разорвать. Терпеть, пока не представится случай улизнуть, и уже в одиночестве, вдали от чужих глаз, дать волю буре, пока взгляд не прояснится, а в ушах не останется один только стук крови.

Он не знал, почему тьма выбрала его. Знал другое.

Он ей не проиграет.

Глава 2. Бесы

Мать качала на руках его мертвую сестренку – в последний раз.

Он понял, что сестра умрет, еще несколько дней назад, когда вокруг ее кроватки, как птицы-падальщики, по вечерам принялись кружить черные сгустки. Это не в первый раз: другая сестра умерла так же, так умирали и братья. Мать часто рожала, но выжили только двое: он и Андрюша.

Пока – выжили.

Он пытался предотвратить ее смерть. Руками ловил роящиеся над кроваткой сгустки тьмы, но тех было слишком много. Чем больше влезало под покрывавшуюся угольными разводами кожу, тем больше являлось новых. И так пока он не почувствовал, что еще немного, и темный пожар выжжет его изнутри. И тогда он поддастся шепоту, подбивающему положить ладонь на тонкую шейку сестры и с хрустом сжать пальцы. Избавить ее от страданий. Избавить от страданий себя.

А потом она умерла.

«Я должен был что-нибудь сделать».

Ничего он не мог. Ему восемь лет от роду, он из семьи бедных безвестных дворян и видит вещи, которые никто больше не видит.

Он не мог спасти братьев и сестер. Не мог стереть серую скорбь с лица матери. Не мог утешить отца, слепо глядевшего в окно, и шмыгающего носом Андрюшу. Даже просто стоять здесь, мучаясь мыслями, что ничего-то он не может, было невыносимо.

Он тихо вышел из комнаты. Никто его не окликнул.

На улице было свежо и тихо. Вдали расстилались зеленые холмы, пронзительно голубели легкие волны на поверхности озера, клочья белых облаков обрамляли солнце. А там, в доме – смерть.

Он побрел прочь, шаркая ногами и взрывая подошвами тучки пыли. Нельзя так – обувку надо беречь, но материнские наставления казались такими далекими…

Ноги сами вынесли его к храму Пресвятой Богородицы. Тот отстоял от усадьбы меньше, чем на две версты.

Молиться. Ставить свечки за здравие, за упокой. Какой в этом толк? Разве помогало?

Он замер, не доходя до дверей. Качнулся с пятки на носок. Под сенью божьей обители он чувствовал себя в безопасности, но разве Всевышний хоть раз защитил его от тьмы? Спас его братьев и сестер?

Кто-то позвал его по имени. Он вздрогнул и обернулся. Навстречу, устало улыбаясь, шагал дьякон Павел.

Дьякон выучил его грамоте и счету. Отец платил ему снедью, пока тот не заявил, что не в меру увлекшийся арифметикой барский сын превзошел своего учителя и обучать его больше нечему. В усадьбу дьякон ходить перестал, но оставался добрым другом.

– Если на вечерню пришел, то ты рано, – дьякон хлопнул его по плечу. Пригляделся. – Да на тебе лица нет. Что стряслось?

Губы дернулись, сжались в тонкую линию. Медленно разжались.

– Евдокия умерла.

Улыбка исчезла.

– Вот же напасть… Мне очень жаль.

Крест на куполе храма горел нестерпимым солнечным светом. Лицо перекосило гневной судорогой. Что-то рвалось изнутри – отчаянное, злое, непоправимое. Он прикусил язык, но не справился. Прошипел:

– Я видел над ней темноту.

Нельзя, нельзя об этом говорить! Но – крест, дьякон, мертвое тельце сестры, голубое небо над серым пятном смерти…

– Они над ней летали. Те, кто приходят ночью.

Дьякон вздернул брови, приоткрыл губы. Он с вызовом уставился в ответ.

– Я не безумный! Может быть, проклятый, но не безумный! Они есть, я знаю, я их видел!

И что теперь? Перекрестят? Святой водой в лицо плеснут? Засадят переписывать молитвенник? Да разве он сам всего этого не делал?!

Но в светлых глазах дьякона Павла не было ни страха, ни насмешки, только… любопытство?

– Ты что же, бесов видишь? А почему раньше не сказал?

Что же тут непонятного? Его бы сразу окрестили полоумным, и…

Но в груди уже зажглась надежда.

– Вы… Вы тоже их видите?

– Нет. Нет, Господь уберег. Но я слышал, что есть такие, кто видит. В нашей глуши их, может, и не сыщешь, но в городах найдутся те, кто знает поболе меня. В Петербурге так уж конечно.

– А в Москве? – вскинулся он жадно. – Отец хочет отправить меня в Москву. У него там друг в канцелярии, меня к нему пристроят.

– Наверное, и в Москве. – Дьякон вдруг снова улыбнулся. – Это с твоим-то почерком в канцелярию? Ты же военным хотел быть.

Он вспыхнул. Хотел, когда не понимал еще, сколько денег нужно, чтобы поступить на военную службу.

– Я научусь писать чище! – Он помотал головой. – Расскажите мне про бесов! Многие о них знают?

Дьякон махнул рукой.

– Про них же в Библии есть. Все знают, да никто не видит, вот и не верят, – прищурился. – Но ты со всеми подряд об этом не болтай. Я-то человек малость сведущий, а вот другие…

– Знаю.

– Конечно, знаешь. – Дьякон сжал его плечо. – Ты мальчуган разумный, далеко пойдешь. Только духом не падай. Бог поможет.

Он вернулся домой, в траурное ненастье посреди ясного дня. Отец все сидел у окна, бессмысленно глазея во двор.

– Батюшка, – позвал он, – можно мне ваши письма?

Отец вздрогнул, поднял голову.

– Это еще зачем?

– На образцы. Хочу научиться хорошо писать.

Глава 3. Кадеты

Двенадцать тысяч триста двадцать восемь, прибавить пять тысяч сто двадцать семь. Пять, один переносится. Пять. Четыре. Семь. Один. Семнадцать тысяч четыреста пятьдесят пять, помножить на три. Пятнадцать, плюс…

Потрясли за плечо.

В цифрах была чарующая ворожба. Выписывать числа строчка за строчкой, отдаваться во власть четких понятных правил – как же это славно… Он уходил в вычисления с головой, да так, что окружающий мир и шепотки в ушах блекли и растворялись.

Пришлось нехотя оторваться от исчирканного листка.

– Выходить пора.

Отец был одет в приличный сюртук, который вытаскивал из гардероба только по особым случаям, например, когда в гости звали. Мать оставалась дома: не хотела разлучаться с приболевшим Андрюшей, да еще нужно было приглядывать за годовалым Петенькой. Он и сам с удовольствием остался бы: ночью под кожу заползла горсть маленьких черных опарышей, а он так и не смог улучить минутку, чтобы уединиться и вытолкнуть их из тела. Они ползали внутри, по венам, складываясь и вытягиваясь, как гусеницы, только очень, очень горячие.

Прикусил губу – боль отвлекала от жжения. Не позволит он каким-то бесам определять уклад его жизни.

– Я готов.

Дорогой он успел заскучать. Чем дольше смотрел на приевшиеся пейзажи, тем больше думал о Москве. Ему одиннадцать, уже почти взрослый – когда же отправят в город?

Темный секрет остался между ним и дьяконом Павлом, но все так же не давал покоя. Понять, что с ним и почему он такой, – от одной мысли сердце пускалось вскачь. Он не знал, как будет искать тех, кому сможет довериться, ну да как-нибудь разберется. Эх, скорей бы…

Светлый дом Корсаковых, показавшийся вдали, был не такой уж большой, но по сравнению с их усадьбой – как царская конюшня рядом с деревенским хлевом. Завидовать плохо, но, когда грудь восхищенно распирает при виде чужого благополучия, как не устыдиться своей скромной обители? Мать тщательно поддерживала порядок и чистоту, хозяйство вела так разумно, что даже с их стесненными средствами настоящей нужды они не знали, но как же тяжко всегда на всем экономить…

Хозяин, старый приятель отца, встречал гостей на пороге с широкой улыбкой. Посыпалось незначащее: «Ах, как давно не виделись!», «Как жена, не хворает?», «Прекрасная нынче погодка!». Если даже в их захолустье приходится так друг перед другом расшаркиваться, как же живется в больших городах?

– А сынишка-то твой как вырос! – Корсаков повернулся к нему. – Ну что, молодой человек, готовы уже из-под родительского крыла да в большую жизнь?

Он смутился, не понимая, смеются над ним или нет. Отец ответил за него:

– Мал еще для большой жизни. Да и жена ни в какую с любимым сынком расставаться не хочет. Пару лет еще обождем, а там и в Москву можно.

Пару лет! Да он и сейчас готов…

– Матери! – фыркнул Корсаков. – Дай им волю, так всю жизнь под юбкой продержат. Мои сынки вот уже несколько лет как в Петербурге, только нынче навестить приехали.

Ну да увидишь.

Корсаковские мальчишки, Никифор и Андрей, ждали в гостиной. Жутко изменились с последней встречи: вытянувшиеся, повзрослевшие, с погустевшими голосами, они теперь казались незнакомцами. Алые мундиры с бархатными черными лацканами на них горели, как распустившиеся на поле маки, – аж дух перехватывало.

– Кадеты, – гордо проговорил Корсаков. – Вишь как вымахали?

Когда старшие мальчики отправились гулять в сад, он увязался следом, но все больше молчал, жадно слушая истории о жизни в столице. Петербург он знал только по рассказам, но воображение само рисовало величественные здания с сияющими окнами, роскошные экипажи, перекатывающиеся по широким проспектам; разодетых дам и кавалеров, любезничающих друг с другом в Зимнем дворце под ласковым взором матушки-императрицы. А гранитные набережные, стискивающие в объятиях реки, а бутоны разукрашенных куполов… Ну разве не мечта?

Но всего больше Корсаковы болтали о кадетском корпусе. Об уроках – настоящих уроках, а не переписывании одного и того же по десятому разу. Верховая езда, иностранные языки, география…

И конечно, все военные науки.

– Недавно учения были, из настоящих пушек стреляли! – похвастался Андрей. – Видел когда-нибудь, как из пушек стреляют?

Брат толкнул его локтем в бок – мол, чего дразнишь?

Но любопытство перевешивало зависть.

– Нет? Это жаль! – не унимался Андрей. – Хорошие артиллеристы всегда нужны! И это жутко весело, особенно когда есть цель, куда стрелять. Не как у этих, борцов с невидимками.

Он недоуменно нахмурился.

– Каких еще борцов с невидимками?

Андрей смолк. Переглянулся с братом. Тот пожал плечами:

– Сам теперь объясняй.

– Да нечего там объяснять, – закатил глаза Андрей. – Просто есть у нас один класс, который по ночам не пойми чем занимается. Вот скажи, зачем учить стрелять после захода солнца? Ладно когда изредка для ночных маневров натаскивают, но этих же каждую ночь гоняют!

Он затаил дыхание. Жжение в руке усилилось – он принялся сжимать и разжимать кулак, чтобы отвлечься. Андрей, ничего не замечая, продолжал:

– Мы у них спрашивали, да только они все из себя такие таинственные и загадочные… Тьфу.

– Да, больно много о себе думают, – согласился Никифор. – Учителя их бесогонами кличут, уж не знаю почему. Не бесов же они там в самом деле гоняют.

Он повернулся к Никифору так резко, что чуть шею не свихнул.

– Ты чего? – удивился тот.

– А кого туда берут, в этот класс? – Он чуть не трясся от возбуждения.

Никифор пожал плечами.

– Да тех же, кого и в обычные. Смотрят на твою семью, что ты знаешь и умеешь, директор тебя собеседует… А потом сами как-то решают, кого куда отправить. Ты чего так всполошился-то? Тоже ночами спать не любишь?

– Да нет, ничего такого. Просто… Просто интересно.

Он думал, не дотерпит до вечера. Отец опомнился и засобирался, только когда солнце совсем уж близко завалилось к горизонту. И лишь когда дом Корсаковых скрылся из виду, он обернулся к отцу и выпалил:

– Я хочу пойти в кадеты!

Отец не удивился.

– Что, мундиры понравились?

Мундиры… С утра он думал, что ничего красивее в жизни не видывал, но алые всполохи в памяти поблекли, а вот рассказы… Вечерний класс, бесогоны, другие такие, как он… Вот где все ответы. Вот где ключ к его жуткой тайне.

Он заколебался, не зная, сколько может сказать отцу. В бесов тот не поверит, решит, что это детская придурь, нелепая фантазия – пускай это не в его характере, пускай он никогда ничего не просил просто так…

Стиснув зубы, он выдохнул:

– Я должен. Я чувствую, что должен, что там мое место.

Отец не рассмеялся, хотя мог бы: он и сам слышал, как глупо и по-детски говорит. Щеки горели, но под кожей горело сильнее.

– Ну пожалуйста! Я никогда ничего больше не попрошу, только отправьте меня в кадеты!

Жар пылал на языке, еще немного, и вытек бы на щеки. Отец молчал – глядел, как плывут мимо облака. Потом медленно покачал головой.

– Это не так просто, даже до Петербурга добраться. Думаешь, это как к соседям съездить? Знаешь, во сколько одна дорога обойдется?

– Я пешком пойду. – Стертые в кровь ноги – малая цена за ответы, которых он жаждал столько лет. Дошел же как-то Ломоносов до Москвы…

– Не говори ерунды, – нахмурился отец. – Ты хоть представляешь…

– Я дойду! – голос зазвенел от отчаяния. Он чувствовал, что проигрывает, как выскальзывает из пальцев обретенная было надежда. Предательский голос в ушах уже шептал, что ничего у него получится, что ничего-то он не заслуживает, что вся его жизнь – лишь о том, чем и кем ему стать не суждено. Глаза защипало от беспомощности.

– Я должен! – прошептал он отчаянно. – Я только там смогу… – запнулся. – Я только там счастлив буду.

Морщины на лбу отца углубились. Он долго молчал. Так долго, что казалось, уже и не ответит.

Наконец, натужно вздохнул.

– Ну если так уверен – значит, надо ехать.

И разом посветлел, будто с плеч гора скатилась.

Он бросился отцу на шею.

Глава 4. Петербург

Поездку откладывали так долго, что он заподозрил: мать тянет время в надежде, не передумает ли.

Конечно, он не передумал – кадетский корпус стал его новой одержимостью. Кошмары, пухнущие тенями и чудовищами, потеснились, давая место видениям о далекой северной столице. Он и наяву грезил только о Петербурге, докучая родителям: «Ну когда же? Когда?» И наконец те сдались.

Чтобы хватило денег на дорогу, пришлось продать двух коров и несколько мешков с зерном. Потом начались сборы. Мать педантично шла от пункта к пункту, чтобы путешествие прошло без сучка без задоринки. Младшие братья путались у нее под ногами с глупыми вопросами: «А можно мы тоже поедем?», «А когда нас повезут в город?». Мать отмахивалась, с головой уйдя в заботы. Отца, наоборот, одолела меланхолия. Прежде вялый, теперь он часами мог сидеть у окна, рассеянно глядя в никуда.

Сам он растерял всю усидчивость и стал почти таким же несносным, как младшие. Лихорадочная энергия била ключом, жаркая и нетерпеливая, как засевшие под кожей бесы. Хорошо хоть удалось пустить ее на дело: он целыми днями носился с материнскими поручениями и с небывалым усердием помогал ей по дому.

Прислуги у них было так мало, что львиная доля работы по поддержанию порядка и уюта в доме лежала на матери. Когда подросли сыновья, досталось и на их долю. Ничего постыдного в этом он не видел – зато не явится в столицу избалованным белоручкой.

Наконец, последнее дело было сделано: нашли писаря, составившего для них прошение, которое нужно будет подать в канцелярию Артиллерийского и Инженерного Шляхетского корпуса. Внизу листа он вывел свое имя, так ровно и аккуратно, как только мог.

Все готово.

Только в последние часы снизошло осознание грядущих перемен – будто огромная грозовая туча расползлась на все небо. Когда еще он снова увидит дом? Родных? Вся семья собралась в гостиной, но смотреть выходило только на мать. Несмотря на непростую жизнь и многочисленные роды, так часто заканчивавшиеся мертвым ребенком на руках, она все еще была красива: высокая, с прямой, исполненной достоинства осанкой, с черными волосами, как у него, и таким же твердым взглядом. Но когда принялись обниматься на прощание, в ее руках не было ни отзвука этой твердости.

– Береги себя, – прошептала мать ему в макушку. – Да смотри, вырасти достойным человеком.

Что-то повисло на шее – образок, маленький и холодный.

В носу предательски защипало. Он заморгал.

– Вырасту.

Дорога была долгой. Незнакомые земли, незнакомые люди, даже воздух другой. Ехали втроем: он, отец и дворовой Иван, все сетующий, что ночи в этом году больно холодные и темные.

– Бабы шепчутся, – пробормотал как-то Иван, наклонившись к самому его уху, – мол, что-то страшное в мире грядет.

Он фыркнул. Конечно, шепчутся – что им еще делать целыми днями? Знает он цену таким слухам – одна знахарка нашептала другой знахарке, и так очередная нелепая фантазия разлеталась по всем близлежащим деревням.

Но в одном Иван прав: ночи в этом году выдались особенно густые и темные. Солнце садилось рано, добрая часть пути проходила в бледном свете луны. Он прижимал к груди подаренный матерью образок и шептал про себя молитвы, но маленькие бесы, вечные его спутники, то и дело увивались за повозкой, заползали под кожу. Он скрипел зубами. Терпел. Осталось недолго, только снести тягости пути, а там уж он узнает, что со всем этим делать. А пока… Пока – крепче сжимать зубы, прятать в рукава потемневшие пальцы и украдкой расчесывать предплечья, когда жаркий зуд становится совсем уж невыносимым.

В дороге улучить минутку наедине, чтобы выпустить жар наружу, удавалось редко, но с годами легче стало удерживать тьму, не чувствуя, что та с минуты на минуту сведет его с ума. Да – тяжело, да – больно, да – мерзко, но уже не страшно. Это он ее хозяин, а не наоборот.

Они прибыли в Петербург в январе, с трудом продравшись через последний отрезок заснеженной дороги. Снег валил так густо, что город до последнего прятался в буране. Здания вынырнули из белесого тумана исполинскими серыми призраками. Мрачные. Неприветливые.

Денег было мало. О том, чтобы снять комнату, речи не шло – довольствовались койками за ширмой в общем помещении постоялого двора.

– Ну, это ненадолго, – сказал отец так жизнерадостно, что сразу стало ясно: не особо-то верил своим словам. Знал, как неповоротлива столичная бюрократия. – Вот зачислю тебя в кадеты, и сразу назад.

Первый день на серых оледенелых улицах принес только снег в лицо и пробирающий до костей холод. Он представлял себе город совсем не таким суровым. Дома недружелюбно таращили темные окна, все вокруг куда-то спешили, покрикивая друг на друга и оскальзываясь на предательских склизких мостовых. Здание кадетского корпуса, такое прекрасное в рассказах Корсаковых, едва виднелось сквозь снегопад.

В приемной писарь встретил их сонным безразличным взглядом.

– По какому делу?

– Хотим подать прошение о зачислении в кадеты, – ответил отец.

Писарь оживился.

– Прошение? Если вам составить нужно, за вполне скромную цену я могу…

– Нет-нет, – отец поспешно вытащил из кармана бумагу. – У нас уже все готово.

Писарь сник.

– Сегодня не получится, – снова сутуло свернулся. – Ответственного за прием прошений нет.

– Но…

– Приходите завтра.

– Крючкотворцы проклятые! – выругался отец, стоило оказаться за дверьми. – Вот помяни мое слово, еще пару дней будет нас мариновать просто назло.

«Маринование» продолжалось десять дней. Каждый раз находился новый предлог: то дневная квота на прошения превышена, то выходной у ответственного, то канцелярия работает избирательно…

Когда на одиннадцатый день прошение приняли – с ритуальным закатыванием глаз и кисло скривленными губами, – он был готов придушить писаря голыми руками.

На улице ждало все то же: хмурое небо да снежный ветер.

– Ну уж теперь-то… – начал он с надеждой, но, взглянув на отца, прикусил язык.

– Надеюсь, – буркнул тот мрачно. – Надеюсь.

Радостное возбуждение, с которым он ехал в Петербург, растаяло за пару дней. Переполненный постоялый двор был шумным и грязным. Кто-то все время кашлял и шмыгал носом, а по ночам было не уснуть из-за надсадного хрипа больного старика в углу. Золотистый ореол величественных зданий и широких проспектов быстро померк. Город всеми силами демонстрировал, как глубоко ему плевать на явившегося из глубинки мальчика. Строгие здания высокомерно нависали над ним, брезгливо дивясь его ничтожеству.

Великолепные дворцовые залы и пышные балы с разряженными вельможами, марширующие стройными рядами кадеты в алых мундирах, библиотеки, в которых полки ломятся от книг, так и остались в воображении. Его Петербург оказался городом бедняков, у которых нет денег даже на отдельную комнату. Городом попрошаек и тощих собак, скалящихся из подворотен. Городом снега, льда и пасмурного неба.

Каждый день они приходили в приемную, и каждый день ответ был тот же: прошение рассматривается. Сколько еще ждать? Не знаем. Почему так долго? Таков порядок.

Один писарь удосужился-таки сообщить, что директор училища в конце того года скончался, а новый еще не назначен, поэтому дело затягивается, а раз регламента, требующего дать ответ в такой-то срок, нет, затягиваться оно могло бесконечно.

Надежда стремительно таяла, превращаясь в скелет себя прежней. Кожа обвисала на костях, все острее торчали ребра – прямо как у него с каждой неделей на постоялом дворе. Деньги утекали сквозь пальцы, хотя все траты были ужаты до предела. Пища становилась все скуднее – он и не верил уже, что когда-то ел три раза в день.

– Ничего, – бормотал отец. – Весной потеплеет, зимнюю одежду продадим.

Весна растопила залежи снега, обратив их в противную слякоть, но ничего не сделала с ледяным комом, поселившимся у него в груди и с каждым днем морозящим все сильнее.

Вся затея казалась чудовищной ошибкой. Нужно было слушать отца, нужно было оставить нелепые мечты и искать счастья на проторенных дорогах. Разве в Москве не нашлось бы людей, знавших о бесах? А здесь их никто не ждал. И самое худшее – он сам заварил эту кашу, да еще и отца в нее втянул.

От кипящей беспомощности тошнило.

Когда под кожу набивалась тьма, бессилие сменяла ярость: почему он должен это терпеть? Почему должен дрожать под тонким покрывальцем, ежась от кусачих сквозняков? Питаться скудными крохами? Смотреть, как чахнет и бледнеет отец, а Иван кашляет все надсаднее? И это все, пока за стенами дворцов и особняков смеются и танцуют лоснящиеся от благополучия кавалеры и дамы в пышных платьях. Все они веселятся, или спят, набив брюхо, или… Или считают мух на рабочем месте вместо того, чтобы рассмотреть одно-единственное прошение!

«Убей их, – вкрадчиво шептала тьма, – Убей их всех. Разрушь все. Ты сможешь. Я помогу».

Он до крови кусал губы, а когда становилось совсем невмоготу – на цыпочках выскальзывал из комнаты и задним ходом юркал в промозглую ночь. Искал безлюдный переулок и там уже молотил кулаками по глухим стенам. Кровь с разбитых костяшек отмывал снегом, а наутро лгал отцу, что кожа потрескалась от мороза.

Деньги, вырученные с продажи одежды, закончились через несколько недель. Нового директора назначили еще в феврале. Они видели его по утрам, когда выходили в свой молчаливый дозор к зданию корпуса – показаться на глаза, напомнить о себе. Но генерал Мелиссино, статный мужчина с длинным одутловатым лицом, большим носом и маленьким ртом, каждый раз смотрел на них так, будто видел впервые.

– У него, наверное, очень много дел, вот руки и не дойдут никак, – пыхтел отец, но на дне его глаз засело угрюмое обреченное выражение.

Препирательства с писарями ничего не давали, в канцелярии уже привыкли к их жалобам, как привыкли к пасмурному небу и вечным дождям. То, что донимающие их отец с сыном с каждым днем выглядели все тщедушнее и болезненнее, проклятых крючкотворцев не волновало. Они вообще ничего дальше своих бумаг не видели.

Наконец, один не вынес-таки отчаяния в глазах двух несчастных доходяг и посоветовал:

– Сходите к Александро-Невской лавре, митрополит Гавриил там по субботам подает милостыню нищим. Может, как-нибудь и вам поможет.

Милостыню нищим! Никогда в жизни у него так не горели щеки.

До самой субботы он не верил, что и правда пойдут. Да и отец не верил – не верил всю дорогу, пока не оказался перед дверьми лавры. Внутри пахло ладаном и свечным воском. Шла служба. Обычно церковные песнопения ложились на душу успокаивающим бальзамом, но сегодня вызывали только горечь. Он смотрел на строгие лики святых и яростно кусал губы.

Служба закончилась. Отец хлопнул его по плечу.

– Подожди меня здесь.

Он остался, задрав голову к сумрачным сводам. Там, среди чистого голубого неба, которое он уже и не помнил, когда в последний раз видел, резвились слащавые пухлые ангелочки.

«Ну конечно, – подумал он едко, – они-то не живут впроголодь».

Его потряхивало.

Отец вернулся, на худом лице – странная пустота.

Он вскинулся:

– Ну что?

Отец молча вытянул сжатый кулак. Разлепил судорожно сцепленные пальцы.

На ладони блестел один серебряный рубль.

Глава 5. Разлом

Они трое сидели в своем огороженном ширмой закутке: отец, похожий на изможденную старую птицу, Иван с серым от лишений лицом и он сам, с коростами на острых костяшках.

– Ну все, – сказал отец. – Завтра будет нечем платить хозяину. Пора разворачивать коней.

– Но мы сходим еще завтра с утра? В последний раз?

Он сам не знал, на что надеется.

Отец вздохнул.

– Сходим, чего ж не сходить.

Когда все уснули, он прокрался на улицу. Снаружи было тепло. Разошедшиеся облака открыли звезды и огрызок луны. Раз эта ночь последняя, надо еще разок взглянуть на город – может, он сюда уже никогда не вернется.

Он пошел, куда глаза глядят. На пути попадались припозднившиеся пьянчужки, потасканные ночные бродяги, спешащие по загадочным делам странники с высоко поднятыми воротниками плащей… На тощего мальчишку в заношенной одежде внимания никто не обращал – у такого и красть-то нечего.

На улицах пошире мерцали оранжевые фонари. В густых тенях, окаймлявших лужицы света, роились бесы. Одни лениво купались в темноте, другие увивались за прохожими или брызгали из-под копыт лошадей, покорно тянущих кареты с гербами.

В городе бесов было намного больше, чем в родных местах, но и внимание их рассеивалось по всей столице. Только парочка крохотных сгустков подлетела к нему и маслянистыми каплями скользнула в ладонь, остальные и не дернулись.

«Даже петербуржским бесам нет до меня дела».

Он пересек мост над черным рябящим каналом. Мимо холодно блеснул шпиль Адмиралтейства с корабликом на верхушке, впереди открылась Дворцовая площадь.

Огни Зимнего дворца казались такими же недосягаемыми, как звезды. Там люди смеялись и танцевали. Там лилось рекой шампанское и столы ломились от изысканных яств. Там – веселье и радость, слава и блеск, красота и власть.

Застыв посреди сквера меж шепчущихся деревьев, он молча разглядывал далекие золотые крупицы.

Вдруг – голоса. Тихие, едва различимые за журчанием фонтана. Он затаил дыхание.

Вокруг – ни души, но ведь он слышит! Выкрики, ругательства, гулкая пальба. Откуда же звук?

Он обошел широкое дерево и охнул. В воздухе висела трещина, похожая на гниющую рану. Будто кто-то разорвал прозрачную ткань мироздания и оставил прореху незашитой. Вокруг уродливо бугрились складки.

Никогда прежде он такого не видел. Даже смотреть было боязно, но и глаз не отвести. Края прорехи казались обугленными – тем самым огнем, что обжигал его вены.

Крупицы тьмы внутри него мягко пульсировали.

Развернуться бы да убежать – так твердил разум. Вот только завтра они уедут, а он так и не нашел то, за чем приехал. А в прорехе… В прорехе чудилось что-то родное.

Он шагнул вперед и опустил в трещину руку. Тут же отдернул, испуганный побежавшей по запястью волной жара, вернее, попытался отдернуть. Не смог. Наоборот, усилие повлекло его в обратном направлении. Трещина распахнула жадную пасть и заглотила – сперва по плечи, потом целиком.

Он еле удержался от крика. Щеки лизнул густой горячий воздух. Под ногами – снова земля. Распахнув зажмуренные глаза, он увидел… Город?

Кое-где торчали знакомые силуэты зданий, но все было каким-то не таким. У домов не было окон, только слепые черные дыры. Облицовка фасадов слоилась, отваливаясь кусками, как мясо с костей прокаженного. Небо над головой было перцово-красное, приправленное россыпью черных облаков, и лоснилось, шло жирными волнами, как бурлящая похлебка.

На улицах и площадях земля дыбилась неровными гребнями. На верхушке одного такого гребня он и стоял. Тут и там топорщились полусгнившие останки строений и еще что-то белое. Кости. Он тяжело сглотнул.

Жаркий воздух опалял легкие. Снова раздались голоса, теперь гораздо ближе:

– Пли!

Громовой раскат.

Он бросился на голос. Оступился на склоне, кубарем полетел вниз. Отплевываясь от земли, вскочил, побежал дальше. Едва не задохнулся от ужаса, когда из-за угла вылетела когтистая тень. Кое-как увернулся, заломил крутой поворот и выскочил на широкий, залитый кровавым светом проспект.

Его перегораживал отряд солдат в черно-белых мундирах. Вымазанные сажей лица искажала тревога. Грозно вздымались дула пушек, ружей, пистолетов. Несколько здоровяков скучились вокруг командира, сверкая оголенными штыками.

Но не солдаты заставили его застыть с колотящимся сердцем. Дальше, за заслоном военных, било по воздуху черными крыльями огромное нечто.

Тварь походила на летучую мышь, только где же такие монстры водятся? Непроглядный, безглазый, без четких контуров, крылатый ужас шипел, как масло на раскаленной сковороде, и то подлетал, то отступал под градом пуль. Попадавшие в него снаряды растворялись, не оставляя ни ран, ни прорех, но тварь дергалась и яростно скворчала – ей было больно.

– Целься! – рявкнул командир.

Артиллеристы засуетились, поворачивая пушки: выше, ниже, правее, левее…

– Пли!

