Роберта Каган
Близнецы из Аушвица. Мне приснилась война

Roberta Kagan

Children’s Dream (The Auschwitz Twins Series #1)

© 2022 by Roberta Kagan

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Небольшое еврейское местечко, штетл в пригороде Варшавы, Польша, 1935 год

Раздался громкий хлопок, потом еще один, похожий на взрыв, а за ними – глухая, угрожающая тишина. Наоми Айзенберг вскочила и бросилась к окну. По воздуху плыл дым. А в ноздри ей ударил запах динамита.

Пани Араонбаум, соседка, выбежала из своего дома. Она явно была напугана: рвала на себе волосы и кричала. Но Наоми не могла разобрать ее слов. Она настолько погрузилась в свои мысли, что перед ее глазами до сих пор стояло лицо мужчины, которого она любила, – каким она увидела его в последний раз, когда они были вместе. Однако внезапная паника соседки вырвала ее из раздумий, вернув к реальности. Она была не со своим любимым, а стояла на коленях в кухне дома, который делила с мужем, Хершелем, и их тремя дочерями.

В ужасе Наоми отшатнулась от окна. «Что там творится? Почему пани Араонбаум кричит?» – подумала она. Ноги у нее задрожали. Наоми кинулась к другому окну, но споткнулась о ведро с водой, из которого мыла деревянный пол. Нахмурившись, посмотрела, как грязная вода разливается по всей кухне. Старуха из соседнего дома испустила еще один крик, и внимание Наоми вернулось к событиям на улице. Соседи метались по дороге туда-сюда, все в панике. Одна в доме, слишком испуганная, чтобы выйти, она стала прислушиваться, пытаясь разобраться в происходящем, но снаружи царил такой хаос, что нельзя было понять ни слова. А потом она увидела их…

Солдаты – но правда ли это солдаты? Мужчины в форме, в черных ботинках. Они были повсюду. Целое полчище, как саранча. Ее сердце отчаянно заколотилось. Она увидела, как трое солдат схватили ее соседку и куда-то поволокли. И не только ее – еще двое держали двух сыновей Араонбаумов. Солдаты затолкали всю семью в грузовик. Потом в поле ее зрения возникла другая группа людей в форме. Они приставляли пистолеты к головам еще трех соседей Наоми. «Быстро в грузовик, – сказал один из солдат. – Мах шнелл».

Наоми узнала язык. Они говорили на немецком.

Ее парализовал страх. Она не могла пошевельнуться, не могла убежать. Так и стояла у окна, в ужасе наблюдая. «Я никогда не видела здесь грузовиков. А солдаты? Что это, погром? Но кто эти солдаты? Они говорят на немецком, но ведут себя не как цивилизованные немцы. Скорее как казаки. Но они не похожи на казаков, какими я их помню, которые атаковали наше местечко в России, когда я была маленькая. И я знаю, что никогда их не прощу, потому что из-за того погрома моей семье пришлось уехать из России. Тогда-то мы и перебрались сюда, в Польшу. Но кто, кто эти люди и почему они увозят моих соседей, грозя оружием?» Наоми задрожала всем телом, вспомнив, что три ее дочери сейчас на заднем дворе, собирают в курятнике яйца. Она выбежала за дверь, чтобы позвать их, но тут солдат схватил ее за руку. Она вскрикнула и тут же об этом пожалела. На ее крик мгновенно прибежали все три дочери.

– Отпустите мою маму! – бесстрашно крикнула солдату маленькая Блюма, которой только-только исполнилось пять лет. – Что вы делаете?

Солдат и не подумал ответить ребенку. Он просто расхохотался ей в лицо, а потом ударил Блюму, и она упала на землю.

– Заткнись, девчонка, или я тебя застрелю.

Перл, сестра-близнец Блюмы, кинулась поднимать сестру с земли.

– Как ты? – шепнула она Блюме на ухо.

Блюма изо всех сил старалась не заплакать. Но ей было больно и обидно, а еще очень, очень страшно. Слеза потекла у нее по щеке, и она стерла ее грязным кулачком.

Потом солдат позвал своего товарища, стоявшего в паре шагов от них.

– Фриц, проверь дом! Найди мужа. Везде посмотри! Тут мужчины нет, я проверил. Но надо убедиться, что ни одного из них не осталось. Ты меня понял?

Фриц кивнул.

Наоми знала, что Хершеля нет дома. Он был на работе в Варшаве. Наоми порадовалась, что в доме его не найдут, но одновременно и пожалела, что его нет рядом, чтобы их защитить. Они вчетвером были дома одни. При этом двое – пятилетние девочки.

– Прошу! – обратилась к солдатам Наоми. Она старалась говорить как можно спокойнее. – Мы ничего плохого не сделали. Пожалуйста, позвольте нам вернуться в наш дом. Я вас умоляю!

– Вы евреи. Вот что плохое вы сделали. Родились грязными евреями, а теперь живете в своей грязной еврейской деревне. Мы ее снесем. Тут расплодились еврейские крысы, разрушающие всю страну. Не только страну, но и весь мир. Германия призвана избавить мир от вашего отродья. Это наша задача, и ради своих детей мы ее исполним.

– Это безумие, – ответила Наоми.

– Закрой рот! Чтобы я больше не слышал от тебя ни слова, – рявкнул солдат, а потом ударил ее в бедро прикладом винтовки. Боль разлилась по всему ее боку. Наоми упала на землю. Ее лицо оказалось в пыли, которая сразу набилась в глаза, нос и рот. Закашлявшись, она посмотрела на солдата. Его глаза были холодными и безжизненными, и от этого зрелища ужас еще сильнее обуял ее. «Мои дети. Хашем, прошу, защити моих детей». Она дрожала всем телом, но боли в бедре больше не чувствовала. Не чувствовала вообще ничего, кроме страха.

– Лезьте в грузовик. Вы все, – приказал солдат.

Другой подошел и обратился к нему:

– Я везде посмотрел: внутри, снаружи, повсюду – мужчины в доме нет. Наверное, где-нибудь на работе. Но я там все обыскал. Гляди, нашел кое-что ценное.

С этими словами он что-то вывалил на землю.

– Серебряный, – сказал первый солдат, поднимая из кучи канделябр. – Это тоже в грузовик.

Второй кивнул и начал грузить ценности Айзенбергов в кузов грузовика.

Наоми в ужасе смотрела, как солдат швыряет менору[1], принадлежавшую ее семье несколько поколений, вместе с подсвечниками, полученными в подарок на свадьбу, в грузовик. На мгновение память вернула ее в пятничные вечера, когда она вставляла в канделябр свечи для Шаббата[2]. «Это просто вещи, – напомнила она себе. – Вещи, которые можно заменить. Я тревожусь лишь о моих детях. Хашем, пусть они забирают серебро. Но умоляю, сделай так, чтобы они пощадили моих девочек».

Пани Сорцески, старая вдова из дома за углом, с криками извивалась на земле – один из солдат бил ее кулаками и своим сапогом. Кровь стекала с ее лица в дорожную пыль. Наоми отвела взгляд. Невозможно было смотреть, как мучают старуху, но и помочь ей она ничем не могла.

Блюма поглядела на мать, потом пальцем указала на пани Сорцески.

– У нее нос и губы в крови, – сказала девочка. – Она старая и больная. Если этот человек продолжит ее бить, она умрет.

Наоми крепко обхватила Блюму руками и притянула к себе, чтобы та не смотрела на истекающую кровью соседку.

– Не смотри, – шепнула она. – Не надо.

Потом солдат, ударивший Наоми несколько минут назад, точно так же пнул прикладом ружья сестру Блюмы, Перл.

– Не трожь мою сестру! – Блюма угрожающе уперлась ручками в бока. Наоми попыталась удержать дочь, посадить на землю, но Блюма ее оттолкнула.

«Она всегда была такой смелой! О, Блюма, зачем ты это сказала!» – подумала Наоми, отчаянно пытаясь удержать дочь около себя. Но солдат разозлился. Он ударил Блюму по лицу. Ее голова запрокинулась, как у тряпичной куклы. Он был высокий, сильный мужчина, а она всего лишь храбрая маленькая девочка. Отнюдь не соперник ему. Он снова ее ударил. На этот раз от удара Блюма упала на землю. Ее платьице задралось, а из носа потекла кровь. Шошана, старшая из дочерей Наоми, бросилась к ней и подхватила Блюму, подняв с земли одной рукой. Она прижала сестренку к себе изо всех сил.

– Молчи! – шепнула ей Шошана. – Ничего не говори.

Кровь Блюмы испачкала красным перед ее платья.

– Быстро в грузовик, а то я вас всех перестреляю! Вы, свиньи! Не испытывайте мое терпение!

– Прошу, умоляю вас, возьмите только меня. Но не моих детей. Прошу, не моих детей. Они еще совсем маленькие. От них вам не будет никакой пользы – ни вам, ни кому-то другому! – У Наоми по лицу катились слезы.

– А ну молчать, грязная еврейка! Садитесь в грузовик, вы все! – крикнул солдат остальным жителям деревни, выстроившимся под прицелом автоматов.

– Слишком медленно! – крикнул другой солдат, подталкивая их дулом своей винтовки.

Пока соседи забирались в грузовик, Наоми продолжала умолять:

– Только не моих девочек! Прошу, оставьте моих девочек!

Она плакала и кричала, но солдаты не обращали на нее внимания. Они были слишком заняты погрузкой. Кровь текла из носа Блюмы на платье. Перл поддерживала ее с одной стороны, Шошана – с другой.

Потом солдат сделал что-то странное и неожиданное. Он выскочил из кузова грузовика, стащив с собой и Наоми. Со смехом он толкнул ее на землю. Она упала и сильно ударилась. Воздух как будто высосали у нее из груди, и мгновение она не могла вдохнуть. Она пыталась кричать, пыталась просить, но слова не шли у нее изо рта. Ее лицо было в грязи, смешанной со слезами. Тут солдат посмотрел ей прямо в глаза. Она поняла, что это бессердечный человек, у которого нет совсем никаких чувств. Солдат улыбнулся ей – от улыбки у нее по спине побежал холод, и она поежилась. В следующий миг солдат дал водителю сигнал заводить мотор.

К Наоми вернулся дар речи, и она снова начала умолять. Мотор уже работал.

– Нет, прощу, пощадите! Делайте что хотите со мной, но не забирайте моих девочек. Только не без меня. Прошу, не увозите от меня моих детей. Заберите все, заберите что угодно, даже мою жизнь, только не моих детей! – слова застряли у нее в горле. – Заберите меня… меня…

Никто не слушал, как Наоми умоляет, сидя в грязи. Грузовик набирал скорость. Наоми увидела лицо Перл. Та смотрела прямо на мать. Наоми вскочила на ноги и бросилась бежать за грузовиком. Догнать его было невозможно. Она споткнулась о камень и растянулась на дороге. Что-то оцарапало ей лицо, но она не почувствовала боли. Ее сердце отчаянно колотилось, пока грузовик растворялся вдали, оставляя ее в одиночестве. Лежа в пыли, она рыдала. Платье и земля рядом с ней были красными от крови.

Глава 1

– Наоми! Открой глаза! – Ее муж, Хершель, сидел на постели и тряс ее. Он продолжал трясти, пока она полностью не проснулась. – Тебе снился кошмар, – сказал он. – Ты кричала.

Три дочери Наоми услышали ее крики и прибежали к родителям в спальню.

– Мама, что с тобой? – спросила Шошана, садясь на край кровати и обнимая Наоми.

Наоми не отвечала. Перед ее глазами стояли приснившиеся ужасы. Она начала хватать дочерей за руки. Слезы лились по ее щекам, пока она возносила благодарственную молитву. Она была так благодарна, что это только страшный сон! «Мои девочки в безопасности. Рядом со мной». В лунном свете, пробивавшемся в комнату, Шошана увидела, что лоб матери в поту. Она осторожно вытерла его подолом своей ночной рубашки.

– Мама, мама… – Шошана вздохнула, поежившись, и сжала руку матери.

– Все хорошо. Со мной все хорошо, – с трудом выговорила Наоми. Потом по очереди крепко обняла всех трех дочерей. Она изо всех сил старалась унять дрожь, чтобы не пугать их. – Простите, что разбудила вас.

