Кори Доктороу
Гиблое дело

Copyright © 2023 by Cory Doctorow

© Чамата Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, наркотиков или любых других запрещенных веществ. По закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений является уголовным преступлением, кроме того, наркотики опасны для вашего здоровья.

* * *

КОРИ ДОКТОРОУ – научный фантаст, активист и журналист. Он является специальным советником Electronic Frontier Foundation, некоммерческой группы по защите гражданских свобод. Имеет почетную докторскую степень в области права Йоркского университета в Канаде и в области компьютерных наук Открытого университета Великобритании, где выступает приглашенным профессором. Доктороу также является профессором Andrew D. White Professors-at-Large Program в Корнеллском университете, партнером по исследованиям MIT Media Lab и приглашенным профессором Школы библиотечного дела и информатики в Университете Северной Каролины. В 2024 году Ассоциация медиаэкологии присудила ему премию Нила Постмана за достижения в общественной интеллектуальной деятельности. В 2022 году Доктороу получил премию Фонда Артура Кларка за влияние воображения на общество, а двумя годами ранее введен в Канадский зал славы научной фантастики и фэнтези.

Его романы переведены на десятки языков и удостаивались таких премий, как «Локус», «Хьюго», Мемориальная премия Джона Кэмпбелла, Мемориальная премия Теодора Старджона, «Прометей», «Медный цилиндр», «Белая сосна», «Солнечная вспышка» и другие.

Сейчас Кори Доктороу живет в Лондоне вместе с женой и дочерью.

Посвящается Дэвиду Грэберу, чье наследие будет жить вечно.

Пролог

На ночное дежурство в школе Берроуз я согласился исключительно из желания перехитрить систему. Решил, что следить за солнечными батареями не придется, ведь работать они не будут. Солнца-то нет. Это же не лунные батареи.

Оказалось, я перехитрил сам себя.

Пейджер сработал в 1.58 ночи, издав звук, который я не слышал со времен вводных занятий: протяжный писк, от которого одновременно хочется в туалет и сжимается сфинктер. Пошарив в темноте по кровати, я нащупал телефон, включил свет, отыскал трусы, футболку, рабочие штаны, проморгался и долго тер глаза, пытаясь прийти в себя. Когда мне это все-таки удалось, я еще разок проверил, нормально ли я одет, при мне ли все самое необходимое и точно ли мне нужно идти разбираться с солнечной батареей в – ну-ка? – 2.07 ночи.

2.07!

«Да, Брукс, хитрости тебе не занимать».

Дом дедушки мало чем отличался от большинства домов Бербанка. Изначально в нем должно было быть две спальни и одна ванная, но потом его расширили за счет несуразной пристройки – опять же, как и большинство домов Бербанка, – и дополнительные спальня с ванной достались мне. Раздвижная дверь вела из пристройки сразу во двор, и я воспользовался ею, чтобы не разбудить дедушку.

На улице было тепло даже без куртки, что радовало, ведь я про нее забыл. Но ветерок все равно кусался прохладой, и я перешел на трусцу, чтобы разогнать кровь. Стояла тишина, нарушаемая только шелестом ветра в кронах высоких деревьев на улице Фэйрвью, далеким гудком товарного поезда и шумом машин, проносящихся по Вердуго. Я едва слышал их за звуком собственного дыхания. На углу Вердуго меня напугала лаем собака, но я побежал дальше по хорошо освещенной улице, пустой и широкой.

Две минуты спустя я уже был у школы. Прошел через ворота, воспользовавшись ученическим приложением, свернул к боковому входу и вскоре уже взбирался по ступенькам хозяйственной лестницы. Приложение должно было оповестить меня только в случае возникновения ошибки, которую солнечная батарея не сможет определить программно, а техподдержка производителя – по показаниям камер и прочей телеметрии. Короче, примерно никогда. Уж точно не в два часа ночи. 2.17, если точнее. Интересно, что с ней случилось? Я открыл дверь и замер, услышав звон разбившегося стекла.

На крыше кто-то был. Я видел ее – тень, мелькнувшую в темноте. Слишком большая, чтобы оказаться енотом. Человек. На крыше был человек.

– Эй?

Дедушкины друзья иногда посмеивались над моим голосом. Слишком высокий. На первом году старшей школы я мечтал, что он станет ниже, но увы – до выпуска оставались считаные недели, а меня в голосовых чатах до сих пор принимали за девчонку. Я с этим смирился, но, видимо, не до конца, потому что мне совсем не понравился писк, который только что разнесся над крышей.

– Эй? – повторил я грубее. – Кто здесь?