Из трех ядер, с грохотом разорвавших воздух, только одно угодило в цель. Оно пробило черный парус крыла и исчезло во вспышке красного света. Брызнули ошметки тьмы. Тварь оглушительно засвистела и, потеряв равновесие, медленно завалилась на один бок. Неужели победили?

Нет, ничего подобного. Она вдруг воспрянула, засвистела еще яростнее, и – спикировала на солдат.

Те бросились врассыпную, на ходу перезаряжая оружие и целясь в тварь. Камнем она упала на оставшегося у пушки артиллериста и накрыла невредимым крылом еще одного. Оба солдата исчезли в облаке тьмы.

В ту же секунду их товарищи бросились вперед, вгоняя в мрак загоравшиеся красным лезвия: одно, другое, третье… Тварь завизжала, забилась и – взорвалась черным дымом.

Атакованные солдаты остались на земле. Их тела сморщились и почернели. Накатившее было облегчение сменилось дурнотой, к горлу подкатила тошнота. Он пошатнулся.

Один солдат заметил его, ткнул пальцем, крикнув что-то командиру. Тот тоже обернулся. Вытаращив глаза, в несколько прыжков подлетел к нему и схватил за плечи.

– Мальчик! Ты как здесь очутился?

Дыхание сперло – он узнал командира. Это был генерал Мелиссино.

– Я… – язык неловко споткнулся о зубы. – Я увидел трещину в воздухе…

Генерал затряс головой.

– Никогда не приближайся к разломам! Жизнь, что ли, не дорога? – он насупил густые брови, подозвал ближайшего солдата. – Отведи мальчишку наружу и возвращайся. Нужно прочесать окрестности. Если рядом ошивается еще одна такая тварь, разлом мы не сошьем.

Солдат схватил его за руку и бесцеремонно потащил назад, туда, откуда он прибежал. Противиться он не смел.

С этой стороны прореха выглядела точно так же, только куда лучше вписывалась в зловещий пейзаж. Солдат потащил его вверх по склону. Тут он опомнился, попытался вывернуться:

– Подождите, я…

– Молчать! – рявкнул вояка. – Времени на твои глупости нет. Вылезай наружу и дуй что есть мочи, понял? Приказ генерала.

Сильные руки толкнули его в прореху. Он влетел в нее головой вперед и…

…вмазался щекой в мягкую траву.

Перекатился на спину. Уставился на звездное небо, утопая в ночной прохладе. Его била крупная дрожь.

«Дуй что есть мочи – приказ генерала».

Кое-как встав на ноги, он сделал неуверенный шаг. Потом еще один. И, наконец, повернувшись спиной к Зимнему дворцу, припустил прочь.

Приказы вышестоящих нужно выполнять.

Когда в окна постоялого двора заглянуло пасмурное утро, он не чувствовал себя ни отдохнувшим, ни выспавшимся. Иван, увидев его перепачканную одежду, опешил:

– Где ж вы так измазались-то?

– Вышел прогуляться вчера. Не спалось, – пробормотал он, краснея.

– И?

– И упал.

Отец на это вскинул брови, но ничего не сказал.

Засобирались в последнее паломничество. Произошедшее ночью уже казалось сном, размытым и фантастическим. Прореха в воздухе, мертвый город под красным небом, солдаты в черно-белых мундирах, сражающиеся с летучей тварью, и командующий ими генерал Мелиссино… Да разве могло такое случиться взаправду?

Но одежда – одежда была испачкана, и брюки порвались на коленях, а ладони, ободранные при падении со склона, горели.

«Я не безумный, – подумал он упрямо. Три слова, которые он твердил себе последние семь лет. – Мне не привиделось».

Затертый до дыр маршрут: знакомые улицы, высокое серое небо, рассеянные прохожие. Отец шел, понурив плечи, уже ни на что не надеясь. А он… Он шагал и думал про сморщенные почерневшие тела на земле. Они не вобрали в себя тьму, как делал он. Почему? Неужели ее было слишком много?

Они с отцом замерли на привычном посту. Редкие прохожие награждали их кто насмешливыми, кто сочувственными взглядами, но ни один не замедлил шаг.

Наконец показался генерал Мелиссино. На нем был обычный военный мундир, никакой не черно-белый, и только тени под глазами намекали, что ночка выдалась беспокойная.

Как всегда, генерал Мелиссино, погруженный в свои заботы, едва удостоил просителей взглядом. Но в этот раз он не остался стоять смирно. В этот раз он шагнул вперед.

– Ваше превосходительство!

Генерал обернулся. Скользнул по нему усталым взглядом, даже не замедлив шага, и… остановился.

Это придало храбрости. Он сделал еще шаг. Вытянулся в струнку, пьяный от отчаяния.

– Ваше превосходительство, примите меня в кадеты! Мы не можем больше ждать, пока прошение рассмотрят, мы с голоду умрем!

Казалось, генерал Мелиссино его не слышит. Темные глаза впились в лицо – проверяя, перепроверяя. Наконец, генерал выдохнул:

– Это ты.

Узнал… Слава Богу, узнал!

– Ваше превосходительство! – повторил он звенящим голосом. – Прошу вас, одобрите мое прошение. Я вам до конца жизни обязан буду. Клянусь, вы не пожалеете.

– Как тебя зовут?

Он ответил.

– Жди здесь.

Генерала не было долго. Мимо проносились канцелярские служаки с кипами бумаг, хлопали двери. Волнение становилось нестерпимым, грозя перерасти в отчаяние. Неужели снова забыли? Неужели снова убираться восвояси?

Но генерал Мелиссино вернулся. В руках у него было знакомое прошение, только теперь – с печатями и размашистой росписью внизу.

Глаза неверяще запрыгали по строчкам, от первой:

«Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна…»

До последней:

«…недоросль Алексей Андреевич Аракчеев руку приложил».

И – еще ниже, несбыточное, долгожданное:

«Зачислен приказом от 19 июля 1783 года

П. И. Мелиссино».

– Ты принят в корпус, – сказал генерал просто. – С сегодняшнего дня – ты кадет.

II. Кадет

Глава 6. Кадетский корпус

Сперва все казалось сном: просторные классные комнаты с ровными рядами парт, широкие коридоры с начищенными полами, паутина лестниц и переходов, аккуратно стриженные деревья и кусты в саду… И, конечно, кадеты в красных мундирах. Алексей столько раз представлял себя в этой форме, что от одного вида алого сукна сладко сжималось сердце.

К сожалению, мечты редко вяжутся с реальностью. Кадетский корпус оказался очень далек от сказочного мирка, который он себе навоображал. Кадеты оказались угрюмыми и нервными – здесь их нещадно муштровали, за малейшую провинность пуская в ход розги. Преподаватели, хоть и знатоки своего дела, питомцев держали в таком железном кулаке, что того гляди раздавят. И даже долгожданный мундир оказался червивым яблоком. Ему сказали, что нет нужного размера. Может, ждали взятки, да только у Алексея гроша в кармане не было. Пришлось довольствоваться формой на несколько размеров меньше: черные отвороты рукавов едва доходили до предплечья, штанины кончались посреди голени. Впервые посмотревшись в зеркало, Алексей едва не треснул по нему кулаком – никогда еще он не казался себе таким неказистым уродцем. Тощий, хмурый, в облепившем долговязое тело мундире и с набухшими серым разочарованием глазами – конечно, он тут же стал посмешищем.

Но быть бедным оказалось даже хуже, чем быть смешным. Молодые дворянчики со звучными фамилиями в лучшем случае его не замечали, в худшем – обливали откровенным презрением. Да и учителя были не лучше – привыкшие к подаркам от богатых учеников, в бедняках они видели только досадный балласт.

В первый же учебный день во всей полноте разверзлась бездна в познаниях, лежащая между ним и остальным классом. Все его знания ограничивались крупицами, которыми мог поделиться дьякон Павел. Да, Алексей превосходно считал, писал сносно, но все, что посложнее, было для него темным лесом. Мальчишек из хороших семей с младых ногтей учили говорить по-французски, ездить верхом, танцевать, а он на первом уроке иностранных языков даже прочесть незнакомые буквы не мог. Учителей это не волновало – спрашивали по всей строгости.

Молодой преподаватель французского, сам француз, с ходу потребовал прочитать строчку из учебника.

Алексей в тягостном молчании смотрел на странные буквы. Некоторые походили на русские, другие – непонятные кракозябры. Первая буква напоминала «Т», но какую-то разъехавшуюся…

– Те… – попытался он. – Пе…

Посыпались приглушенные смешки.

– Те пе парль па франсе? – передразнил кто-то сзади, подражая его чудовищному произношению.

Смешки стали громче.

– Тихо! – приструнил их учитель, но по кислому лицу было ясно: такое невежество впечатлило даже его. Он подошел к парте Алексея и перевернул учебник на первую страницу. Алфавит. – К завтра перепишешь каждую букву по сто раз.

Француз вернулся к доске, а Алексей остался сидеть с отчаянно горящими ушами.

Прочие учителя придерживались той же методики: находя пробел в знаниях, они забрасывали его горами дополнительных заданий. Вместе с заданиями обычными эти горы быстро вырастали до размеров Альп.

Первые несколько недель Алексей почти не спал, марая руки чернилами и забивая голову именами, датами, названиями городов и спряжениями глаголов. Правая рука нещадно ныла, виски трещали, а в глаза будто песка насыпали. Но все можно было бы вытерпеть, получи он то, за чем явился. Да только о вечернем классе никто даже не заикался.

«Вечерние» кадеты покидали общежитие на закате и возвращались посреди ночи, перебрасываясь отрывистыми усталыми фразами. На обычные занятия они ходили со всеми – там их отличала только маленькая черно-белая нашивка в виде щита на груди. Домашние задания с них спрашивали не так строго – все знали, что вторую половину дня ребята отсыпались, – но в остальном они были как все.

На третий день, набравшись храбрости, Алексей попытался заговорить с одним из Вечерних в коридоре, но тот лишь посмотрел на него с недоумением и ускорил шаг. Он не сдался, но понадобилось еще четыре попытки, прежде чем разговор ушел дальше одной фразы. Однако стоило Алексею спросить, чему их учат по ночам, как Вечерний замахал руками, буркнул, что говорить об этом не положено, и поспешил удалиться.

Алексей ничего не понимал. Разве не должны были и его зачислить в вечерний класс? Генерал Мелиссино встретил его в том красном мире, знал, что он видит бесов, принял в корпус. Так почему?

Спросить возможности не было – к директору так просто не попадешь, уж Алексей-то знал, какой тот занятой. К тому же все свободное время съедала учеба. Недостаточно было просто попасть в корпус – генерал Мелиссино, непримиримый противник лени и невежества, был готов отчислить любого, кто недостаточно радел. Успеваемость нужно было срочно выправлять, и одной мысли о том, что все вынесенные страдания окажутся напрасными, хватало, чтобы выгнать из глаз сон и заставить яростно штудировать учебники.

К концу первого месяца дышать стало легче. Бесконечное корпение над книгами дало плоды: Алексей уже не чувствовал себя деревенским олухом, когда учителя задавали вопросы. Он вошел в четкий ритм жизни в корпусе, перестал путаться в коридорах незнакомого здания и забывать от волнения слова, когда к нему обращались преподаватели. Грубость и пренебрежение окружающих ранили по-прежнему, но уже не хотелось забиться в угол от каждого насмешливого взгляда и злого слова.

Удача улыбнулась в конце октября: он столкнулся с генералом Мелиссино в библиотеке. Это место стало для Алексея маленьким храмом: тихое помещение, пропитанное духом торжественной величавости. Здесь были собраны самые передовые труды по воинскому делу – вот выправит оценки, и сразу засядет читать! Но и пока лучшего места для учебы не найти: тут никто не шумел, не дрался, не отвешивал мимоходом оплеухи потехи ради… Еще в библиотеке был запретный отсек, куда пускали только преподавателей и Вечерних. Алексей косился на запертую дверь с вожделением – там-то точно есть ответы на волнующие его вопросы. Одна единственная стена отделяет его от разгадки… Все равно что голодать на пороге пиршественного зала, пуская слюнки на заставленные яствами столы.

Конечно, завидев среди книжных шкафов генерала Мелиссино, Алексей не смог усидеть на месте. Нужда была сильнее робости.

– Ваше превосходительство!

Директор обернулся. Прищурился. Узнал? Или уже забыл? Ну да поздно отступать…

– Я хотел спросить… Не будете ли вы столь любезны ответить… Что мне сделать, чтобы попасть в вечерний класс?

Генерал Мелиссино удивленно поджал губы.

– Чего это тебе так не терпится, кадет?

Собранная в кулак храбрость стремительно утекала сквозь пальцы. Алексей приказал себе собраться с духом.

– Так ведь я их вижу. – По территории училища бесы почти не летали, но по ночам он замечал их в небе над городом. – Бе…

Мелиссино шикнул. Алексей испуганно прикусил язык.

– Не болтай об этом, понял?

Он рьяно закивал.

– Хорошо. Как там твоя фамилия?

– Аракчеев, ваше превосходительство.

– Так вот, кадет Аракчеев, раньше пятнадцати у нас в вечерний класс не берут. И чтобы попасть туда, нужно быть готовым, что учиться придется вдвое больше.

Он чуть было не сморозил «Я готов!..» Но табели успеваемости говорили против него.

– Как у тебя с оценками?

– Лучше, чем в прошлом месяце, ваше превосходительство.

– Но успехами не блистаешь?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Вот этим и занимайся. – Мелиссино походя хлопнул его по плечу. – У тебя редкий дар, кадет, но не такой редкий, чтобы затмить все остальное. Учись как следует, а там уже посмотрим.

Алексей остался в проходе между шкафов один. Сердце его упало. Пятнадцать лет… Ему только-только стукнуло четырнадцать, неужели все это время – просто ждать?

«Нет, – напомнил он себе. – Не ждать, а работать».

Генерал прав, необычные силы необычными силами, а на них одних далеко не уедешь. Он по-прежнему никто, и только прихоть судьбы позволила худородному мальчишке прыгнуть выше головы. Раз уж шанс представился, надо выжать из корпуса все.

Алексей с новой страстью вгрызся в гранит науки. Любопытство, страхи, мечты – все отправилось на дальнюю полку дожидаться лучших времен. Подарками и сладкими обещаниями задобрить учителей он не мог, приходилось брать трудолюбием. Теперь если бесам, изредка пробиравшимся в здание или находившим его на улице, удавалось угнездиться под кожей, Алексей не изгонял их при первой возможности. Он позволял тьме остаться внутри и всю жгучую черную ярость пускал на прописи строчек и запойное чтение. Шепот в ушах не отвлекал – Алексей уже с трудом отличал его от собственных мыслей. Чем неприязненнее относились к нему однокорытники, тем больше он их ненавидел. Поначалу над невеждой-бедняком только посмеивались, но время шло, и пропасть в знаниях, сперва казавшаяся бездонной, постепенно сокращалась. Очень скоро на Алексея снизошло ошеломляющее откровение: если забыть, что начал он далеко позади других ребят, выходило, что он их ничем не хуже. На самом деле – он лучше.

Избалованные дети богатеев не были приучены к труду. Их карманы звенели монетами, но в голове – пустота. Алексея мать научила, что все нужно делать так, чтобы потом не пришлось краснеть. У этих же родительские уроки свелись к тому, что достаточно появиться на свет с золотой ложкой во рту, и жизнь в почете и роскоши обеспечена. Что бы ни ваяли из них лучшие воспитатели, оставь этих бездельников одних, и тщательно вылепленные формы расплывутся неопрятной глиняной массой. И, конечно, ничто так не злит лентяев и дуралеев, как кто-то, кто у них под носом трудится и добивается результатов.

К середине декабря Алексей уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы поднимать в классе руку и чеканить зазубренные ответы. Читал учебники вперед, чтобы уж точно не опростоволоситься. Даже на языках, которые давались сложнее всего, пытался приучать себя думать.

От учителей его усердие не укрылось. Кто-то посмеивался над тем, как он жадно вскидывал руку, изнывая от желания ответить, если подворачивался удачный вопрос, но другие потихоньку оттаивали. Конечно, замечали всё и одноклассники.

Очень скоро его впервые поколотили. В корпусе это было делом обычным – как еще выпускать пар, когда заперт в одном здании с сотнями таких же взвинченных мальчишек? Неприятно поразило другое – когда его зажали в глухом рукаве коридора, участвовал в этом почти весь класс. Те, кто не хотел пачкать руки, стояли тесным полукругом, отрезая путь к отступлению, и злорадно наблюдали, как самый рослый мальчишка держит его за подмышки, пока двое других – молотят по щекам и животу.

В ухо заползало шипение, такое же темное, как шепот ночи:

– Что, думаешь, ты самый умный? Уже возомнил себя лучше всех?

Вырывайся, не вырывайся – что толку? Они сильнее, их больше, да и куда бежать? На ближайшие годы он заперт здесь. Потому что не уйдет, не сломается. Потому что он правда лучше.

В ушах шумело, рот был полон крови, но он запретил себе плакать. Терпеть боль он научился, научится – и всеобщую ненависть.

И все равно – той ночью, лежа без сна с саднящими ушибами и горячо пульсирующей нижней губой, он не смог сдержать слез. Боль – ерунда. Сжирающее черное одиночество – другое дело.

Спустя семь месяцев после начала обучения Алексея досрочно перевели в класс выше. Он и не надеялся, что с новыми одноклассниками отношения сложатся лучше: синяки и ссадины стали привычными спутниками, как раньше – сбитые костяшки.

Что изводило, так это манящая дверь в запретный отсек библиотеки и загадочные мины Вечерних, зевавших в столовой над чашками чая. Ну сколько можно ждать? Всю жизнь ждал, и так же далек от истины, как в шесть лет, когда увидал бесов впервые! В феврале его произвели в капралы, до пятнадцатилетия осталось всего полгода, и даже на французском он уже заговорил, пусть его и дразнят вечно за «деревенский говорок». Ну разве не пора? Но еще раз потревожить генерала Мелиссино Алексей не решался – тот уже сделал для него много, не хватало еще вызвать его неудовольствие чрезмерной настырностью.

Порой Алексея одолевала сумасбродная идея прокрасться в библиотеку ночью, но риск был слишком велик, а почтение перед правилами слишком плотно в него въелось. Оставалось вчитываться в простые книги – может, там найдется что-то полезное? – да слушать краем уха, о чем болтают в коридорах – вдруг что ценное промелькнет. Но болтали о всякой ерунде: в чьем доме накануне дали самый пышный прием, кто кому продал загородное имение, кто на ком женился… Все еще судачили о переезде цесаревича Павла в Гатчину: слыханное ли дело, чтобы наследника престола сначала отправляли два года скитаться по Европе, а потом снова убирали с глаз долой в загородное имение, откуда он теперь носа не кажет? Такие пересуды часто скатывались в крамольные шепотки о том, что цесаревич на самом деле вовсе и не ребенок покойного императора, а может – и ее величества императрицы не сын. Да и вообще, все говорят, что он странный, едва ли не безумный…

Алексея политика и дела большого двора занимали мало. Только один вопрос не давал ему покоя: если о бесах знали в кадетском корпусе, значит, известно и императорской семье. Так почему же по улицам Петербурга, в самом сердце страны, каждую ночь шныряют бесы и никто с этим ничего не делает?

Ответ напрашивался сам: или императрица так же легкомысленна, как отпрыски обласканных ею вельмож, или – от этой мысли по спине бежал холодок: тьма – сила такая великая, что всей мощи в руках государыни недостаточно, чтобы ее развеять.

Дождливым апрельским вечером, когда была его очередь сгребать талые сугробы с садовых дорожек, далеко за спиной раздалось знакомое шипение. Алексей обернулся. Над стеной, отгораживающей корпус от всего мира, парило черное пятно с острыми, как иглы, зазубринами. Алексей затаил дыхание и крепче сжал лопату. Размер пятна его напугал. Сможет ли он такое поглотить? Перед глазами тут же встали черные сморщенные тела солдат, нашедших последний покой под красными небесами. Алексей попятился.

Пятно то подлетало к стене, то отпрыгивало, будто нерешительный ухажер на пороге дамы сердца. Надо сказать кому-то из учителей, но повернуться спиной – страшно. Поэтому он пятился: шаг, другой…

Кто-то сжал его плечо. Алексей подскочил, едва не выронив лопату.

– Ну и крупная же тварь.

Он обернулся. Рядом стоял генерал Мелиссино, разглядывая беса со смесью отвращения и любопытства.

– Брось ты эту лопату. Их надо бить освященным металлом.

– У меня нет освященного металла, ваше превосходительство, – ответил Алексей тихо. – Только лопата.

Мелиссино рассмеялся.

– Как у тебя с фехтованием, кадет?

– Сносно, ваше превосходительство.

По крайней мере, он уже не напоминал переваливающегося по льду пингвина из учебника, который попадался ему в библиотеке. Еще годик, и сможет назвать себя приличным фехтовальщиком.

Мелиссино отцепил с пояса саблю и бросил ему. Алексей едва поймал – тяжелая! Позабытая лопата бухнулась в снег.

– Не бойся. Он только кажется большим, как пушащийся кот. Сразу видно, что вышел не из разлома, а просто просочился к нам. Такие на нашей стороне гораздо слабее, чем в родном мире.

Алексей молча обнажил саблю и сжал покрепче. Вот он – шанс проявить себя.

Бес, наконец, решился и спикировал вниз, пульсируя, как бьющееся сердце.

– Руби его! Дай подобраться поближе и – бей.

Бес приближался неровными рывками – то ли хотел сбить с толку, то ли боялся холодного дыхания стали. Но все равно летел.

«Иди ко мне, – прошелестело в ушах, – славный темный мальчик. Иди ко мне».

И он пошел. Дождался, пока бес подлетит поближе, и – бросился вперед. Занес саблю над головой, яростно рубанул наискось.

Лезвие вспыхнуло красным. Бес разлетелся ошметками тьмы.

Генерал Мелиссино присвистнул.

– Отлично! Я знал, что в тебе не ошибся.

Алексей всунул саблю в ножны и протянул генералу. Похвала растеклась в груди теплым медом, придала духу.

– Ваше превосходительство! Может быть, я уже могу стать Вечерним? Оценки у меня теперь хорошие, учителя хвалят. Мне и ночные занятия под силу!

– А, опять ты за свое. – Мелиссино прицепил саблю на пояс. – Сколько тебе сейчас?

– Через полгода пятнадцать, ваше превосходительство.

– А знаешь ты, почему до пятнадцати мы в вечерний класс не берем?

Да откуда же ему знать?

– Бесы – твари опасные. Не потому, что могут высосать жизнь. Настоящие чудовища на эту сторону пролезают редко, хотя видит Бог, в последние годы разломы выскакивают все чаще. Но для простых людей опасны они потому, что шепчут всякую дрянь, а потом человек идет и режет свою семью или на себя руки накладывает, или еще какую пакость делает. Бесы искажают разум, а для детей это особенно тяжело.

– Я не боюсь! – вскинулся Алексей. – Уж меня им не запутать, ваше превосходительство. Я видел, как они кружили над моими братьями и сестрами, когда те умирали, и все равно – я их не боюсь и слушать их не стану.

Губы Мелиссино дрогнули.

– Храбрый ты малый, значит. Но что же тебе так неймется?

– Я хочу узнать о них все! Откуда берутся, как уничтожать их, и про эти разломы, и про то место с красным небом. И еще про ту огромную крылатую тварь, и…

Смех генерала обрубил поток горячих слов.

– Ладно, ладно, умеешь ты просить, кадет. Приходи завтра в вечерний класс на закате. Посмотрим, что из тебя выйдет.

Глава 7. Вечерний класс

Когда следующим вечером Алексей вошел в кабинет вечернего класса, его встретили полторы дюжины удивленных неприязненных взглядов. В отличие от обычных классов, Вечерних не делили по возрасту: здесь сидели как его одноклассники, которым уже исполнилось пятнадцать, так и ребята постарше. Алексей узнал на заднем ряду Фрейгольда с его светлыми вихрами и шаловливой ухмылкой. Тот учился в предвыпускном классе и был отлично ему знаком по стычкам в коридорах. Другой вечный его преследователь, Костенецкий – темно-русый, широкоплечий, с самыми тяжелыми кулаками и не менее тяжелым взглядом, – был его одногодкой.

Буравя взглядом новенькую черно-белую нашивку на мундире Алексея, Костенецкий выдохнул:

– Да ты и правда в каждой бочке затычка!

Мальчишки вокруг рассмеялись, но Алексей привычно отмахнулся от этого смеха. Злиться и обижаться бессмысленно – покукситься можно и ночью в подушку, а на уроках надо думать о другом.

Алексей сел за свободную парту, подальше от Костенецкого и его дружков, и принялся разглядывать свои узловатые пальцы, запретив себе прислушиваться к взметнувшемуся рою насмешек. К счастью, продлилось это недолго – когда на пороге появился генерал Мелиссино, в классе тотчас воцарилась тишина.

Неужели директор лично преподает в вечернем классе? У него же столько дел! Хотя если видящие бесов и правда так редки… Алексей огляделся и быстро произвел в уме необходимые расчеты. Если из четырех сотен кадетов в вечернем классе не набирается даже двадцать… Значит, хорошо, если один из двадцати пяти. Как будто и не много, но если подумать… Разве тогда не нашлась бы в каждой деревне горсть крестьян, видящих бесов? И уж конечно, о них знали бы все образованные люди…

Или… Алексей еще раз пробежался взглядом по классу. И точно, за небольшим исключением, тут сидели ребята с не самыми громкими фамилиями. Рядом с ним, конечно, и они знатная знать, но совсем не те сливки общества, что наполняли дневные классы.

Алексей припомнил, что обычно в кадеты принимали после собеседования – может, предпочтение отдавалось просителям, которые признавались в том, что видят странных тварей? Тогда понятно, почему в жизни они встречаются гораздо реже…

Алексей ждал, что, как и в первые дни в корпусе, придется барахтаться в море незнакомого материала, чтобы не утонуть там, где для других мелководье. Но генерал Мелиссино смилостивился.

– Кадет Аракчеев теперь будет учиться с вами, – объявил он, вставая у доски. – Поэтому давайте повторим азы. Чем мы тут занимаемся?

– Гоняем бесов! – весело выкрикнул Фрейгольд, вскинув длинную руку.

– И что это за звери такие – бесы?

Со всех сторон посыпались ответы:

– Порождения тьмы!

– Слуги Дьявола!

– Обитатели Изнанки!

– Воплощение человеческих пороков!

– Да, да, да, – прервал их Мелиссино. – Это все правильно и неправильно одновременно, потому что мы не знаем, что они такое, наверняка. Есть только гипотезы, догадки и легенды. Едва ли найдется менее изученная ветвь научного знания, чем та, о которой большая часть мира понятия не имеет.

Интересно. Бога тоже никто не видел, но с изучением Закона Божьего таких проблем не возникало…

– Какими двумя способами бесы попадают в наш мир?

– Просачиваются с заходом солнца, когда грань между мирами истончается, оставив на той стороне часть своей демонической сущности, – протараторил кудрявый мальчик с первой парты.

– Или?

– Или проходят через разломы в своей истинной форме.

– И чем они опасны?

– Бесы с Изнанки могут высосать жизнь, если достаточно большие. А те, что послабже, сводят людей с ума или потихоньку подсасывают из них соки, ослабляя тело и разум. Поэтому всех важных лиц нужно от них охранять, если бесов сбивается слишком много.

«Важных лиц»?

Алексей вспомнил своих маленьких сестер, с каждой минутой дышащих все слабее, и копошащихся над ними бесов. Нищих на городских улицах, возле которых эти твари роились, как стаи мух. Не выдержав, вскинул руку.

Мелиссино повернулся к нему.

– У тебя вопрос, кадет? Говори.

– Что насчет обычных людей? Бесы повсюду в городе летают, я видел. Почему никто не гоняет их с улиц?

Костенецкий на другом конце класса громко фыркнул, но Мелиссино лишь нахмурился.

– Потому что это бессмысленно. Бесов слишком много, а нас слишком мало. Полностью их не искоренить. Наша задача – борьба с серьезными угрозами: с нашествиями через разломы, с теми тварями, что вьются возле вельмож и сановников, чья потеря для страны будет невосполнима, а помешательство – опаснее измены. Если будем бросаться на помощь всем, то не поможем никому. Понимаешь?

Шея двигалась как на проржавелых шестеренках, но Алексей кивнул. «Важных вельмож и сановников»… «невосполнимая потеря»… Можно подумать, жизни его братьев и сестер совсем ничего не значили. Можно подумать, когда у матери на руках умирает ребенок, это потеря восполнимая. Аристократы… Все они одинаковые, даже генерал Мелиссино.

– Может, тогда ты и ответишь на следующий вопрос. Как изничтожить беса?

Алексей вспомнил вчерашний разговор.

– Освященным металлом.

Мелиссино кивнул.

– Клинки, пули, ядра. Освященное оружие атакует самую суть бесов. Чем тварь могущественнее, тем больше нужно будет ее нашпиговать, ну а те, что послабее, и с одного удара разлетятся. Другие освященные вещи, конечно, тоже годятся. А какие еще есть способы?

«Поглотить?» – подумал Алексей. Но что-то не дало ему произнести это вслух.

– Заманить в церковь! – предложил кто-то.

– Туда ты их не заманишь. Святых мест бесы боятся как огня.

– Глушить их молитвами! – вскинулся Костенецкий. – На что-то же они годятся.

Мелиссино вздернул бровь, но кивнул. Похоже, порядки в вечернем классе совсем не такие строгие…

– Молитвами бесов не уничтожишь, но отогнать можно – по крайней мере, если разом молится много людей.

Вот и все основы нашего дела, можем переходить к теме занятия.

Мелиссино подхватил кусок мела и размашисто вывел: «Техника освящения оружия».

Сидеть в классе, когда время давно за полночь, было странно. А уж выходить на улицу после комендантского часа… Но когда Мелиссино закончил лекцию и его сменил другой преподаватель, именно это они и сделали. На территорию училища бесы залетали редко – приходилось искать добычу в городе.

Пустынные улицы были слякотными и скользкими. Алексей редко бывал в городе, даже когда кадетов отпускали развеяться, предпочитал тратить время на учебу. Денег, чтобы швыряться ими, как другие ребята, у него не было, а величественные здания на него больше давили, чем восхищали.

Класс остановился на пустыре, заросшем диким кустарником. Из-под низких ветвей летели черные брызги – похоже, там целое гнездо. Перед выходом их всех вооружили освященными штыками, но на передовую Алексей не рвался – хотел сперва посмотреть, как справляются другие.

Стоило учителю отдать команду, как ребята постарше без раздумий бросились вперед. Сталь засверкала, ловя лунный свет, и загорелась красным. Из атакованного куста хлынули бесы – мелкие, размером с кулак, но поразить точным ударом можно.