– Идите спать, дети. Это был просто сон. С вашей матерью все в порядке, – сказал их неизменно практичный отец. – Вам надо выспаться.

– С тобой точно все хорошо, мама? – спросила Перл.

– С мамой все в порядке, – повторил Хершель. – Идите спать, все трое.

Блюма держалась за руку матери.

Шошана вгляделась в лицо Наоми.

– Мам, ты уверена, что все хорошо? – спросила она.

– Ну конечно, все нормально. Послушайтесь отца – идите ложиться.

Шошана взяла сестер за руки и увела к ним в комнату.

После того как девочки вышли, Наоми повернулась к мужу и сказала:

– Мне приснился ужасный сон. Хотелось бы знать, что он означает!

– Ничего. Знаю, ты думаешь, что твои сны вещие, но можешь мне поверить, это просто кошмар. Мне тоже порой снятся кошмары, но все проходит, как только встанет солнце, – сказал он, неловко похлопав ее по спине.

Ему всегда было трудно выражать свои чувства. Хершель был человеком практическим. Хоть он и изучал Тору, когда был маленьким, как это полагалось, делал он это только для того, чтобы пройти бар-мицву[3] в тринадцать лет. Хершель мало задумывался о чем-то, помимо материального мира. Хотя открыто он этого не говорил, в душе он ставил под сомнение существование Бога. Но он всегда следовал правилам и делал то, чего от него ожидали, потому что рос в ультраортодоксальной еврейской среде. Внешняя благопристойность имела для него большое значение. Он отправил своих детей в школу, где их обучали Слову Божьему. Он питался кошерной едой, отмечал праздники и обязательно соблюдал Шаббат. Но в глубине души все это казалось ему смешным. Тем не менее, раз он следовал правилам, соседи и друзья принимали его и уважали. На самом деле Хершеля волновали только две вещи: заработок, достаточный, чтобы казаться окружающим человеком успешным и процветающим, и полное подчинение со стороны жены и детей.

– Но в моем сне снова приходили солдаты. Это были ужасные, жестокие и безжалостные люди. Они забрали наших девочек. Ты был на работе, а я была одна дома с детьми. Я не могла противостоять солдатам. Они были вооружены. У Блюмы шла кровь…

– Наоми, перестань об этом думать. Твой сон ничего не значит. Погляди вокруг: ты уже проснулась. Ты только что видела дочерей – с ними все хорошо. Ты дома, в своей постели. Все в порядке. Это был просто сон.

– Хершель, мне кажется, я больше не усну.

– Забудь о своем сне.

– Но, Хершель, мне до сих пор страшно. Вдруг это больше, чем сон? Вдруг это предвидение?

– Никакого предвидения. Обычный кошмар. Только и всего. Ничего больше. И хватит об этом. Ты не забыла – до Хануки всего пара дней? Тебе надо как следует подготовиться. Поэтому давай-ка спи. Набирайся сил. Ты же будешь готовить латкес[4], и куриный суп, и грудинку?

– Да, и сегодня придет моя сестра. Так что я буду делать суп и сегодня. И свежую халу.

– Не знал, что Мириам придет сегодня. Думал, только завтра, – заметил муж, похлопывая Наоми по плечу.

Сегодня наступала лишь первая ночь, а первую ночь они обычно проводили с детьми.

– Знаю, но завтра у нее не получится, поэтому я пригласила ее на день раньше. Дети расстроятся, если вообще ее не увидят.

– Ну конечно. Я не против, – ответил Хершель. – Видишь, я был прав: у тебя много дел. Слишком много, чтобы не отдыхать. Давай, отдохни, – он улыбнулся и погладил ее по руке.

Прошло несколько минут.

– Ты не спишь. Я слышу, как ты часто дышишь. Выкини свой сон из головы и отдыхай.

– Я пытаюсь.

Хотя Ханука была второстепенным праздником, детям нравилось ее отмечать, и Наоми старалась сделать все идеально.

– Доброй ночи. Пора засыпать. Завтра трудный день, – сказал муж. Внешне Хершель Айзенберг был полностью доволен своей жизнью. У него были чудесная жена и три послушные дочери. Он ни разу не пожаловался, даже Наоми, что ему всегда хотелось сына. Но Наоми знала правду. Знала, что в душе он разочарован, что она не родила ему мальчика. Он по-своему любил дочерей, но иметь сына было признаком успеха, а для Хершеля было важно, чтобы все вокруг считали его успешным. Кроме того, девочки выходят замуж, после чего берут фамилию мужа. Мальчики же носят фамилию отца, тем самым продолжая его род в следующих поколениях. Хершель был у родителей единственным сыном, и у него не было сыновей, чтобы продолжить фамилию Айзенбергов, так что в этом поколении она могла оборваться. Наоми знала, что это сильно тревожит ее мужа, и не могла его винить. Всем мужчинам хочется наследника. Особенно успешным мужчинам с деньгами, которые они хотят передать сыну. Хершель Айзенберг был именно таким человеком.

«Иногда он обращается со мной как с ребенком», – подумала она.

– Да, ты прав, – ответила она мужу, откашлявшись. Она старалась перенять его логику. «Он прав в том, что все хорошо. Я не сплю; я обвожу глазами спальню, и все в порядке. Бояться нечего. Дети в своих постелях. А завтра у меня куча дел, потому что надо подготовиться к празднику. Но я ничего не могу с собой поделать: мне страшно, что у этого сна есть глубинное значение», – думала она, утирая пот с лица ночной рубашкой.

Хершель утешил ее как мог, и Наоми это знала. Больше говорить с ним было не о чем. Лежа в супружеской постели, она чувствовала себя одинокой, и, хотя муж находился в одной комнате с ней, это было все равно что лежать одной. Наоми тихонько вздохнула. Иногда она жалела себя, потому что между ней и Хершелем не было искренней привязанности. Но мать сказала ей, когда настала пора выдавать ее замуж, что, если она хочет быть счастливой, не стоит ожидать от мужа особой теплоты.

«Это мой муж – вот кто он. И это моя жизнь. Нельзя ждать от него большего, потому что он неспособен мне это дать». Она перевернулась на другой бок, спиной к Хершелю, и постаралась задремать. Слеза скатилась по ее щеке, и Наоми смахнула ее. Заснуть никак не получалось. Каждый раз, закрывая глаза, она видела тех солдат. Поэтому она просто лежала в темноте, слушая негромкое похрапывание Хершеля, в ожидании, пока придет рассвет, чтобы встать и заняться делами.

С первыми солнечными лучами Наоми тихонько выскользнула из спальни и пошла умыться перед началом дня. Она делала это каждое утро. Но сегодня, переодеваясь из ночной рубашки в домашнее платье, она почувствовала острую боль в бедре. Поглядела вниз, ожидая увидеть синяк. Но его не было. Она осторожно прикоснулась к коже пальцем. Опять больно. Наоми поморщилась. Ее пугало то, что боль шла ровно из того места, куда солдат ударил ее во сне прикладом винтовки. «Если это был только сон, почему мне до сих пор больно?»

Глава 2

Стоя на коленях и отскребая пол кухни, Наоми Айзенберг думала, что сегодня, наверное, самый жаркий день в году. Тонкие прядки волос, выбившихся из-под платка, которым она покрывала голову, липли к потной шее. Сколько она себя помнила, мать всегда подчеркивала важность чистоты, а когда они с сестрой-близнецом вышли замуж, то всегда содержали свои дома в идеальном порядке. Тихонько напевая себе под нос, она ощущала, как капельки пота бегут у нее по бокам под длинным скромным домашним платьем. Наоми подумала, что надо бы попросить старшую дочь, Шошану, вымыть стены. Шошана подчинилась бы, потому что любила свою мать. Наоми считала, что важно и дочь приучить к порядку. Но она баловала трех своих девочек. Ее драгоценных дочерей.

Бог был к ней добр, хотя, из-за того что она наделала, Наоми иногда казалось, что она недостойна его благословения. Тем не менее, хоть она и нарушила его законы, Бог дал ей Шошану, красивое и добросердечное дитя. Потом, семь лет спустя, она родила близнецов, Перл и Блюму. Но выгодный брак с Хершелем, совершившийся по настоянию ее отца, дорого стоит Наоми. Она мучилась от чувства невосполнимой потери. А самое худшее – не могла поделиться этим с мужем. Она нагрешила и хранила этот позор в своем сердце, но, предоставься ей снова выбор, поступила бы точно так же.

Она повела себя распутно и безответственно, поэтому Бог имел полное право отвернуться от нее. Она не вынесла бы его гнева – Наоми понимала, что должна измениться, если хочет спокойно жить в будущем. Поэтому она поклялась Богу прекратить делать то, что идет против его заповедей. И Бог ей улыбнулся. Да, она заплатила высокую цену. Очень высокую. Ей пришлось отказаться от любви всей ее жизни. Она вздохнула. Это было давно, слишком давно, чтобы сейчас отзываться такой болью.

В ее семье часто рождались близнецы. У ее бабушки была сестра-близнец, и у прабабушки тоже. Сама будучи близнецом, Наоми знала, как здорово иметь тесную связь с сестрой, и понимала всю глубину взаимной привязанности ее дочек-близняшек, Перл и Блумы. Наоми с сестрой Мириам в детстве были невероятно близкими и даже сейчас не утратили эту связь. Но близнецы в их роду были необычными. Когда у нее начались странные сны, сны, предсказывавшие будущее, мать ей сказала, что в каждой паре близнецов в их семье один получает удивительный дар.

– Дар есть только у одного из пары. И только у девочек. У мальчиков нет, – объяснила мать.

– Что это за дар? – спросили Наоми и Мириам.

– Дар предвидения. Способность видеть будущее во сне, – ответила она. – Думаю, он достался тебе, Наоми.

Наоми вцепилась в руку Мириам.

– Я боюсь, мама, – сказала она.

– Сны не всегда сбываются. Иногда это просто детские кошмары, бывают и обычные сны. Но очень важно, чтобы ты принимала их всерьез. Обращай на них внимание, потому что иногда они вещие. Мама рассказывала мне, что ее матери приснилось, что придут казаки и будет погром. Во сне казаки прискакали весной, и, конечно, той же весной случился погром. Если бы семья обратила внимание на сон моей бабушки, больше людей смогло бы вовремя уехать из России. Но ей не поверили, и только мои бабушка с дедом спаслись. Вот почему тебе нельзя относиться к своим снам легкомысленно, – сказала мать Наоми.

В первый раз вещий сон приснился Наоми в шесть лет. Это было в ту ночь, когда мать потеряла свой красный платок и нигде не могла его найти. Во сне Наоми увидела, как платок трепещет на ветру, лежа на земле возле крыльца их дома. Проснувшись, она рассказала матери про сон, и они вдвоем вышли посмотреть. Платок лежал там, где приснилось Наоми. После этого были еще случаи, когда Наоми убеждалась в своем даре.

Некоторые сны были страшными: например, когда ей приснилось, что у мальчика, жившего в нескольких домах от них, завелись глисты от молока, которое он выпил. Во сне сотни червей выползали у него изо рта. Когда она проснулась, дрожа всем телом, то сказала маме, но та и не подумала пойти предупредить соседей.

О даре предвидения не следовало говорить вслух. Его хранили в секрете и сообщали только членам семьи. Прознай соседи, что Наоми – вещунья, она лишилась бы шансов на выгодный брак. Это повредило бы и Мириам, потому что, если у одного ребенка в семье была черта, не нравившаяся остальным жителям деревни, клеймо ложилось и на всех остальных. Мириам с Наоми стали бы отверженными, и никто не захотел бы взять их в жены. Поэтому мать Наоми стала прислушиваться к сплетням, чтобы проверить, заведутся ли у мальчика глисты. Местечко полнилось сплетнями, хоть те и запрещались по еврейской религии. Тем не менее никто не упоминал о болезни соседского сына. Мать Наоми уже начала сомневаться, было то предсказанием или просто сном. Но люди скрывали и болезни, потому что они тоже могли стать препятствием для выгодного брака. Новость о том, что мальчик заразился глистами, повлияла бы на его шансы так же, как ясновидение Наоми на их судьбы с Мириам. Мать Наоми продолжала следить за соседской семьей. И увидев, как те забили одну из своих коров и отвезли мясо на рынок, поняла, что от молока у мальчика появились глисты. Она убедилась, что сон Наоми был вещим, хотя соседка все сохранила в секрете.