Ответа не последовало, так что я вышел на крышу. Под ногами хрустнуло стекло. Было темно, что не изменилось, даже когда я хлопнул по выключателю рядом с дверью – все равно я уже выдал себя. Достав фонарик, я направил широкий луч под ноги. Ну да, конечно – все в осколках. Посветив на ближайшую солнечную батарею, я обнаружил панели методично разбитыми вдребезги. Отступил к двери, и взметнувшийся луч фонаря упал на мужчину.

С головы до пят в маскхалате, которые друзья дедушки называли «кикиморами». Он держал в руках короткую кувалду, выкрашенную черной краской, от которой не отражался свет фонаря, и шел в мою сторону. Машинально я нажал кнопку экстренного вызова службы спасения, и камера на груди мягким женским голосом сообщила, что ведется видеосъемка. Я специально выбрал самый спокойный тон: обычно включал запись с камеры во время споров, и мирное предупреждение помогало не только соблюсти калифорнийские законы, но и остудить пыл.

Мужчина поднял кувалду, и я пожалел, что не выбрал полицейское предупреждение.

– Подождите, – сказал я, отступая к закрывшейся за мной двери. – Пожалуйста.

– Твою мать, – сказал мужчина. Пророкотал, как движок. Голос прозвучал искаженно – он либо использовал встроенный преобразователь маскхалата, либо отдельный. – Твою мать, да ты совсем ребенок. – Свободной рукой приподняв очки ночного видения, он уставился на меня. В прорези маскхалата блеснули голубые глаза, налитые кровью и окруженные сеткой морщин. Прищурившись, он махнул кувалдой. – Твою мать, – повторил он. – Кончай в глаза мне светить, бляха-муха!

– Простите, – пискнул я, опустив фонарик. Посветил вокруг; панели были разбиты процентов на восемьдесят. Зачем извинился? Привычка. – Вашу мать, – раз ему можно, то и мне тоже, – вашу мать, вы что тут творите?

– Ты там видео пишешь, пацан?

– Да. Веду прямую трансляцию.

– Хорошо, тогда я все объясню. Просто стой на месте, и не пострадаешь. Все равно я собирался снять видео, а ты сэкономишь мне время. – Он опустил кувалду, но не убрал. Я мог бы наброситься на него, но вояка из меня никакой, а кувалда никуда не делась. Даже если я попытаюсь сбежать, он успеет меня догнать. – Короче, слушай. Наш мир катится в пропасть. Америка гниет изнутри. Сначала иммигранты. Я не расист, не подумай. Меня злят не сами иммигранты, а нелегалы. Хочешь приехать в Америку – так заходи через парадную дверь на условиях, которые любезно предлагают хозяева, а не лезь без очереди через окно. Так поступают только преступники. А когда преступники становятся гражданами, они начинают голосовать за таких же преступников.

Не надо делать вид, будто ты не понимаешь, о чем я. Все эти деньги, которые мы тратим? Этот «Зеленый Новый курс»? Гарантия трудоустройства? Сраные солнечные батареи? За все придется платить. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Сначала китайцы скормили нам весь этот бред про климатические изменения, потом заставили влезть в долги по уши, чтобы накупить у них кучу говна, а что дальше? Будут брать проценты и с нас, и с наших детей, и с их детей, и с детей их детей тоже. Будущее в ипотеку? Да какое будущее, мать вашу? Их ждет долговая кабала. На веки вечные. Как в библейские времена.

А вся эта муть о «создателях денег» и их «потребителях»? В этом мире есть два типа людей, и никакие это не «творцы» и не «потребители». Это те, кто дает, и те, кто берет. Первые отвечают за блага и богатство, а вторые – за выбор политиков, которые все конфискуют и перераспределят. – Последнее слово он выплюнул как ругательство.

Речи безумные, но знакомые. Я жил с дедушкой с восьми лет и наслушался их немало. Более того, я слышал конкретно эти слова. Кто их произносил? Все дедушкины друзья были похожи – одинаковые лица, одинаковые стрижки, одинаковые выцветшие красные кепки с призывами вернуть Америке былое величие. Но кто же это был? Я помнил его лицо, помнил голубые слезящиеся глаза, выглядывающие из прорези маскхалата.

Оставалось вспомнить имя. Марк. Нет. Майк. Майк! Майк, э…

– Майк Кеннеди?

От удивления он чуть не выронил кувалду, а потом прищурился. Я поднес фонарик к лицу.

– Это я. Брукс. Палаццо. Внук Ричарда.

В этот момент на Вердуго взвыла сирена, за которой последовал треск мегафона:

– ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ БЕРБАНКА!

Вот теперь Майк выронил кувалду, выругался и достал из кармана маскхалата водяной пистолет. Сняв перчатку, с невероятной осторожностью сковырнул со ствола большой кусок то ли пластика, то ли воска. Его рука тряслась.