Однако вот что странно: Алексей видел, как бесы проходят сквозь пальцы промахнувшихся кадетов, и… оказывались по другую сторону ладони. Не пробирались внутрь. Не оседали под кожей, пачкая руки угольными разводами.

По спине пробежал холодок. Алексей смотрел и смотрел, пытаясь выглядеть хоть кого-то, кто вберет тьму в себя, но когда одноклассники набрасывались на бесов, те или с шипением таяли, или проносились мимо.

Внутри всколыхнулся забытый детский ужас: он все-таки другой. Может, остальные и могли видеть бесов, могли с ними сражаться, но те не забивались им в вены жадным черным пламенем.

Он все-таки проклят.

Учитель подтолкнул Алексея в спину:

– Вперед, кадет! Не трусь, это мелкая шушера.

Если они увидят, то все поймут.

Алексей выставил перед собой штык. Этого нельзя допустить. Страшно представить, что его ждет, если кто-то узнает, что в ряды бесогонов затесался мальчишка, который сам не лучше бесов – иначе почему его тело принимает их, как родных?

«Иди к нам, – шипели бесы. – Наш. Наш. Наш».

Стиснув зубы, Алексей бросился на них.

Одна ошибка, одно неосторожное движение – и все пропало. Значит, нужно перебить их всех прежде, чем тьма коснется кожи.

Отчаяние придало сил. Алексей рубанул штыком как саблей и разрубил сразу трех метнувшихся к нему тварей.

Свист стали. Шипение углей.

«Я слишком далеко зашел, чтобы все закончилось здесь!»

Не смогут эти твари отнять у него все, чего он добился. Он не позволит.

Выпад. Выпад. Выпад.

Никогда еще он не бил так точно. Никогда кровь не шумела в ушах так громко. Никогда ему не казалось, что на кону жизнь.

Это не тренировка. Его война началась сегодня.

Алексей столкнулся локтями с другим кадетом, отпрыгнул, уходя от спикировавшего на него беса. Размахнувшись, пробил его навылет. На смену тут же пришло двое других, но и для них у Алексея нашлась пара выверенных ударов.

Влажная земля чавкала под ногами. Налетевший ветер трепал волосы. Звезды светили далеко и тускло.

Словно прослышав о творящемся веселье, все новые и новые бесы выныривали из проходов меж домами. Может быть, они стекались к нему. Да только черта с два получат!

Рубаха липла к потной спине, в висках пульсировало, но рука била без устали, будто забыв о тяжести оружия. На Алексея уже оборачивались – никто не рубил так яростно, никто не напрыгивал на бесов так же неутомимо, будто это последний бой и за ним только смерть. Прочие кадеты фехтовали не хуже, большинство – лучше, но ни один из них не ненавидел этих тварей так же, как он. Глаза жгло, стоило вспомнить маленькую сестренку на руках у матери и то, что он услышал сегодня. «Важные лица».

«Я. Я простой человек. Посмотрим, каким маловажным окажусь я».

Дыхания не хватало, но задыхаться было сладостнее, чем дышать. Сталь в его руках не успевала отгореть багрянцем, как уже вспыхивала снова. По лицу градом катился пот.

Вдруг, откуда ни возьмись, вынырнул бес размером с колесо – зазубренный, как тот, которого Алексей разрубил вчера. Несся он быстро, как пушечное ядро. Алексей вскинул руку, метя точно в центр. Насадил беса на штык, как на вертел.

Но тварь и не подумала сгинуть. Она покатилась вперед, подавляя красное свечение, прямо к его судорожно сжатым пальцам. Ближе… Ближе… Совсем близко…

«НЕТ!»

Опаляющая волна ярости вырвалась наружу, сгустилась вокруг кулака, как кисель, и бес замер – завяз, как в болоте. В тот же миг его пронзил другой штык, сверкнувший ярко, будто полыхающий закат. Тьма разлетелась в клочья.

– Такую кроху заколоть не можешь, – бросил Фрейгольд с косой улыбкой. – Ну ты и бездарь.

Последние бесы темными зигзагами уносились прочь. Кадеты их не преследовали – твари взмыли слишком высоко, а пистолетов с собой не было. Взметнулись радостные выкрики: победа!

Алексей стоял, тяжело дыша, весь мокрый от пота. Его трясло от усталости и запоздалого испуга.

Подошедший преподаватель хлопнул его по плечу.

– Отлично сработано, парень. Всем бы такое рвение. За сегодняшнее побоище тебя и в фурьеры не грех бы произвести.

Алексей пробормотал что-то благодарное, сам не слыша, что говорит. Стер с глаз жгучий пот и покосился на других кадетов. Ну теперь-то хоть знают, что он не трус.

Мальчишки смотрели недоверчиво и хмуро. Кто-то в задних рядах буркнул:

– Вы поглядите, опять он выслуживается.

Алексей вскинул подбородок. Ну конечно, как бы он ни старался, остальные увидят в этом только упрек своей нерадивости.

Плевать. Он не ради их одобрения надрывается.

Учитель скомандовал:

– Кадеты, стройся! Назад в корпус – марш!

Глава 8. Игла

Жизнь потекла своим чередом, только к дневным занятиям прибавились ночные. Прочие Вечерние с удовольствием пользовались своей привилегией иногда являться днем, не сделав задания или не выучив урок, но Алексей себе такого не позволял. Он знал, что сказала бы матушка: «Раз уж взялся, делай все как следует». И он делал.

По ночам учили разному: тому, как выглядели первые настоящие отряды бесогонов, сформированные еще Петром Великим; тому, как с бесами управлялись в других странах; тому, какие места привлекают бесов больше всего и на какие плохие чувства они больше всего падки. Разбирали лучшие тактики для вылазок на Изнанку. Учились прикидывать, сколько ударов понадобится твари, чтобы той издохнуть, на основе ее объема и формы. Тренировались читать молитвы хором – когда кончался порох, можно было использовать их вместо огня на подавление.

Практические занятия не ограничивались вылазками со штыками и ружьями. Больше всего Алексею понравилось дело наводчика. Людей, видящих бесов, всегда не хватало, поэтому их часто назначали командовать отрядами обычных солдат, чтобы те стреляли освященными пулями или ядрами по указке своего офицера. Дело это было непростое и требовало быстрых точных расчетов и четких указаний, но от этого ведь только интереснее. Когда следующей зимой им дали попрактиковаться с настоящими солдатами, Алексей обнаружил, что отдавать приказы у него выходит не хуже, чем им следовать. Дома мать кого угодно могла приструнить строгим словом – похоже, он и это от нее унаследовал. А может, солдат просто пугало его не по годам мрачное лицо, но команды они бросались выполнять тотчас же.

В один из первых дней после зачисления в вечерний класс, в столовой, где Алексей всегда сидел в пузыре пустоты, к нему подсел Андрей Корсаков, доучивавшийся в корпусе последний год. До этого они, бывало, пересекались в коридорах, но Корсаков всегда отводил взгляд и ускорял шаг – видимо, боялся заразиться всеобщей нелюбовью. Теперь же любопытство пересилило: Корсаков с интересом разглядывал черно-белую нашивку у него на груди. Спросил, заговорщически понизив голос:

– Ну что? Как оно там?

Алексей нахмурился. Ему сразу же объяснили, что болтать о ночных занятиях запрещено – да это и так все знали.

– Неплохо, – буркнул он.

Корсаков закатил глаза.

– Я ж в смысле… Ну, что вы там делаете-то?

– Учимся.

Корсаков насупился:

– Да ты издеваешься, что ли? Неужто даже мне не скажешь? Мы же с детства знакомы!

«Где ж ты был все эти месяцы?» – едко подумал Алексей.

– Не скажу. Правила такие.

Щеки Корсакова налились злым румянцем.

– Ну ты и… – он махнул рукой и рывком поднялся, едва не опрокинув чашку с чаем. – Правильно тебя колотят в коридорах.

Алексей проводил его мрачным взглядом. Колотят и колотят. Зато он по ночам – колотит бесов.

Дни, когда удавалось урвать хотя бы четыре часа сна, Алексей считал удачными. Тьму из себя он больше не изгонял: по-другому в таком ритме не выжить. Она питала его, бодрила лучше самого крепкого чая. Алексей не сомневался, что сила эта – отравленная, но пока ничего страшного не произошло. Что же еще было делать? Если хочешь успевать по всем предметам – дневным и ночным, – да еще выцарапывать время на библиотеку, сон – непозволительная роскошь.

Запретный отсек библиотеки, о котором Алексей столько мечтал, его разочаровал. Он-то воображал в заднем помещении такие же ряды книжных шкафов, как в самой библиотеке, но его ожидало лишь несколько куцых стеллажей да комод с древними рукописями, доставать которые дозволялось только с особого разрешения директора. Алексей все равно решил, что перечитает здесь все – может, хоть эти тексты прольют немного света на то, кто он такой. Но задача оказалась совсем не простой. Почти вся литература была на чужих языках, и если через французские и немецкие книги он со временем продерется, то с какой стороны подступиться к итальянским, турецким, а уж тем более китайским, он и не представлял.

Вечно все так… Кажется, что разгадка уже на кончике языка, но каждый раз мираж разлетается в клочья. Ну, надо браться за то, что по зубам.

Но сколько бы Алексей ни корпел над пыльными фолиантами, сколько бы ни сопоставлял противоречивых утверждений, по десять раз сверяясь со словарем, проку было мало. Ну вот зачем ему знать, когда появились первые задокументированные свидетельства о бесах? Что ему за дело, как их называют в разных странах? Он хотел узнать правду о себе. Не об Орлеанской Деве, божественной силой очищающей от демонов свою родину. Не об альпенах и прочих существах старого немецкого фольклора. Хоть бы строчку найти о таких, как он… Хоть бы маленькое упоминание…

«Может быть, я совсем один такой».

Эта мысль привела Алексея в ужас. Но с какой стати ему быть таким особенным? Он ничего плохого не сделал, чтобы заслужить эти проклятые силы. Нет, нет, нужно продолжать искать. Не может быть, что он первый такой в истории – слишком это было бы жестоко.

В декабре, когда Алексею уже стукнуло пятнадцать и он стал сержантом, их повели смотреть, как образуется и сшивается разлом.

– Это редкое зрелище, – сказал Мелиссино, лично руководящий операцией. Кадеты шли за ним мимо строящегося собора и в сторону Сенной площади. Их сопровождал отряд черно-белых гвардейцев. – Кто мне скажет, почему?

Алексей припомнил, что рассказывали на занятии, и подался вперед:

– Разломы образуются из-за того, что особо крупные твари с той стороны подтачивают разделяющий наши миры барьер. Но с нашей стороны невозможно понять, что происходит, пока ткань не разойдется и не откроется дыра на Изнанку, – тут он нахмурился, сам заметив противоречие. – Но откуда тогда вы знаете, что он здесь появится, ваше превосходительство?

Мелиссино довольно кивнул.

– Хороший вопрос. На свете есть люди, которые чувствуют такие вещи. Их очень мало, большая часть принадлежит к императорской фамилии.

Алексей не сумел подавить любопытства.

– Значит, вам сказала ее величество?

Шагающий рядом гвардеец кашлянул, то ли слишком резко вдохнув морозный воздух, то ли маскируя смешок, но под строгим взглядом генерала тут же смутился и отвел глаза.

– Нет, – сказал Мелиссино. – Ее величество занимают другие дела, с такими заботами она предоставляет разбираться нам. Меня уведомил его высочество цесаревич.

Ах да. Наследник престола, чьего восхождения на трон никто уже не ждал. Алексей слышал, что он почти не покидает Гатчину, но, видимо, иногда все-таки появляется в столице.

Они остановились на углу Большой Мещанской и Демидова переулка. Стояла глубокая ночь: ни в одном окне свет не горел, только редкие фонари освещали безлюдный перекресток. К счастью, в темноте Алексей видел неплохо – еще один подарок от бесов.

Сперва было неясно, куда смотреть, но потом Алексей и сам что-то почувствовал: далекую пульсацию, будто грохот барабанов за много верст отсюда. Что-то носилось в загустевшей ночи, словно предчувствие грозы. Очень медленно воздух помутнел, наливаясь темнотой. Алексей будто наблюдал, как гниет давленый фрукт, только ход времени ускорили во много раз.

Дымная темная полоса сделалась непроглядной. А потом – воздух вздрогнул и разошелся с тяжелым вздохом.

Алексей увидел такую же трещину, как в ту ночь у Адмиралтейства. Кривой разлом между мирами. Гниющая рана в ткани бытия.

– Вперед, – приказал Мелиссино.

Гвардейцы по одному входили в разлом. Идти с ними разрешали только старшим кадетам, остальные должны были ждать снаружи. На Изнанке бесы гораздо сильнее, им ничего не стоит разделаться с неоперившимися мальчишками. Алексей все это понимал, но его мучительно тянуло вслед за старшими. Разрушенный мир под красным небом был страшен, но что-то влекло его туда: может, робкая надежда, что ключ к разгадке найдется там, а может…

«А может, я так же порочен, как все эти твари».

– Бесы летят! – выкрикнул кто-то.

И точно – с Мойки к ним тянулась вереница черных пятен. Кадеты обнажили штыки.

Сбивать тварей на лету уже стало делом привычным. Если они мелкие, на один удар, всего-то и нужно, что быть начеку. Алексей больше не беспомощный ребенок, безропотно пускающий тьму в свое тело. Теперь у него есть оружие, и он только рад пустить его в ход.

Снег колол лицо, прыгать в сугробах было тяжело, но Алексей, не обращая внимания на холод, взрывал сапогами снежные фонтаны и крепко сжимал штык оледенелыми пальцами. Преследуя особо изворотливую тварь, он оторвался от группы. Поскользнулся на льду, упал, снова вскочил. Бес, точно смеясь над ним, выписывал круги над самым острием штыка, вихляя туда-сюда, как большой назойливый комар.

«Иди к нам, – шипел он. – Иди к нам. Ты наш».

– Сам иди! – рявкнул Алексей, широко размахнувшись.

Не достал. В отчаянии подпрыгнул, снова проехался каблуком по льду и нелепо завалился набок. Снег забился в рот, за ворот, в рукав. Алексей в панике взмахнул штыком, но бес ловко обошел лезвие и прежде, чем он успел отползти, коснулся пальцев чернильным боком и жидким огнем хлынул в вены.

Алексей закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Испуганно огляделся. Возгласы сражающихся кадетов звучали прямо за углом, но на перекрестке… На перекрестке стоял только один.

– Что ты сейчас сделал? – Костенецкий таращился на него так, будто видел впервые.

Алексей вскочил, отряхиваясь от снега.

– Ты о чем?

Костенецкий подошел ближе, хмуря густые брови.

– Я видел… – начал он.

– Как я разрубил беса?

Сердце гулко колотилось, но Алексей не позволил себе впасть в панику. Его видел только Костенецкий, уж конечно, ему никто не поверит. Так ведь?

Да тот, кажется, и сам себе до конца не верил, но пробурчал:

– Да нет же! Он растворился в твоей руке, я точно видел.

К счастью, почерневшие пальцы прятали перчатки. Алексей отчеканил:

– Он растворился от моего клинка. Бесам, знаешь ли, такое свойственно.

Костенецкий ощетинился:

– Ты за дурака меня, что ли, держишь?

«Да, – едва не брякнул Алексей, – Кто же виноват, что ты правда дурак?»

Но говорить ничего и не надо было. Костенецкий шагнул вперед и толкнул его в грудь. Алексей пошатнулся, но устоял.

– Как ты надоел, Аракчеев! Вечно считаешь себя самым умным. Думаешь, все остальные тупые и слепые?

«Кто же виноват, что…»

Костенецкий попытался толкнуть его еще раз, но Алексей отбил его руку. Они замерли, схлестнувшись яростными взглядами. Костенецкий был ненамного выше него, но раза в два шире в плечах – даже один на один одолеет без труда.

«Убей его! – взвилось в ушах крещендо черных голосов, – Сожги его! Дай нам его сожрать!»

Сжав зубы, Алексей заткнул штык за пояс. Процедил:

– Ты сам знаешь все способы, какими можно изничтожить беса. Пошевели мозгами и вспомни, есть среди них «растворить в руке»?

Тяжелый кулак врезался в скулу, окрасив мир белой вспышкой. Щека вмялась в кромку зубов, рот наполнила кровь.

Желчный голос Костенецкого донесся будто издалека:

– Да мало ли что ты там еще придумал, страшила! Ты ж сам почти как бес.

Алексей пошатнулся, сплюнул. И со всей силы вмазал в ответ.

Костенецкий от неожиданности пропустил удар. Кулак с хрустом влетел ему в нос. Костенецкий вскрикнул и схватился за лицо – темная кровь побежала между пальцами.

«Выпусти нас! – зашипела тьма, – Кровь! Кровь! Кровь! Убей его! Убей!»

Костенецкий бешено уставился исподлобья.

– Ну ты сам напросился!

Он с ревом бросился вперед. Алексей едва успел вскинуть руки, защищая голову. Один кулак тяжело ударил в предплечье, другой – вкатился под дых, и он согнулся пополам, забыв, как дышать. Костенецкий не стал ждать, пока он очухается, – тут же ударил еще раз, теперь в плечо. Не разгибаясь, Алексей бросился на него этим же плечом. Влетел противнику в грудь, и оба повалились в сугроб. Сцепились в барахтающийся ком, яростно молотя руками и ногами.

Снова прилетело по лицу. Мир расплылся, но клокочущая в груди ярость не дала лишиться чувств.

«Убей его! – надрывалась тьма. – Убей! Убей! Убей!»

Алексей еще пытался бить в ответ, но на каждый его удар у Костенецкого находилось три. Все тело превратилось в ноющее пятно боли. В носу хлюпало, перед глазами пестрели вспышки.

Костенецкий откатился, вскочил на ноги. Алексей попытался сделать то же, но едва смог подняться на колени, как под ребра уже прилетело тяжелым сапогом.

Тьма металась внутри загнанным зверем, рвалась с цепи, как взбесившийся пес.

«Убей! Убей! Убей!»

Задыхаясь, Алексей вытянул руку и схватился за занесенную для нового пинка ногу. Потемневшее запястье выставилось из-под рукава и соприкоснулось с незалатанной прорехой в штанине – кожа к коже.

Рука налилась горячей пульсацией. Одно слово, одна мысль – и тьма выплеснется наружу, вгрызется в чужую плоть, сжигая дотла.

«Я смогу сказать, что это сделал вылетевший из разлома бес».

Тьма бурлила под самой поверхностью кожи, пузырилась, шипя, свистя, понукая:

«Ну давай же, давай же, давай же!»

Испуганные глаза дворовой девки. Умирающая в колыбели сестренка. Последний наказ матери: «Смотри, вырасти достойным человеком».

Алексей до крови закусил губу. И отдернул руку.

Скрючился в снегу, подогнув колени к груди. Плечам и спине не так больно, и даже Костенецкий не такой безумец, чтобы бить в голову.

Один бьет, другой терпит. Они проходили это сотню раз – единственный урок, который Алексей, похоже, никогда не сможет усвоить.

Когда Алексей, наконец, нашел в себе силы подняться, Костенецкий уже пару минут как исчез за углом. Звуки сражения стихли, им на смену пришли другие – возвращались гвардейцы. Пошатываясь, он побрел назад и поспел на Большую Мещанскую как раз к возвращению генерала Мелиссино. Даже в таком состоянии Алексей сразу заметил, что пары людей не хватает.

Мелиссино скользнул взглядом сначала по нему, потом по Костенецкому, у которого все еще кровил нос. Его лицо потемнело.

– Это еще что такое?

– Мы гоняли бесов, – буркнул Костенецкий. – Упали на лед. Лицом.

Своего лица Алексей не видел, но по ощущениям нужно было приложиться о лед раз восемь, чтобы добиться такого результата. Мелиссино перевел взгляд на него.

– Правда это?

Алексей покосился на Костенецкого. Тот тяжело зыркнул в ответ.

– Никак нет, – с вызовом ответил Алексей. – Мы подрались, ваше превосходительство.

Взгляд Мелиссино сделался еще суровее.

– Нашли время! Видно, розгами давно не получали – ну, это мы исправим. – Он отвернулся, оставив в груди Алексея сосущую пустоту – в немилость к директору он еще не попадал. – Расступились! Начинаем сшивать разлом.

Дышать было больно и трудно – куда больше, чем сшивание разлома, Алексея сейчас интересовало, как бы в обморок не хлопнуться. Но он все равно смотрел, как Мелиссино достает из кармана самую настоящую иглу, но очень большую и толстую, в целую пядь длиной. Алексей-то думал, что «сшить» – это такое выражение…

Нити в Игле не было, но генерал орудовал ею, как настоящей. Стоило освященной стали коснуться разлома, она загорелась красным. Прореха сужалась, сворачивалась внутрь себя и, наконец, сошлась в тонкую черную нить, стремительно бледневшую в морозном воздухе.

– Какое-то время это место будет слабым, – сказал Мелиссино. – Поэтому разлом нет смысла сшивать, не убив самых крупных тварей с той стороны – они просто продерут трещину заново. Вот и все, на сегодня мы закончили. – Он кивнул гвардейцам. – Хорошая работа, вы свободны. Кадеты – стройся.

Проходя мимо, Костенецкий задел Алексея плечом, снова едва не отправив в сугроб. Одними губами обвел: «Ты дождешься».

Алексей глубоко вдохнул, чувствуя, как пульсируют внутри то боль, то бесы.

Плевать на школьные драки. Сегодня он снова не проиграл тьме – это самое главное.

Глава 9. Смысл

С той ночи Алексей все делал, чтобы не допустить второй такой оплошности. На ночных учениях бил молниеносно, до боли выворачивая руку, – жжение в перетянутых мышцах ничто рядом со страхом разоблачения. Костенецкий о произошедшем не болтал – или разуверился в том, что видел, или понимал, что за такие небылицы его на смех подымут. Но неприязнь между ними только росла, и в своем угрюмом пузыре отчуждения Алексей не раз думал, что никому из кадетов не достается столько тумаков, сколько ему.

Отношения с одноклассниками накалились до предела, когда учителя, заметив его успехи в точных науках, повесили на Алексея занятия с отстающими. Лестно, конечно, да только откуда взять время и силы? А отказаться нельзя – он все еще не нашел тактики выживания лучше, чем быть на хорошем счету у всех преподавателей.

Следующие несколько месяцев окончательно убедили Алексея в том, что львиная доля его однокорытников – нерадивые тупицы. На дополнительных занятиях он по десять раз вдалбливал им одно и то же, но стоило отвернуться, и все принимались дурачиться или витать в облаках. Как и с солдатами, с которыми Вечерние тренировались в наводке, лучше всего работали строгие окрики, жесткие выговоры и угрозы нажаловаться вышестоящим. За пределами классной комнаты для отстающих Алексей оставался посмешищем и ничтожеством, но в ее стенах ненадолго становился царем. Отвязаться от занятий неучи не могли – за прогулы наказывали, так что час после обеда им приходилось терпеть друг друга.

«Я мог бы заниматься чем-нибудь полезным, – раздраженно думал Алексей, перечеркивая кривые вычисления и швыряя тетрадь обратно хозяину, – В библиотеке сидеть. Или спать».

– Пересчитывай.

На вечерних учениях Костенецкий показывал отличные результаты, а вот дневные предметы его отправили подтягивать. Сразу было ясно: ничем хорошим это не кончится, да разве возразишь тут? Приходилось переругиваться на занятиях и получать потом в коридорах в двойном объеме. К насмешкам Алексей давно привык, а вот ушибы всегда саднили как в первый раз. Драться он стал лучше, но что толку махать кулаками, когда обидчиков пять, а то и больше?

Вражда с нерадивыми студентами достигла апогея в начале мая. Перед дополнительными занятиями Алексей пошел к директору. Из дома пришло письмо: отец просил походатайствовать, чтобы Андрея, вдохновленного успехами старшего брата, тоже взяли в кадеты на будущий год.

В ответ на стук из-за двери раздалось:

– Входите.

Генерал Мелиссино разбирал бумаги. Алексей не понимал, как один человек совмещает столько обязанностей: директорские дела, подготовка Вечерних кадетов, вылазки с черно-белыми гвардейцами… Но может, он зря обольщается – вдруг директорский стол так завален не из-за востребованности генерала, а потому, что тот вечно откладывает все на потом? Уж Алексей-то помнил, сколько сам ждал принятия в корпус.

Мелиссино с готовностью отложил исписанную бумагу.

– По какому вопросу, кадет?

Свой капитал, заработанный безропотным подчинением и готовностью оказать любую услугу, Алексей расходовал бережно, но сейчас время пришло.

– Я хотел просить за своего младшего брата, ваше превосходительство. Он тоже хочет поступить в корпус.

– Сколько ему?

– На три года младше меня.

Мелиссино прищурился.

– А есть у него тот же талант, что у тебя?

Если бы. Насколько легче была бы жизнь, знай он с детства, что не один такой…

– Нет, ваше превосходительство. В нашей семье – только у меня. Но он прилежный мальчик и, я уверен, не посрамит кадетского мундира.

Алексей замер, затаив дыхание. Драку с Костенецким Мелиссино припоминал ему не раз как позорное пятно на почти безупречной репутации. На выходки других кадетов внимания не обращал – у директора есть дела поважнее, чем глупых мальчишек воспитывать. Алексей не знал, чем такую «честь» заслужил, но надеялся, что Мелиссино так о нем печется, а не просто ищет повод придраться к главному пай-мальчику.

– Да уж должен быть усердным, если твой брат. – Мелиссино почесал подбородок. – Странно. Обычно Видящие в семьях скопом нарождаются… Ну да пусть приезжает с прошением.

Впервые Алексей спешил на дополнительные занятия окрыленный. Но на полпути его вдруг скрутило – странное чувство, будто съел что-то паршивое. Алексей покосился на свои запястья: вены выделялись темными линиями – по ним бежала черная сила, которую он жег, как топливо. Сверх обычного бесов сегодня не хватал, отчего же так мутит? Наперекор тошнотворной слабости, он ускорил шаг.

К нужному кабинету на верхнем этаже вела узкая лестница. Хотя Алексей уже – неслыханное дело! – опаздывал, на первой ступеньке пришлось замешкаться, шаря по карманам в поисках носового платка – стереть выступивший на лбу пот.

В ушах шумело, перед глазами кружила черная мошкара. Ослабевшие пальцы дрогнули, платок упал на пол. Чертыхнувшись, Алексей шагнул назад и наклонился за ним.

Воздух разорвал оглушительный треск.

Алексей ошалело вскинулся. На ступеньке, где он стоял секундой ранее, лежал крупный серый булыжник.

Алексей задрал голову. Никого. Только удалявшийся топот подсказывал, что это не Бог попытался обрушить на него небесную кару.

Дурноту как рукой сняло – на смену ей пришло потрясение. За ним – ярость и испуг. Сердце бешено колотилось о ребра.

А потом его вдруг охватило веселье.

Покушение. Он только что пережил свое первое покушение.

Алексей снова нагнулся за носовым платком. Матушкин подарок, с вышитыми ее рукой инициалами в углу – тремя красными буквами «А». Пальцы сами нащупали под рубашкой образок, который Алексей носил не снимая. Присматривает за ним даже здесь…

Когда он вошел, остальные кадеты сидели по местам. Алексей окинул класс мрачным взглядом. Кто из них? Или все сразу? Остановился перед Костенецким, самым могучим из кадетов. Тот с вызовом уставился в ответ.

«Вот же ублюдок».

Алексей всерьез задумался, не совершил ли ошибку, не убив его, когда была возможность.

– Ну? – в голосе зазвенело железо. – Начали вы уже что-то делать или все дурью маетесь?

В ответ – нестройное бурчание. Алексей скривился. Что, даже «никак нет» четко не выговорить?

– Да вы ничего как следует сделать не можете, – процедил он, не сводя глаз с выдвинувшего подбородок Костенецкого. – Куда вам камни бросать, вы считать-то прилично не умеете.

– Научимся еще, – пообещал Костенецкий с тихой угрозой.

– Вот когда научитесь, тогда и занимайтесь всякой ерундой! – рявкнул Алексей. – Открывайте тетради.

С приездом брата жить стало и легче, и тяжелее. Да, одиночество и тоска по дому ослабели, но на плечи упала новая ответственность. Тягостнее всего было ждать, когда Андрей разочаруется так же, как когда-то разочаровался сам Алексей. Семье он про неприглядную сторону корпуса ничего не говорил – зачем расстраивать? Писал только об успехах в учебе и новых званиях. Но тут уж правду не спрячешь.

Конечно, Андрею пришлось легче: учителя, чью благосклонность Алексей заслужил, и к его брату относились снисходительнее. Да и со сверстниками Андрей сходился проще. Алексей с высоты своего предвыпускного класса и дарованных воспитателями полномочий без труда мог бы приструнить кадетов помладше, начни те донимать Андрея, но брат и сам справлялся неплохо. Учился старательно, но никогда не усердствовал так, как старший брат, – болтать с одноклассниками ему нравилось больше, чем сидеть, зарывшись в пыльные книги.

Только один сентябрьский разговор застрял в памяти Алексея неприятной занозой.

Тащась вслед за ним по коридору, Андрей спросил:

– Почему о тебе все кадеты говорят только гадости?

Алексей покосился на него.

– А тебе-то что?

– Как что? Ты же мой брат! Думаешь, приятно такое слушать?

– А ты не слушай.

– Но…

– Без «но». Тебе не должно быть дела до того, что другие говорят. Помнишь, чему матушка учила? Главное – самому себе цену знать.

Андрей только головой покачал.

– А как ты дальше жить собрался, если тебя уже сейчас все вокруг ненавидят?

Вопрос уязвил Алексея больше, чем он готов был признать.

– Ничего не все! – разозлился он. – Преподаватели меня хвалят. И генерал Мелиссино говорит, что из меня выйдет путный военный.

– Но все остальные…

– Плевать мне на всех остальных! – в горле предательски засаднило. – Чем угождать каждому встречному, надо просто найти тех, кто тебя оценит по достоинству, каков ты есть.

От собственного лицемерия Алексея замутило. Для брата это хороший совет – мать именно так бы и сказала, – но можно подумать, он сам не расшаркивается перед преподавателями только потому, что они преподаватели. И что еще за «каков ты есть»? Во всем мире никто не знал, каков он на самом деле. Проще умереть, чем признаться кому-то в своем чудовищном секрете.

– И что, не тоскливо тебе совсем без друзей?

Алексей повернулся к брату.

– Забыл, из какой мы семьи? Меньше думай о друзьях и больше – о покровителях. Мы в Петербурге никому не сдались, надо помнить свое место.