Поскольку мать Наоми всегда серьезно относилась к ее снам, она, выйдя замуж и родив близнецов, стала присматриваться к девочкам, чтобы понять, кому из них передался ее дар. Довольно скоро стало ясно, что это Перл. Наоми нисколько не удивилась, когда у Перл появились первые признаки ясновидения. Перл была физически слабее сильной и подвижной Блюмы. С первых лет Блюма отличалась храбростью и выносливостью. Она раньше Перл начала ползать, потом вставать на ноги, потом ходить.

Как Наоми и ожидала, первый вещий сон Перл увидела в четыре года. С этого все началось. Наоми внимательно выслушивала, когда Перл пересказывала ей свои сны, и пыталась понять, что они означают. Это приводило к ссорам с мужем, который настаивал, чтобы она не уделяла такого внимания снам дочери и не забивала, по его словам, ей голову всякой ерундой. Но Наоми не могла отмахнуться от них. Она сама через это прошла и знала, как страшно бывает Перл, потому что тоже боялась своих снов в детстве – да, собственно, и сейчас. Наоми не игнорировала страх дочери. Вместо этого она утешала и успокаивала ее, чем приводила мужа в ярость.

Как-то вечером после ужина Хершель позвал Наоми к ним в спальню. Он попросил ее сесть. Хоть он казался спокойным, в его голосе таилась угроза, пока он внушал жене, что чем больше она носится с Перл, тем чаще ей будут сниться кошмары. Наоми поглядела Хершелю в глаза. «Он думает, что все знает. Но на самом деле не знает ничего». Она сердилась на него, но они были женаты достаточно долго, чтобы Наоми поняла: он не станет ее слушать, если она попытается объяснить, почему старается поддерживать Перл, когда той надо поговорить о своем даре.

Хершель был человеком упрямым и уже составил свое мнение на этот счет. По одному его взгляду Наоми поняла, что с ним лучше не спорить или он разъярится по-настоящему. Он всегда требовал, чтобы семья жила по его правилам. Да и сама она устала спорить. Это все равно ничего не даст. Поэтому, когда он сказал: «Ты меня поняла? Будешь делать, как я говорю?» – Наоми только кивнула. Муж был удовлетворен. Он решил, это значит, она станет подчиняться. Но это было не так. Это означало лишь, что она больше не будет обсуждать с ним ситуацию – никогда – и внушит Перл поступать так же. Но Перл была лишь ребенком, и Наоми тревожилась за нее, потому что Перл доверяла отцу. Хершель был самым большим и сильным в доме, казалось естественным обратиться за защитой к нему, когда Перл снились кошмары. Однако, к удивлению Наоми, дочь оказалась мудрой не по годам. Она поняла, что отец недостаточно тонок, чтобы помогать ей справляться с ее странным даром. Поэтому, когда ей снился сон, похожий на предвидение, она шла за утешением к матери или сестре. Вместе они пытались разгадать значение сна.

Мириам с мужем Арамом должны были сегодня прийти к Наоми с семьей на ужин. Они приходили раз в неделю повидаться с детьми, потому что, как ни старались, Мириам с Арамом никак не могли завести своих, а самым большим желанием Мириам было иметь ребенка. Но поскольку у них не получалось, они стали почти вторыми родителями для девочек Наоми. Она была рада, что Хершель не возражает против их частых визитов. В противном случае он сразу бы положил им конец. Но пока что ее сестра и зять баловали девочек, всякий раз принося им небольшие подарки. И хотя они обожали Перл и Блюму, любимицей Мириам была Шошана. Наоми знала почему. Когда Шошана была маленькой, Мириам проводила с ней много времени, помогая Наоми, и между ними возникла особенная связь.

Наоми сидела на корточках. Платок у нее на голове сполз на лоб. Она поправила его и отерла со лба пот. Потом на минутку оторвалась от уборки. Маленький домик, в котором они жили, казался огромным, когда надо было отскрести полы и отмыть стены. Но ей нравилось, когда ее жилище сияло чистотой в те вечера, когда на ужин приходили сестра с зятем.

Наоми втянула носом воздух и медленно выдохнула. Ее сердце полнилось благодарностью, хотя она столкнулась с тяжкими испытаниями, грозившими разрушить ее брак и жизни ее детей. Она благодарила Бога, что у нее три здоровые дочки и муж, прекрасно обеспечивающий семью. Все это очень важно. По крайней мере, так говорила ее мама. Наоми, как послушная дочь, в конце концов пожертвовала своим счастьем ради родных.

Она глянула в окно, и перед ее мысленным взором предстал юноша, когда-то давным-давно вскруживший ей голову и заставивший почувствовать себя по-настоящему живой. Прошли годы с тех пор, как она влюбилась в Эли, красивого мальчика из иешивы[5]. Сначала она лишь смотрела на него издали. Было в Эли что-то, отличавшее его от остальных. Что-то, тронувшее ее, чего не было у других мальчишек. Они никогда не разговаривали между собой. Завидев друг друга на рыночной площади или у входа в синагогу, прежде чем разойтись каждому на свою половину – Эли на мужскую, Наоми на женскую, – застенчиво отводили глаза. Но мать Наоми знала свою дочь и видела, что она влюблена в Эли. А еще знала, что Эли – богослов и ему нужна жена, чья семья располагает деньгами, чтобы он мог продолжать свои занятия.

Семья Наоми была бедной. Отец искал для нее успешного дельца, кого-то, кто и их поддержит финансово. Наоми была достаточно хороша собой, чтобы привлечь такого человека, и потому родители рассчитывали на богатого зятя. Мать, заметив, как Наоми переглядывается с Эли, отвела дочь в сторонку и с ходу заявила:

– У отца на тебя другие планы. Он договаривается с отцом Айзенбергом. Думаю, он хочет выдать тебя за Хершеля Айзенберга.

Сердце Наоми упало. Хершель Айзенберг ей никогда не нравился. Он был слишком заносчивым и самоуверенным. Но он совершенно точно умел зарабатывать деньги, а именно этого хотел ее отец. Хотя они с Мириам были однояйцевыми близнецами, Наоми уродилась красивее: она была задорнее, стройнее, ее волосы блестели ярче, и юноши оборачивались ей вслед, когда она проходила по улице. Поэтому отец Наоми рассчитывал для нее на богатого жениха. Хотя, по еврейскому закону, будущая невеста имела право сама принять окончательное решение, за кого идти замуж.

Наоми знала, что не стает спорить с отцом. Ее растили послушной дочерью, и она всегда делала, как ей говорили. Мириам и Наоми воспитывались в покорности отцу и следовали его наставлениям. Он был человеком холодным, всегда держал семью на дистанции, и потому дочери боялись говорить с ним. Они не осмеливались ему сказать, что чувствуют или чего хотят. Большинство его разговоров с наследницами состояло в том, что он отдавал распоряжения, а обе девочки покорно кивали:

– Да, папа.

Наоми и Мириам любили отца – пусть и не так, как мать, гораздо более душевную и ласковую, но все-таки любили. В конце концов, дети должны любить родителей вне зависимости от того, что те делают или говорят. Так внушали Наоми и Мириам. В каком-то смысле они привыкли считать, что отец тоже их любит. Просто он не из тех, кто показывает свои чувства. В семье все знали, что его больше заботит мнение окружающих, чем дочерей.

Позднее Наоми поняла, что такая же черта – большее внимание к тому, что думают другие, чем забота о счастье детей, – присуща и ее мужу. Но тогда она не знала о Хершеле Айзенберге ничего, кроме того, что отец собирается выдать ее за него. Наоми понимала, что после свадьбы обратной дороги не будет. Поэтому, хоть ей и было страшно, она решилась обратиться к отцу и сказать ему, что чувствует к Эли. Она обсудила это с сестрой, и они решили, что единственный шанс Наоми – упросить отца позволить ей выйти за Эли вместо Хершеля.

– По крайней мере, я должна попробовать. Я не могу выйти за Хершеля, хотя бы не постаравшись убедить папу, – сказала Наоми.

– Я понимаю твои чувства, но ты знаешь папу. Если он что решил, переубедить его невозможно.

– Надеюсь, ты ошибаешься.

– Я тоже надеюсь, – ответила Мириам. – Если уж собираешься это сделать, подожди, пока он поест. Не пытайся заговорить с ним сразу, как только он вернется с работы. На сытый желудок говорить с ним легче.

– С ним никогда не бывает легко, – заметила Наоми.

– Я не сказала легко. Я сказала легче, – поправила ее Мириам, и они обе рассмеялись.

В тот вечер ужин накрывала Наоми. Отец вошел, повесил пальто, потом отправился мыть лицо и руки. Он уселся за стол, и дочери с женой начали подавать еду. Расставив тарелки, Наоми с Мириам заняли свои места. Сердце Наоми колотилось. Она не могла проглотить ни кусочка и только ждала, когда отец насытится. Разделавшись с ужином, он встал и зевнул. Потом сел на свой стул у окна, а Наоми с сестрой и матерью занялись уборкой на кухне. Закончив, Наоми и Мириам решили, что сейчас самое подходящее время обратиться к папе. Набравшись храбрости, Наоми подошла к отцу и самым мягким своим голосом спросила:

– Папа, можно с тобой поговорить?

– В чем дело? – буркнул он. По его тону было ясно, что отец недоволен, что его побеспокоили. Он подолгу работал, а когда вечером возвращался домой, любил отдохнуть и посидеть в тишине. Если средства позволяли, покупал бутылку русской водки и сидел, попивая ее из рюмочки и наслаждаясь вкусом.

– Я… я знаю, что ты собираешься поговорить с паном Айзенбергом насчет меня и его сына, Хершеля.

– Ну? Да, ты права, собираюсь. Думаю, ты должна порадоваться. Очень надеюсь, что Айзенберг согласится. Денег у них куда больше, чем у нас. Хершель учился в университете в Варшаве. У него диплом юриста. А ты – дочь из бедной семьи, – он вздохнул. – Но, по крайней мере, ты красивая и ты чистая, религиозная девушка. У тебя безупречная репутация. Никто в этом городе не может сказать о тебе ничего плохого. Его отцу это должно понравиться.

– Да, папа, – она едва могла дышать. Отец думает, что она в восторге от грядущего сватовства, а она собирается сказать ему, что чувствует на самом деле. Ей захотелось развернуться и уйти. «Нет, я так не могу. На кону вся моя жизнь. Надо хотя бы попытаться его переубедить. Я ужасно боюсь того, что он скажет, но надо попробовать».

– Папа, – Наоми откашлялась. – Я знаю, девушки редко просят о таком своих отцов. И ты обычно прав насчет всего. Я просто хотела попросить тебя об услуге. Один-единственный раз. Я бы не просила, не будь это так важно. Очень важно. Понимаешь, у меня просьба. Важная просьба.

– Что ты болтаешь, Наоми? В чем дело? Чего тебе надо? Говори, дочь. Ты меня беспокоишь. Я-то хотел отдохнуть после долгого рабочего дня. Так что ты хотела сказать? – поторопил он, и Наоми ощутила его нетерпение. Ей хотелось убежать, но она должна была сказать то, что собиралась.

– Папа, ты знаешь такого юношу, Эли Сильверберга? Он из иешивы, с темными волосами и длинными пейсами.

– Да, я знаю, кто он. Все знают. Слышал, он у равви в любимчиках. Говорят, он хорошо учится. Так что насчет него?

– Я все думала… Точнее, надеялась… Я имею в виду… Папа, я молилась – может быть, ты выберешь его мне в женихи?

– Ты с ума сошла? Эли Сильверберг – богослов. Он не для тебя. Ему нужен богатый тесть, чтобы продолжать свои занятия. Он тебя не захочет. И я его не хочу. Тебе следовало бы надеяться и молиться, чтобы Айзенберги согласились на свадьбу. Это наилучшая возможность для тебя и нашей семьи, – его голос гремел, полный гнева. – Только не говори мне, что общалась с этим мальчишкой, Сильвербергом. Даже не смей сказать, что навлекла позор на семью. А ну-ка, признавайся! Это так?

– Нет, мы никогда не разговаривали. Я просто видела его в синагоге по пятницам и иногда еще на рынке. Но я не опозорила тебя, папа. Клянусь. Я только надеялась, мое счастье имеет для тебя значение. Я…

– И речи быть не может! Я все уже решил. Я поговорил с отцом Хершеля Айзенберга, и, если он тебя возьмет, так тому и быть. Ты выйдешь за Хершеля.

Она охнула:

– Папа!

– Хватит. Сейчас же ступай к себе в комнату. Я устал, и обсуждать тут нечего.

Слезы бежали у нее по щекам, когда она влетела в комнату, где уже ждала Мириам. Сестра знала, что этим все закончится. Она схватила Наоми в объятия и утешала, пока та рыдала. На следующий день отец Наоми пошел к отцу Хершеля, договор был заключен, и Наоми с Хершелем поженились.

Глава 3

Родители Наоми могли дать на свадьбу совсем немного денег, но это не тревожило Хершеля или его семью. Он был на десять лет старше Наоми и очень хотел жениться на ней, одной из самых красивых девушек местечка. Все знали, что он амбициозный молодой мужчина, владеющий в городе лавками, которые сдавал торговцам. Помимо этого, он на какое-то время уезжал учиться в университете Варшавы, где получил диплом юриста. Его отец был адвокатом с многочисленной нееврейской клиентурой. И после того как сын присоединится к практике, собирался уйти на пенсию и передать дела ему.

Деньги были не проблемой для Хершеля Айзенберга, и он ничего не имел против того, чтобы оплатить свадьбу целиком. Церемония получилась красивая. Куда богаче, чем Наоми могла пожелать для себя, будучи дочерью бедной семьи. Ее мать настояла, чтобы она надела свадебное платье, переходившее у них из поколения в поколение, но, если бы Наоми захотела новое, Хершель оплатил бы его для нее. Он купил настоящее золотое кольцо с бриллиантом в два карата. Ей следовало бы возрадоваться. Но что-то было не так. Между ними чего-то не хватало.

Все девушки в городке, особенно Фрида Бергштейн, завидовали Наоми, что она выходит за такого успешного мужчину. Хершель считался завидным женихом. Но большинство девушек хотя бы притворялись, что радуются за новобрачных. На свадьбе они вручали Наоми подарки и желали им с Хершелем счастья. Все, за исключением Фриды. Когда-то в детстве они с Наоми были подругами. Еще ребенком Фрида любила Хершеля Айзенберга. Она была уверена, что когда-нибудь выйдет за него замуж. Но Наоми встала между ними, и Фрида возненавидела Наоми. Они втроем росли в домах, стоящих на расстоянии около мили один от другого. Хершель был старшим, потом шла Фрида – на пару лет моложе его. Наоми же была младше Хершеля на десять лет, и еще в детстве все говорили, что она самая красивая девочка в округе.

С самого детства Фрида начала строить Наоми козни. Могла подставить подножку, если думала, что их никто не видит, или ущипнуть за руку, когда взрослые были слишком заняты, чтобы разбираться в их ссоре. С возрастом ситуация усугублялась. Чем бы Хершель ни занимался, Фрида всегда была рядом и старалась ему угодить.

Когда он вернулся домой после университета, то начал работать в отцовской конторе. Фрида ждала его возвращения. Пока Хершель был в Варшаве, она училась читать и писать, а еще печатать на машинке под диктовку. Она планировала стать его секретаршей. Он знал ее и знал, какая она прилежная работница. Поэтому, когда она пришла наниматься к нему, сразу ее принял. Оказалось, что в работе она хороша. И не только в работе – она старательно заботилась о нем самом. Каждый день, приходя в контору, приносила с собой для Хершеля кошерный обед. Часто настаивала на том, чтобы забрать домой его грязную одежду, выстирать и выгладить его рубашки.

Почти ежедневно она задерживалась после конца рабочего дня, чтобы обсудить с ним сложные случаи, и всегда давала дельные советы. Она нравилась ему. Но – как сестра. Как женщина Фрида Хершеля не привлекала. Он не считал ее красивой. Хершелю Айзенбергу пора было жениться, и он положил глаз на Наоми. Он не знал, что ее отец собирается предложить Наоми ему в жены, хоть она и из бедной семьи. Наоборот, считал, что должен доказать отцу невесты свою значимость, и собирался это сделать. Ему было все равно, чего потребует ее семья: он был заранее на все согласен. И как всегда, поставив цель, Хершель Айзенберг добился ее.

Как-то вечером, вскоре после женитьбы, Хершель задержался на работе, и Мириам пришла провести время с Наоми. Она тоже вскоре выходила замуж, и они долгими часами обсуждали планы на будущее. Но в тот вечер у Наоми было на уме кое-что другое, и она хотела поговорить об этом с сестрой.

– Фрида Бергштейн постоянно крутится у нас дома. Приносит какие-то особенные фрукты и овощи для Хершеля. Только представь: всякий раз, идя за покупками, она заглядывает к нам! В Шаббат печет для него и бежит сюда, принести угощение до заката. Как будто я не могу печь или не хожу на рынок за продуктами для мужа. Мне противно находиться рядом с ней. Она никогда меня не любила. Знаешь, она даже не поздравила меня или Хершеля с нашей свадьбой.

– Ничего удивительного, – ответила Мириам. – Ты красивая, а она уродина. Ты замужем за мужчиной, в которого она влюблена. Бедняжка Фрида умирает от ревности.

– Она уродлива лишь потому, что уродлива ее душа.

– Ну да, душа уродлива, и физиономия тоже.

– Не говори так. Это нехорошо.

– Нехорошо, согласна. Но это же правда, да? – сказала Мириам.

Наоми рассмеялась. Потом дернула сестру за руку и с улыбкой попеняла ей:

– И что мне с тобой делать? Ты совершенно неисправима.

Теперь они рассмеялись обе.

– Я собиралась тебе сказать, что папа выбрал мне жениха, – сказала Мириам.

– О, и кто это?

– Арам Фишман.

– Он симпатичный.

– Симпатичный, – согласилась Мириам. – Я не разочарована. Думаю, я буду счастлива с ним. По крайней мере, я надеюсь.

– Он красивее Хершеля, – сказала Наоми.

– Но Хершель богат. Папа очень доволен. Он всегда хотел богатого зятя, чтобы тот содержал их с мамой на старости лет.

– Да. И отдал меня тому, кто давал больше. А это оказался Хершель.

– Знаю, ты бы его не выбрала.

– Не выбрала бы, но это папу нисколько не беспокоило. Его волновали только собственные интересы.

– Не печалься! У тебя будет с Хершелем хорошая жизнь. Он даст тебе вещи, которые другие бы дать не смогли.

– Я знаю. Ты права. Мне надо радоваться.

– Но ты не рада, – констатировала Мириам.

– Нет. К сожалению, нет.

– Но все могло быть хуже. Мужья бывают разные. У некоторых моих знакомых мужья жестокие. Он же тебя не бьет, нет?

– Не бьет. Он требовательный и во многих смыслах похож на нашего папу. Замкнутый и ожидает подчинения. Но это еще не все. Больше всего меня волнует, что рядом с ним я чувствую себя ужасно одинокой. Еще хуже, чем когда правда одна.

– Ну же, Наоми! Ты знаешь, что на самом деле не одна. У тебя всегда есть я. Я скоро выйду замуж, и, надеюсь, мы будем жить неподалеку друг от друга и вместе растить наших детей. Нас с тобой ничто не разлучит, – воскликнула Мириам, ласково пожимая руку сестры.

– Ты права. Что бы ни случилось, мы всегда есть друг у друга.

– Мне всегда было интересно, как вообще живут люди, у которых нет сестры-близнеца. Ты моя лучшая подруга, – сказала Мириам.

– А ты моя, – ответила Наоми.

Наоми улыбнулась этим воспоминаниям – сколько лет прошло с тех пор, как они с сестрой были так молоды! Она тогда была полна надежд. Сейчас ей казалось, что они с Хершелем поженились тысячу лет назад. И теперь, когда она знала, что сулило ей будущее, Наоми понимала, что оказалась права насчет мужа. Между ними чего-то не хватало – и это «что-то» так и не появилось спустя столько лет. Им не следовало жениться. Они не были друг для друга «башерт». Да и с Мириам все вышло не так, как они рассчитывали. Выполнить обещание, которое они дали друг другу в тот день – всегда быть рядом, оказалось нелегко.

В дверь постучали. Наоми побежала открывать, думая, что это сестра с мужем пораньше пришли на ужин, но, распахнув дверь, ощутила острое разочарование. На пороге стояла Фрида Бергштейн. Наоми не верилось, что когда-то, давным-давно, они с Фридой были подругами. Но потом Хершель проявил интерес к Наоми, и дружеские чувства у Фриды сменились ненавистью. Хотя она по-прежнему изображала ее подругу, Наоми знала, что Фрида всеми силами пытается привлечь к себе внимание Хершеля.

– Здравствуй, Фрида, – сказала Наоми.

– Здравствуй. Если не увидимся до конца праздников, то счастливой тебе Хануки, – Фрида сделала паузу. – Не пригласишь меня войти? Что у тебя за манеры?

Она сказала это с улыбкой, но Наоми внутренне возмутилась.

– Проходи, – ответила она, жалея в душе, что вынуждена вести себя с этой женщиной вежливо.

Фрида вошла и сразу устремилась на кухню. Поставила на стол блюдо:

– Я принесла ругелах[6]. Хершель больше всего любит с абрикосом, поэтому когда я их увидела в пекарне, то… в общем, подумала про него.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны, – выдавила из себя Наоми.

– Согласна, – Фрида улыбнулась. – Я и сама милая. И хорошая подруга, правда?

– Да, конечно, – солгала Наоми.

– А где же Хершель?

Тут в двери опять постучали.

– Извини, – сказала Наоми и пошла открыть. С облегчением она увидела на крыльце сестру с зятем.

– Проходите, – пригласила их Наоми, глазами показывая сестре все, что не могла сказать вслух, потому что Фрида стояла рядом.

– О, у вас ужинают гости, – заметила Фрида. – Наверное, мне лучше уйти, если только за столом не найдется свободного местечка.

– Не найдется, – холодно ответила Мириам. – Все места заняты. Мы так отмечаем каждую Хануку. Это семейное торжество. Уж прости.

– Да-да, конечно. Я пойду. Не буду вам мешать. Только, Наоми, ты же не забудешь сказать Хершелю, что это я принесла для него ругелах?

– Да, конечно. Я скажу.

– Ладно. Тогда мне, наверно, пора.

– Ладно. До свидания, – сказала Наоми, снова открывая дверь. Фрида попыталась через плечо Наоми посмотреть, не выходит ли Хершель из их спальни, но Мириам перегородила ей обзор.

Наконец-то Фрида ушла.

Мириам с мужем принесли подарки каждому из детей.

– Идите сюда, все вы. Скорее! – позвала Мириам, и девочки столпились вокруг тетки. Она стала раздавать подарки. – Откроете завтра, когда зажжете свечи, – предупредила Мириам.

– Жаль, что ты не придешь на первую ночь Хануки. Я бы хотела, чтобы вы с дядей Арамом были здесь, когда мы откроем подарки, – сказала Шошана.

– Я тоже хочу, но завтра мы идем на ужин к родителям Арама. Они нас ждут.

– Мы будем по вам скучать.

– И я тоже.

– А на следующей неделе ты придешь, тетя Мириам? – спросила Блюма.

– Ну конечно! Ты же знаешь.

Мириам с Арамом засиделись допоздна. Расположившись на полу, они играли с девочками в дрейдл[7], а те смеялись и пели праздничные песни. На самом деле Ханука начиналась на следующий день, но муж Мириам решил встретить праздник со своей семьей, а его желания ставились выше желаний жены.

После их ухода девочки легли спать, Хершель последовал за ними. Наоми прибрала в гостиной и тоже легла. Она так устала, что сразу отключилась, и никакие сны ее не беспокоили.