Это было уже честнее, но прозвучало больно резко. Андрей расстроенно поджал губы. Алексей, устыдившись, взъерошил ему волосы.

– Вот ты сейчас приехал – мне другого друга не надо.

Пускай разговор закончился на светлой ноте, Алексея после него одолели мрачные мысли. Месяц летел за месяцем, пора думать о будущем. Он мечтал стать артиллеристом, неважно, в черно-белом мундире или в обычном, но еще сильнее – хотел разобраться в том, кто он. Будь у него деньги, отправился бы в Европу – уж в лучших университетах до чего-то бы да дознался. Но денег не было. Значит, нужно искать другой путь.

Предвыпускной год Алексей закончил с золотой медалью за отличия в учебе, но, как верно заметил Андрей, без единого товарища. К выпускному классу война с одноклассниками поутихла – все резко стали считать себя слишком взрослыми для таких глупостей. Но все равно без необходимости с Алексеем никто не заговаривал.

«Я сюда пришел не друзей искать», – напоминал он себе раз за разом. Но был бы на свете хоть один человек, которому он мог открыть правду о себе… И чтобы тот не шарахнулся в ужасе, не разболтал всем вокруг, а пожал бы плечами и принял таким, какой есть…

«Ага. Держи карман шире».

Несколько раз Алексей думал рассказать все генералу Мелиссино, но не решался. Директор ему покровительствовал, но вряд ли примет с распростертыми объятиями, если узнает, какой он ненормальный.

В вязкой нерешительности проплыл последний год. К весне от бесконечных метаний и тягостных мыслей о будущем Алексей совсем скис. Когда на прогулке в саду он столкнулся с Мелиссино, даже тот заметил:

– Ты что это, кадет, расклеиваешься?

Алексей вытянулся в струнку.

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Да уж вижу. Что за думы думаешь?

Алексей поколебался. Признался:

– Думаю, что буду делать после выпуска.

– А-а. И что же?

– Я еще не решил. Отец хочет, чтобы я только дослужился как-нибудь до майора, а там можно и в отставку.

– Только до майора? – Мелиссино усмехнулся. – Да ты и дальше пойдешь. Но это ладно, сам-то ты чего хочешь?

Именно над этим Алексей бился уже который месяц.

– Я… Я не знаю, ваше превосходительство.

– Тогда оставайся в корпусе.

Алексей вздрогнул. О таком он и не думал.

– В каком качестве? – уточнил он настороженно.

– Будешь преподавать арифметику и артиллерию. Может, за библиотекой еще присмотришь. – Мелиссино подмигнул ему. – Ну и будет, наконец, кому подменить меня ночью – давно мечтаю начать высыпаться. Что думаешь?

А что тут думать? Так он останется в столице. Может, заведет полезные знакомства. Догрызет недогрызенное в библиотеке. Да и за братом сможет присмотреть.

– Почту за честь, ваше превосходительство.

Тем же вечером, разглядывая свое отражение в оконном стекле, Алексей обнаружил, что едва себя узнает. Высокий, с суровым худым лицом и почти черными от клубящейся тьмы глазами, он уже не был тем заморышем, что месяцами обтирал здесь пороги четыре года назад. Разве что угрюмое выражение никуда не делось.

Почти доучился. Почти дослужился до поручика. Изничтожил бог знает сколько бесов. Но одного так и не понял:

«Кто я?»

У всего должны быть причины. У всего должна быть цель. Даже у такого существа, как он.

Алексей прислонился лбом к холодному стеклу, буравя взглядом темное небо за окном.

У жизни должен быть смысл. Он обязательно его найдет.

III. Гатчина

Глава 10. Перевод по службе

Он стоял под красными небесами, окруженный силуэтами темных зданий. Всюду, куда простирался взор, из земли уродливым частоколом торчали сгнившие балки и каменные остовы, врытые в землю печные трубы и проржавевшие кресты. Крылатые черные твари кружили средь таких же черных облаков. Горло саднило от жаркого прогорклого воздуха.

Он медленно пошел вперед, держа руку на эфесе шпаги. Тонкая полоска освященной стали – вот последний оплот в океане потустороннего мира. Потусторонняя тишина давила на уши – он слышал только свои шаги и хруст костей под сапогами.

Кости. Везде эти кости. Только кости и росли на этой бесплодной земле.

Он обошел скалящийся череп, вперивший в него черные провалы глазниц. Переступил поваленную колонну из черного мрамора. И замер на краю глубокой воронки. Внизу, припорошенный тонким слоем осыпавшейся земли, мрачно поблескивал купол собора. Сквозь прореху в нем чадила тьма.

«Что я здесь делаю? Куда я иду?»

«Сюда, – прошипела тьма. – Ты идешь сюда».

Она взметнулась черной волной. Расплылась, закрыв полнеба. Потянулась к нему жадными щупальцами.

Он обнажил клинок, но не побежал – не мог.

– Что ты такое?

«Твоя судьба».

– Нет. Что ты такое?

«Твоя жизнь. Призрак твоего прошлого. Отзвук твоего будущего. Эхо твоих шагов. Подоплека твоих слов. Изнанка твоих желаний. Твой повелитель. Твой слуга. Ты».

Он гневно рассек пустой воздух.

– Нет! Что ты такое?

«Шторм, который захлестнет землю. Гроза, которая накроет мир. Великая смута, в которой увязнет весь свет. Пожар, который выжжет жизнь. Тьма, которая поглотит солнце. Хаос».

– Нет, – прохрипел он. – Не бывать этому!

Смех. Глубокий, утробный, повергнувший в дрожь саму землю.

«Ночь нельзя остановить. Темноту нельзя запереть. Силу нельзя уничтожить. Ее можно только обрести».

Клубы тьмы подобрались так близко, что почти можно достать острием. Но он боялся податься вперед, боялся поскользнуться на оседающей земле и полететь вниз, на дно воронки.

«Прими ее. Подчини ее. Стань ее хозяином и используй по собственному разумению. Отомсти. Разрушь. Правь».

Ощущение силы затрепетало на кончиках пальцев. Искушение. Сладкое спелое яблоко перед носом голодающего. Вода, плещущаяся под подбородком изнывающего от жажды Тантала.

«Протяни руку. Сорви. Овладей мощью, которая неведома никому из ныне живущих».

Заполучить силу… Использовать ее так, как считаешь нужным – перестроить весь мир с основ, разметать гниющие остатки прошлого и все переделать как надо…

Кто, если не он? Ленивые разбалованные аристократы? Важные вояки, которые уже в четыре года – полковники? Императрица, которую прихоти фаворитов занимают больше, чем государственные дела? Он бы все сделал правильно! Он навел бы порядок! Он…

Нет.

Это все тот же шепот бесов, только громче и настойчивее. Он знал, как с таким справляться: холодный рассудок и железная воля. Он – выше своих соблазнов. Он – выше тьмы.

Тьма заклекотала, давясь весельем.

«Ты не отвратишь неотвратимое».

Хруст и скрежет вокруг. Он в панике закрутил головой: скелеты, скелеты поднимались из земли.

Океан тьмы вырвался из проломленного купола, накрыв мир от земли до неба. Он ничего не видел. Не мог дышать. Руки увязли в густой патоке, под ногами захлюпала трясина, заглотив его по колени, по пояс, по грудь. Он зашелся в беззвучном крике.

Густая черная масса хлынула в рот, взбухла в легких обжигающими пузырями и, отчаянно барахтаясь…

… он слетел с кровати, запутавшись в простынях.

Какое-то время лежал на ковре, судорожно хватая воздух. Щеку щекотали мягкие ворсинки. В доме тихо.

Наконец, Алексей встал, измученный и мокрый от пота. За окном его петербуржской квартиры брезжил рассвет.

Он засобирался. Поутру надлежало являться к Мелиссино, у которого он теперь служил старшим адъютантом.

Кошмары снились все чаще. Алексей не так часто бывал на Изнанке, но из его снов она не уходила. Что это? Предупреждение? Искушение? Наказание? Он старался не зацикливаться, но как вымыть из памяти такие яркие краски? Океан тьмы, армии скелетов, орды бесов, рвущиеся наружу сквозь набухающий нарыв…

Город на костях. Отец в детстве рассказывал легенду, как Петр Великий дважды отстраивал город и дважды тот за ночь тонул в трясине – только на третий раз и вышло. Детская сказка, но… Он покачал головой. Нечего забивать голову глупостями перед службой.

Несмотря на ранний час, Мелиссино уже был в кабинете. За прошедшие четыре года он изменился мало, только морщин на лбу прибавилось.

– Проходи-проходи, – замахал он. – Есть для тебя дело.

Алексей приблизился.

– Чем могу быть полезен?

– Что думаешь о переводе по службе?

Алексей напрягся. К любым переменам он относился настороженно.

– Куда?

– В Гатчину.

Этого он никак не ждал.

О Гатчине ходили самые разные слухи. Резиденция наследника слыла местечком суровым и неприветливым, с совершенно чуждым укладом жизни. Большинство офицеров, зная о строгости тамошних правил и тяжелом характере цесаревича Павла, боялись перевода туда как огня. А как же не бояться? Истина, усвоенная Алексеем еще в корпусе, оказалась верной и за его пределами: люди не умели и не хотели служить, а просто мечтали, чтобы все доставалось даром.

– Его высочество просил меня порекомендовать хорошего артиллериста. Я собираюсь послать тебя. С обязанностями ты справишься, и что еще важнее – ты видишь бесов.

Алексей вздрогнул. А это здесь при чем?

От Мелиссино его недоумение не укрылось. Он прищурился.

– Что ты вообще знаешь о цесаревиче?

Что при дворе в открытую говорят, будто он глупец и безумец – ну прямо как его отец, если он, конечно, вообще сын Петра Федоровича. Это даже Алексей слышал, хотя во дворце бывал редко – его связи с высшим обществом ограничивались поручениями Мелиссино и преподаванием точных наук сыну графа Салтыкова. Вопросы престолонаследия и сложных отношений в императорской семье Алексея не занимали.

Мелиссино вздохнул.

– По лицу вижу – ничего хорошего.

– Я никогда с ним не встречался, что я могу знать?

– Ну, ты явно знаешь, что о нем болтают. Не притворяйся, все знают. – Мелиссино откинулся на спинку кресла. – Про его безумие – это ерунда. Он не более безумен, чем мы с тобой, и уж точно не глупее нашего. Просто очень обеспокоен нынешней ситуацией с бесами и этого не скрывает. Знаешь же, что раньше разломы так часто не образовывались?

Алексей кивнул. Даже за те годы, что он служил в Петербурге, в экспедиции на Изнанку его стали отправлять раза в два чаще, чем поначалу. И это при том, что он был далеко не единственным офицером, которого могли сорвать посреди ночи, переодеть в черно-белую форму и отправить бороться с очередной разломной тварью.

– В столице с этим особенно тяжело, но в других городах тоже не гладко, да и из-за границы приходят кое-какие тревожные вести. Что-то нехорошее носится в воздухе. Понимаешь, о чем я?

Он вспомнил сегодняшний кошмар. Кивнул.

– Проблема в том, что люди не верят в то, что не видят. Или верят, но списывают со счетов. Мы их никогда не переубеждали – зачем панику сеять? Так и оказались в положении, когда всем, кто у власти, дела нет до наших предупреждений. Конечно, человек, который в такой обстановке начнет твердить, что проблему с бесами нужно решать немедленно, всем покажется страшным сумасбродом. Понимаешь?

Он кивнул в третий раз, чувствуя себя немного глупо. Но что он мог сказать? Что ему страшно менять привычную жизнь под крылом генерала Мелиссино на новую и неизведанную? Что не может отделаться от ощущения, будто генерал выставляет его за порог под первым же удобным предлогом? Нелепо и неблагодарно. Он не мальчишка уже…

– Вот и славно, – Мелиссино протянул ему подписанный приказ. – Тогда собирайся и выезжай в Гатчину, да поскорее. Это для тебя большая возможность. Служи как следует, и цесаревич оценит тебя по заслугам.

Мелиссино встал, обошел стол и крепко сжал плечо Алексея.

– Ну, ступай с богом. Докажи всем, что я в тебе не ошибся.

Глава 11. Цесаревич

Первое свидетельство гатчинской дотошности поджидало уже на пути туда. Посреди дороги стояла внушительная застава, на которой пришлось останавливаться и объяснять, кто он и зачем едет. Офицер, прежде чем пропустить его, трижды проверил бумаги, пристально разглядывая подпись и проверяя подлинность печатей. Можно подумать, он держит путь не в загородное имение, а пробивается в чужую державу…

Конечно, настроения это не улучшило. Тревога охватила Алексея еще в начале пути и с каждой верстой лишь усиливалась. Какое впечатление он произведет на цесаревича? В Гатчине происхождению придавали мало значения, его худородность бросаться в глаза не будет, но Алексей редко нравился людям – даже Андрей жаловался, что от него вечно веет какой-то тяжестью. Всю дорогу Алексей твердил себе, что это неважно. Он знаток своего дела. Даже если как человек он будет цесаревичу неприятен, главное – как следует выполнять свои обязанности, тогда и стыдиться будет нечего.

Но это не помогало. Кадетский корпус на всю жизнь оставил Алексею мучительное желание нравиться вышестоящим. От мысли, что он может чем-то прогневать или разочаровать наследника престола, желудок сворачивался узлом, а горло удушливо сжималось.

Наконец, впереди показался бежевый полумесяц гатчинского дворца. Он располагался на возвышенности, обрываясь к озеру резкими каменными террасами. Зеленевшие кругом деревья ласково перешептывались, кутая глубины парка в шелестящий сумрак, но сам дворец вздымался над окружающими землями сурово и неприступно. Перед тремя этажами главного здания с двумя короткими башенками и блекло-зеленой крышей развернулся широкий плац. Его окаймляли два каменных крыла, дугами отходящие от центральной постройки и перераставшие в широкие каре со своими внутренними дворами. Через ров, отделявший плац от дороги, были переброшены два коротких моста с низкой оградой.

«Разве же это дворец? – подумал Алексей, разглядывая строгий, лишенный излишеств фасад, – Больше похоже на замок».

Встречал его комендант: опрятный, подтянутый и прямой как палка, – точно застывшие у дворца караульные. Он тоже несколько раз проверил бумаги Алексея, после чего велел следовать за ним.

– Я покажу, где вас расквартировали. С завтрашнего дня приступите к своим обязанностям – будете тренировать других артиллеристов. В шесть утра нужно быть на плацу. Великий князь лично наблюдает за разводом войск, смотрите, не опаздывайте. У нас в Гатчине свои порядки, служить придется как следует. Уяснили?

– Точно так, господин комендант.

Алексей сам уже понимал, что Гатчина не похожа ни на что из того, что ему доводилось видеть прежде. Пускай слишком маленькая, чтобы зваться городом, она могла похвастаться тем, о чем в столице и не помыслишь: здесь не было ничего лишнего. Аккуратные чистые улочки шли прямо и правильно, чинные ряды домов равнялись друг под друга, будто солдаты в строю. Казалось, он шагает не по поселению, а по ладно склеенному макету.

Небо заливалось багрянцем. В окнах зажигался свет, но кроме несущих службу караульных снаружи не было ни души.

– Где же все люди? – удивился Алексей.

Комендант вытащил из кармана часы и продемонстрировал ему положение стрелок: четверть девятого.

– Комендантский час начинается в восемь. Вечером по улицам шататься нечего. Знаете почему?

Стремительно сгущались сумерки, и под гребнями крыш уже собиралась копошащаяся тьма. Алексей повел подбородком в сторону ближайшей стайки бесов, внимательно следя за реакцией коменданта. Тот кивнул:

– Точно.

Потом выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Мелкие твари брызнули во все стороны и с шипением бросились прочь, очистив облюбованное местечко.

– Всех не изничтожишь, но мы пытаемся. Порядок их пугает, а в дома они лезут еще неохотнее – ну да это вы и так знаете.

– Что же, тут все видят бесов?

– Не все, но многие. Великий князь отдает таким людям предпочтение.

Они остановились перед приземистым строением – одно из зданий в комплексе казарм крепостного городка. Прошли внутрь, навстречу свету и голосам.

– В шесть на плацу, – еще раз напомнил комендант, подводя его к затворенной двери. – Форму найдете внутри и смотрите, за неопрятный вид тут спрашивают строго. Есть еще вопросы?

– Никак нет, господин комендант.

У Алексея слегка кружилась голова. Он пока не понимал, что чувствует, но уяснил одно: здесь жизнь будет совсем не похожа на то, к чему он привык в Петербурге.

На следующее утро Алексей впервые увидел цесаревича. Великий князь Павел Петрович стоял на балконе дворца, наблюдая за разводом войск. Еще толком не рассвело, но, как и солдаты внизу, он был при полном параде: в военной форме прусского образца и со шпагой за поясом. В Гатчине вместо нарядных мундиров петербуржских военных носили темно-зеленые кафтаны с кирпично-красными воротниками и обшлагами. Одежда была узкая, непривычная, но Алексею нравилось, как она давит тело, – сразу хотелось расправить плечи и держать спину ровнее.

Однако поразили его не военная выправка цесаревича и даже не то, что тот встает в одно время со своими солдатами. Должно быть, всему виной поднимающееся солнце, отраженное в окнах дворца, но Алексею показалось, будто несгибаемая стройная фигура цесаревича соткана из света – такого яркого, что глаза защипало.

У него перехватило дыхание. В ушах зазвенел чистый звук, ровный и правильный, как нота камертона, и еще черное на западе небо вдруг сделалось голубым и безоблачным.

Он моргнул, и наваждение исчезло. Цесаревич стоял на прежнем месте, далекий и царственный, а Алексей, еще одна фигурка среди сотен таких же, должен был приниматься за работу.

В его распоряжение поступило тридцать пять артиллеристов – кто сносный, кто не очень, но дрессировке поддавались все. Алексей собирался как можно скорее вышколить их во что-то приличное.

В Гатчине сам воздух, казалось, требовал рьяно браться за дело и работать без продыху. Он будто вернулся в кадетскую пору: тяжелый труд, муштра, четкий распорядок дня, и после полуночи, если его черед идти в ночной патруль, безжалостное изничтожение бесов. Комендант не солгал: здесь этих тварей водилось намного меньше, чем в Петербурге. Отряды, в состав которых всегда входил хотя бы один бесогон, прореживали их, как сорняки на грядке.

В один из таких патрулей Алексей, прежде видевший цесаревича только издали, впервые встретился с ним лицом к лицу. Тот шагал по освещенной рыжими фонарями улице в сопровождении коменданта – инспекции он проводил часто и без четкого расписания, но чтобы ночью…

Патруль замер, вытянувшись по стойке смирно, и Алексей вместе со всеми отдал честь. Комендант кивнул им, не сбавляя шага, но цесаревич, прищурившись, остановился.

Он оказался очень невысок – Алексей возвышался над ним на полторы головы, – но держал себя так, что сразу хотелось упасть на колени или согнуться в три погибели. Черты лица у него были мелкие, только стальные серые глаза выделялись глубокими омутами. Цесаревич пристально оглядывал солдат, точно ища, к чему бы прицепиться, и лишь убедившись, что все в порядке, расслабил сжатые в тонкую полоску губы. Его взгляд остановился на Алексее.

– А, вы мой новый артиллерист. Видел вас на плацу. Как продвигается обучение ваших подопечных? – хотя сейчас цесаревич не выкрикивал приказы, его голос не потерял уверенной властности.

Неужели наблюдая за своими солдатами, он сумел выцепить из темно-зеленой массы одну ничего не значащую фигурку?

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы в скором времени они показали достойные результаты, ваше высочество, – проговорил Алексей, едва сдерживая трепет. Больше всего на свете он боялся ляпнуть что-нибудь глупое.

Комендант одобрительно кивнул, но цесаревич смотрел все так же холодно. Алексей почувствовал, как выступает на лбу пот. Он что, уже в чем-то провинился?

– Хорошо. Надеюсь скоро эти результаты увидеть.

И цесаревич зашагал прочь, звеня шпорами. Комендант, кашлянув в кулак, бросился его догонять.

Алексей вытер лоб и прерывисто выдохнул.

На душе было муторно. Что он успел сделать, чтобы заслужить такую холодность? Он принялся перебирать в памяти последние дни, выискивая, где мог оплошать, но на ум ничего не шло.

Другой патрульный толкнул его локтем.

– Ты не робей. Его высочество ко всем новичкам сперва относится с подозрением. Продержись пару месяцев, и он подоттает.

– Если только не выгонит взашей за криво застегнутую пуговицу, – пробормотал еще один.

Но Алексей уже зашагал вперед – они все-таки не на прогулке.

Одно ясно: с завтрашнего дня нужно будет гонять своих подопечных еще исступленнее.

Глава 12. Обед во дворце

Воздух разрывал грохот пушечных выстрелов. Ядра со свистом рассекали полупрозрачную завесу дыма.

– Целься! – рявкнул Алексей, смаргивая жгучий пот. – Пли!

Шесть из семи ядер попали в цель. Сносно для такого расстояния.

Он дал приказ двигаться вперед, и артиллеристы потащили тяжелые орудия по полю, путаясь ногами в густой траве, но не сбиваясь с курса.

– Стоять! Целься!

Алексей покосился на холм. Оттуда, сложив руки на груди, за ними наблюдал цесаревич. Слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, да и отвлекаться нельзя…

– Влево забираете! – крикнул Алексей расчету крайней пушки.

Оттеснил плечом артиллериста из промазавшей команды. Поправил наводку, сверившись с предполагаемой траекторией, и рявкнул:

– Пли!

Его цель была самой сложной – воткнутый в землю флагшток с развевающимся красным полотном торчал так далеко, что нельзя было ошибиться ни на волосок.

Но расчеты и глазомер Алексея никогда не подводили.

Вырвавшееся ядро прорвалось сквозь дым и вмялось в тонкий шест, выкорчевав флагшток из земли.

Отстраненный артиллерист присвистнул.

Алексей выпрямился. Они только что выполнили последний маневр сегодняшних учений. За последний месяц он чуть с ума своих подопечных не свел постоянными нареканиями и придирками, зато вот он – результат.

Окружавшие Алексея артиллеристы вдруг уставились ему за спину, переменившись в лице. Он резко обернулся. К ним направлялся цесаревич.

Солдаты вытянулись в струнку, Алексей – ровнее всех прочих. Желудок тревожно скрутило. Он знал, что сегодня они справились хорошо, но не идеально: всегда есть, к чему стремиться. А чему такой результат равен в глазах цесаревича, заранее не скажешь. В своем стремлении к безупречности его высочество, бывало, заходил так далеко, что даже разделявший это стремление Алексей поражался. Шутка про отставку за кривую пуговицу уже не казалась шуткой – в скверном расположении духа цесаревич за малейшую оплошность накидывался так, что воздух от крика дрожал. Алексею пока не приходилось испытывать на себе бурю великокняжеского гнева, но кто знает, сколько еще он продержится на тонком льду – тоже ведь человек, а не безупречное орудие.

Цесаревич остановился перед застывшими артиллеристами. Его щеки разрумянились от быстрой ходьбы, серые глаза горели. В прогалину средь облаков выглянуло яркое солнце, но светозарная иллюзия, поразившая Алексея в первый день, больше не повторялась. Однако каждый раз, когда он оказывался неподалеку от цесаревича, в груди набухало странное чувство – будто светлая тоска по чему-то безвозвратно утерянному. Так он себя чувствовал, вспоминая раннее детство, до бесов. Что это? Благоговение перед будущим императором? Восхищение человеком, которого единственного заботило, не досаждают ли бесы простым обитателям его владений? Заботило настолько, что он запретил выходить на улицу с наступлением вечера и ночь за ночью посылал солдат искоренять проклятых тварей. Если бы только такие порядки ввели в Петербурге, а еще лучше – по всей стране…

Голос цесаревича рассек воздух, как выстрел из пушки:

– Отлично сработано!

От облегчения у Алексея чуть ноги не подкосились. Доволен. Слава богу, он доволен.

Помолчав, цесаревич добавил, обращаясь уже только к нему:

– Вы лучше, чем я ожидал от человека, четыре года прослужившего в Петербурге. Столица вас не испортила.

– Благодарю вас, ваше высочество, – у Алексея от радости онемели губы. – Вы слишком ко мне добры.

– Напротив, – отмахнулся цесаревич. – Мне следовало раньше разглядеть, на что вы способны. Приходите сегодня с нами обедать. Расскажете, что нынче творится у столичных бесогонов.

Алексей трижды осмотрел свое отражение в зеркале – точно ли одет безупречно? Форма сидела на нем хорошо, вот только был бы еще запасной комплект… А так приходилось стирать ее каждый вечер и с утра досушивать на себе – на зябком-то октябрьском ветру. Что будет зимой, Алексей и думать боялся. Впрочем, предстоящий обед в обществе цесаревича пугал его куда больше. От волнения Алексей дышал-то с трудом, куда уж там есть…

Мраморная столовая располагалась на втором этаже дворца. Это был просторный зал со светло-желтыми стенами, украшенными белой лепниной. Резной потолок с живописными вставками подпирали мраморные колонны, а на краю зала, за балюстрадой, натягивало тетиву изваяние бога любви.

Захваченный непривычным великолепием, Алексей на миг позабыл о мучительной неуверенности. Он и прежде бывал в роскошных залах, но сейчас, приглашенный сюда наравне с другими, впервые ощутил, будто хоть немного, но принадлежит к этому недостижимому миру.

Малый двор, окружавший отвергнутого наследника в Гатчине, был куда скромнее столичного общества. Мало кто отваживался демонстрировать расположение нелюбимому сыну всесильной императрицы – так недолго и в опалу угодить. Но Алексей и среди них совершенно потерялся. От волнения лица и имена слиплись в запутанный ком, и первую половину обеда он потратил, пытаясь рассортировать их в правильном порядке. К счастью, большого внимания на Алексея не обращали. За столом царила спокойная дружеская атмосфера: беседа текла легко и непринужденно, перемежаясь всполохами смеха, когда сидевший рядом с цесаревичем Федор Ростопчин с тонкой улыбкой начинал сыпать остротами в адрес большого двора.

Великая княгиня Мария Федоровна больше слушала, чем говорила, но у нее были добрые глаза и мягкая улыбка. Заметив, что Алексей сидит как на иголках, она даже бросила ему пару сочувственных взглядов. Дочери великокняжеской четы обедали отдельно от взрослых, а сыновей здесь, конечно, быть не могло. Мальчики воспитывались в Петербурге, при дворе императрицы.

Наконец, цесаревич вспомнил и об Алексее. Посыпались вопросы о ночных вылазках под командованием генерала Мелиссино. Алексей отвечал обстоятельно и четко, как писал бы в рапорте, и цесаревич, кажется, был доволен, но на каждый ответ у него находилось еще с десяток вопросов. Некоторые из собравшихся откровенно заскучали – обычное дело для тех, кто имеет о бесах крайне расплывчатое представление. Но Алексей заметил, с каким любопытством прислушивается к разговору одна из фрейлин Марии Федоровны – маленькая, смуглая и проворная, как птичка. Рядом с прекрасной великой княгиней она выглядела совсем дурнушкой, но ее живые карие глаза то и дело пересекались с серыми глазами цесаревича и моментально вытапливали из них весь лед.

– Сколько человек вы обычно теряете в вылазках на Изнанку?

От воспоминаний о черных сморщенных телах аппетит пропал окончательно. Близких отношений с сослуживцами у Алексея не сложилось, но каждый раз, когда дьявольским бестиям удавалось заполучить еще одну человеческую душу, его скрючивало от бессильного гнева.

– По-разному, ваше высочество. Иногда – нисколько, иногда – трех или четырех. Бывает, и целые отряды пропадают.

Если разломная тварь оказывалась слишком сильна, под алыми небесами случались настоящие побоища. Прибывая в составе подкрепления, Алексей не раз наблюдал длинные ряды высушенных трупов, готовящихся пополнить чудовищный сад белых костей. Тела падших с Изнанки не выносили – против этого существовал запрет, такой строгий и древний, что никто и не помнил, как он появился. Семьям погибших сообщали, что их сын, муж или брат погиб, выполняя секретное государственное поручение. Алексей не слишком боялся смерти, но сердце ныло, когда он представлял, что подумают мать с отцом, однажды получив такое известие про него.

Цесаревич снова стал мрачен и сердит:

– Это никуда не годится. Люди не умирали бы в таких количествах, если бы у нас было больше бесогонов и им не приходилось совмещать ночные вылазки с обычной службой. – Он поджал губы. – Но, конечно, ее величеству и дела нет до того, что творится под самым ее носом. Когда я стану императором, у меня будет столько вытренированных бесогонов, сколько я только смогу собрать по всей стране.

«Когда я стану императором». В устах цесаревича, которому в начале месяца исполнилось тридцать восемь, это звучало попросту отчаянно.

Не зная, имеет ли право на такие вопросы, Алексей все же не сдержался:

– Почему же ее величество ничего не делает? Она ведь должна знать, какую опасность представляют эти твари.

– «Должна знать»? – лицо цесаревича скривилось в ядовитой улыбке. – Да она их даже не видит. Как и со всеми прочими проблемами, она предпочитает знать, изображать озабоченность и не делать ровным счетом ничего.

Краем глаза Алексей заметил, как нахмурилась Мария Федоровна. Это были опасные слова. Сколько же досады накопилось в цесаревиче, если он не может удержаться от подобных выпадов?

Тот, похоже, и сам решил, что сказал слишком многое.

Со вздохом он встал из-за стола.

– Прошу прощения, если испортил вам всем аппетит. Для обеденного стола это и впрямь не самая подходящая тема.

Вслед за мужем покинула стол и великая княгиня. Начали расходиться и остальные. Все, кроме переглядывавшейся с цесаревичем фрейлины – та продолжала разглядывать Алексея с беззастенчивым любопытством. Он замер, смущенный таким пристальным вниманием со стороны незнакомой дамы.

– Я… – голос потускнел от хрипа. Алексей неловко прочистил горло. – Я могу вам как-то помочь?

Фрейлина улыбнулась удивительно живой улыбкой: не только губы, но и глаза, брови, щеки и подбородок пришли в движение. Секунду назад Алексей считал ее неказистой, теперь же поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

– Мне? Нет, думаю, мне помогать незачем. Но если вы и впрямь так усердно изничтожали бесов, как сейчас рассказывали, Павлу Петровичу вы пригодитесь.

«Если и впрямь»? Это еще что значит?

– Вы сомневаетесь в моих словах? – поинтересовался он угрюмо.

Брови фрейлины взлетели, губы весело изогнулись.

– А сколько бесов вы убили за свою жизнь?

Он едва не фыркнул. Что за нелепый вопрос?