Глава 4

На следующее утро Хершель встал рано, в молчании съел завтрак, приготовленный для него Наоми, и ушел на работу, коротко попрощавшись с ней. После ухода мужа Наоми весь день занималась готовкой. Начистила и натерла картофель для своих фирменных латкес – картофельных оладий – на ужин; замесила тесто и сплела халу[8]. Зарезала и ощипала курицу, положила ее в кастрюлю с нарезанной морковью, пастернаком, луком и сельдереем, для супа. Закончив, вымылась и переоделась в нарядное платье.

В тот вечер, закончив есть, семья Айзенберг осталась за столом. Они собирались зажечь две меноры. Одна, для свечей, несколько поколений принадлежала семье Хершеля, а вторая, серебряная, для масла, была одним из немногих сокровищ матери Наоми. Наоми посмотрела на материну менору и поежилась, вспомнив свой сон. Но никому не сказала об этом ни слова. Вместо этого она заставила себя улыбнуться и наполнила одну из маленьких стеклянных чашечек маслом, потому что был первый день Хануки, а еще зажгла шамаш, чтобы от него зажигать другие свечи.

Три девочки сели вокруг отца, и он, закрыв глаза, приготовился читать специальную молитву на Хануку. Хотя молитвы читали в каждую из восьми ночей Хануки, первая ночь была особенной. В эту ночь произносилась самая длинная из молитв. В первую ночь пели Шеэхияну.

Наоми смотрела на своих дочек и думала, какие они красивые. Девочки замерли в ожидании, когда отец начнет: их лица освещало мягкое пламя, а головы были повернуты к отцу. Трепет в их глазах наполнил Наоми такой любовью, что ей показалось, ее сердце вот-вот разорвется. В комнате было тихо. Потом Хершель своим глубоким баритоном начал напевать древнюю еврейскую молитву.

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который освятил нас Своими заповедями и заповедал нам

зажигать Ханукальный светильник. (Амен.)

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который сделал чудеса отцам нашим в те дни в это время. (Амен.)

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который дал нам жить, и поддерживал нас, и дал нам достичь этого времени. (Амен.)

– Амен, – повторила семья.

Хершель Айзенберг улыбнулся дочерям. Потом он спросил:

– Ну? Кто из вас расскажет мне историю Хануки? Кто знает?

– Я! – сразу выпалила Блюма.

– Хорошо, Блюма, расскажи ты. Итак, почему мы зажигаем масло?

– Потому что давным-давно, в библейские времена, еврейский народ притесняли правители Сирии. Тогда маккавеи[9] начали войну. Они побили сирийцев, которые поклонялись идолам. Потом очистили храм от всех идолов, которых сирийцы там поставили.

– А ты знаешь, что такое идол? – мягко спросил Хершель.

– Это статуя, – сказала Перл.

– Правильно. Получается, сирийцы поклонялись статуям, а по первой заповеди еврейский народ не должен иметь другого бога, кроме Хашема. Я верно рассказываю?

– Да, папа, – подтвердила Блюма.

– Ты хорошо выучила заповеди. Ты молодец. Теперь досказывай историю.

Наоми смотрела на своего мужа и детей. «По-своему он хороший отец, хотя на самом деле ни во что это не верит по-настоящему. И он добр с ними, пока они ему подчиняются. Он прилагает усилие, чтобы быть с ними терпеливым. И делает все, что может, чтобы научить девочек тому, что они должны знать, когда сами выйдут замуж и заведут свои семьи».

Блюма, гордо выпрямив спину, продолжила рассказывать историю маккавеев.

– Маккавеи увидели, что их менору украли. Они очень расстроились. Но они сделали новую. Закончив, они хотели ее зажечь, но у них не было масла. Тогда Иуда, он был у маккавеев главным, стал везде искать масло, которое нужно было для огня, ведь иначе они бы остались в темноте, да, папа?

– Да, Блюма, все правильно. Вижу, ты внимательно слушала в воскресной школе. Какая ты у меня умница! Прямо как я. Для своего возраста ты просто гений, – он улыбнулся и подмигнул дочери. – Ты приносишь своему папе столько наха, столько радости! Я очень горжусь, когда учителя говорят, какие умные у меня дочки. А теперь продолжай. Закончи историю.

Хершель улыбнулся Блюме и откинулся на спинку стула, чтобы дослушать.

Блюма продолжала:

– Хотя Иуда Маккавей очень хорошо искал, он смог найти только маленький кувшинчик оливкового масла. Его хватило бы, чтобы менора горела всего один день. Он зажег его, потому что так было нужно. И люди сильно волновались. Но потом знаешь, что произошло?

– Думаю, ты сейчас расскажешь, – сказал Хершель и улыбнулся Наоми. Та ответила ему такой же улыбкой.

– Расскажу! Хашем сотворил чудо. Он сделал так, что маленький кувшинчик масла горел восемь долгих ночей. А к тому времени маккавеи раздобыли еще масло, – заключила Блюма с гордым видом.

Перл обняла свою сестру-близнеца.

– Совершено верно. Какая ты молодчина! – Хершель широко улыбался дочери. Блюма была его любимицей, потому что из всех его детей производила на людей самое выгодное впечатление. Она не стеснялась, как Перл, и не витала в облаках, как Шошана. Она отвечала, когда ей задавали вопрос, быстро училась и, если ей что-нибудь поручали, старалась изо всех сил, чтобы доказать, что справится. Он уже догадывался, какую ценность она будет собой представлять, когда вырастет. Она отлично выйдет замуж, и он сможет ею гордиться.

Наоми обхватила себя руками. «У меня такая красивая семья. Я должна быть счастливейшей из женщин, – подумала она, наблюдая за тем, как ее муж и дети смеются и обсуждают значение праздника. – Мне очень повезло. Мой муж, хоть он строгий и временами холодный, прилагает все усилия, чтобы быть хорошим отцом. Я знаю, он любит наших детей всем сердцем. И он, вне всяких сомнений, настоящий добытчик. Он много трудится. И мы никогда не ложимся в постель голодными. У девочек есть все, что им нужно. Мне только хотелось бы, чтобы он не был таким холодным и отстраненным. Но я до сих пор помню, как мама говорила, что все мужчины таковы. И жене надо принимать мужа какой он есть. Я стараюсь. Правда стараюсь. Но Хершель временами бывает таким суровым, особенно если что-то идет не так, как он хотел. Думаю, единственное, что я могу сделать, – это сосредоточиться на его достоинствах. Например, вот сейчас, когда наши дочери собрались вокруг него. Для меня очень важно, чтобы мы все жили счастливо.

Почему я не могу удовольствоваться тем, что уже имею? Что такое у меня внутри просит чего-то еще? Почему я так отчаянно нуждаюсь в любви, зная, что евреи не гонятся за ней и даже не верят в нее? Да, я в нее верю – верю всем сердцем и жажду ее». Она положила ладонь на бедро – в то место, где с утра ощутила фантомный синяк. Резкая боль пронзила ее ногу, напомнив о сне, который она видела прошлой ночью. Никто этого не заметил, но от воспоминания Наоми вздрогнула.

«Мои дети, – думала она. – Мои драгоценные малышки. Какой ужасный это был сон! И я не понимаю, почему ощущаю боль в теле, если мне все просто приснилось? Я боюсь, в этом есть что-то большее. Что-то серьезное. Возможно, предупреждение. Но что я могу сделать, даже если это так? Я понятия не имею, как истолковать свой сон. Хершель уверен, что это был просто кошмар. Мне бы хотелось с ним согласиться, – она снова потерла бедро. – У меня и раньше бывали похожие сны, но ничего не происходило. Но я никогда не просыпалась с физическими доказательствами от сна. Никогда они не сопровождались настоящей болью».

Она пошла на кухню отнести тарелки. Но сон никак не шел у нее из головы. «Уже не в первый раз я вижу тех же солдат в той же форме в моих снах. Я помню, в прошлом году у меня был похожий кошмар – с теми же солдатами, которые несли те же флаги. Этих флагов мне никогда не забыть; с первого раза, что я их увидела, они привели меня в ужас. Хотя больше они нигде мне не попадались, кроме как во сне. Я даже не знаю, существуют они на самом деле или нет. Но когда я закрываю глаза, то вижу все тот же красный флаг, развевающийся на ветру, с тем же черным пауком в центре. У меня от него бегут мурашки. Но надо не забывать, что сказал Хершель: ничего никогда не случалось. Из прошлогоднего сна ничего не произошло. Может, и из нынешнего ничего не случится. И все равно я не могу понять, почему мне снятся одни и те же солдаты. Есть тут какой-то смысл или это просто кошмар, как говорит Хершель?»

Она снова прикоснулась к бедру, куда во сне солдат ударил ее прикладом. Ни синяка, ни боли.

Глава 5

Когда менора догорела, девочки обменялись маленькими подарками, которые приготовили друг дружке на праздник, а потом распечатали подарки, которые принесли им дядя и тетя. Потом все надели пальто и по семейной традиции пошли в приют для сирот, которым каждый член семьи Айзенбергов должен был подарить какую-нибудь свою вещь. Так Хершель показывал соседям, что он хороший человек, который учит своих детей цдака – радости помогать другим.

Каждый год детям говорили, что они должны тщательно выбрать хороший подарок из собственных вещей. Им говорили, что они должны радоваться, отдавая эти вещи тем, у кого матери умерли или семьи слишком бедны, чтобы позаботиться о них, ведь таким детям повезло меньше, чем девочкам Айзенберг. Шошана очень любила эту часть праздника. Ей нравилось видеть радость на лицах тех, кто получал ее подарок.

Айзенберги не были особенно богаты, но они считались обеспеченными. Собственно, они были более обеспечены, чем большинство семей в местечке. Хершель ясно давал понять своим детям и жене, что гордится этим фактом. Он говорил, что им повезло иметь такого отца и кормильца. Хотя ему и нравилось одаривать нуждающихся, Хершель действовал не совсем от чистого сердца. Ему льстило, что его считают таким процветающим. Подарки сиротам лишний раз напоминали его соседям, что у Хершеля Айзенберга есть что отдать, а это означало, что он успешный человек.

Каждый год он делал значительное пожертвование в пользу школы и детского приюта, но эти пожертвования никогда не были анонимными. Он хотел, чтобы все знали, от кого исходит благотворительность.

В этом году Шошана связала для подарка шарф. Она купила для него красивую белую шерсть. У нее ушло несколько недель, чтобы его связать, потому что она занималась этим в перерывах между другими поручениями. Сейчас, глядя на шарф, она гордилась результатом своих трудов. Близнецы выбрали по игрушке. Блюма никогда не отдавала того, что было для нее важно. Всегда выбирала вещь, которую мало ценила. Ей было трудно расставаться с любимыми вещами. Сегодня она собиралась подарить старую тряпичную куклу, с которой никогда не играла.

А вот Перл в этом смысле отличалась от сестры. У нее было большое сердце, и каждый год она отдавала что-то для себя ценное. Сегодня это был красивый свитер, подарок тети Мириам. Та купила его у торговца, приезжавшего к ним в город. Свитер из тонкой мягкой шерсти; один такой получила Перл, а второй – Блюма. Обе девочки очень любили свои свитера, потому что раньше у них таких красивых вещей не было. Они надевали их только по особым случаям, чтобы не испачкать и не порвать. Шошана знала, что, помимо игрушечного медведя, с которым сестра никогда бы не рассталась, свитер был любимой вещью Перл. Своего медведя Перл обожала. Это тоже был подарок тети Мириам. Она подарила Перл и Блюме одинаковых медведей. Блюма со своим не играла. Он сидел на полке в ее комнате. Но Перл сразу назвала своего Аланой. И брала Алану с собой везде, куда бы ни ходила. Никто никогда не видел Перл без ее медведя.

На крыльце приюта Шошана поглядела на свитер в маленьких ручках Перл. Под мышкой сестра зажимала Алану.

– Перл, ты собираешься отдать медведя или свитер?

– Свитер. Он мне нравится, но Алану я люблю больше, – ответила девочка.

– Перл, я знаю, что ты и свитер очень любишь. Он у тебя самый красивый. Почему ты решила его отдать? У тебя есть другие кофточки, которые ты могла бы подарить бедной сиротке.

Перл улыбнулась Шошане с недетской мудростью и сказала:

– Мне нравится эта часть праздника. Нравится что-то дарить. Мне приятно, что какая-то маленькая девочка сможет согреться и порадоваться в эту Хануку благодаря мне.