– Я был лучшим в своем выпуске во всем, что касалось цифр, но такое и мне сосчитать не под силу.

– А-а, – ее улыбка стала шире. – Это хорошо. Вот и со мной так же.

Алексей вытаращил глаза. Шутит она, что ли?

– Я, должно быть, неверно вас понял. Вы же не хотите сказать, что…

Глаза фрейлины закатились так резко, что Алексей поспешно шагнул к ней – подхватить лишившуюся чувств чудачку. Но та лишь рассмеялась.

– А вы что же, думали, что только мужчины бывают бесогонами?

Ни одной женщины-бесогона Алексей не знал и даже не задумывался, возможно ли такое. Это ведь сущее безумие.

– Ага, по лицу вижу, что думали. Дорогой мой… – она потешно насупилась. – Простите, как вас там?

– Алексей Андреевич Аракчеев, – буркнул он.

– Ах да. Я Нелидова, Екатерина Ивановна – если вдруг вы тоже запамятовали, – тут она его поймала. – Так вот, дорогой мой Алексей Андреевич. Все, что отличает нас в этом вопросе, – репутационные издержки. Но поскольку благороднейшим из нас отдать долг отчизне дороже доброго имени, – она по-мужски, со сдержанным пафосом поклонилась, – приходится, знаете ли, выбирать.

В темных глазах плясали искорки, но Алексею показалось, что за всем этим кривлянием прячется что-то более глубокое.

Так они и замерли друг напротив друга. Кроме них в столовой остались только слуги, уносившие блюда, да кудрявый Эрот, бесстрастно накладывавший стрелу на тетиву. Алексею снова сделалось неловко – а благовидно ли вот так, почти наедине, беседовать с едва знакомой дамой?

– Чего это вы покраснели? – прищурилась Нелидова. – Так возмущены, или уже навоображали себе чего?

– И в мыслях не было, – процедил Алексей, кляня свои предательски загоревшиеся уши. – Я только подумал, что нам, наверное, не стоит вот так стоять здесь и беседовать. Разве вас не ждет ее высочество?

– «Ее» высочество меня едва ли очень ждет, – фыркнула Нелидова, нажимая на первое слово.

Алексей нахмурился. Вспомнил взгляды, которыми весь обед обменивался цесаревич с фрейлиной жены. Сердце подскочило к горлу. Неужели она… Это все делало в сто крат хуже.

Нелидова внимательно присмотрелась к нему. И расхохоталась.

– А теперь бледный, как мел! – выдохнула она с широченной ухмылкой. – Ах, простите меня, я вовсе не хотела запугать вас до смерти. Я почти уверена, что Павел Петрович никого ни к кому не приревнует. В конце концов, все мы – просто добрые друзья, так ведь?

Это «почти» Алексея ни капли не успокоило.

– С вашего позволения, – проскрипел он, – я вынужден откланяться. Меня ждут неотложные дела.

Неотложных дел у него не было.

– Только не обижайтесь на меня, хорошо? – весело крикнула Нелидова ему вслед.

Алексею следовало бы обозлиться, да разве обозлишься на человека с таким звонким смехом?

Глава 13. Черная тайна

С отъездом из Петербурга кошмары приходили реже, но Алексей не знал, связано это с переменой обстановки или с тем, что он снова спал так же мало, как в кадетские времена. Обязанностей становилось все больше, так что здоровый сон опять превратился в непозволительную роскошь. От недосыпа было одно верное лекарство, но здесь, во владениях цесаревича, так ревностно оберегаемых им от бесов, Алексей не смел прибегать к помощи черного огня. Если какой-то твари удавалось в него пролезть, он, как в детстве, обрушивал ярость на ни в чем не повинное дерево или – на нерадивых подопечных.

С приходом зимы стало совсем тяжко. Короткие дни повергали Алексея в уныние, а стоять в шесть утра на разводе с тяжелой от недосыпа головой и в примерзающих к телу мокрых панталонах было попросту мучительно.

Денег вечно не хватало, не спасали даже ночные поездки в Петербург, где Алексей время от времени давал уроки в корпусе. Отсылая деньги родителям, сам он считал копейки. Хорошо хоть здесь его бедность в глаза не бросалась – нет вокруг безмозглых аристократов, сорящих деньгами направо и налево, нет нелепой роскоши столичной жизни. Даже сам цесаревич вел крайне скромный образ жизни, большую часть средств, выделяемых малому двору императрицей, он тратил на свою маленькую армию.

Теперь Алексей ясно чувствовал, что воздух в Гатчине бродил от нетерпения. Цесаревич состоял из него целиком – оно читалось в нервном изгибе его губ, когда приходили любые вести из столицы, в мрачно горящих глазах, когда кто-то упоминал его царственную мать, в перемежавшихся с приступами меланхолии взрывах кипучей энергии, когда он носился по Гатчине, ища, к чему бы себя приложить…

Эти настроения были заразительны. Алексей теперь сам то и дело задумывался, как переменится его жизнь и жизнь целой страны, когда подойдет к концу долгий екатерининский век. Цесаревич мог часами говорить о том, как перекроит столичные уклады, как исправит все, что неправильно, и приведет страну в должный вид. Но – когда?

Алексей думал и о безумной череде дворцовых переворотов, предшествовавшей воцарению нынешней императрицы. У цесаревича была своя, пускай небольшая, но великолепно обученная армия. От Гатчины до Петербурга было сорок четыре версты, до почти не охраняемого Царского Села – всего двадцать четыре… Но цесаревич, похоже, ни о чем таком и не помышлял. На одном из обедов, когда беседа зашла о выпавших на их век беспорядках, он лишь поморщился:

– Хаос. Он привлекает весь мрак, что есть в нашем мире.

Это Алексей понимал отлично. Четкие правила, дисциплина и самообладание – вот что было его главным оружием против бесов. Все должно подчиняться чему-то, и когда превыше всего стоят правила, а не прихоти одуревших от власти и богатств сановников, – разве не величайшее это благо?

В Гатчине никого не награждали ни за что и никого не наказывали не по делу. Каждый был на своем месте, каждый знал свои обязанности, и вместе они крутились как шестеренки в отлаженном механизме.

Великий князь Павел оказался всем тем, что Алексей, сам того не подозревая, искал всю жизнь: справедливостью. Даже когда бранил солдат последними словами за ерундовые оплошности. Даже когда волчьими глазами смотрел на ведущую в Петербург дорогу и неслышно бормотал что-то себе под нос. Алексей смотрел на безупречные улицы, окутанные вечерними сумерками, но почти без черных тварей, и понимал: это правильно.

Он стоял в дневном карауле под иссиня-черным небом, когда ощутил что-то странное. Сперва списал на напряженную атмосферу, сгустившуюся в тот день над Гатчиной: цесаревич пребывал в особенно скверном расположении духа, и все едва ли не на цыпочках ходили, боясь грядущего грома.

Накануне покинула малый двор Нелидова. Алексей улавливал причину очень смутно, но испытал по этому поводу страшное облегчение. Вечная спутница великокняжеской четы нисколько не заботилась о своем привилегированном положении и с равной легкостью заводила разговор как с самим цесаревичем, так и с ничтожнейшим из слуг, причем и с тем, и с другим была равно приветлива и игрива. Алексей в ее присутствии откровенно робел – слишком острый язык и слишком прямой взгляд. Прежде из женщин только мать могла повергнуть его в трепет парой слов, но Нелидова делала это походя, забавы ради. Она всегда улыбалась ему из-за плеча цесаревича, когда сопровождала их с Марией Федоровной на прогулках, и каждый раз Алексей молился всем святым, чтобы никто не обратил на это внимания.

Несмотря на то, что Нелидова в первый же день заверила, что их с цесаревичем связывает лишь дружба, только одно могло объяснить напряжение, временами сгущавшееся между сдержанной великой княгиней и ее озорной фрейлиной.

И вот – отъезд.

Алексей столкнулся с Нелидовой в оружейной галерее второго этажа, когда она уже шагала к ожидавшей во дворе карете. Не удержавшись, украдкой бросил на нее прощальный взгляд через плечо. И – в желудок скатился ком ледяного огня – она тоже на него обернулась, только без всякого стеснения и ужимок. Всплеснула руками.

– А, Алексей Андреевич! Как жаль, что наше знакомство вышло таким коротким, правда?

От неожиданности он все слова растерял и даже не сразу сообразил развернуться – несколько секунд нелепейшим образом таращился на нее из-за плеча. Нелидову это жутко развеселило.

– Да не обмирайте вы так! Я уверена, мы с вами еще встретимся.

– Вы так скоро собрались, – пробормотал Алексей, вспомнив, наконец, как говорить.

Еще этим утром он слышал, как Мария Федоровна ругалась с цесаревичем за закрытой дверью будуара, и подозревал, что именно об этом.

На лице Нелидовой не мелькнуло ни тени досады.

– Как нас учили в институте благородных девиц, – произнесла она значительно, – уважающая себя барышня должна знать, когда вовремя уйти. К тому же, – она сощурилась, – если наклонитесь поближе, я прошепчу вам на ушко секрет. Хотите?

Предложение было одновременно возмутительным и непреодолимо заманчивым.

«Она же уезжает. Все равно больше не придется терпеть ее глупости».

Стиснув зубы, Алексей наклонился. Нелидова была такой низенькой, что ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы поднести губы к его уху. Алексей постарался не думать о том, что будет, если кто-то застанет их в таком положении.

– У меня есть очень большое и интересное поручение от Павла Петровича, – опалило щеку горячее дыхание. – Которое я придумала себе сама, но он, конечно же, согласился.

Ее голос становился все тише, и Алексею пришлось наклониться ниже.

– В Смольном, куда я еду, может найтись кое-что очень интересное для нашего общего дела…

Еще ниже…

– И…

Напрячь слух до предела…

– И не скажу!

Счастливый смех как будто ободрал ушную раковину. Алексей оглушенно отпрянул, вне себя от досады и смущения.

– Ах, простите! – пропела Нелидова без капли раскаяния. – Я пообещала Павлу Петровичу, что никому не расскажу. Даже вам.

Алексей прижал ладонь к уху и потряс головой, пытаясь избавиться от назойливого звона. Какая же несносная женщина…

– Ну не сердитесь, – Нелидова помахала рукой, перебирая пальцами, будто играла на фортепьяно. – Когда мы встретимся в следующий раз, я обязательно поделюсь с вами чем-нибудь интересным. Если, конечно, вы здесь еще будете.

Члены малого двора пропадали часто – кто-то уезжал сам, кого-то настигала немилость императрицы, кто-то терял расположение великокняжеской четы. Но Нелидова другое дело – у нее лучше всех получалось сглаживать вспышки раздражения цесаревича. С тех пор, как она уехала, он напоминал пороховую бочку, а сегодня стало совсем худо. Цесаревич уже несколько раз проходил мимо караульных, кружа по своим владениям, точно хищная птица: стрелял цепким взглядом, раздувал ноздри, будто что-то вынюхивал. У бесов не было запаха, у шпионов – тоже, но люди щурятся, когда напрягают слух, так почему бы и не принюхиваться, когда что-то ищешь?

А потом – началось.

Странная пульсация в воздухе, как рокот далеких барабанов.

Виски налились тяжестью. Бьющий в лицо снежный ветер уже не казался таким холодным. Захотелось навострить уши, будто сторожевой пес, и тоже принюхаться, но Алексей лишь сжал кулаки, не позволяя ни мускулу дрогнуть на лице.

Что это? Переутомление? Давящая головная боль была его давней знакомой и всегда заходила в гости, когда он много ночей подряд пренебрегал сном.

Но странное чувство не проходило. Наоборот – копилось и угнетало все сильнее. Алексей понял, что ему это напоминает: набухание разлома.

В Петербурге их отправляли на Изнанку, когда грань между мирами уже треснула. Даже бесогоны не могли почувствовать, где ткань мироздания прохудилась и готова лопнуть. Им оставалось только разбираться с последствиями.

«Но я чувствовал что-то тогда, в самый первый раз. Лишь в последние минуты, но…»

Может ли быть, что он и сейчас чувствует, как формируется разлом? У него ведь особые отношения с бесами…

Что же делать? Поднять тревогу? А вдруг – ошибается? Вдруг – и правда переутомился? Поднимет переполох зазря, пока цесаревич в таком настроении, – как пить дать улетит на гауптвахту. Лишиться расположения цесаревича было проще простого, а вот чтобы завоевать его обратно, нужны были месяцы кропотливой и, вполне возможно, тщетной работы.

Да и за то время, что Алексей жил в Гатчине, разве видел он хоть один разлом? Те разверзались в городах, привлеченные тысячами гневных отчаявшихся людей. Ярость, боль, печаль, алчность, ревность и ненависть – сильные, окрашенные черным чувства притягивали тварей как мед. Но лишь в городах да на полях великих сражений, где страдающие истерзанные души исчислялись тысячами, зов был достаточно силен, чтобы бесы не просто просачивались сквозь грань миров, но пытались ее разорвать.

В Гатчине обитало не так много народа. Понадобилась бы страшная трагедия, затронувшая всех разом, чтобы жадная пасть разлома распахнулась на этих чинных благоустроенных землях. Если только…

Ужасная мысль ошпарила Алексея: а не он ли этому виной?

Тьма тянулась к нему с детства, да еще эти кошмары, где черный голос нашептывал, что он – особенный, он – ее избранник… Вдруг это он невольно привлек к этому островку налаженной жизни внимание Изнанки? От этого предположения Алексея едва не стошнило.

Так что же делать? Поднять тревогу? Открыть свою тайну? Признаться, что он чувствует то, что простые люди не чувствуют? Или и вовсе в том, что бесы вхожи в его тело, как в дом родной? Алексей представил взгляд цесаревича, полный отвращения и презрения. Его замутило с новой силой.

Ничего не делать? Нет, так нельзя. Здесь цесаревич, его жена, дочери. Его высочество видел бесов, но едва ли проходил бесогонскую подготовку – в конце концов, он наследник престола. Выходит, он даже защититься не сможет…

А может, самому проверить? Алексей покосился направо, потом налево. Как назло, с одной стороны обзор закрывало крыло дворца, с другой – мрачной сетью переплетались ветви деревьев, не давая разглядеть ничего дальше пары шагов. Пульсация, кажется, шла из парка. Может, если будущий разлом совсем близко… Если он воочию убедится, что что-то зарождается…

Но оставить пост? Немыслимо. Немыслимо, но… Но ведь прочие варианты еще хуже…

Алексей затравленно огляделся. Сделал несколько неуверенных шагов. В ушах забухало отчетливее. Точно, направление правильное.

От подкатившей к горлу желчи взгляд помутился. Он пошатнулся, выпрямился, сделал еще шаг, другой… Будто против сильного ветра шел. Но если сделать все быстро…

– Куда это вы собрались?

За шиворот точно опрокинули пригоршню снега. Алексей, забыв и о барабанном бое, и о разломах, в панике обернулся.

За его спиной, сложив руки на груди, стоял цесаревич: губы – зло поджаты, глаза – холоднее зимней стужи.

– Ну? – вместе с резкими словами с губ срывались серебристые облачка пара. – Дождусь я от вас сегодня ответа?

– Я… Ваше высочество… Мне показалось… – Алексей залепетал как ребенок и сам же себя за это возненавидел, да только самообладание таяло быстрее, чем приземлявшиеся на нос снежинки.

– Перекреститесь, – сухо посоветовал цесаревич. – Что такое вам могло показаться, что вы решились оставить пост?

И действительно – что? Пульсация унялась до едва ощутимой, Алексей вообще уже не был уверен, не выдумал ли ее. А если она и была, то чувствовать ее он мог лишь благодаря своим проклятым силам… Минуту назад Алексей всерьез раздумывал, не сознаться ли во всем, но теперь, когда стоял лицом к лицу с побелевшим от гнева и холода цесаревичем, это казалось ему не просто немыслимым, но совершенно невозможным.

– Мне показалось, – выдавил Алексей онемевшими губами, – будто что-то странное носится в воздухе.

– «Что-то странное носится в воздухе»? – переспросил цесаревич так ядовито, что позавидовала бы любая гадюка. – С каких это пор мои офицеры оставляют пост, потому что им показалось, будто что-то носится в воздухе? – он гневно всплеснул руками. – Конечно, что-то носится в воздухе! Ты думаешь, я просто так бегаю тут с самого утра, как умалишенный? Моя обязанность – следить за тем, что происходит в моих землях. А в чем обязанность караульных – не соизволите мне напомнить?

– Стоять в карауле, – хрипло ответил Алексей. – В случае опасности – поднимать тревогу.

– Ну так стойте, черт возьми, в карауле! – рявкнул цесаревич, тыча пальцем в место, с которого Алексей сошел минутой ранее. – У вас одна простая обязанность, а вы и с ней справиться не можете?

На негнущихся ногах Алексей прошел на прежнее место. Цесаревич наградил его еще одним сердитым взглядом.

– Уж от вас-то я ожидал лучшего.

Махнув рукой, он быстро зашагал прочь.

Алексей остался стоять, лишь огромным усилием воли удерживая плечи расправленными. Навалилась невыносимая тяжесть. Ну что он за идиот? Каким нужно быть болваном, чтобы из-за такого пустяка прогневать цесаревича?

Пульсация возвращалась, но Алексею было уже плевать: мысли снова помутились, и думать он мог только о том, какая нелепая мелочь может иногда переломить жизнь. Катастрофа казалась непоправимой – на такую гневную отповедь Алексей еще не нарывался. Конечно, цесаревич долго не забудет ему этот проступок. Хуже того – скорый на выводы, наверняка решит, что ошибался в нем с самого начала.

«Уж от вас-то я ожидал лучшего».

Как ножом по сердцу.

Чернеющая книзу спираль мыслей с каждым новым витком и мир вокруг красила черным. Даже громоздящиеся вокруг сугробы утратили белизну.

Вечно все так. Зазеваешься на миг, и жизнь – тут как тут, спешит напомнить, чего он на самом деле стоит: ничего.

Все зря. Он так навсегда и останется мальчишкой с копошащимися под кожей бесами: безвестным, проклятым, никому не нужным. Чего ради он столько старался и плыл против течения? Чего ради надрывался, пытаясь свернуть гору?

Алексей с трудом достоял до смены караула, а когда она произошла – еле вспомнил, как ноги переставлять. Ничего вокруг не замечая, побрел прочь. Куда? Прятаться под одеялом в комнате, где все пропитано несбыточными надеждами? Бесцельно шататься по округе, рискуя нарваться на еще одну гневную отповедь за нарушение комендантского часа?

В конце концов, свинцовые ноги вывели его к церкви. Час был поздний, внутри – ни души, только мягко горели, роняя восковые слезинки, свечи. Алексей прошел внутрь и преклонил колени. Губы зашевелились, бормоча молитву. Молитва спасает душу, так почему же он никак не может почувствовать себя спасенным?

«Потому что ты избранник тьмы. Бесы вьют гнезда меж твоих ребер. С чего ты взял, что заслуживаешь спасения? С чего ты взял, что твои молитвы хоть кто-то слышит?»

Сколько ни старайся, сколько ни изматывайся тяжелой работой, все всегда кончается одинаково – кипучими черными пузырями под кожей.

Никогда он не обретет спасение. Никогда не изгонит ночь из своего сердца.

Разлом, померещившийся в парке, теперь набухал в его душе: гниющая рана, пульсирующая черной болью. Даже здесь, в обители божьей, ничто не могло залечить эту трещину.

Щеки обожгло. Он раздраженно вытер их рукавом. Без толку. Сколько ни моргай, сколько ни скрипи зубами, когда плотина прорвана – поздно дергаться.

Из черной воронки отчаяния его вырвали шаги за спиной. Алексей вскочил, развернулся и – сделал шаг назад.

В мягком свете свечей цесаревич больше не казался выточенным из льда. Серые глаза смотрели отрешенно и задумчиво. У Алексея сжалось сердце.

Они замерли, окутанные оранжевым сиянием и шепотом снега за стенами церкви.

– Почему ты плачешь?

Алексей тяжело сглотнул. Отвечать – так честно.

– Мне больно лишиться расположения вашего высочества.

Цесаревич нахмурился. Шагнул вперед, и Алексей неверяще вздрогнул, почувствовав на плече легкую ладонь.

Цесаревич смотрел на него снизу вверх и все равно казался выше, парящим на таких высотах, о которых простым смертным нечего и думать. И в то же время – был здесь, смотрел на него, сжимал его плечо.

На полу таяла серебристая дорожка снега.

– Но ты вовсе его не лишился.

Алексей никогда не слышал, чтобы цесаревич говорил так – ласково, словно ребенка успокаивал. Может, так оно и было – лежащая на плече рука будто протянулась сквозь время, выцепив из череды дней и лет перепуганного мальчишку, впервые увидевшего беса в изножье своей кровати.

– И если будешь служить мне так же, как служишь теперь, то никогда не лишишься. Ведь ты будешь?

У Алексея перехватило дыхание.

– Конечно, – прошептал он, едва шевеля губами. – Конечно, буду, ваше высочество! У меня только и есть, что Бог да вы.

Бледная улыбка скользнула по губам цесаревича.

– Хорошо. Служи верно – служба императору никогда не утомляет.

Безграничное море облегчения затопило Алексея. Он поплыл, плавясь, как свечной воск. Обнаружил себя на коленях, преисполненный такого трепета, будто ему открылся лик божий. Ноздри щекотал запах медового воска и ладана. Глаза цесаревича поблескивали, отражая неровное пламя, – не стальные, не жесткие, не холодные. И на миг Алексею показалось, будто даже тот мрак, что прятался в нем неотступно, редеет, как туман на рассвете. Это было больше, чем благоговение перед будущим императором. Больше, чем почтение перед господином. Больше, чем трепет солдата перед генералом…

Великий князь Павел не был обычным человеком. Никогда еще Алексей не сознавал это так отчетливо.

Вдруг свечи затрепетали. Ночь снаружи сгустилась до непроглядной, будто кто-то высосал из нее весь свет, украл с неба луну и звезды. За окнами промелькнула большая черная тень.

Цесаревич обернулся к дверям. Он не выглядел ни удивленным, ни испуганным и больше всего походил на человека, который знает, что ему пора отправляться в путь, хотя за стенами дома бушует гроза.

– В самом сердце моих владений. Какая дерзость.

Тень за окнами промелькнула снова. Алексею показалось, он увидел огромное черное крыло.

– Что это? – прошептал он.

Никогда еще ему не доводилось видеть порождение тьмы такой величины. Только не с этой стороны мира.

Цесаревич лишь рукой махнул.

– Идем, сам увидишь.

Алексей вскочил и бросился за ним.

– Ваше высочество! Вам не следует покидать церковь, это опасно! Та тварь…

Цесаревич улыбнулся, не сбавляя шага.

– Ты напрасно беспокоишься.

Это какое-то безумие… Чтобы справиться с таким монстром, нужен целый отряд бесогонов! Что может один человек, пускай даже будущий император?

Но цесаревич уже распахнул двери и шагнул в ночь. Алексей выбежал следом.

В лицо ударил яростный снег. Сердце в груди тяжело забилось, чувствуя знакомый мрачный зов.

Исполинская черная тень. При одном взгляде на нее глаза заволакивал туман.

Бесформенные темные сгустки, по ночам выползавшие на их сторону мира, ни в какое сравнение не шли с этим чудовищем. Оно походило на огромную черную птицу – нет, на дракона, на крылатого угольного великана с оскаленной пастью и растопыренными когтями. Невысокий цесаревич на фоне жуткой твари казался не больше ребенка, но он даже не вздрогнул, когда тьма распахнула зев, обдав их гнилостным смрадом.

Алексей кое-как поборол приступ паники. Чудовище могло заглотить их обоих разом и даже не подавиться. Бежать – вот единственное спасение! Бежать и укрыться в церкви. Неужели его высочество этого не понимает?

С холодным лязгом цесаревич обнажил шпагу. Не было видно ни звезд, ни луны, только оранжевую лужицу света у дверей церкви, но сталь засияла ослепительным белоснежным огнем. На глаза навернулись слезы.

– В этом мире тебе места нет, – чистый голос прорезал тьму, будто еще один сияющий клинок. – Я приговариваю тебя к вечному изгнанию.

Тварь изогнула шею, оскалилась шире, забила крыльями. Но когда метнулась вперед, взвив облако черного тумана, цесаревич взмахнул клинком. Горящая сталь со свистом рассекла воздух, а свет… Свет пошел дальше. Пронзительный яркий луч прорвал ночь и вгрызся в тьму, выжигая ее белым пламенем. Чудовище захрипело, засвистело, корчась в шипящей агонии, а потом – осталась только тишина.

Алексей не верил своим глазам. Цесаревич обернулся. На его губах снова играла улыбка.

– Видишь? Я несу свет. Свет, что защитит нас всех перед приходом ночи.

Ему не показалось. В тот первый день, когда он увидел сплетение света в далекой гордой фигуре, – ему не показалось. Перед ним – больше, чем человек.

Цесаревич убрал клинок в ножны. Сияние погасло.

– Ну вот и все. Я целый день…

За его спиной всколыхнулась тень.

Не дракон, меньше – бугристое нечто размером с колесо. Оно рванулось вперед, и Алексей, даже не успев подумать, бросился навстречу. Он не успел выхватить оружие – только вклиниться между тенью и цесаревичем, оттеснив того плечом.

– Стой! – обжег ухо крик, но было поздно – черное облако врезалось в выставленные руки, вторглось внутрь. Обжигающее. Безжалостное.

Кожа вмиг почернела, внутренности скрутило. Мир поплыл, пульсируя то черным, то красным.

Алексей пошатнулся.

Цесаревич смотрел на него широко распахнутыми глазами.

– Что ты… Что ты сделал?

Алексей открыл рот, но с губ слетело лишь облачко прогорклого дыма. Мир сузился до побелевшего лица цесаревича. Грудь ходила ходуном, не в силах вместить такую мощь, такую тьму, такую…

«УБЕЙ, – взвился в голове свист. – УБЕЙ. РАЗРУШЬ. РАЗДЕРИ».

Он подавился вздохом, впился ногтями в горло – в свое, конечно, в свое. Огонь мучительно рвался наружу, распирал жилы, трещал суставами. Он никогда не поглощал столько тьмы зараз, никогда не был таким полным, таким черным, таким…

Он согнулся, скорчился – еще чуть-чуть, и позвонки вытянутся в шипы, прорвут кожу вместе с морем огня, вместе с бездной боли. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть…

Холодная ладонь сжала его подбородок. Глоток свежего воздуха, краткий миг передышки в бесконечном неизбывном страдании.

– Уходите… – прохрипел он пылающими губами. – Я…

Тонкие пальцы крепче впились в щеки, светлые глаза цесаревича заглянули в его черные провалы.

– Ты чист, – прозвенел далекий голос. – Перед Богом и передо мной.

Мир затопила белизна.

Он тонул в ней, дышал ею, питался, как молоком матери, нежась в лучах неведомого доселе солнца. Боль ушла, растворившись в свете, как до нее – исчадие ночи. Не осталось ни пятнышка, ни крохотной точки. Никогда он не был таким чистым. С той самой ночи тьма никогда не покидала его полностью. И даже прежде, даже при рождении, даже свернувшись в материнской утробе, он не знал такого света и такой чистоты. Ослеплящее сияние ушло, но чувство никуда не делось. Оно осталось в нем, баюкая истерзанное тело, проливаясь на щеки толстыми мокрыми дорожками.

Лицо цесаревича расплывалось, но застывшее на нем удивление было видно и сквозь мутное марево.

– Я никогда такого не видел… Ты… Ты Темный.

Алексей сморгнул слезы.

– Что?

Цесаревич отнял руку от его лица, и в груди заныло чувство невосполнимой утраты.

– Ты – Темный. Можешь поглощать тьму. И можешь ее использовать.

Больше всего на свете Алексей боялся увидеть в его глазах страх или отвращение, но там отражался лишь блеск вернувшихся звезд.

– Я… Я не знаю, что я такое, ваше высочество. Но я такой с детства, – он облизнул пересохшие губы. – Я не знаю, проклятие это или…

– Проклятие? – перебил цесаревич. Его губы изогнула возбужденная улыбка. – Ну конечно же нет! Это – самый ценный дар, который судьба могла швырнуть к моим ногам. Именно то, что мне нужно!

Алексей стоял, оглушенный и растерянный. Самый страшный, самый грязный секрет вывалился наружу и оказался… благословением?

– Я сделаю все, что ваше высочество захочет, – прошептал он, едва слыша себя.

– Ну конечно, – улыбка цесаревича стала еще шире. Алексей молча смотрел на него, все еще не смея поверить. – Вместе мы остановим надвигающийся шторм.

Прохладные пальцы стиснули его ладонь.

– Иди. Отдохни и наберись сил. Я решу, что с тобой делать.

Глава 14. Наставник

Он стоял рядом с цесаревичем, наблюдая, как по раскинувшемуся полю маршируют строгие колонны солдат.

– Когда я был мальчиком, мой воспитатель учил меня буквам и цифрам, прикрепляя их на спины игрушечным солдатикам, – губы цесаревича тронула улыбка. – Какие детские забавы проносишь иногда через всю жизнь…

Алексей не знал, что ответить. Его детские забавы были совсем иного рода – из него-то наследника престола не воспитывали. Занятные истории о детстве цесаревича, которыми он иногда делился, вроде печатавшейся по приказу его воспитателя поддельной газеты, где была колонка, посвященная достижениям и неудачам юного великого князя, казались чем-то из другого мира.

В лицо бил ветер, еще холодный, но с мокрым привкусом весны. Заснеженные холмы сверкали под лучами солнца, небо голубело яркой кляксой.

Алексей чувствовал себя странно легким, будто в нем сохранилась частица света, обласкавшая его во мраке ночи. Разлом был сшит, угроза миновала, но полной грудью он дышал не поэтому. Впервые ему было нечего скрывать. Впервые черная тайна не довлела над ним грозовой тучей, в любой момент готовой пролиться на мир постыдной правдой. Он был на своем месте.

– Ты должен был сказать мне раньше, – цесаревич будто прочел его мысли. – Но я понимаю, почему ты этого не сделал. Таких, как ты, столь мало, что я и не думал встретить и одного.

– Я не думал, что такие, как я, вообще есть.

– Как же не быть? На свете ничего не бывает в единственном экземпляре. Ни такие, как я, ни такие, как ты, не уникальны. Но если Свет издревле считается регалией венценосных особ и божьих избранников, то участь Темных обычно кровавее и печальнее. – Цесаревич скривил губы. – Мало кто умеет пользоваться тем, что подносит им судьба.

Ветер швырнул Алексею в лицо пригоршню снега. Он утерся рукавом.

– На что она похожа? – цесаревич искоса поглядел на него. – Тьма внутри?

Алексей помолчал, подбирая правильные слова.

– На жаркое дыхание смерти. И на проклятье.

– И долго ты считал себя проклятым?

– Как впервые увидел бесов, ваше высочество. Мне было шесть.

Жалостливое изумление в глазах цесаревича не оскорбляло – Алексей слишком редко встречал сочувствие, чтобы оно казалось ему унизительным.

– Как рано… Удивительно, что ты дожил до своих лет. Ты ведь запросто мог сжечь себя или других. Темные рождаются редко, но еще реже – выживают без присмотра. Тебе ведь никто не объяснял, что это за силы и как ими пользоваться?

– Нет. Я разбирался сам. – Алексей посмотрел на свои обтянутые перчатками пальцы. – Сперва разбивал руки о деревья и стены. Потом – научился сжигать тьму внутри так, чтобы она помогала мне, когда не хватало сил. А больше я ничего не умею.

– Это уже немало. – Цесаревич вгляделся в прозрачную синеву над головой. – Что ж, теперь ты под моим присмотром. Я послал за человеком, который, я надеюсь, поможет тебе разобраться в своих силах. Он и меня учил, пока не умерла бабушка и ее величество его не отослала.

Алексей не сдержал любопытства:

– Императрица Елизавета обладала тем же светом, что и ваше высочество?

– Все в моем роду им обладали с тех пор, как были избраны его носителями на Земском соборе. Впрочем, это не значит, что все они употребляли его на верное дело. Если бы все те, кто избран представлять и защищать народ, распоряжались своим даром разумно и по велению долга, наш мир был бы совсем другим.

«Значит, слухи – ложь. Он все же сын своего отца».

Колонна солдат развернулась и зашагал в другую сторону: мужественные маленькие фигурки – и правда, будто игрушки.

У Алексея вырвалось:

– Ваше высочество, вы знаете, почему я родился таким?

Цесаревич помедлил.

– Нет. Не думаю, что кто-то и правда это знает. Может быть, ты нужен для какого-то великого замысла. А может, это лишь прихоть судьбы. Когда сюда прибудет мой бывший наставник, ты сможешь задать все вопросы ему. Но будь готов, что не на каждый у него найдется ответ.

– И когда же его ждать?

– Вот этого не знаю. Где бы он ни странствовал сейчас, путь до нас неблизкий. Но и время, к счастью, есть.

– Что же мне делать до того?

– Как что? – удивился цесаревич. – Служить, разумеется.

Когда по гатчинской дороге, миновав заставу, подъехала ко дворцу простая деревянная карета, стояла глухая ночь – даже звезды не проглядывали сквозь облака. Несмотря на поздний час, цесаревич тоже ждал снаружи, изредка отмахиваясь от летящих в лицо сухих листьев. Застывшая поодаль линейка караульных пристально вглядывалась в темноту, но Алексей первый заметил выступивший из нее силуэт, влекомый двумя лошадьми.

Кучер остановил карету, и дверца распахнулась. С подножки спрыгнула высокая сухощавая фигура, задрапированная тенью.

Цесаревич вскинул голову:

– И ни капли ведь не изменился, старый плут!

Приехавшего можно было назвать старым, но на плута он не походил. Зачесанные назад седые волосы открывали сухое энергичное лицо, черные, как ночь, глаза, смотрели живо и цепко. Спину старик держал прямо, не уступая выправкой замершим поодаль солдатам. Из-под дорожного плаща выглядывал заношенный военный мундир, темно-синий, с красными обшлагами.

– А, ваше высочество! – воскликнул он со странным акцентом, вроде бы немецким, но каким-то смазанным, будто он сам позабыл, как должен звучать язык родной земли. – Все еще в добром здравии, я вижу?

– Отчего же не быть? – улыбка цесаревича вышла самую малость натянутой. – Я-то стар разве что для титула цесаревича. Ты быстрее добрался, чем я предполагал.

– Оттого же, отчего я рад был поскорее сюда приехать, – фыркнул старик. – Нынче с королевскими семьями всякое случается. Если бы вы воочию видели, на что похожа сейчас Франция, то поняли бы, почему я так рад был оттуда убраться. Любопытство однажды меня погубит, и этим летом я почти уверился, что время пришло. Слыхали вы, что там творилось?

Лицо цесаревича застыло.

– Ад на земле, я полагаю.

– Что не Рай – это точно. Так где там мой новый подопечный? – темные глаза перепрыгнули на Алексея. – Вот этот?

Алексей не шелохнулся – не знал, как вести себя с этим чудаком.

– Он самый, – ответил цесаревич за него. – Подполковник Алексей Аракчеев.

Под пристальным взглядом старика Алексей напрягся.

– Отлично. Пусть ваши молодцы перетащат мои вещи в комнаты, а карета нам сейчас понадобится. Да только с книгами чтобы обращались осторожно, у меня там манускрипты аж из Индии, вторых таких не сыщешь.

– Вы что же, прямо сейчас отправитесь?

– А чего ждать?

– Отправимся куда? – к Алексею, наконец, вернулся дар речи.

– В Петербург, куда же еще? Других больших городов я тут что-то не видел, а здесь, как погляжу, ловить нечего, – когтистая рука старика стиснула его предплечье. – Пойдем, мальчик. Даже минуты не следует отдавать за бесценок.

«Мальчик»? Да ему почти двадцать четыре! Никто уже много лет не звал его мальчиком.

Алексей обернулся на цесаревича, но тот лишь кивнул:

– Иди с ним. А вы уж постарайтесь вернуть его целым, я этого человека ценю, как немногих.

– Посмотрим, – крякнул старик и потащил растерявшегося Алексея за собой.

«Я этого человека ценю, как немногих».

На какое-то время эти слова вытеснили из головы Алексея даже то, что он едет куда-то среди ночи с человеком, которого видит впервые в жизни. К реальности вернул нетерпеливый голос старика:

– Рассказывай.

– Рассказывать что, сударь?

Мрак кареты смазывал лицо человека напротив, так что Алексей скорее почувствовал, чем увидел, как тот закатил глаза.

– Все рассказывай. Как впервые увидел демонов, как с ними справлялся и что вообще умеешь.

Повторять ту же историю во второй раз было легче. Отгородившись от стоявших за воспоминаниями чувств, Алексей выдал краткую выжимку всего, что с ним произошло.

– А, – сказал старик, когда он закончил. – Ты даже никого не убил?

– Вас это удивляет?

– Честно? Да. В детстве мало кто контролирует себя настолько, чтобы удержать демонов в узде. Обычно ваш путь начинается с череды обугленных трупов. Владеть собой – самый важный навык для таких, как ты. Хорошо, что ты его освоил. Впрочем, не радуйся рано, это лишь верхушка айсберга, а уж как этот айсберг велик – одному Богу известно.

– А что насчет вас, сударь?

Беспардонные манеры старика понемногу выводили Алексея из себя.

– Зови меня Германом. Я знаю кое-что, и еще кое-что найдется в моих книгах, если поискать как следует. Последние полвека я больше интересовался королевским огнем и самими демонами – спрос на это больше. Иначе добрался бы, наконец, до Египта – вот где кладезь знаний. Но не жди, что я сделаю всю работу за тебя, мальчик. Знания на дороге не валяются. Они как урожай: сперва вспахиваешь поле, а потом надеешься, что какие-нибудь ростки взойдут. Я десятки лет ездил по свету, но если бы мне вздумалось записать все, что я знаю про таких, как ты, достоверно, у меня вышла бы хорошо если пара страниц.

Снова это проклятое «мальчик»… Алексей не выдержал:

– Сколько же вам лет?

– Больше, чем тебе, – отрезал Герман. – Я знал Фридриха Великого, когда он был мальчишкой.

У Алексея отвисла челюсть. Если так, то возраст его спутника подбирался к ста!

– Но ты обо мне хочешь узнать или о своих силах?

– О своих силах, сударь, – пробормотал он, все еще растерянный.

– Да брось ты это «сударь», – Герман недовольно хмыкнул, когда карета подскочила на кочке. – Как ты уже понял, силы твои в том, чтобы служить сосудом для демонов. Быть проводником, через который даже слабейший из них может воздействовать на мир – особенно если их наберется много.

Губы сжались в тугую черту. Герман как-то разглядел это в темноте.

– Вот только трагедию из этого не раздувай. Ты можешь их контролировать, так что сам решаешь, к чему себя приложить. Кто-то зовет это проклятьем, но тогда и свет королей – проклятье. И огонь, и волны, и ветер – все, что губит людей, когда вырывается из-под контроля. Великому князю Павлу выпало родиться Романовым, тебе – гершварцем. Такая уж у вас судьба.

– Простите, кем?

– Гершварцем. Так вас зовут у меня на родине.

Немецкий Алексей знал хуже, чем французский, но тут больших знаний не требовалось. Гершварц. Господин Черный.

– С твоими силами можно сотворить многое, – продолжил Герман. – Именно поэтому, когда гершварцы дорываются до власти, ничем хорошим это не кончается. Нужны примеры – взгляни, что творится сейчас во Франции.

Алексей подался вперед.

– Там есть такие, как я?

– Есть один, только не советую ехать знакомиться. Его не просто так прозвали Ангелом Смерти.

– Но разве не опасно, что…

– Что что-то происходит на другом конце Европы? Нет, сами уж как-нибудь разберутся. Гершварцы тоже не бессмертны, а тот мальчик – такой же неуч, как ты, разве что чуть более умелый. Бояться надо, если кто-нибудь проникнет в самую суть темной силы. К счастью, история охотнее хранит имена, чем инструкции.

– И сколько Темных вы знали?

– Ты третий. С первым я был знаком близко, но увы, он умер молодым, тоже до конца не разобравшись в своих способностях.

Герман похлопал себя по карманам и вытащил из складок плаща трубку. Алексей нахмурился.

– Я попросил бы вас не курить.

Старик вскинул кустистые брови.

– Это еще почему?

– Мы в закрытой карете, у меня пропахнет мундир, а его высочество ненавидит запах табака.

Брови Германа поползли еще выше.

– И что же ты, во всем норовишь ему угодить?

Алексей с вызовом посмотрел в ответ.

– Да.

– Какая беспозвоночная нынче молодежь пошла, – Герман потряс головой, но трубку убрал. Глянул в прикрытое занавеской окошко. – Ну да неважно. Уже почти приехали. Придется объяснять тебе все на ходу.

Глава 15. Бесы и мальчик

Они вышли в затхлую сырость ночи, щурясь от мороси. Ржавые фонари едва освещали безмолвные улицы, даже дворняги и тощие бездомные кошки забились кто куда. Зато бесов хватало: они носились меж глухих стен домов, кружились, будто в танце, и оставляли за собой мягкий, свивающийся в ленты шлейф тьмы.

– Ага, – сказал Герман. – Узнаю Петербург.

Они постояли, дожидаясь, пока кучер отъедет. Затем Герман прошелся от одного конца улочки к другому, удостоверяясь, что рядом ни души.

– Первый шаг, – бросил он через плечо, – впустить демонов в себя.

– Это я знаю.

– Ничего ты не знаешь. Ты это умеешь – совсем другое дело. Помнишь, что случалось, когда они набивались в тебя слишком туго?

Алексей воскресил в памяти ночь, когда цесаревичу пришлось омыть его своим светом, чтобы разогнать тьму.

«Ты чист перед Богом и передо мной».

– Их голоса становились громче. Такими громкими, что свои мысли едва слышишь. И жар – почти нестерпимым. Мне казалось, бесы вот-вот раздерут меня изнутри.

– Ага. Это и случается, когда хватанешь лишку. Самое важное – знать свой предел. Возьмешь слишком много – тебя попросту разорвет. Чем больше в твоем теле демонов, тем ты сильнее, но и тем быстрее они его разрушают. В этом своем кадетском корпусе ты жег их понемногу, потому что боялся, не заметит ли кто внешних изменений, и, может быть, это спасло тебе жизнь. Отныне ты должен внимательно следить, не переступаешь ли грань. Рядом может не оказаться царского отпрыска, чтобы вырвать тебя из лап смерти или безумия. Но давай-ка, втяни парочку.

Алексею и делать ничего не нужно – бесы сами к нему стягивались. Сперва их отталкивало его раздражение, но и этого хватило ненадолго. Алексей вытянул руку, и бесы скользнули в нее, как нож в масло. В ушах всколыхнулся шепот, по венам побежал огонь.

– Хватит, – бросил Герман.

«Убей его, – прошипел бес в сердце, – Он опасный. Он знает больше. Убей его».

Алексей тяжело выдохнул. Сжал зубы и усилием воли оттолкнул летящих к нему тварей.

– Видишь? – закивал Герман. – Чем больше в тебе демонов, тем охотнее подчиняются остальные.

– Как же мне определить свой предел?

– Ты сам должен понять, где проходит граница, за которой твой рассудок растворяется в темных позывах. Тебе повезло – ты военный, привык держать себя в ежовых рукавицах. Избалованным богачам на твоем месте пришлось бы куда сложнее, – Герман сложил руки на груди. – А теперь – переплавь демонов в силу.

Алексей не подпитывался от бесов так давно, что от захлестнувшей темной эйфории едва не лишился разума. Мышцы сладостно напряглись, запели натянувшиеся сухожилия.

Ураган в груди. Вой бури, подчинявшейся лишь ему. Не было в мире ничего, что он не мог бы уничтожить, отбросить со своего пути, обратить в прах. Ночь больше не казалась темной и промозглой.

– Теперь подойди ко мне.

Алексей с готовностью сорвался с места.

– Ну бежать-то необязательно, – в глазах Германа блеснуло веселье. – Я и позабыл, как пьянит молодых людей что тьма, что свет. Ты самый сильный, самый быстрый, самый проворный… Только не увлекайся. Взгляни-ка лучше на такой фокус.

Старик вытащил из-за пазухи перочинный ножик. Алексей напрягся, готовый выбить оружие из морщинистой руки, но блеснувшее лезвие молчаливо застыло, ловя отблески фонаря.

– Дай руку.

Алексей заколебался, не отводя взгляд от острого клинка. Герман закатил глаза.

– Да не оттяпаю я тебе пальцы – за такие фокусы твой цесаревич мне голову откусит. Просто покажу то, что ты и сам рано или поздно узнал бы. Это даже не больно.

– Боли я не боюсь, – буркнул Алексей. Стянул перчатки, вытянул руку. Герман подхватил его ладонь и легким движением чиркнул по ней ножом.

Алексей ахнул. Старик не соврал – больно не было, но там, где на коже должен был появиться порез, из тонкой черной полоски вырвалось облачко тьмы.

– Спали побольше демонов, и простого оружия можно почти не бояться, – Герман убрал нож в карман. – Тьма закроет даже самые опасные раны. Если отрубить тебе голову, ты, наверное, все же умрешь, но я и в этом не уверен. Однако смотри, не злоупотребляй – чем рана серьезнее, тем больше сил понадобится, чтобы ее закрыть. И чем больше ослаблено тело, тем проще тьме захватить твой разум.

Алексей уставился на свою руку с потемневшими пальцами и черным разрезом поперек ладони.

– Так я почти неуязвим?

– Только для простого оружия. В тебе кишат демоны, так что если тебя проткнут, например, освященной шпагой, они не смогут броситься латать прорехи. На твое счастье, о гершварцах мало кто знает, да только когда люди видят кого-то с чернющими глазами и источающего волны тьмы, обычно у них в головах что-то щелкает.

– А бесы? – подался вперед Алексей. – Могу я уничтожать бесов?

Герман кивнул на парящие у растрескавшейся стены черные сгустки.

– Попробуй.

Алексей нашел глазами самую крупную тварь. Несколько зазубрин на макушке выдавали в ней сильного противника – может быть, на Изнанке она даже обладала четкой формой. Он вскинул руку, позволяя тьме забурлить под кожей, и, прыгнув вперед, наотмашь саданул по бесу ладонью.

Тварь не разлетелась на ошметки, как он надеялся, но и в руку ему не скользнула. С мягким шипением она отлетела назад, в самый конец улицы, и повисла там, негодующе пыхая клубами черного дыма.

– Не получилось, – пробормотал Алексей.

– И не получится, – кивнул Герман. – Огнем огонь не тушат.

Горькое разочарование скривило рот. А он-то уже вообразил, как раздирает на клочки черных тварей одним взмахом ладони – как цесаревич и его огонь.

– И он еще расстраивается! – возмутился Герман. – Да овладей ты своими силами как следует – в одиночку сможешь раскидать отряд обученных солдат.

Алексей упрямо поджал губы. Что ему до солдат? Цесаревич считает завоевательные войны своей матери бессмысленными, потому что отлично понимает: главный враг – не чужие поданные, а тьма.

Герман нахмурился, но тут его внимание привлекло что-то на другом конце улицы, где та впадала в проспект пошире. Там черным потоком спешили куда-то бесы.

– Куда это они текут? Когда рядом гершварц, они обычно ни о чем другом и не думают.

Алексей шагнул вперед.

– Надо проверить.

Темная дорога привела их в район еще глуше. Стены здесь обвивали темно-зеленые заросли, воздух – трепетал от копошащейся тьмы. Пара бесов скользнула в Алексея, пустив по коже горячие круги.

– Следи за собой! – прошипел Герман. – Тут кружат разломные, не чувствуешь, что ли?

Спохватившись, Алексей окружил себя щитом мрачной досады. Герман прав: в темной реке виднелись резкие силуэты, от которых веяло тяжелой пульсацией – такое ни с чем не спутаешь.

Алексей попытался одними чувствами нащупать разлом, но ничего не обнаружил. Значит, слетелись откуда-то?

Он посмотрел на заброшенный дом с пустыми провалами окон, сквозь которые носились туда-сюда бесы.

– Давай-ка зайдем, – пробился сквозь стук в ушах голос Германа. – Да отталкивай их посильнее. Не хватало еще, чтобы эти твари меня зажевали.

Герман беспокоился напрасно, его бесы как будто не замечали. Их неудержимо влекло то, за чем они явились. Но Алексей подчинился, и вдвоем они вошли в кренящийся дверной проем.

На первом этаже не было ничего, кроме обшарпанных стен, гроздей паутины и резкого запаха крыс. Гнилые половицы скрипели под ногами, грозя провалиться.

– На второй? – спросил Алексей.

Герман кивнул.

Ступени жалобно затрещали под сапогами, прогибаясь и выстреливая щепками. Они оказались в череде выстуженных комнат, тоже пустых, не считая разлетающихся от Алексея бесов. Но пройдя в дальнее помещение, он услышал новый звук: торопливые шаги, чередующиеся с прыжками, где-то снаружи. Неужели в этом заброшенном районе есть еще кто-то, кроме них?

Обогнав Германа, Алексей высунулся в окно и охнул. На заднем дворе стоял мальчуган лет четырнадцати, хорошо одетый и при шпаге, но совсем один. Вокруг него кружило два разломных беса: большие черные птицы с заостренными клювами и острыми, как иглы, перьями. Испуганным мальчик не выглядел – задрав голову, он грозил бесам кулаком.

Пьяный или безумный? А может, просто дурак? Не в кадетской форме – значит, не из корпуса, а безмозглые отпрыски вельмож и не на такие выходки способны.

Алексей прикинул расстояние до земли. Высоко. Но Герман ведь сказал, что тьма внутри делает его сильнее…

Раздумывать было некогда – твари спускались все ниже. Алексей перескочил через низенький подоконник и камнем полетел вниз. Вслед донесся пораженный вздох и цветастое немецкое ругательство.

Волна тяжести шарахнула в ступни. Алексей перекатился и вскочил на ноги – не сломаны, отлично. Мальчик обернулся. На его широком лице отразилось удивление. Алексей выхватил из-за пояса пистолет и разрядил в ближайшую тварь. Красная вспышка полыхнула и погасла – конечно, одной пули не хватит.

– Вы еще кто такой?

И у этого обалдуя еще хватает наглости спрашивать?

– Дуй отсюда! – прошипел Алексей. – Совсем болван, что ли?

Проигнорировав оскорбленный взгляд мальчишки, он выхватил штык. Судя по красным всполохам на втором этаже дома, Герман уже прокладывал к ним дорогу с оружием в руках. Алексей вперился взглядом в черных птиц, безуспешно пытаясь отогнать их силой воли, но в нем было недостаточно тьмы, чтобы повелевать разломными тварями. Наоборот – они подлетели ближе. Только яростные взмахи освященной стали не давали им спикировать.

Алексей постарался притянуть тех, что помельче, благоразумно бугрившихся поодаль от старших собратьев. Бесы могли пожирать друг друга, так что всякая мелочь старалась избегать тварей покрупнее. Были бы они поближе… А так – будто тянешь мешок крупных камней: тяжело и почти бесполезно. На лбу выступил пот, в ушах зазвенело. Один бес сорвался-таки с места, но неосторожно напоролся на вспыхнувшее красным лезвие. Алексей зарычал от натуги, и сразу несколько черных стрел вошли, наконец, ему в грудь. Мальчик повернулся к нему, разинув рот. Он казался странно знакомым, будто Алексей его уже где-то встречал, но копаться в памяти не было времени.

Алексей еще раз взмахнул штыком и почти чиркнул по черному крылу, но в последний миг тварь взвилась выше, уходя от удара. Зато вторая с яростным шипением бросилась вперед. Алексей отшатнулся, метнулся в сторону и, с нечеловеческой скоростью развернувшись, рубанул наискось. Тварь яростно засвистела, но не изошла черным облаком, а заскользила по клинку, пытаясь добраться до сжимающей эфес руки – совсем как в день его первой вылазки с вечерним классом. Как и тогда, Алексей ударил ее волной жаркого гнева. Да будь он проклят, если позволит какому-то бесу остановить его на пороге новой жизни! Слишком многое еще надо узнать, слишком многое сделать, и…

«Ты чист перед Богом и передо мной».

С неожиданной яростью Алексей отвел руку и обрушил на истошно шипящего беса серию быстрых ударов. Красная вспышка резанула глаза, а когда Алексей проморгался, от страшной твари осталось только облачко черного дыма. Он облегченно выдохнул и – похолодел. Совсем забыл про вторую!

Алексей крутанулся на каблуках. От открывшейся картины кровь застыла в жилах. Вторая птица неслась прямо на мальчика, который, позабыв о шпаге, замер, выставив перед собой кулаки. Алексей рванулся к нему, прекрасно понимая, что не успеет.

Тварь врезалась в мальчика, и ночь разорвала новая вспышка. Мальчик ударил беса – раз, другой. От каждого удара по воздуху расходились светло-золотые круги, как от брошенной в воду гальки. Еще один удар – и под тяжелым кулаком бес разошелся по швам, исторгнул клуб черного смога и был таков.

Алексей неверяще уставился на мальчишку. Тот с вызовом посмотрел в ответ. Мрачно-голубые глаза сидели глубоко под густыми бровями, светлые волосы вились неопрятными лохмами. Где же Алексей мог его видеть?

Во двор вылетел Герман со шпагой в руках.

– Да чтоб вас обоих! – он подлетел к Алексею, ткнул узловатым пальцем ему в грудь. – Ты! Попробуй в следующий раз спрыгнуть со шпиля Адмиралтейства, а то вдруг не все кости переломаешь! – с неменьшей яростью Герман повернулся к мальчишке. – А вы еще лучше! Куда, скажите на милость, смотрит ваша бабушка?

Тот разинул рот.

– Герман! Вы что здесь делаете?

– Что я здесь делаю? Это вы что здесь делаете! Один, без охраны, шастаете по гнездам демонов! И это – внук императрицы!

Алексей поперхнулся. Внук императрицы?!

Вот теперь он понял, разглядел уже ставшие знакомыми до боли черты. Мальчик невероятно походил на цесаревича.

Герман прищурился.

– Кто еще с вами?

– Да я один, – мальчик покосился на Алексея и сделал неуклюжую попытку перевести тему. – Герман, а это с вами кто? Я видел, как он…

– Да, да. Он гершварц, хотя, зная, как внимательно вы слушали мои уроки, сомневаюсь, что вам это что-то скажет.

– Но откуда?

– От батюшки вашего. Доверенное лицо.

– Подполковник Аракчеев, – быстро представился Алексей.

«Я назвал болваном сына цесаревича…»

Ничего хорошего это не сулило.

Но мальчик, к его удивлению, вытянулся и отдал честь. Это еще что? Не может же его волновать, что он ниже наоравшего на него выскочки по званию? Его, внука императрицы?

Хотя теперь Алексей припоминал, как Мария Федоровна однажды – разумеется, с материнской нежностью, – обмолвилась, что второй сын у нее малость сумасбродный. Герман подтвердил его догадку:

– Так что вы все-таки тут делаете, Константин?

Мальчик пожал плечами.

– Здесь что-то странное в округе. А тварей этих видели? Они точно с Изнанки. Но генерал Мелиссино раза три водил сюда своих ребят и ничего не нашел. А я как будто что-то и чувствую, но не могу понять, откуда. Вот и пытался найти.

– В одиночку, – уточнил Герман.

Константин покраснел.

– Генерал Мелиссино добился, чтобы нам с братом запретили бывать в этой части города – мол, слишком опасно. Но раз сам он ничего не нашел…

– То и вам бы не повредило думать, куда нос суете, – Герман потряс седой головой. – Или вы думаете, что совсем к этой погани неуязвимы? Я вам не рассказывал разве, как опасна Изнанка для Светлых?

Константин пожал плечами, явно не видя в суровой отповеди наставника ничего неподобающего.

– Да я бы не полез в разлом. Просто хотел понять… – он запнулся, вдруг оробев. – Вы скажете отцу?

– Конечно, скажу! Хотя на вашем месте я бы побеспокоился сперва, что скажет ваша бабушка, если узнает.

Константин закатил глаза.

– Да она и так вечно мной недовольна, я же не ее золотой ангелочек.

– «Золотого ангелочка» я здесь не вижу, так что вам бы не помешало у него поучиться, – Герман снова покачал головой. – Пойдемте-ка отсюда, пока со всего города демоны не слетелись.

В карете оправившийся от удивления Константин принялся разглядывать Алексея с беззастенчивым любопытством.

– Никогда не думал, что повстречаю Темного!

– Любуйтесь, пока можете, – буркнул Герман. – Ваш батюшка писал, что ко всем прочим обязанностям хочет назначить его гатчинским комендантом, так что он через пару лет помрет от переутомления, это как пить дать.

Алексей вздрогнул. Он об этом повышении слышал впервые.

Константин, неверно истолковав его оторопь, расхохотался:

– Не слушайте его, господин подполковник, Герман всегда так шутит. У Темных же сил не меньше, чем у нас, – вы и за десятерых можете работать.

«Да я всю жизнь считай что работаю за десятерых».

Но – комендант? Он? В неполные двадцать четыре? Алексей знал, что цесаревич о нем хорошего мнения, но как же приятно получить очередное подтверждение…

– За всякую силу приходится платить, – резко напомнил Герман, однако, заметив полное безразличие Константина, лишь махнул рукой. – Ну да таким, как вы, бесполезно объяснять.

Карета остановилась, не доезжая до Дворцовой площади. Провожая молодого великого князя, Герман сурово хмурился.

– Чтобы сразу во дворец! И не чудите так больше, поняли? Себя не бережете – так хоть о родителях подумайте.

– О, передавайте им от меня самый большой и любезный привет, – весело отозвался Константин, спрыгивая с подножки. Брань отлетала от него, как горох от стенки. Но когда карета покатила прочь, он на мгновение замер и снова отдал честь.

– Славный мальчик, – заметил Алексей.

– Как был буйным дурнем, так и остался, – отрезал Герман. – Все благоразумие ушло к старшему.

– Так вы и их обучали?

– Обучал. Павла Петровича к сыновьям не допускали, кто-то должен был. Свет, если не знаешь, как его контролировать, не менее опасен, чем тьма.

Алексей неверяще покосился на старика. Божественный свет и опасен? Для бесов – да, конечно, но для людей?

Герман скривился.

– А ты думал, только ночь может погубить разум? Посмотри на солнце слишком долго – и ослепнешь.

Скрип колес и стук копыт по мостовой придавали его речи странный тревожный ритм.

Алексея осенил новый вопрос:

– Если бесы сгорают в этом свете, почему они на него слетаются?

– Потому что царский огонь для них – как костер для мотыльков. Не могут они противиться этому притяжению, – черные глаза стрельнули в Алексея. – А чего я тебе объясняю? Ты сам разве не чувствуешь, как тебя тянет к свету цесаревича?

– Это же другое! – возмутился Алексей. – Я – человек, потому и…

Он осекся. Неужели и правда дело не в отчаянной мечте о чистоте и спасении? Неужели и его тяга к свету – порывы ночи у него в сердце?

Герман фыркнул.

– Да не делай ты такое лицо. Ночь и день неотделимы, и тьма со светом тоже. Без одного нет другого – их тянет друг к другу. Но у тебя ведь и своя воля есть.

– Но как я тогда могу знать, какие чувства мои, а к чему меня тянут бесы?

– Для начала пораскинуть мозгами. Взять вот великого князя Павла – нравится он тебе?

Мысли взметнулись стаей тревожных птиц. «Нравится»? Алексей не был уверен, что это правильное слово, – вообще сомневался, существуют ли подходящие слова, чтобы объять ту смесь недоверия, надежды, восторга и мучительной благодарности.

– Я готов посвятить служению ему всю свою жизнь, – сказал Алексей тихо.

– И чем же он тебя так впечатлил?

«Тем, что не оттолкнул меня», – пришел первый ответ. Но еще прежде… О, здесь ему было что сказать.

– Его высочество ко всем одинаково справедлив, и честный труд у него всегда находит честную награду. И сам он работает не меньше – встает в одно время со своими солдатами, следит за их подготовкой и за тем, чтобы все были хорошо устроены. Иногда к нам даже из столичных войск простые солдаты пытаются дезертировать, вы знали? Потому что только в Гатчине все честно и любые злоупотребления офицеров сурово караются, кем бы они ни были, – Алексей помолчал, вспоминая аккуратные улочки, очищенные от всякой дряни. Сердце у него гулко стучало, щеки разгорелись. – И еще его высочество ценит порядок и видит свой долг в том, чтобы везде его поддерживать. Я впервые встретил человека, которому не плевать, что бесы летают, где им вздумается, и вредят простым людям. Он всех готов защищать. Поэтому я думаю, что его высочество будет очень хорошим правителем, он ведь и в императорском титуле видит не привилегию, а прежде всего долг.

– Ну вот тебе и твои собственные чувства. Уж это-то все никакого отношения к вашим силам не имеет, – Герман со вздохом откинулся на спинку сидения. Затем вдруг усмехнулся – криво, самым краешком рта. – Тяжело быть молодым и ничего не смыслить в жизни, а?