Любовь к сестре переполнила Шошану до такой степени, что она не могла говорить. Она просто прижала Перл к себе и крепко обняла.

Глава 6

Наоми принесла в приют кастрюлю горячего супа. Кастрюля была тяжелой, и нести ее было нелегко еще и из-за температуры. Ей бы хотелось, чтобы Хершель предложил свою помощь. Но он делал вид, что не замечает, как ей тяжело. Просить самой показалось неудобным. Она полдня варила этот суп, одновременно занимаясь приготовлением ужина для семьи. Но когда они проходили мимо дома, где жила Фрида с родителями, та выскочила на улицу. «Наверное, увидела нас в окно, – подумала Наоми. – Она такая любопытная, вечно маячит за занавеской».

– Вы идете в приют? – поинтересовалась Фрида. Наоми удивилась, откуда она узнала. «Может, Хершель ей сказал?»

– Да, мы туда ходим каждый год, – ответила Наоми, с трудом удерживая в руках кастрюлю с супом.

– Я знаю. Видела, как вы туда ходили раньше, – сказала Фрида. – Хершель – очень щедрый человек. Тебе с ним повезло.

– Да, спасибо. Это правда, – сказала Наоми. «Она смотрит на меня со злобой. Хочет сглазить. Я это чувствую». Она испытала облегчение, когда они наконец добрались до приюта.

– Давай я подержу кастрюлю, чтобы ты могла снять пальто и помочь девочкам раздеться, – предложила Фрида.

Радуясь избавлению от кастрюли, горячей и тяжелой, Наоми передала ее Фриде. Они прошли внутрь, и Фрида опустила увесистую кастрюлю на стол. Приютские дети встали в очередь, и Фрида начала разливать суп Наоми в маленькие плошки.

Когда все получили свою порцию, Наоми услышала, как Фрида разговаривает с одной из учительниц. Звучало все так, будто это она принесла суп и будто она жена Хершеля.

– Мое сердце радуется, когда мы приносим сироткам еду, – говорила Фрида. – В этом мы с Хершелем похожи. У нас у обоих щедрое сердце.

Наоми закатила глаза. Но поскольку это была мицва – добро, которое делаешь другим, ей не хотелось ввязываться в спор. «Пусть ей достанется благодарность. Мне все равно. Дело не в том, кто получает лавры. Дело в подлинной щедрости и в открытом сердце, готовом помогать другим в нужде».

Глядя, как сироты едят, Наоми искренне радовалась, что сегодня они получили настоящий горячий ужин. Она была щедрой, и добро было ее второй натурой. Но иногда ей казалось, что Хершель заходит слишком далеко, требуя от девочек, чтобы они отдавали свои вещи. Они не голодали и не были так бедны, как многие другие. Не проще ли было бы просто купить подарки нуждающимся детям? «Хотя, возможно, он и прав. Может, он правильно их воспитывает и для них полезно поступать именно так», – подумала она, глянув на Хершеля. Он стоял в другом конце комнаты и беседовал с сиротами, которые внимательно его слушали. Наоми знала, что они видят в нем хороший пример. Почему бы и нет? У него было то, чего не было у них. Они все мечтали стать такими, как он, когда вырастут.

Хершель Айзенберг был богат и казался обездоленным подобием Бога. Он всегда одевался в свою лучшую одежду, отправляясь вручать подарки бедным на Хануку. Наоми это коробило. По ее мнению, необязательно было наряжаться в свой самый дорогой костюм. Куда лучше ему было бы одеться по-простому. Но правда заключалась в том, что она знала, почему муж так поступает. Она понимала Хершеля как никто и знала, как ему нравится выставляться. Она страдала от этого, потому что такое поведение противоречило подлинной щедрости. Но мужу ничего не говорила – да и что было говорить? Критика не заставит его измениться – только разозлит.

Наоми сидела в одиночестве в тихом уголке. Она не нуждалась во всеобщей признательности за свои благодеяния. Ей достаточно было видеть, как дети наслаждаются пищей, приготовленной ею. Поэтому она тихонько ждала, когда ее семья соберется уходить. Маленькая девочка с испачканным личиком и в разорванном платье получила куклу Блюмы. Ее восторг заставил Наоми улыбнуться. Потом она увидела малышку, которой достался свитер Перл. Она уже его надела. Ее волосы были спутаны, слезы текли по щекам. «Моя Перл – хороший ребенок. У нее искреннее и щедрое сердце». Наоми поискала Перл взглядом: та стояла с Блюмой, дожидаясь, пока отец закончит. Подарки они подарили и теперь хотели домой. Наоми подумала, что ее дочкам неловко смотреть на бедных сирот. Наверное, они испытывают чувство вины за то, что у них все есть, в то время как другие всего лишены.

Наоми была с ними согласна. Ей тоже было неловко. И тут… Наоми подняла взгляд и увидела его. Эли, юношу, которого знала, еще когда не была замужем. Она вспомнила, как мечтала, надеялась и молилась, чтобы Эли стал ее мужем. Потом, когда отец выбрал для нее Хершеля, она подумала, что с Эли все кончено. На самом деле все еще даже не началось. Ее лицо покраснело от стыда, а сердце вспыхнуло от любви.

Эли только-только вошел; его темные волосы и бороду покрывал снег. Он стал отряхивать с себя снежинки. У него в руках – с такими длинными, тонкими, идеальными пальцами – было несколько длинных батонов хлеба, которые он принес от раввина в подарок приютским детям. Тихонько, не привлекая к себе внимания, Эли положил хлеб на стол у стены. Еще раз отряхнул снег с пальто и поднял голову. Его темные задумчивые глаза встретились с глазами Наоми. Она почувствовала, что краснеет еще сильнее, и отвела взгляд. Но потом снова посмотрела на него – Эли так и не сводил с нее глаз. У Наоми навернулись слезы. От тяги к нему у нее сдавило в груди.

Пять лет прошло с тех пор, как они положили конец своим отношениям. То было самое тяжелое прощание, какое выпало ей в жизни. Но она была замужем, и она дала клятву. Это должно было закончиться. С того дня, когда она в последний раз поцеловала его, прощаясь, они виделись очень редко, лишь мельком, но каждый раз, когда их взгляды встречались, старые воспоминания оживали, словно все произошло вчера.

Глава 7

На следующий день, второй день Хануки, небо было ярким, словно сапфир. Хершель ушел на работу, дети тоже чем-то занялись. Наоми сидела за своим швейным столиком. Она шила нарядное платье для Шошаны, потому что Хершель сказал, что собирается пригласить к ним кандидатов в ее женихи. На прошлой неделе он дал Наоми денег, настояв, чтобы она купила дорогую ткань на платье Шошане.

– Оно должно выглядеть богатым. Мы же хотим хорошего жениха нашей дочери, – сказал Хершель.

Продевая нитку в иглу, Наоми размышляла о замужестве дочери. «Она так молода. Надеюсь, она правда готова, – думала Наоми. – Наверное, каждая мать чувствует это, когда ее дочь вступает в брачный возраст. И я надеюсь, она не будет страдать. Надеюсь, Хершель выберет человека, который сделает ее счастливой».

В доме было тихо; на плите булькал суп, который Наоми варила на ужин. Близнецы играли у себя в комнате; Шошана с лучшей подругой Нетой, заглянувшей в гости, сидела у себя и штопала чулки.

Наоми жалела Нету. Ее отец был небогат, а Нета к тому же уродилась некрасивой. Юноши, которых представят ей в качестве потенциальных женихов, будут куда ниже качеством, чем у Шошаны. Она надеялась, что и Нета найдет свое счастье. «В нашем мире тяжело быть женщиной», – размышляла Наоми. Она знала, что муж рассматривает Альберта Хедлера как возможного жениха для Шошаны, и признавала, что он привлекательный юноша. Но для Хершеля куда важнее было то, что отец Альберта владел процветающим бизнесом и Альберт учился у него. Он станет хорошим добытчиком. От крошечных стежков, которые она вела по ткани, у нее рябило в глазах. Она прикрыла их на мгновение – и сразу перед ее мысленным взором возник Эли. Она вернулась в тот день, когда они занимались любовью на поле. Рядом с полем росли дикие грибы. Они были желтоватого оттенка, мягкие, словно бархат. Собирать их было легко; если взять гриб в руку, его шляпка была скользкой, как крылья ангела. В воздухе витал аромат полевых цветов.

Этот аромат слегка щекотал ей ноздри, нежный и тонкий. О, как она боялась тогда и как сильно его хотела! Его голос музыкой лился ей в сердце. Стоило Наоми зажмуриться – и она снова чувствовала запах мыла от его свежевымытых волос. Воспоминание было таким живым, что у нее набежали слезы. «Как бы мне хотелось опять оказаться в его объятиях! Я скучаю по нему каждый день, – подумала она, а потом одернула себя: – Но я должна с этим покончить. Это чистое безумие. К тому же он скоро женится». Несколько месяцев назад Эли обручился с девушкой, дочерью богатого отца, который выбрал его потому, что он изучал Тору. Иметь в доме богослова считалось почетным. Девушка происходила из обеспеченной семьи, которая стремилась к такому почету. После их женитьбы тестю предстояло содержать Эли до конца жизни, чтобы он всего себя посвятил учению.

«Я должна бы радоваться за него, но я не рада. Я страдаю. Я хочу, чтобы Эли был счастлив. Но еще больше мне хочется, чтобы он был счастлив со мной. Хотя, даже если бы мои родители приняли его – а они не приняли, – их сердило бы, что он не только беден, но еще и нееврейского происхождения. Мои родители небогаты. Они зависят от Хершеля, который финансово поддерживает их. Эли не смог бы их обеспечить. Ему пришлось бы много трудиться, просто чтобы прокормить нас двоих. Он такой умный, а был бы вынужден пожертвовать своими занятиями, чтобы работать, если бы женился на мне. Я знаю, что он все еще меня любит. И всегда любил. И я… О, как я его любила! Но я оттолкнула его, потому что знала – у нас нет будущего. И даже до того, как я вышла за Хершеля, мой отец ясно дал понять, что его не волнуют мои чувства. Он хотел, чтобы я вышла за человека, который станет помогать им с матерью. Поэтому, когда появился Хершель, он подумал, что это для меня идеальный союз. Наверное, он считал, что так будет лучше для всех нас».

Потом она снова подумала об Эли. Она чувствовала на себе его прикосновения и краснела от стыда, вспоминая те особые моменты, когда они с Эли встречались в тени старого дуба. Там пахло влажной землей, над ними шелестели листья и посвистывал ветер. Их губы соприкоснулись и слились в нежном, сладком поцелуе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. Ощутила вкус его губ – сладость и обещание. Обещание, которое он хотел сдержать и не мог. Это было много лет назад. Когда Наоми была совсем юной. Она еще даже не зачала Шошану. Собственно, Наоми с Хершелем только поженились, когда все началось между ней и Эли.

Хершель в то утро ушел на работу. Был чудесный весенний день, и ей захотелось выбраться из дому. Она схватила корзинку и пошагала через городок в ближайший лес, где собиралась набрать диких грибов. Вокруг на много миль не было ни души, и она наслаждалась одиночеством. Но потом ей показалось, что вдали мелькнула мужская фигура. Сначала она испугалась и уже хотела бежать домой. Но мужчина подошел ближе, и она поняла, что это Эли. Глядя на него издалека, она спрашивала себя, почему он здесь, за городом, когда должен быть в иешиве и заниматься. Что он тут делает? Она знала, что он ее увидел.

Эли остановился. Теперь он смотрел на нее, и Наоми показалось, что земля перестала вращаться. Солнце из-за спины нимбом подсвечивало его волосы. У нее сперло дыхание. Он был невероятно красивый. Как замужняя женщина, она понимала, что эти мысли греховны. Но не могла положить им конец. Сердце выпрыгивало у нее из груди. Ручка корзинки намокла от пота в ее ладони. На мгновение она всем сердцем пожелала, чтобы он был ее мужем и они могли запросто встречаться наедине на этом поле пожелтевшей от солнца травы.