Глава 16. Как умирают Темные

– И вы ничего не нашли?

– Мы не то чтобы много искали. Но ни Мелиссино, ни ваш сын ничего не обнаружили.

Свет промозглого дня лился в окна Башенного кабинета. На столе раскинулись привезенные Германом книги – их оказалось так много, что старик вполне мог называть себя странствующей библиотекой. Алексей его понимал, и будь у него деньги, чтобы завести свою коллекцию, поступал бы так же.

Цесаревич помассировал виски.

– Надо обождать, – решил он. – Если никто ничего не нашел, значит, дергаться бессмысленно. Может, мы чего-то не понимаем.

– А чего тут не понимать? – удивился Герман. – Разломные твари из ниоткуда не берутся. То, что Константин ничего не нашел, не значит, что не найдете вы. Он всегда такие вещи чувствовал хуже.

– Я не могу поехать в Петербург, – отрезал цесаревич. Глаза его в миг заледенели. – Мне нельзя появляться там без разрешения ее величества. Как прикажешь объяснить ей, откуда я узнал об этом неуловимом разломе? Если она решит, что я засылаю к ней под нос шпионов, что ей помешает нанести удар первой?

Алексей поспешно перевел взгляд на книгу, которую листал. Как ни мало он знал об обстановке при дворе, ни для кого не было секретом, что отношения между императрицей и ее сыном только ухудшались. Нервные взгляды, которые цесаревич теперь то и дело бросал на ведущую в Петербург дорогу, говорили о его опасениях лучше любых слов.

«Но не может же она в самом деле попытаться убить собственного сына. Или может?»

Алексей, никогда не испытывавший недостатка в материнской любви, и представить не мог, что чувствует цесаревич. Со страницы книги смотрела мрачная картина: искаженное агонией лицо человека, которого выворачивала наизнанку переполнявшая его тьма. Текст был на немецком, да еще и написан неразборчиво, но Алексей мог разобрать отдельные куски: «заступленная грань», «черное самосожжение», «неудержимая страсть гершварца к ночному огню»…

– Ну, воля ваша, – Герман пододвинул к себе ближайший фолиант, такой толстый, что, того гляди, столешница прогнется. – Мы с Алексеем собираемся хорошенько перерыть все эти книги. Может, и на заметки о похожих странностях наткнемся.

– Да, посмотрите, – кивнул цесаревич. – И еще я хочу, чтобы вы поискали, что сдерживает и привлекает бесов. Про порядок с хаосом и разные чувства знают все, но должны в старых текстах найтись и другие догадки.

– Суеверия, вы хотите сказать, – Герман нахмурился. – Это пустая трата времени, ваше высочество. Вы получите только небылицы, вроде того, что демоны боятся шафрана и соли.

– И все равно, там может найтись крупица истины. Алексей Андреевич, у вас хорошо с бумажной работой. Составьте мне список всего, что найдете, с частотой упоминания каждого способа.

На губах уже был готовый ответ:

– Да, ваше высочество.

– Вот и славно, – цесаревич поднялся с места. – Все, что здесь есть, также в вашем распоряжении.

Проходя мимо, он легонько сжал плечо Алексея.

– Ты хорошо сделал, что бросился на выручку моему сыну. Молодец.

Алексей так смутился, что не нашелся с ответом, – похвала цесаревича превращала его в тающий кусок жженого сахара.

Мягко затворилась дверь. Наблюдавший за ним Герман фыркнул.

– Дай угадаю, ты теперь ночами спать не будешь, лишь бы составить этот проклятый список?

– Конечно, раз мне это поручили! – ощетинился Алексей. – Я все поручения стараюсь выполнять как можно быстрее и лучше.

Но кривая стариковская усмешка оказалась неожиданно теплой.

– Служака. Фридриху Великому ты бы понравился.

Алексей снова начал жечь тьму – без этого было не обойтись. Гора обязанностей с каждым днем только росла: помимо подотчетной ему артиллерии, он отвечал за организацию учебных классов для офицеров и следил, кого отбирают к ним в Гатчину в нижние чины. Еще приглядывал за порядком, где требовалось. Ходил в ночные патрули. А теперь к этому прибавилось все, чем они занимались с Германом.

Каждую третью ночь они брали карету и отъезжали в Петербург. Поначалу Алексей только поглощал бесов под бдительным надзором Германа – будто дно незнакомой реки прощупывал. Потом Герман начал учить его вещам посложнее, вроде того, с какой силой жечь тьму внутри себя.

– Это как с лошадью, – объяснял старик, – можно пустить ее галопом и загнать в несколько часов. А можно ехать трусцой, медленнее, но лошадь останется жива.

У него на все находились сравнения, удивительно точно передающие суть, и откуда только он их берет? В книгах, которые они изучали в свободное время, не было почти ничего ценного. Легенды, теории, слухи – да, но чтобы что-то определенное…

Алексей тщательно конспектировал любую информацию, которая могла пригодиться цесаревичу, но все больше соглашался с Германом – небылицы да деревенские суеверия.

И все равно, работа ему нравилась. В маленьком Башенном кабинете все настраивало на деловой лад: и суровая лаконичность отделки, смягченная живописными картинами на стенах, и заваленные картами, планами и рапортами полушкафы, и, конечно, книги – труды по истории и военному искусству, философские и религиозные трактаты, мемуары великих идеологов, прусские уставы… Уступив эту комнатку под их изыскания, сам цесаревич работал в большом Овальном кабинете, и Алексей часто слышал, как надсадно скрипит его перо, высекая на бумаге слова, архитектурные планы, проекты будущих указов и – письма, письма, письма… Большая часть этих писем заканчивала свой путь в камине, но некоторые отправлялись к своим адресатам: к уехавшей в Смольный Нелидовой, к сосланному в родовое имение Ростопчину, к друзьям детства, запертым по своим владениям, и – реже всего – к сыновьям.

Одним холодным вечером, когда только полыхающие в камине дрова отгоняли сочащуюся в щели стужу, Алексей, не удержавшись, спросил Германа:

– Откуда вы все это знаете, про Темных? Про Светлых и про бесов в книгах пишут, но о таких, как я, почти ничего нет.

На коленях у Алексея лежала та единственная книга, где нашелся целый раздел, о том, как черный огонь может сжечь гершварца изнутри. Нашелся между главами о ритуалах экзорцизма и о ворожбе лесных ведьм, так что надежность сведений вызывала большие сомнения.

– Поживи и попутешествуй с мое – и не такое узнаешь.

Это был обычный ответ Германа. Старик редко говорил о своем прошлом. Может, не считал правильным болтать об обучении королевских отпрысков других держав, а может, ему было что скрывать. Но любопытство сжигало чувство такта.

– Вы говорили, что близко знали одного Темного. Кто он был?

– Его имя тебе ни о чем не скажет. Он умер молодым и славы не сыскал, даже у себя на родине.

– Как же он умер, если Темные почти что неуязвимы?

– Я, кажется, говорил, что если отрубить гершварцу голову, демоны мало чем помогут.

В детстве Алексей первым делом подумал бы о битве или о поединке на мечах, но после всех неистовств мадам Гильотен…

– Его казнили?

– Да. За попытку к дезертирству и государственную измену. Не самая приятная история и не самая интересная.

Да как история смерти другого Темного может быть неинтересной?

– Так расскажите, если в ней нет ничего особенного.

Старик косо глянул на него. Отсветы пламени оранжевыми пятнами плясали на сухом морщинистом лице. Черные глаза, ловя их, казались темно-пурпурными. Алексей твердо выдержал его взгляд.

Герман с тяжелым вздохом захлопнул книгу.

– Да чтоб меня, ты же все равно не отстанешь. Его звали Катте. Ганс фон Катте.

И правда, это имя Алексей слышал впервые.

– Давно он умер?

– Лет шестьдесят как.

Алексей все еще с трудом верил, что Герману правда столько лет. Да, он походил на старое дерево, скрипучее и все в бороздах минувшего времени, но разве бывают столетние старики такими бодрыми? Люди вообще столько не живут.

– Кем он был, этот фон Катте?

– Офицером королевской гвардии при Фридрихе Вильгельме Первом, отце Фридриха Великого. Катте был… Катте был близким другом кронпринца. В те годы я хорошо знал их обоих. Ничего особенного Катте из себя не представлял – кроме того, конечно, что мог видеть и поглощать демонов.

Алексей жадно подался вперед. Кто-то, кто прошел через то же, что и он…

– И как он с этим справлялся? Когда еще был ребенком?

Герман пожал плечами.

– Кажется, его отец нашел человека, который когда-то знал другого гершварца, и смог объяснить, что с этим делать.

Отец… Алексей о такой возможности даже не подумал. Он любил своего отца, доверял ему, был вечно благодарен за то, что тот отправил его в кадетский корпус, но добровольно доверить свою тайну хоть кому-то… Прежде Алексей о таком и не помышлял.

– С принцем Фридрихом они сблизились, когда тому было семнадцать. Оба любили поэзию, музыку – да в общем-то, все красивое и изящное. Об этом реже вспоминают, чем о военных победах Фридриха Великого, но он был большой любитель искусства.

– Великий князь с большим уважением о нем говорит, – заметил Алексей.

– Твой великий князь любит его не за это, а за то, что Фридрих чуть ли не единственный перекроил свою страну так, что демоны лезли туда не так охотно, – отмахнулся Герман. – Это большая заслуга, но я не про то. Веришь или нет, прежде чем завоевать славу величайшего полководца и показать себя выдающимся правителем, философией и искусством Фридрих интересовался куда больше, чем войной. Его отец был этому не слишком рад. Знаешь ты, что за человек был этот Фридрих Вильгельм?

Алексей качнул головой. В истории Пруссии он разбирался постольку-поскольку.

Герман поджал губы.

– О, это был настоящий монстр, – такое отвращение в его голосе Алексей слышал впервые. – Солдафон в худшем смысле, дремучий, как ночной лес, и жестокий, как животное. Ни любви, ни красоты он не понимал. Я до сих пор гадаю, как от него могли произойти такие люди, как Фридрих и его сестра. То, что принц Фридрих не сошел с ума под его тиранией, настоящее чудо. Он только и мечтал, что сбежать подальше от отцовских зверств.

– Сбежать? Кронпринц?

– Ты так удивляешься, будто в вашей истории таких примеров не было, – Герман фыркнул. – Вспомни первого Петра, на которого вы все так молитесь. С ним я, конечно, знаком не был, но как по мне, если у тебя хоть мысль мелькает умертвить собственного сына, ты нелюдь, а не человек. И сын этот имеет полное право искать счастья на чужбине.

Но Алексей подумал не о Петре Великом, а об императрице. Снова задался вопросом: не могла же она в самом деле… Нет. Нет, но будь это так, разве осудил бы он цесаревича, решись тот бежать за границу?

Герман продолжал:

– С Катте Фридрих быстро сошелся. Свет и Тьма, сам знаешь, как это бывает. Катте был старше принца лет на восемь. Немного рассудительнее, но не сильно: Фридрих его подбил-таки бежать в Англию. Их поймали – никакие силы не помогли. Заключили в крепость. Ну и сам понимаешь, что дальше.

– Катте приговорили к смерти?

Герман покачал головой.

– Король приговорил к смерти их обоих. Но, конечно, история не была бы такой, какой мы знаем ее сегодня, если бы и Фридриху в тот день отрубили голову. Хотя поверь мне, с его отца бы сталось.

– Но почему Катте не сбежал? Раз он был Темным, не мог он разве…

– Да сколько же раз мне повторять? Гершварцы не всесильны. Превосходящие силы их одолеют. Да еще… – Герман помолчал, жуя губы. – Ладно, эта тайна уже слишком старая, чтобы ее хранить. Фридрих Вильгельм пообещал Катте, что сохранит сыну жизнь и даже титул, если Катте даст казнить себя без лишних проблем. Поклялся королевским огнем – такие клятвы не нарушают.

– И Катте согласился?

– Согласился. Ради дорогих людей идут и не на такое, – Герман с досадой качнул головой. – Бессмысленная смерть. Все время одно и то же, из века в век. Люди ломают друг другу жизни – по жестокости, или по глупости, или просто потому, что могут. Ты еще молод, мальчик, но проживи еще пару десятков лет, и тоже почувствуешь прогорклый пепел на языке.

Алексей рассматривал свои колени. Темный – и умер из-за королевского каприза, как самый обычный человек.

«А как умру я? – подумал он с холодком. – Может статься, еще глупее».

Глава 17. Гость в Гатчине

У Алексея был выходной – значит, до вечера можно сидеть, зарывшись в германовские книги. Перебирая толстые тома, он заметил, что из одного торчит сложенный лист бумаги. В книгах Герман обычно хранил относящиеся к делу записки, но когда Алексей вытянул бумагу, оказалось, что это письмо. Оно было писано по-французски, и Алексей, решив, что меж пыльных страниц по ошибке затесалось что-то из личной корреспонденции, хотел уже его отложить, но, пробежавшись по первой строчке, не смог оторваться. Речь шла о бесах.

«Я рассказываю тебе об этом лишь в качестве ответной услуги за тот раз с лионским разломом, потому что видит бог, я предпочел бы забыть о той ночи. Даже воскрешая ее на бумаге в прочных оковах чернил, я содрогаюсь посреди летнего дня.

Это было в начале восьмидесятых. Под покровом ночи мы проплывали вдоль побережья Корсики. Местность была гористая, обломки скал торчали из воды, так что никто не спал – все высматривали, как бы не налететь на что днищем. Толку в этом было мало – тьма сгустилась так, что мы лиц друг друга не различали. Но на любой оттенок черного найдется еще чернее.

Я заметил их сразу: демоны слетались в кучу и кружились в пьяном водовороте, совершенно обезумев от необъяснимой черной эйфории. Я многое повидал на своем веку, но клянусь, никогда не чувствовал, чтобы от этих тварей исходило такое адское торжество. Будто они поняли, что вот-вот получат то, о чем мечтали с начала времен. Да только о чем могут мечтать демоны?

Мои товарищи демонов не видели, но даже им сделалось не по себе.

«Больно темная эта ночь, – сказал штурман. – В такую немудрено и в преисподнюю заплыть».

Я боялся, что он близок к истине.

Демоны кружили все быстрее и отвязнее, тьма делалась все гуще, и я был уверен, что мы вот-вот налетим на скалу. Но затем ночь снова стала просто ночью: черной, но не непроглядной. Водоворот демонов редел: какие разлетались, какие исчезали, будто в никуда. Я пытался разглядеть, куда они деваются, но не мог – скалы закрывали обзор. Потом тьма снова всколыхнулась, однако мы уже миновали проклятое место. Я считал себя спасенным. Мы все считали. Как вдруг корабль загорелся.

Я по сей день не могу объяснить, чем вызван был тот пожар. Демоны не поджигают плоды человеческих рук, если только не вырываются наружу в таком неимоверном количестве, как это было в 1666 году, иначе весь наш мир уже лежал бы обожженными руинами. Однако наш корабль загорелся – вспыхнул в один миг, как стог сена. Пламя объяло палубу, взбежало по мачте и жадно набросилось на паруса. Прочие матросы просто не могли в это поверить, но я, знакомый с причудами человеческого мира и мира иного, не колебался и принял единственное разумное решение – прыгнул за борт.

Шансы на спасение были ничтожны. Закачавшийся корабль поднял сильные волны, и я знал, что если не успею отплыть далеко, когда он потонет, меня затянет образовавшейся воронкой. Я плыл к берегу с той отчаянной решимостью, какая бывает лишь у людей, обреченных на смерть в случае неудачи. Демоны слетелись ко мне, привлеченные страхом, но они пришли не из разлома и потому могли лишь усиливать усталость и отчаяние. Ужас сделался нестерпимым, все мои члены онемели, но я греб и греб, и когда корабль исчез под волнами, я уже миновал самый опасный участок. Смерть не утянула меня на дно вместе с моими товарищами, но силы мои иссякли. Я чувствовал – близка минута, когда я лишусь сознания. Так и вышло.

Каким-то чудом я не захлебнулся. Волны, погубившие мою команду, выбросили меня на берег, а с рассветом мое окоченевшее тело нашел корсиканский рыбак, храни господь его душу. Он отнес меня в близлежащий городок. Там я восстановил свои силы и поклялся завязать с контрабандой. Я умею читать знаки судьбы.

Позже я спрашивал в городе, не заметил ли кто чего необычного в ту ночь, но все качали головами и списывали мои странные вопросы на затянувшееся помешательство. Тем все и кончилось».

«Ну и чушь», – подумал Алексей, убирая письмо на место. Бесы не могут воздействовать на физический мир – это все знают. А уж поджечь целый корабль… Бредни пьяного контрабандиста. Ничем не лучше иногда встречавшейся в тестах байке о какой-то там Черной Книге, будто бы скрывающей в себе все тайны мироздания.

Выбросив нелепое письмо из головы, Алексей заглянул в книгу, откуда выудил несчастную бумажонку. Это был труд на незнакомом ему шведском. Интереса ради Алексей принялся его листать и наткнулся на забавный рисунок: женщина с мечом неслась куда-то на чадящем чернотой крылатом коне. Он тихо фыркнул. Еще одна нелепица…

Дремлющий на стуле Герман приоткрыл один глаз.

– Не поверишь, мне только что приснилось, что ты умеешь смеяться.

Алексей придвинул к нему книгу.

– Что вы об этом скажете?

Герман подслеповато прищурился.

– Красивая девица.

Девица была так крива лицом, что даже вытянутая морда ее лошади выглядела приятнее, но Алексей благоразумно промолчал. Герман проморгался.

– Это валькирия. Не самое лучшее изображение, но какое есть. Погоди, если тебя так интересуют крылатые твари, у меня найдется кое-что поинтереснее, – он зашелестел страницами пыльного фолианта. – Вот, гляди.

Со страницы угрюмо таращился высокий юноша, грозный, несмотря на свою наготу. Глаза его были закрашены черным – и радужка, и белок, – длинные пальцы оканчивались острыми когтями. Из локтей, коленей и согнутой спины резкими чертами торчали шипы. Но страннее всего выглядели два черных конуса с дымчатыми краями, растущие из лопаток. Крылья.

Герман перевернул страницу и показал следующее изображение: та же тварь, сошедшаяся в воздушной битве с сияющим ангелом.

– Это бес? – неуверенно спросил Алексей.

– Это? Нет, это гершварц. По крайней мере, я думаю, что этот текст пытается описать гершварца, – Герман шмыгнул глазами по колонке итальянских слов. – Что-то про тьму, пробравшуюся так глубоко, что уже не ты правишь демонами, а они тобой. Если хочешь, можем попробовать научить тебя отращивать крылья.

Кровь отхлынула от лица.

– Я не уверен, что…

Герман расхохотался.

– Это шутка, простой ты мальчишка! Только представь себя с крыльями!

Алексей попытался. С его нескладной фигурой зрелище выходило нелепейшим.

– Так это очередная небылица?

– Наверняка не скажешь, но для меня звучит как бред. Раз тьма не может отрастить тебе новую голову, откуда взяться крыльям?

Герман откинулся обратно на спинку стула. Зевнул. Прикрыл глаза, но тут же снова их открыл, недовольно косясь на окно. В щель меж створок сочился шум с улицы.

– У вас там что сегодня, карнавал?

Алексей подошел к окну и выглянул во двор. С удивлением приметил незнакомую карету. Гости из столицы в Гатчину наведывались редко – кто бы это мог быть?

– К цесаревичу кто-то приехал.

– Кто?

– Не знаю. Карета без гербов.

Герман махнул рукой.

– Сходи узнай. Вдруг кто важный.

Караульные на расспросы Алексея только жали плечами с загадочным видом, мол, ничего не знаем. Похоже, у них были на этот счет особые инструкции. Это здорово разжигало любопытство. Алексей поднялся на второй этаж, свернул в Светлую галерею, украшенную скульптурами греческих богов, бюстами римских императоров и живописными полотнами, и замер – у дверей в дальнюю комнату заметил цесаревича. Его сопровождал стройный белокурый юноша. Как ни глупо это было, взгляд Алексея метнулся к застывшему на постаменте изваянию Аполлона – вот кто, пожалуй, мог посоперничать с незнакомцем в изяществе фигуры и красоте черт. Не прерывая речи, слишком тихой, чтобы разобрать хоть слово, юноша поднял взгляд на Алексея, и голубое небо на висевшей за ним картине потускнело.

Цесаревич тоже его заметил и жестом велел подойти. Поклонившись, Алексей приблизился. Юный Аполлон умолк, но цесаревич махнул рукой:

– Продолжай.

– Я хотел добавить только, что уже и среди горожан ползут слухи, – голос у спутника цесаревича был мягкий, как приглушенный свет, сочащийся поутру сквозь занавеси. – Если ничего другого не остается, то позвольте мне туда пойти. Я по крайней мере удостоверюсь, что генерал Мелиссино ничего не упустил, а может, и вовсе найду разлом.

Цесаревич задумчиво потер лоб. Медленно покачал головой.

– Ты прав, дальше тянуть некуда. Но я должен подумать. Позже скажу тебе, что решил.

Юноша снова посмотрел на Алексея. Взгляд у него был открытый, дружелюбный, но появлялось ощущение, будто вглядываешься в туман, клубящийся над морем непроницаемой стеной. Может, за туманом берег, а может, острые скалы.

– Ах да, я хотел вас представить, – очнулся от задумчивости цесаревич. – Это Александр, мой старший сын.

Сын?

Алексей тут же понял, что его так озадачило. Несмотря на некоторое внешнее сходство, в молодом великом князе начисто отсутствовали лихорадочная порывистость и жесткость, так отчетливо проступавшие в его отце и брате. Если те были оловянными солдатиками, этот напоминал точеную фарфоровую фигурку, которую с полки-то снять страшно – вдруг разобьешь?

Дождавшись, когда представят и его, Алексей поклонился еще раз:

– Для меня честь познакомиться с вашим высочеством.

– Для меня тоже, – в тоне Александра не было ни намека на насмешку. – Брат мне про вас рассказывал.

«Надеюсь, о том, как я изничтожил разломную тварь, а не как назвал его болваном…»

– Славно, – заключил цесаревич. – Я хочу, чтобы вы стали хорошими друзьями.

«Друзьями». От этого неуместного слова Алексей оторопел. Впервые указание цесаревича показалось ему немыслимым и невыполнимым. Он мелкий офицер из безвестной семьи. Даже назначения в старшие адъютанты генерала Мелиссино ему пришлось добиваться всеми правдами и неправдами. С тем же успехом цесаревич мог предложить ему стать другом Папы Римского, а своему сыну – другом деревенского свинопаса. Смеется он, что ли?

Но из них троих от этого вопиющего предложения обомлел, кажется, один Алексей. Александр лишь улыбнулся мягкой медовой улыбкой.

– Конечно. Я уверен, мы поладим.

Наверное, это просто формальная любезность. В Гатчине Алексей от них совершенно отвык.

Цесаревич махнул рукой.

– Вы двое прогуляйтесь пока. Я хочу посоветоваться с Германом.

И так, словно по щелчку пальцев, они остались вдвоем.

Алексей нерешительно замер. И о чем прикажете говорить с юным великим князем? Константин, по крайней мере, напоминал Алексею кадетов, которым он преподавал и к числу которых когда-то принадлежал сам. А этот – сплошная загадка.

К счастью, Александр сам подхватил оборванную нить разговора.

– Покажите мне Гатчину. Я так долго не мог сюда вырваться, наверняка здесь что-то да изменилось.

– Как будет угодно вашему высочеству.

Следуя за молодым великим князем, Алексей не мог не заметить странную реакцию караульных. При приближении цесаревича те обычно каменели жесткими прямыми фигурами, точно готовясь противостоять яростному урагану, но его сын не вызывал ни капли того же испуганного почтения. Вытягивались в струнку и расправляли плечи караульные не от этого – их тянуло вверх, как тянуло к солнцу подсолнухи.

Они вышли на залитые ярким светом улочки Гатчины, и Александр остановился, набрав полную грудь холодного свежего воздуха.

– Совсем не так, как в Петербурге… Ох, и таблички с именами улиц появились?

Алексей лично руководил размещением этих табличек на стенах домов. С ними Гатчина чуть больше напоминала настоящий город.

Для своих шестнадцати лет Александр был довольно высок. Встав на цыпочки, он прикоснулся к медной табличке, вмазанной в угловой дом. С удовлетворением рассмотрел свои оставшиеся чистыми пальцы:

– Надо же, ни пылинки.

– Их чистят каждое утро.

– Да, с чистотой тут всегда хорошо.

Александр зашагал дальше, мимо казарм и конюшен. Еще через пару минут заметил:

– А вы совсем не из разговорчивых, да?

– Я… – Алексей неловко кашлянул – и почему голос так скрипит? – Я прошу прощения, ваше высочество, из меня не самый интересный собеседник.

Александр круто развернулся, заступив ему дорогу. Алексей замер, едва не споткнувшись.

– Не самый интересный собеседник? – голубые глаза лукаво блеснули. – Вы человек с редчайшим даром, к чему эта скромность? Уж конечно, вам есть о чем рассказать.

Алексей невольно отступил на шаг.

– Ваше высочество, я…

– Вы зачем-то нервничаете. Оставьте это. Представьте, что я такой же офицер, как вы.

– Ваше высочество, я не уверен, что…

– И зовите меня Александром, – увлеченный своей странной игрой, он будто не замечал смятения Алексея и, видимо, чтобы добить окончательно, вдруг подхватил его под руку. – Идемте. Я дам вам пару уроков светской болтовни, меня в этом деле называют большим знатоком. Для начала…

Алексей едва понимал, что ему говорят. У него горели уши. Идти средь бела дня под руку с великим князем! Интересно, что бы на это сказали его бывшие одноклассники…

Заметив, что все усилия пропадают даром, Александр рассмеялся и махнул рукой.

– Ну вот, я только сильнее вас смутил. Извините меня.

– Вам не за что извиняться! – поспешно выпалил Алексей. – Я… Я в самом деле не лучший собеседник. Я привык отдавать приказы и отвечать «так точно», а не беседовать о вещах более возвышенных.

Они замерли на краю широкой дороги, за которой начиналось желто-бурое поле – далекий простор, по которому гулял только ветер, раздвигающий сухие колосья травы.

– Звучит страшно одиноко, – заметил Александр.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Да. Это правда звучало очень одиноко.

– У всех свое призвание, – пробормотал он. – У меня – служить.

– Благородно. Теперь я понимаю, почему вы пришлись по душе моему рыцарственному отцу. Но что же, вся ваша жизнь должна ограничиваться службой?

Снова Алексей не уловил в словах насмешки, но и вложенных в них чувств не понял. Взгляд Александра был устремлен вдаль, к седеющему облаками горизонту.

– Я не знаю, – честно ответил Алексей. – Моя жизнь всегда была только службой. Вы думаете, этого недостаточно?

«Ну конечно, нет. Он сын наследника престола, внук императрицы. Его с детства окружало высшее общество, лучшие учителя, блеск столичной жизни».

Вот где настоящая пропасть. Для Алексея оказаться в Гатчине подле цесаревича было головокружительной карьерой и пределом мечтаний. Но разумеется, потомку самого Петра Великого такая жизнь должна казаться пустой и ничтожной.

– Я не пытался вас обидеть, – Александр читал его, будто открытую книгу. – Не переживайте, это мне следует вам завидовать. По крайней мере, вы знаете, кто вы и зачем живете.

Алексей удивленно покосился на него.

– Вы старший сын будущего императора. Какие тут могут быть разночтения?

– Никаких, – легко согласился Александр. Но взгляд его снова уплыл за горизонт. – Какое высокое сегодня небо…

Это была очень странная прогулка. И самым странным в ней было то, что Александра будто и не тяготили немногословность собеседника и рассекающие разговор широкие трещины молчания. Он держался так непринужденно, будто они с Алексеем в самом деле были давними приятелями. И еще – как будто рад был сменить роскошь двора императрицы на сухую аскетичность Гатчины.

Наконец, сам устав от своей сдержанности, Алексей спросил:

– Вам в самом деле здесь нравится?

Вопрос был простой, но Александр долго думал, прежде чем ответить.

– Здесь проще, – заключил он. – И воздух чище. Да, мне здесь очень нравится. Я хочу просить бабушку, чтобы она позволила мне послужить в гатчинских войсках.

Это поразило Алексея едва ли не больше, чем все остальное.

– Здесь?!

Глаза Александра зажглись смехом.

– Боюсь, за пределами Гатчины гатчинских войск я не найду. Если, конечно, отец не припрятал запасной батальон где-нибудь на Камчатке.

– Я не это имел в виду, – скрипнул Алексей. – Просто в столице у нас такая дурная репутация, что отправку сюда многие офицеры считают чуть ли не ссылкой в Сибирь.

– Ну, кому Сибирь, а кому родительский кров, – беспечность Александра дала крохотную трещину. – Приятно было бы для разнообразия пожить под одной крышей со своей матерью.

Алексей мысленно обругал себя за глупость. Ни цесаревич, ни его супруга не простили императрице то, что она забрала их старших сыновей, долгое время почти не позволяла с ними видеться и даже теперь строго ограничивала все контакты, но Алексей никогда не задумывался об обратной стороне дела.

И кстати…

– А ее величество знает, что вы здесь?

– Нет, конечно, – удивился Александр. – Я еще надеюсь, что отец разрешит мне нарушить ее запрет и отправиться искать тот разлом, что не нашел Константин.

Попытка вникнуть в систему запретов и дозволений в голове великого князя только озадачила Алексея еще больше. Александр сам поспешил развеять его замешательство.

– Моя бабушка – великая государыня, но в том, что касается бесов, ничего не смыслит. Если и отец скажет, что я лезу, куда не следует, это совсем другое, – он прищурился. – Но смотрите-ка, солнце уже вниз идет. Пора возвращаться.

Цесаревич о чем-то беседовал с Германом в кабинете, но прервался, когда отворилась дверь. Александр тут же бросился обнимать старого наставника.

– Герман! Я и не думал, что снова вас увижу!

– Да уж куда только жизнь не забросит, – проворчал Герман, сухо хлопнув Александра по спине.

Цесаревич остался сидеть, задумчивый, словно статуя. Как странно все в императорских семьях: с бывшим учителем Александр держал себя свободнее и сердечнее, чем с родным отцом.

– Что вы решили, ваше величество? – Александр отошел на пару шагов и замер перед отцовским креслом. – Могу я отправиться на поиски?

Алексей не понял, оговорился он или намеренно обращался к цесаревичу так, будто тот уже взошел на престол.

– В одиночку – нет, – цесаревич постучал пальцами по деревянному подлокотнику. – Слишком опасно.

Александр поджал губы, точно обиженный ребенок.

– Но мы же решили, что не можем обратиться к генералу Мелиссино. Ему придется доложить ее величеству, что я нарушил запрет да еще и по вашему наущению.

Цесаревич кивнул.

– Поэтому я решил отправить с тобой Алексея Андреевича.

Алексей, привычно изображавший предмет интерьера, вздрогнул.

– Только его?

– Да. Дело тонкое, я могу поручить его только тому, кому полностью доверяю.

Алексей вспомнил заброшенный дом, превратившийся в кишащий бесами улей, и ему поплохело. Вдвоем? Цесаревич хочет, чтобы они разобрались с этим вдвоем?

Он обернулся к Герману.

– А почему бы вам не поехать с нами?

– Потому что меня в лицо кто только не знает, – отозвался старик. – Если Александра увидят со мной, все всё поймут. А вот с тебя достаточно снять гатчинский мундир.

Но такая ответственность… В одиночку отвечать за жизнь сына цесаревича? Да он бы лучше совсем один пошел. Только проку от этого не будет – сам-то он там ничего не нашел.

Александр расцвел.

– Отлично! Я уверен, мы управимся со всем за ночь.

– Не торопись и не рискуй понапрасну, – одернул его отец. – Для начала нам просто нужно понять, что происходит. И если там в самом деле есть разлом, где он. С прочим справятся и другие, – он повернулся к Алексею. – А ты приглядывай за ним как следует. Он еще молод, а по молодости все ляпают ошибки. Следи, чтобы не наделал глупостей и не попал в беду.

– Да, ваше высочество, – слова сорвались с губ бездумно – Алексей слишком привык бросаться исполнять любой приказ цесаревича, чтобы теперь озвучить свои опасения. Да и разве откажешься от такого доверия?

– Идемте же! – Александр снова подхватил его под локоть, сгорая от нетерпения. – Вас надо переодеть, и мы можем сразу выезжать.

Алексей позволил увлечь себя за порог, молясь богу, чтобы энтузиазм молодого великого князя не обернулся великой бедой.

Глава 18. На задании

В Петербурге было стыло и мокро. От клонящегося к горизонту солнца по небу расплывалось облако красного тумана. Жмущиеся друг к дружке дома угрюмо и беспокойно взирали на двух молодых людей в черных плащах. Они ничем не отличались от других прохожих – никому и в голову бы не пришло, что среди них шагает внук Екатерины Великой.

С каждым поворотом улицы делались все более пустынными и обветшалыми. Стены домов облицованы пятнами густой плесени, чернота окон в лучах заката отливала багрянцем.

– Жуткое место, правда? – улыбнулся Александр. – И это еще наводнения в последние годы случались не так часто. Невольно усомнишься в решении Петра Великого возвести новую столицу именно здесь. Тебе не кажется иногда, что во всем городе висит что-то нехорошее?

– Бесов и разломов здесь больше, чем в любом другом городе, – припомнил Алексей, чему их учили. – Но это потому что столица, жителей много.

– Большие города… – Александр сковырнул кусочек плесени со стены. Поморщившись, вытер палец плащом. – Не понимаю я тех, кто сюда стремится. Для меня предел мечтаний – уехать в какую-нибудь живописную деревушку.

– А что же престол?

– А что же престол? – Александр пожал плечами. – Охотников на него усесться всегда хватит.

Услышать такое, когда день за днем наблюдаешь, как цесаревич изнемогает от желания получить принадлежащий ему по праву трон…

Александр стрельнул в Алексея веселым взглядом.

– Чего ты так вытаращился? Это просто болтовня. Конечно, я никуда не уеду.

Вот уж странные причуды…

Они остановились посреди узкой улочки, неподалеку от того места, где Алексей повстречал Константина. Когда-то она была вымощена камнями, но землю размыло так, что лишь пара склизких булыжников напоминала о лучших днях злополучного райончика. От прозрачного воздуха уже отделялись темные силуэты бесов – Алексей теперь отталкивал их бездумно.

– Как интересно! – восхитился Александр, когда очередная спикировавшая к ним тварь развернулась на полпути. – Я так не умею.

– Я бы вас научил, но вряд ли наши силы работают одинаково.

– Пожалуй, что нет. Мне приходится браться за шпагу или ждать, пока бесы прикоснутся ко мне, чтобы сжечь их.

Алексей вспомнил, как разлетелась разломная тварь под кулаками Константина.

– Они что же, совсем не могут вам навредить?

– Не могут.

– Почему тогда его высочество не хотел отпускать вас одного? Чего вам бояться?

– Огня, – Александр хлопнул себя в грудь. – Я не могу просто выбрать не жечь бесов. Они зажигают меня, как искра – трут.

Алексей никак не мог поверить, что царский огонь, такой светлый и чистый, может навредить кому-то, кроме исчадий ада.

– И что же в этом плохого?

– Так он быстрее иссякнет. Это не бездонный колодец, подпитать его нечем. Мы можем только решать, хотим мы вспыхнуть ярко и коротко или гореть бледнее, но дольше.

Алексей сглотнул.

– А когда огонь подойдет к концу?

Александр откинул со лба золотистые кудри и улыбнулся.

– Тут в двух словах не объяснишь, да и незачем болтать о всяких ужасах на ночь глядя. За меня не беспокойся, мне до этого еще очень далеко. Пара десятков лишних тварей погоды не сделают, да и в конце концов, это мой долг.

Долг. Это Алексей понимал.

Сгущались сумерки.

– Чувствуешь что-нибудь?

Алексей прислушался к своим ощущениям. С наступлением тьмы разлом должен был запульсировать, но он уловил лишь крохотное колебание и даже не был уверен, не мерещится ли ему.

– Я чувствую, – Александр нахмурился. – Но не могу понять, откуда. Как странно.

Бесов становилось больше, и Алексею пришлось поглотить еще нескольких, чтобы держать остальных в узде.

В разрывах мутных туч зажглись первые звезды. Александр опустил голову и напряженно вглядывался в землю. Ветер хлопал его плащом.

– Ничего не понимаю. Я даже чувствую, как дрожит земля, но все какое-то неправильное. А! – он схватил Алексея за руку. Потащил за собой.

Они замерли у зияющего проема, ведущего в покосившийся домишко. Алексей с сомнением оглядел ненадежную конструкцию. Таким зданиям на уроках архитектуры они выносили приговор: «восстановлению не подлежит – под снос».

– Ваше высочество, это небезопасно.

– Вся эта затея небезопасна, – отмахнулся Александр. – Идем скорее.

Алексей не успел возразить – его спутник уже исчез в проеме. Поджав губы, он поторопился следом.

Внутри стояла такая сырь, что казалось, дышишь водой. Шнырявшие там и сям бесы бросились навстречу вторгнувшимся людям. Несколько разбились о кожу Александра, осыпавшись сгоревшими мотыльками.

– Не отходите от меня далеко, – прошипел Алексей с колотящимся сердцем.

– Не волнуйся, я могу о себе позаботиться.

Александр прошел вглубь дома, где мрак чернел еще гуще, и только редкие вспышки пробивавшихся к нему бесов освещали низенькую комнатушку. Он вздохнул и сорвал с пояса шпагу. Та послушно засветилась, точь-в-точь, как у цесаревича. Блеск стали осветил уходящие вниз ступени.

– Подвал. Ну конечно.

Алексея куда больше занимал провисший потолок. Как же глупо будет умереть от обрушившегося на голову дома…

– Давайте я схожу вниз. Если разлом в подвале, я найду его и без вашей помощи. Лучше подождите снаружи.

– Ты не сможешь его закрыть. У тебя ведь нет Иглы.

Верно, артефакты для сшивания разломов были слишком редки и дороги, чтобы выдавать их всем подряд. В Гатчине разломы появлялись недостаточно часто, чтобы держать там Иглу – если возникала нужда, с ними управлялся цесаревич.

Пришлось спускаться за Александром по скользким растрескавшимся ступеням. Внизу было темно, хоть глаз выколи. Бледный свет клинка освещал только их лица. Александр поморщился и взмахнул шпагой. Брызнувшие серебристые искры осветили помещение, но вместо того, чтобы искать глазами разлом, Алексей, как зачарованный, таращился на чудесный свет. Он не заметил даже, как в сапогах захлюпала илистая вода, в которую они зашли по колено.

– Тут ничего нет! – выдохнул Александр. – Этого не может быть, я точно чувствую, что пульсация исходит отсюда.

– Может, под водой?

– Нет, – Александр тряхнул головой. – Слишком далеко. Если только…

Он метнулся на середину комнаты, расплескивая воду. Припал на колени, оказавшись в ней по пояс. Вскинул руку со шпагой, рассыпая по поднявшимся волнам серебряные блики, а вторую погрузил в илистое дно, что-то прощупывая.

– Ну конечно. Под землей.

Дьявол.

Подземный разлом. Многие в их существование даже не верили – такие редкие.

Обычно трещины шли по пути наименьшего сопротивления и раскрывались там, где раскрыться легко. Даже с этой стороны Изнанки бесам трудно было проходить сквозь твердые объекты, а на их стороне это и вовсе было невозможно. Но местность на Изнанке не всегда соответствовала своему двойнику в человеческом мире. Если на той стороне разверзлась глубокая впадина…

Александр резко встал.

– Видел когда-нибудь, как закрывают разлом с обратной стороны?

Алексей помотал головой. Кто в здравом уме перекроет единственный путь к спасению? Но именно это приходилось делать с подземными разломами. Найти другой разлом поблизости и проделать полный опасностей путь по Изнанке уже невероятно сложно, а уж вернуться после этого обратно… Так погибали целые отряды.

Теперь Алексей сам чувствовал знакомую темную дрожь, отдающую в колени. Слишком слабая – рыть землю бессмысленно.

– Пойдемте отсюда. Мы до него не доберемся.

Александр упрямо поджал губы, но встал. Мокрая одежда облепила его ноги. Шли назад быстро, но только оказавшись под открытым небом Алексей вздохнул с облегчением.

– Надо будет как-то довести это до сведения генерала Мелиссино. Прислать записку, или я могу сказать, что наткнулся на подвал во время визита в город.

Александр продолжил хмуриться.

– Да сколько же времени на это уйдет…

– Много. Но выбора у нас нет. К тому же… – Алексей осекся.

Что-то было не так. Подвал они покинули, но бьющая в ноги пульсация не ослабела. Наоборот, стала интенсивнее, как поднимающийся шторм. Он повернулся к Александру – и отшатнулся, увидев, как загорелись его глаза. Ничего хорошего такой взгляд не сулил.

– Чувствуешь? – голос Александра зазвенел восторгом.

И тут Алексей понял.

Второй разлом.

– Где-то совсем рядом! – Александр бросился на соседнюю улицу, оставляя за собой дорожку бегущей с плаща воды.

Алексей рванулся за ним.

Между двух косых домов медленно открывалась трещина.

«Два в одном месте. Как же плохо все в городе».

Разлом засиял уродливой прорехой на ткани мироздания, но Александр смотрел на него, как на дар божий.

– Столичным бесогонам повезло, – заметил Алексей, подходя к нему. – Теперь закрыть подземный разлом будет куда легче.

– Шутишь? – Багряный отсвет разлома зажег кудри Александра рыжим. – Пока сюда кого-нибудь пришлют, сколько же отсюда тварей вылезет?

– Много, – признал Алексей. – Но других вариантов нет.

– Конечно, есть! – Александр улыбнулся. – Мы войдем на Изнанку и закроем подземный разлом с той стороны.

Он шутит. Шутит ведь?

– Это безумие! Вы не можете подвергать себя такой опасности. Подумайте, что сказал бы ваш отец.

– Мой отец сказал бы, что я выполняю свой долг защитника народа.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Алексей мог представить, как цесаревич сам входит в разлом с такими словами, но не как отправляет туда сына. Он шагнул вперед.

– Ваше высочество, отойдите оттуда.

Александр обернулся. Его глаза мерцали серебряным светом, все еще исходящим от обнаженной шпаги.

– Ты мне приказываешь?

От растерянности Алексей даже застыл.

– Как я могу вам приказывать? Вы же великий князь. Я только взываю к вашему благоразумию. Герман сказал, вам его досталось больше, чем брату.

– О нет, – рассмеялся Александр. – Я просто лучше, чем Константин, скрываю его отсутствие. Но ты – мой вышестоящий офицер и представляешь волю моего отца. Конечно, ты можешь мне приказывать.

Это просто смешно. Не мог Александр говорить всерьез. Так же, как Алексей не мог даже задуматься над тем, чтобы приказывать что-то внуку императрицы.

– Я не буду вам приказывать. Я только хочу, чтобы вы не натворили глупостей.

– Хорошо, – улыбнулся Александр. – Спасибо тебе за это. Я бы не хотел, чтобы мне приказывал мой друг.

И прежде, чем Алексей успел схватить его за руку, прыгнул в разлом.

Глава 19. Тень

Бурый песок под алым небом. Кости и руины. Пепел и прах.

К Изнанке нельзя привыкнуть. Каждый раз, когда Алексей попадал сюда, во сне или наяву, его одолевало то же чувство, что на кладбищах: живым людям здесь нет места, и негоже нарушать мертвенный покой усопших.

Но если он и другие бесогоны казались здесь неуместными, то застывшая посреди заросшей костями улицы светлая фигура попросту резала глаз. Капля яркой краски на черно-белом рисунке. Луч солнца, прорезавший ночное небо. Голубое озеро посреди пустыни.

Огромная тварь уже кружила над Александром громадным обрывком черного бархата с торчащими нитками-усиками. Алексей бросился вперед, перепуганный больше, чем когда попал в этот мир мальчишкой. Александр вскинул руку.

– Спокойно. Это просто бес.

«Этот бес размером с тебя!» – едва не заорал Алексей.

Разломная тварь полоскалась на жарком ветру, как знамя, подлетая все ближе и ближе. Усики жадно извивались, точно побеги плотоядного растения.

– Это просто бес, – повторил Александр. Взмахнул шпагой.

Алексей помнил, как цесаревич исторг из своего оружия луч света, разорвавший монстра на клочки. Тот луч был узким, ослепительным и точным. Но проперченный воздух Изнанки вспыхнул, будто масло, в которое бросили спичку – с клинка Александра сорвался длинный столп белоснежного пламени. Яростная вспышка даже лицо Александра превратила в искаженную ужасом маску. Тварь исчезла в один миг, и облачка дыма не осталось.

Александр вцепился в рукоять шпаги второй рукой. Льющийся с клинка свет прерывисто пульсировал, не желая гаснуть. Его лицо взмокло от пота, взгляд застыл, прикованный к побелевшим от напряжения пальцам.

Что же делать? Ни о чем подобном Алексей не читал – он вообще не знал, что происходит, когда Светлые оказываются на Изнанке. Как остановить то, чему не знаешь даже названия?

Александр жадно хватал ртом воздух. Свет на клинке мигнул. Мигнул еще раз. И – пропал.

Александра шатнуло. Он оступился, но Алексей подхватил его.

– О чем вы думали?! – прошипел Алексей, задыхаясь от тревоги.

– Так вот она какая, Изнанка… – прошептал Александр, точно и не слыша. – Я не ждал, что воздух здесь такой горючий. Интересно… Интересно, можно ли выжечь тут все разом…

Алексей уставился на него в ужасе.

– Не вздумайте!

– А, – улыбка скользнула по фигурным губам. – Просто мысли вслух.

– Мы должны вернуться. Немедленно.

Александр выпрямился, держась за его плечо.

– Нет. Раз уж я здесь, то доведу дело до конца.

Никогда еще Алексею не хотелось ударить особу царского рода.

– Вы же не серьезно?

– Еще как серьезно, – Александр сделал глубокий вдох. – Идем скорее. Второй разлом где-то рядом.

Как же ему быть? Идти дальше – безумие, но не тащить же Александра назад силком. Так они всех бесов в округе привлекут.

«Ну что за самодур…»

Ожесточенно стиснув челюсти, Алексей зашагал вровень с Александром. Тот шел быстро, но на дне голубых глаз поселилась неуверенность.

– Я должен был тренироваться больше, – пробормотал Александр. – Все это время прав был Константин, убегавший по ночам дубасить бесов кулаками.

– К такому вы бы все равно не подготовились.

– Тоже верно. А, вот же он. Смотри.

Следующий перекресток кончался пустырем, уходившим вниз под резким углом. Там, над стенкой почернелой воронки, такой глубокой, что дна Алексей не видел, гнил разлом в их родной мир.

– Осторожнее… – начал он, но Александр уже ступил на покатый край и заскользил вниз, поднимая тучи песка.

«Да что он за…»

Алексей без раздумий прыгнул следом.

Осыпающаяся почва под ногами неприятно напоминала зыбучий песок из его снов, но они оба удержались на ногах и сумели остановиться подле прорехи.

Алексей никогда не видел, как закрывают разломы без Иглы. Александр должен был знать, но вдруг заколебался.

– Еще не поздно повернуть назад, – буркнул Алексей без особой надежды.

– Все в порядке, обычно я превосходно контролирую свои силы. Надо просто приноровиться к здешнему… климату.

Александр убрал шпагу в ножны и потянулся к разлому. Расставленные пальцы засветились, будто сами кости излучали мягкое сияние. Сквозь побелевшую кожу проступила темная сетка вен, но потом растворилась и она.

Глаза Александра горели ярко-голубым. Он подался вперед и сомкнул пальцы на краю трещины. Та заволновалась, но твердая рука свела рваные края воедино, превращая их в прочный черный шов. Медленно заскользила дальше, от одного конца трещины к другому. На влажном виске Александра вздулась жилка, губы беспорядочно подергивались. Свет, сперва собранный в ладони, потек выше – к локтю, потом к плечу. Алексей затаил дыхание. Половина разлома закрыта, осталось немного…

Воздух вокруг сделался разреженным, будто они были высоко в горах. Ветер больше не дул, только песок норовил осыпаться из-под ног. Грудь Александра ходила ходуном, и Алексей сам почувствовал, что задыхается.

«Ну зачем я ему позволил…»

Разлом почти закрылся, оставшаяся часть жалобно пульсировала оборванными краями. Оскалившись так, что показались багровые десна, Александр сделал последний рывок. Разлом вспыхнул и исчез.

Но белое свечение никуда не делось. Александр обхватил себя руками, силясь унять сочащийся из тела свет, но вспыхнул только ярче. Оскаленные зубы выбивали тревожную дробь.

Алексей в панике огляделся, но не нашел ничего, что могло бы помочь. Они были одни на много верст вокруг. Он шагнул вперед, беспомощно замер перед трясущимся Александром. В распахнутых голубых глазах отражалось его собственное смятение. Свет вырывался яростными толчками.

– Помоги мне, – прохрипел Александр.

– Как?

Александр замотал головой. Господи, ну конечно, он тоже не знает…

Мечущиеся в панике мысли обратились к вечеру в церкви. Цесаревич тогда изгнал обуревавшую Алексея тьму, отвел его силу своей…

Алексей схватил Александра за руки, кожа к коже, и в отчаянном порыве послал в него всю тьму, что оставалась внутри. Кипящий черный огонь бросился вперед – свет дрогнул, заколебался, как свеча на ветру… И выжег ночь дотла. Мир утонул в безумной слепящей вспышке.

Даже в этот жуткий миг Алексей опьянел от омывшей его прохладной чистоты.

Затем ужас вернулся. Песка вокруг больше не было, только вогнутый внутрь купол твердого сверкающего стекла. Они стояли на самом дне, под ногами была прозрачная площадка, а за ней извивалась тьма, опасливо отползавшая от белоснежной бури.

А потом что-то ударило в них снизу. Чудовищная волна темноты, выпроставшийся из-под земли черный гейзер. Гейзер объял Александра, обуглил чернотой руки Алексея, но, несмотря на едкий жар, пальцы он не разжал.

Свет исчез. Тьма тоже. Александр упал на колени.

Его трясло, плечи содрогались, как от рыданий. И – он яростно вглядывался вниз. Алексей опустил глаза.

На той стороне стеклянной границы, ровно под ногами Александра, распростерлась черная тень. Не его – очертания фигуры не подходили, – но это был человек, пускай и кромешно черный от макушки до пят. Казалось, пробей один локоть стекла, и сможешь его коснуться, но откуда-то Алексей знал: эта тень смотрит на них с другого конца света. Пространство на Изнанке могло вести себя странно, но такое он видел впервые. Неужели мертвый мир исказился под натиском небесного огня?

– Кто ты? – прошептал Александр, вжав ладони в стекло.

Тень улыбнулась. Даже губы у нее были непроглядно черными.

– Кто – ты?

Алексей не понимал, на каком языке они говорят – слова отпечатывались на обратной стороне черепа, будто рожденные его же разумом.

– Почему ты меня спас? – Александр вглядывался вниз так яростно, будто надеялся одним горящим взглядом рассеять скрывавшую собеседника тьму.

Тень безмолвно пожала плечами.

– Что ты такое?

– Спроси у тени за своей спиной.

Александр обернулся на Алексея. Снова склонился над стеклом.

– Почему ты здесь?

Улыбка Тени стала шире.

– Случай правит миром. Но довольно разговоров.

Тень начала удаляться, будто пространство вдруг вспомнило, каким должно быть, и медленно распрямлялось в свой первозданный вид.

– Подожди! – Александр ударил кулаком по стеклу. – Вернись!

– Я вернусь, – пообещала Тень. – Однажды.

И за стеклом не осталось ничего, кроме тьмы.

Не поднимаясь с колен, Александр тщетно вглядывался в черные глубины. Алексей тронул его за плечо.

– Идемте скорее. Нельзя здесь оставаться.

Александр был бледен, как смерть.

– Что это было? Ты ведь видел?

– Видел, – Алексей потянул его настойчивее. – Потом об этом подумаем.

Александр встал.

Они замерли перед стеклянным склоном, который теперь облицовывал высокие края воронки. Александр побледнел еще сильнее.

– Как мы…

Алексей посмотрел на свои руки, еще черные от силы, что влилась в него из темного гейзера. Потом размахнулся и со всей силы саданул кулаком по стеклу. С жалобным хрустом оно вспенилось трещинами.

Глава 20. Матушка-Императрица

После кровавых небес чернота петербуржской ночи казалась особенно глухой и холодной, но облегчение от того, что Изнанка осталась позади, было неописуемым. Александр стоял подле разлома, набираясь сил, чтобы закрыть его. И как после всего этого у него еще осталась решимость…

– С этой стороны все по-другому, – заверил он, заметив беспокойство Алексея. – Даже у Константина огонь никогда так не вырывался из-под контроля.

Вид у него был бледный и болезненный, но Алексей уже понял, что спорить бесполезно.

– Ваш отец велит меня повесить, – буркнул он, не зная, шутит или нет.

Одно ясно – ему несдобровать. Страшно представить, какие кары обрушит ему на голову цесаревич за то, что Алексей подверг его сына такой опасности.

– Мы можем ничего ему не говорить, – заметил Александр. – Скажем, что нашли разлом в подвале, и дело с концом.

– Нет, – отрезал Алексей. – Я не стану ничего утаивать от его высочества.

Александр рассмеялся.

– Какой ты славный. Ладно, но одного я тебя на виселицу не пущу.

Вот же глупости…

Нелепый разговор прервал шум на соседней улице.

Шаги. Голоса.

– Ну кого еще нелегкая принесла? – пробормотал Александр, но оба были так измождены, что не сдвинулись с места.

С перекрестка завернул отряд солдат в черно-белой форме. У Алексея упало сердце. Бесогоны.

Одна надежда – может, среди них не окажется бывших одноклассников или сослуживцев… Но тут из-за поворота выдвинулась внушительная фигура генерала Мелиссино.

Он узнал их тотчас же.

– Ваше высочество! – Мелиссино всплеснул руками. – Вы что здесь делаете?

Александр виновато пожал плечами.

– Можете сшить этот разлом, генерал. Вырвавшуюся оттуда тварь мы уничтожили.

– Но ваше высочество, ее величество ведь запретила вам здесь бывать.

Александр вымученно улыбнулся.

– Верно. Но я нашел и закрыл разлом, не дававший нам всем покоя уже столько месяцев. Надеюсь, бабушка примет это во внимание.

– Нашли? – Мелиссино подался вперед. – В самом деле?

– Да. Он был в подвале одного из домов, упрятанный под воду. С ним уже покончено.

Мелиссино растерянно покачал головой. Повернулся к Алексею.

– А вы что здесь делаете, подполковник? Что-то далековато от Гатчины забрались.

Мелиссино был в курсе всех его продвижений по службе – Алексей исправно извещал бывшего учителя о каждом повышении, справедливо считая, что обязан всем в первую очередь ему. Но едва ли личные отношения смогут вытащить их из беды теперь…

– Он всего лишь присматривал, чтобы со мной ничего не случилось, – Александр нетерпеливо тряхнул головой. – Сшейте же наконец разлом, пока оттуда еще чего не вылезло.

Пока Мелиссино орудовал Иглой, Алексей пытался оценить глубину катастрофы. Александра застали за нарушением распоряжений ее величества, да еще и в сопровождении офицера его опального отца. Минуту назад Алексей был уверен, что ситуация и так хуже некуда, но теперь все стало в сто крат ужаснее. Императрице только волю дай обрушить на сына еще большую немилость, а тут такой повод.

Алексей зажмурился. Что же они наделали?

– Ну, готово, – голос Мелиссино вырвал его из черного забытья.

Алексей открыл глаза.

– Вам обоим придется пройти со мной во дворец. Я вынужден доложить ее величеству о том, что случилось.

Александр и не подумал возражать, а у Алексея пра́ва слова, как обычно, не было.

Когда вдалеке показались огни Зимнего дворца, Алексей совсем пал духом. Происходящее с каждой минутой казалось ему все ужаснее. Он едва замечал светлые колонны и гордые статуи, широкие лестницы и роскошные залы, только механически переставлял ноги вслед за Александром.

Алексей надеялся, что доклад по крайней мере отложат до утра, но генерал Мелиссино немедленно отправился к императрице. Значит, все настолько серьезно…

Вернулся Мелиссино еще более мрачным и усталым.

– За вашим отцом послали, – обратился он к Александру. – А вашему высочеству предписано не покидать своих комнат.

Александр кивнул. Разомкнул губы:

– Подполковник Аракчеев останется со мной.

– По поводу него другие распоряжения.

Александр тряхнул головой.

– Если велено взять его под стражу, поставьте гвардейцев под моими дверьми.

– Но, ваше высочество…

– Если бабушку это не устраивает, пусть сама придет и скажет мне об этом, – Александр подхватил оторопевшего Алексея под руку. – Идемте.

Алексей ожидал, что комнаты Александра будут обставлены богаче, но, как и отец, молодой великий князь предпочитал простоту показной роскоши. Он махнул рукой на стул у стола, а сам упал в кресло, запрокинув голову.

– Ну и кашу мы с тобой заварили…

Алексей устроил локоть на столе и спрятал лицо в ладони. Мир в щелях между пальцами казался мрачным и бесцветным.

– Не теряй надежду, – даже голос Александра звучал пусто и далеко. – Я и не из такого себе дорогу выговаривал.

Но тон у него был не слишком уверенный.

Вскоре под дверьми раздался шум, и еще через пару мгновений в комнату ворвался раскрасневшийся Константин.

– Это правда?! – тут же бросился он к брату. – Ты наплевал на бабушкины запреты и попался?!

Александр поморщился.

– Не ори так.

Константин расхохотался.

– Это правда! Ты правда влип в историю!

– Ничего смешного! – Александр выпрямился. – У отца теперь могут быть большие неприятности.

Константин только сейчас заметил Алексея.

– О-о, – протянул он. – Так ты это еще и с его ведома? – нахмурился. – Ну так сделай так, чтобы не было неприятностей. Или это тебе не придворных обольщать?

– Да уж действительно – не придворных, – с горечью согласился Александр.

– Ну брось, бабушка души в тебе не чает. Скажешь, что ты очень-очень сожалеешь, уронишь пару слезинок, пообещаешь впредь быть хорошим мальчиком, и она все забудет. Так всегда было.

Александр не ответил. Константин толкнул его в плечо.

– Давай, не раскисай. Я знаю, что ты как-нибудь все исправишь. А я спать, все равно отец до утра не приедет.

Александр проводил его усталым взглядом. Посмотрел на Алексея.

– У тебя есть братья?

– Двое младших.

– Страшно, как сильно они в тебя верят, правда?

Разговор между сыновьями цесаревича и вправду разбудил в Алексее тоску по дому. Вернется ли он когда-нибудь туда? Увидит ли еще раз братьев?

«Ну, Андрей-то в Петербурге, – тут же напомнил он себе. – Вздернут тебя на площади – так увидитесь».

Рассвет ждали в гнетущей тишине. Александр в конце концов задремал, Алексей же катал в голове комья тяжелых мыслей. Будь на дворе лето, горизонт уже зажегся бы золотистой дымкой, но к ним все не стучали. Ну да, доехать до Гатчины и обратно так быстро не успеешь…

Может, и хорошо, если солнце не успеет взойти – с улицы можно будет «почерпнуть» еще бесов. Если попытаются сделать что-то с цесаревичем, Алексей сможет дать отпор. Герман говорил, один гершварц может одолеть отряд солдат. Вот и посмотрим, сколько понадобится прихвостней императрицы, чтобы усмирить одного Темного.

Наконец, в дверь постучали. Александр встрепенулся, смаргивая сон. Отдохнувшим он не выглядел.

Алексей последовал за Александром молчаливой тенью. Казалось, их встреча в Гатчине состоялась вечность назад, а ведь еще даже новый день не начался…

Почему-то Алексей был уверен, что их поведут в тронный зал. Вместо этого им сообщили, что ее величество примет их в Бриллиантовой комнате.

У самых дверей, вытянувшись и до побелевших костяшек сжимая набалдашник трости, уже стоял цесаревич. Он был бледен и угрюм, серые глаза потемнели от тревоги. Не поворачивая головы, он спросил:

– Говорили вы уже с ней?

– Нет, – выдохнул Александр.

– Хорошо.

Больше он ничего не сказал.

Наконец двери распахнулись, и из комнаты донеслось властное:

– Войдите.

Переступая порог, Алексей одновременно чувствовал себя чудовищно лишним и не мог отделаться от ощущения, что все происходящее – его вина. В глазах зарябило от свечного блеска, сотню раз отраженного в гранях драгоценных камней, хранящихся под стеклянными витринами. Главное украшение располагалось посреди зала – под прозрачный купол были упрятаны императорские регалии: корона, скипетр и держава. Алексей не хотел даже прикидывать, сколько стоит все это царство золота и самоцветов. От мерцающего сияния баснословного богатства у него пошла кругом голова и отчаянно захотелось назад, в Гатчину, к простым строгим стенам и чинным интерьерам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.