Она зажмурила глаза и представила, как он ее обнимает. «Я грешница. Я согрешила в мыслях, и это уже очень плохо, поэтому мне надо бежать домой, чтобы не сделать того, о чем я наверняка пожалею». Эли быстро пошагал к ней. Миллион мыслей пронеслись у нее в голове. «Мы наедине в этом поле. Рядом никого нет. Никого, кто присматривал бы за нами. Оберегал мою честь. Юноше и девушке нельзя встречаться вот так, наедине, даже если они ни с кем не помолвлены, не говоря уже о женщине, которая, как я, замужем. Ради Хершеля я должна сейчас же вернуться домой. Должна бежать со всех ног. Но я не в силах пошевелиться. Ноги словно вросли в землю. Он приближается. Что, если он со мной заговорит? Что мне ему отвечать? Что делать? О боже, он подходит. Я должна бежать домой».

– Я увидел тебя на дороге, – сказал Эли, подходя к ней. – Я Эли Хаберски.

Он теребил пуговицу на своем пиджаке.

Ей показалось, что он нервничает. Секунду она смотрела на него. Потом развернулась и сказала:

– Мне надо идти.

Он кивнул. Потом откашлялся и выпалил:

– Тебя зовут Наоми, так ведь?

Она коротко кивнула. Наоми удивило, что он знает ее имя.

– В школе кто-то говорил, что ты готовишь лучший кугель, запеканку из лапши, во всем городе.

Она хихикнула.

– Уж не знаю, насколько это правда. – Комплимент застал ее врасплох.

– Наверняка так и есть. А еще… – он поколебался, потом добавил неловко: – Ты очень красивая. Знаю, это дерзость, что я так говорю. Прошу прощения. Просто не смог удержаться.

– О, мне правда пора домой. Я замужем, если ты не знаешь. Мой муж – Хершель Айзенберг.

Теперь, когда она упомянула про Хершеля, ей стало легче разговаривать с Эли. Почему-то их разговор перестал казаться грехом.

Он кивнул:

– Я знаю, – потом снова откашлялся и с трудом произнес: – Я знаю, что не следует этого говорить, но я должен. Понимаешь, я не знаю, выпадет ли мне другой шанс поговорить с тобой наедине. Поэтому скажу сейчас то, что давно хотел.

Она втянула носом воздух.

– Тогда скажи. Что бы это ни было, скажи, но только быстрее. Мне надо уходить. Я должна вернуться домой, пока муж не пришел с работы.

– Еще же рано! Пара минут у тебя точно есть. Обещаю, я недолго.

Он сделал глубокий вдох. Ей показалось, что Эли собирается с духом.

Она стояла, глядя на него, как зачарованная, не в силах уйти. «Поверить не могу, что разговариваю с ним вот так. Мы наедине, а это строго запрещено. Даже не представляю, что сказала бы моя мама, узнай она. Но я не могу уйти, пока не услышу, что Эли собирается мне сказать. Если уйду, не узнав, буду мучиться до конца жизни».

– Ну же! Прошу, скажи мне.

– Мне бы хотелось, чтобы это был я, – выпалил он.

– Прости, не понимаю…

– Чтобы я был твоим мужем. Я надеялся, твой отец поговорит с моим о браке для нас. Вместо этого он выбрал Хершеля Айзенберга, – Эли говорил быстро, с нажимом на каждое слово. – Когда я узнал, что вы с Хершелем поженитесь, мое сердце было разбито. Я приложил массу усилий, чтобы смириться. И смирился, потому что больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива. Я даже обращался за советом к равви. Но… в общем… в конце концов, я последовал за тобой сюда, чтобы поговорить наедине и высказать все, что у меня на сердце. И вот теперь я стою тут и смотрю в твое прекрасное лицо, и все, что могу сказать: я до сих пор мечтаю, чтобы вышло по-другому. Чтобы ты была моей.

– Ты не должен так говорить, – прошептала она.

– Должен, потому что не могу больше держать это в себе. Иначе мое сердце разорвется от тоски. Я понимаю, что ты замужем и больше ничего нельзя поделать, чтобы это изменить. И я никогда не сделаю ничего, что причинит тебе боль или поставит в неловкое положение. Но… я должен был сказать тебе, что чувствую, – он повесил голову. – Знаю, это было эгоистично.

Она подумала, что он выглядит как маленький мальчик. Такой хрупкий и уязвимый!

– Я понимаю.

Эли развернулся и пошел прочь. Она поняла, что если отпустит его, то всю жизнь будет жалеть, что не дала ему понять – его чувства взаимны.

– Подожди!

Голос Наоми сорвался. Эли обернулся к ней. Она не решалась посмотреть ему в глаза, но знала, что должна это сказать.

– Я чувствовала то же самое. Молилась, чтобы отец выбрал тебя.

– Так почему ты ему не сказала?

– Я сказала. Я пыталась. Поверь мне, пыталась. Но мой отец – упрямый эгоист. Его не интересует, чего хотят другие люди. Он никогда никого не слушает. И мой муж такой же. Мама говорит, все мужчины такие.

– Не все мужчины, Наоми. Не все.

– Все мужчины, которых я знаю, – ответила она. – Мой муж, как мой отец, устанавливает правила, а мое дело – им подчиняться. Он ясно дал понять, что я не могу оспаривать его решения.

– Хочешь сказать, вы вообще не разговариваете?

Она покачала головой.

– Они с моим отцом одинаковые. Не слушают, что говорят женщины. Они принимают решения и считают, что дело женщины – выполнять их указания.

– Но что же ты сама, Наоми? Ты-то что думаешь?

– Я думаю, это моя судьба. Я замужем за Хершелем Айзенбергом. Я буду рожать ему детей и вести его дом. Буду готовить кошерную еду и соблюдать Шаббат. Проживу такую же жизнь, как у моей матери, и у моей бабки, и…

Эли шагнул к ней вплотную.

– Я никогда не стоял так близко к женщине. Но ты совсем другая. Я знаю, что ты моя родственная душа, – сказал он мягко. – Моя башерт.

– Нет, это неправильно, – она покачала головой и отвела глаза. – Никогда так больше не говори.

– Но я должен сказать. Потому что это правда. Ты знаешь историю про родственные души? Из Талмуда? – спросил Эли.

– Не знаю. Единственное, что я знаю, – мне пора идти домой.

– Позволь мне рассказать ее, а потом можешь идти. Ты согласна? Я быстро.

– Хорошо. Рассказывай, – согласилась Наоми. Ее сердце разрывалось на части. Она хотела остаться с ним и в то же время знала, что должна бежать.

– До того как дитя родится на свет, – начал он своим глубоким, мягким, чарующим голосом, – его душа разделяется на две половины. Эти две половины становятся двумя людьми. Эти двое людей рождаются порознь. Они могут родиться в разных странах, а могут в семьях по соседству. Но в любом случае половинкам суждено найти друг друга, чтобы снова стать одной душой. Вот почему они башерт. Наоми, с первого дня, как я тебя увидел, я знал, что ты моя башерт. Я заглянул в твои глаза, моя душа дрогнула и сказала: вот она, твоя вторая половинка. Ты ее нашел. Она – единственная, с которой ты станешь целым. Поэтому никогда ее не отпускай. Вам суждено провести жизнь вместе, и в этом случае вы всегда будете счастливы.

– Я не могу больше этого слушать. Я ухожу. Прости, – сказала она, подхватила свою корзинку и побежала домой. На бегу у нее текли слезы. Он затронул ее душу, и грандиозность этого чувства приводила Наоми в ужас.

Вернувшись домой, она начала судорожно наводить повсюду порядок. «Мне надо чем-то занять себя», – думала она. Но сколько ни старалась, не могла забыть слов, сказанных Эли в тот день, когда они стояли на поле золотистой травы, качающейся под ветром, и солнце освещало их с небес.

Шли дни. Она делала все, чтобы изгнать его из своих мыслей. Но чем сильнее старалась, тем больше о нем думала. Он стал являться ей во снах. И вот настал момент, когда она поняла, что больше не может этого выносить. Поэтому она проследила, когда Эли входит и выходит из иешивы, и однажды утром, отправив Хершеля на работу, дождалась его за углом, где ее не могли видеть. Когда Эли подошел к двери, она с радостью увидела, что он один.

– Эли! – позвала она еле слышным шепотом.

Тем не менее на звук ее голоса он сразу обернулся.

– Наоми?

– Да. Я должна была тебя увидеть. Я все время думаю о том, что ты сказал.

Он протянул руку и коснулся ее руки. Она задрожала, но не смогла отдернуть пальцы. Ни один мужчина, кроме мужа, никогда не дотрагивался до нее, и ладонь Эли горела, словно в огне, разжигая ее страсть.

– Мы можем встретиться завтра утром?

Наоми кивнула. Она сама не могла поверить, что согласилась. Если бы родители увидели ее сейчас, они были бы ошеломлены. Муж пришел бы в ярость. Друзья отвернулись бы от нее и ее семьи. Но Наоми знала: каковы бы ни были последствия, она встретится с ним.

– Где? – спросила она тоненьким голоском.

– Там, где мы в прошлый раз виделись, на поле.

«Я не должна. Знаю, что не должна, и ты это знаешь. То, что мы уже сделали, и без того плохо. Я знаю, что ты меня хочешь. Я тоже тебя хочу. И мы оба знаем, что это запрещено. Что я здесь делаю? Ничем хорошим это точно не закончится. Я должна вернуться домой, к мужу, к моей нынешней жизни». Но когда их взгляды встретились, ее сердце растаяло.

– Я приду. В одиннадцать?

– Да, я буду там, – сказал он, впиваясь в нее глазами. А потом развернулся и отошел, оставив ее дрожащую, перепуганную и в то же время счастливую.

Всю дорогу до дома Наоми бежала. Надо было скорее вернуться домой и заняться ужином. Но, вступив в местечко, она сбавила шаг. Наоми знала, что если ее увидят бегущей, то заинтересуются, что случилось. Оправив платье, она быстрым шагом двинулась к дому. А подойдя к крыльцу, заметила, что дверь чуть приоткрыта. Ее пронзил укол страха. «Кто в моем доме? Хершель раньше вернулся с работы? Может, он заболел? Или случилось что-нибудь ужасное?»

Наоми взбежала на крыльцо и замерла на пороге.

– Хершель? – позвала она.

– Хершель еще не пришел. Он пораньше отпустил меня с работы. Поэтому я зашла починить шов на брюках, которые были на нем вчера. Я заметила, что шов расходится, – ответила Фрида.

Наоми обожгла ее гневным взглядом.

– Ты вошла в мой дом, когда тут никого не было?

– Я всего лишь исполняю обязанности жены, которыми ты пренебрегла. Где ты шлялась? Почему бегала по городу вместо того, чтобы заботиться о муже? Ты полдня отсутствовала, а вернулась всего лишь с корзинкой грибов? Очень странно, Наоми.

– Куда я хожу и чем занимаюсь – не твое дело. Ты не имеешь права входить в мой дом и брать вещи моего мужа из шкафа. Да как ты посмела!

– Будь ты хорошей женой, мне не пришлось бы этого делать.

– Убирайся из моего дома. Сейчас же! – крикнула Наоми.

– Ты совершаешь ошибку, отказываясь от моей помощи. Ты об этом пожалеешь. Я тебе обещаю, – пригрозила Фрида, подхватывая свою сумочку и выходя за дверь с высоко поднятой головой.

Наоми упала на диван. У нее было такое чувство, будто ее обокрали. «Почему Фрида никак не оставит меня в покое? Я боюсь, что она пойдет за мной и узнает про нас с Эли. И я не сомневаюсь, что она использует эту информацию, чтобы попытаться отбить Хершеля. Но еще я знаю, что это не сработает. Она не интересует его. И все равно последствия для всех будут ужасными. Просто ужасными. Она считает Хершеля редким сокровищем, но в действительности совсем его не знает. Ничего не знает о нем. Однако она опасна, потому что уверена, что знает все».

Хершель даже не заметил, что Наоми обеспокоена. Он никогда не заглядывал ей в глаза, чтобы проверить, как она себя чувствует и не мучает ли ее что. Как всегда, он съел свой ужин и, ни слова не сказав, прошел в гостиную, где уселся в кресле и стал читать.

Прежде чем взяться за уборку на кухне, Наоми взглянула на него из маленького коридорчика, ведущего в гостиную. Он даже не заметил, что она стоит и смотрит на него. С серьезным лицом он изучал свой юридический справочник. «Наверное, что-то по работе», – подумала Наоми. Внезапно перед ее мысленным взором встало лицо Эли. Ей было стыдно, потому что она представила себе соитие с ним. В воображении его глаза смотрели в ее глаза, лучась страстью и желанием, от которых у нее захватывало дух.

Хершель что-то буркнул над справочником. Осознав, где она находится, Наоми внезапно устыдилась. Ее лицо стало красным и горячим, она развернулась и быстро прошла на кухню, где начала яростно все убирать. Тем не менее ее мысли снова вышли из-под контроля, и на этот раз она вспомнила их первое соитие с Хершелем. Это было мучительно и неловко; все проходило в специальной комнате в синагоге, предназначенной для новобрачных – их первого сексуального контакта. Гости свадьбы сидели в зале для банкетов. Они ждали, когда Хершель вынесет простыню с пятном крови, чтобы засвидетельствовать, что Наоми вышла замуж девственницей. Она их не разочаровала.

Когда Хершель вошел в нее, он был резок и груб. Она знала, что он не хотел причинять ей боль, просто был не уверен в себе, поэтому протиснулся внутрь силой, чтобы не выглядеть неопытным. Она знала, что это так. Сразу было понятно. Все закончилось, едва начавшись; кровь осталась у Наоми на бедрах и на простыне. Когда Хершель вынес простыню, гости свадьбы захлопали в ладоши. Наоми хотелось заплакать, но нельзя было позволить, чтобы муж или гости видели, насколько разочарованной, смущенной и униженной она себя чувствует. Тем не менее она испытывала облегчение оттого, что все позади. Наоми встала и оделась. Много лет она гадала, каким будет ее первый раз, а теперь узнала. В этом точно не было ничего приятного. Она очень надеялась, что муж даст ей время, прежде чем сделать это снова. Но хотя бы все закончилось быстро – за каких-то пару минут.

Наоми не могла сказать, что муж ей не нравился. У него были положительные качества. С самого дня их помолвки она ни разу не легла спать голодной. Он приносил в ее дом достаточно еды, чтобы накормить всю ее семью. Она помнила, сколько раз до того, как Хершель появился в ее жизни, они с сестрой, ложась спать, слушали урчание своих пустых желудков, но не осмеливались жаловаться, зная, что лучше от этого не станет. Их отец едва зарабатывал на жизнь. Все соседи знали, что семья Наоми – на грани нищеты. Родители как могли заботились о детях, но денег вечно не хватало. У Наоми с сестрой-близнецом были еще двое старших братьев и младшая сестра. Пятеро детей в семье, пять голодных ртов, которые надо накормить. Иногда соседи, если могли себе позволить, делились с ними едой. Наоми смущало, что люди знают – ее семья нуждается в их подачках. Но голод пересиливал смущение, и семья брала то, что им давали. Они были за это благодарны.

Мириам и ее муж Арам оба работали. Она преподавала в еврейской школе, а он устроился в городе подмастерьем к кузнецу – подковывать лошадей. Это была опасная работа, но Арам был молод и силен. Как-то вечером, после того как Мириам и Арам поужинали в гостях у Наоми с Хершелем, женщины убирали на кухне, и Мириам сказала Наоми, что всегда волнуется, когда Арам на работе.

– Я слышала столько ужасных историй про то, как лошадь падает на кузнеца, пока он ее подковывает! Кузнец может остаться калекой, а то и вовсе умереть. Лошади такие тяжелые! Если лошадь упадет на человека, то запросто раздавит его насмерть. Я просто умру, если лошадь что-нибудь сделает с Арамом. Вдруг она сломает ему руку или ногу? А когда я думаю о раскаленном железе в кузнице, у меня мурашки бегут по спине. Ты знаешь, что у моего мужа по всему телу шрамы и ожоги? Я бы хотела, чтобы он занялся чем-то другим. Я надеюсь и молюсь, чтобы он нашел другую работу. Не такую опасную, – призналась Мириам.

– Ты любишь его, правда? – спросила Наоми в изумлении, потому что в их религиозном мире жены редко любили мужей. Брак был обязанностью, долгом, который следовало исполнять.

– Люблю. Я не ожидала этого, но я его полюбила. Знаю, слово «любовь» у нас в деревне не в чести. И в браке мы ищем совсем не этого. Но мне повезло. Я благодарю Хашема каждый день за то, что мы с Арамом счастливы вместе. Так было с самого дня нашей свадьбы, – сказала Мириам.

– Я тебе завидую, – вздохнула Наоми, покачав головой. – Я своего мужа не люблю.

– Но Хершель – отличный добытчик. У тебя есть все, чего душа пожелает. Все, чего хотят женщины. И Хершелю хотя бы не грозит опасность всякий раз, как он идет на работу, – в отличие от моего мужа. Хершель работает в опрятной конторе. Там безопасно. Ты знаешь, что он не поднимает ничего тяжелого или раскаленного, что может упасть на него и сломать ногу, а то и убить, убереги господь! Мой муж работает с такими тяжелыми молотами! И каждый раз может вернуться инвалидом, а то и не вернуться вообще.

Мириам поцокала языком и сплюнула на пол.

– Убереги господь! – повторила она.

– Но я отдала бы все это за то, чтобы быть счастливой, как ты. В отличие от тебя, я не жду с нетерпением возвращения мужа домой каждый вечер. Я чувствую себя спокойной, только когда он на работе. Только в это время мне не кажется, что он осуждает меня и критикует. Хершель вечно выглядит недовольным тем, что я делаю, и постоянно требует большего. Он постоянно неудовлетворен. Но могу поспорить, что ты каждый вечер ждешь Арама, да? Я это вижу. Ты выглядываешь в окно, мечтая, чтобы он пришел поскорее, когда наступает время ему вернуться. Я угадала?

– Угадала. Ты хорошо меня знаешь, – улыбнулась Мириам.

– Вот именно. Поэтому позволь мне тебя спросить, – решилась Наоми. – Тебе нравится заниматься с ним любовью?

– Наоми! Как ты можешь такое спрашивать! – Мириам покраснела. – Это очень личный вопрос.

– Пожалуйста, не веди себя так, будто мы с тобой чужие. Ты знаешь, что я могу задавать тебе любые вопросы. И ты мне тоже. Мы всегда так думали. Ты мой близнец, моя лучшая подруга, моя сестра. Мы знаем друг друга лучше, чем кто-нибудь когда-нибудь будет нас знать. Поэтому, пожалуйста, просто ответь мне, тебе нравится? Заниматься любовью с ним, я имею в виду?

– На самом деле да. Нравится. Когда мы вынуждены разлучаться, потому что я становлюсь нечистой на время месячных, я очень тоскую. И знаю, что он тоже тоскует. Дни тянутся так медленно, пока кровь не перестанет течь и я не буду опять чиста. Тогда я с радостью иду в микву[10], потому что знаю: я очищусь и буду готова для него. Я бегу домой со всех ног. А когда прибегаю, он едва сдерживает себя. Прижимает меня к груди, и мы растворяемся в объятиях. Он кажется мне таким красивым – и внешне, и внутренне. Он сильный, мускулистый, и когда берет меня в объятия, мне становится тепло и спокойно.

– Хотела бы я чувствовать то же самое с Хершелем!

– А у тебя не так?

– Нет, совсем не так. На самом деле он вообще меня не обнимает. Просто входит в меня, а я лежу и терплю.

– Наоми, ты говоришь ужасные вещи! Но это кошмар. Честно.

– Тем не менее это правда. Я рада, что, по крайней мере, мы спим в отдельных кроватях. Я не вынесла бы, если бы мне пришлось делить с ним постель. Он не гладит меня и не целует. Я чувствую, что он просто делает свое дело. Я имею в виду, мы все знаем, что должны заводить детей. Этого от нас ждут. И он старается исполнять свой долг.

– Я бы так хотела, чтобы у нас с Арамом были дети, но, похоже, их не будет. У меня даже ни разу не запаздывали месячные. Всегда точно вовремя. Это так меня разочаровывает! Я разочарована в самой себе. Но Арам говорит, что совсем во мне не разочарован. Говорит, ничего страшного, если я не смогу зачать. Говорит, все равно будет любить меня. И я знаю, что это правда. Но мне все равно очень хочется родить ему сына.

– Он очень щедр. И всегда помогает нашим родителям деньгами.

– Да, правда. Арам щедрый. А больше всего меня трогает, что он, хоть и небогат, готов делиться тем немногим, что имеет. Думаю, что он продолжал бы помогать папе даже в ущерб себе. Он такой добрый!

– Папа, – фыркнула Наоми. – Он заставил нас всех работать на него. Ты и твой муж помогаете нашим родителям, мы с Хершелем тоже даем им деньги. Они живут лучше, чем жили когда-либо. Папа должен быть счастлив. Ему больше не надо столько работать. А он всегда был ленивым. Дай ему волю, так и проспал бы весь день, – горько сказала Наоми.

Мириам обвила сестру руками. Но не стала спорить с фактами.

Остальные братья и сестры Наоми не помогали родителям. Ее братья оба занимались торговлей; у каждого было по двое детей, и они едва зарабатывали достаточно, чтобы их прокормить, но, по крайней мере, они женились на бедных девушках, которые ничего от них и не ждали. Младшая сестра недавно вышла за фермера, и детей у них пока не было. Если урожай выдавался богатым, ее муж делился с их родителями. Но обычно им тоже нечего было дать.

Отцу Наоми нравился Арам, и он был благодарен за то, что зять дает ему. Но Хершель был его любимчиком. Наоми знала, что отец хвастается перед друзьями, что Хершель дает ему достаточно, чтобы спокойно отдыхать на старости лет. Она понимала, что должна быть благодарна мужу за все, что он делает для ее родителей. Но сколько она ни старалась видеть в Хершеле хорошее, приходилось признать, что, живя с ним, она чувствует себя очень одинокой.

Она мечтала о теплоте. О человеческих прикосновениях. Не обязательно интимных – хватило бы просто касания руки или небольшой ласки, которые так много значили для нее. Если бы он иногда находил время сесть и поговорить с ней, посмеяться, давал понять, что ценит ее, она бы сделала ради него все что угодно. И сильнее старалась бы подавить свои чувства к Эли. Но Хершель был на такое неспособен. Хоть они и были женаты уже некоторое время, он так и не научился общаться с ней. И даже не старался. Обычно, когда они разговаривали, он ограничивался лишь тремя ответами на ее слова: «да», «нет» и «делай, как я сказал».

Глава 8

Чувство вины терзало ее, пока она шла за город встретиться с Эли на следующий день. «Что я делаю? Куда это меня заведет? Ничего хорошего точно не выйдет», – думала она, но все равно шагала к полю, где, она знала, Эли ее ждет.

Он действительно ждал. Эли сидел, скрестив ноги, в тени старого дуба. Когда он поднял голову и увидел ее, его лицо осветилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Менора – золотой семирожковый светильник, подсвечник на семь свечей. (Здесь и далее примеч. ред.)

Вернуться

2

Шаббат – седьмой день недели, суббота, в который Тора предписывает евреям воздерживаться от работы.

Вернуться

3

Бар-мицва (у девочек – бат-мицва) – праздник появления нового взрослого еврея, обряд перехода во взрослую жизнь.

Вернуться

4

Латкес – еврейское блюдо типа драников.

Вернуться

5

Иешива – религиозное образовательное учреждение для евреев-мальчиков.

Вернуться

6

Ругелах – еврейская выпечка польско-ашкеназского происхождения. Традиционный ругелах делается в виде полумесяца путем скрутки треугольника из теста, покрытого начинкой.

Вернуться

7

Дрейдл – четырехгранный волчок, с которым, согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука.

Вернуться

8

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами, а также часть теста, отделяемая в пользу священников.

Вернуться

9

Маккавеи – защитники и исповедники иудейской веры, называются так из-за Иуды Маккавея, возглавившего восстание против сирийских греков в 166–160 годах до н. э.

Вернуться

10

Миква – водный резервуар, в котором производится омовение (твила) с целью очищения от ритуальной нечистоты.

Вернуться