Я сразу понял, что это. Соляная кислота. Любимое оружие всех белых националистов. Очень удобное, потому что даже если жертва не умирала, то кожа сходила с нее оплавленной резиной, оставляя за собой шрамы в качестве напоминания, что пусть президент Увайни и отобрала пушки у граждан, американское сопротивление все еще вооружено и чертовски опасно. Дедушка с друзьями иногда шутили, что государство разорится на медицинское страхование, когда люди выйдут бунтовать с кислотой. Меня от этих шуток тошнило, но я быстро научился пропускать их мимо ушей. А теперь вспомнил. Отступил на шаг. Майк дернулся, и я вскрикнул, но кислота в меня так и не прилетела.

– Бляха-муха, пацан, не пугай меня. Не хочу тебе навредить.

– Я тоже не хочу, чтобы вы мне навредили. Мистер Кеннеди… Майк… Вы же друг дедушки. Он без меня не сможет. Он уже старый, не справляется сам. У него больше никого нет. – Из глаз текли слезы. Капля прозрачной жидкости, сорвавшись с дула пистолета, упала на крышу и зашипела. Я всхлипнул. – Пожалуйста, уберите пистолет, полиция уже здесь, давайте к ним спустимся…

– Никуда я не пойду. Слушай, пацан, выключай свою камеру. Хочу поговорить с глазу на глаз.

– Майк, умоляю… – практически прорыдал я. Он держал пистолет трясущейся рукой, не убирая палец с курка, и метил мне прямо в лицо.

– Просто выключи, ладно? – Он опустил пистолет, и я смог снова вздохнуть. Сделав вид, что выключаю камеру, я нажал на кнопку, проигрывающую звуковой файл, и голос сообщил, что видеосъемка приостановлена. – Короче, пацан. Скажу прямо. Я не рассчитываю пережить ночь. Я с самого начала знал, что вероятность не нулевая, а твой приход окончательно все предрешил. Я давно с этим смирился. – Он втянул в себя воздух. Преобразователь голоса исказил звук, превратив его в шум аэродинамической трубы. Он стянул с себя маску халата, открывая лицо. Его губы и подбородок блестели от пота под лучом фонаря, прыгающим по крыше. – Черт, врать не буду, умирать из-за такой ерунды глупо, но рано или поздно это должно было произойти. Но у тебя еще есть шанс. Ты можешь уйти. Можешь продолжить борьбу. – Его голос хрипел от эмоций.

Я думал, что при виде его настоящего лица станет легче, но стало только страшней. Обычно дедушкины друзья были просто… угрюмыми. Но была в них доля жестокости, натянутая струна, которая иногда лопалась. Обычно все сводилось к крикам, швырянию вещей и хлопанью дверью так, что весь дом содрогался. Но время от времени споры переходили в драки, и всем приходилось растаскивать машущих кулаками мужчин. Пару раз дело доходило до крови.

Сам я ни разу не дрался – разве что в начальной школе. Просто не умел. Представить не мог, каково это – ударить человека. Зато легко представлял, как Майк может ударить меня.

– Майк, никто не заставляет вас умирать, давайте поговорим с копами. Это же полиция Бербанка, не Лос-Анджелеса. С ними можно договориться. Никто не застрелит вас без причины. Просто опустите…

Вдруг крышу залил ослепительный свет, и над нами с ревом поднялся квадрокоптер – полицейский беспилотник с выкрученными на максимум прожекторами. Порыв воздуха разметал волосы, и мы одновременно попятились, щурясь. Непроизвольно Майк выпустил небольшую струю кислоты, которая растеклась по крыше, но взял себя в руки.

– ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ БЕРБАНКА! НЕМЕДЛЕННО ОПУСТИТЕ ОРУЖИЕ И ПОДНИМИТЕ РУКИ НАД ГОЛОВОЙ!

Грязно выругавшись, он направил пистолет на дрон.

– Не надо! – крикнул я. – Господи, Майк, вы сдохнуть хотите?!

Он уставился на меня диким, безумным взглядом. Беззвучно захлопал ртом, а потом выкрикнул:

– А тебе-то какая разница?!

– Да просто… – «Я хочу помочь вашему делу, а без вас мы не справимся» так и осталось невысказанным. Он бы купился на ложь, пусть я в нее и не верю. И плевать, что он чокнутый террорист с одновременно идиотской и ужасной целью. Он бы купился, потому что я хороший актер даже по стандартам Бербанка, где в школьных спектаклях могут выступать кинозвезды. Но я промолчал. Не хотел врать ему. – Потому что в мире хватает глупых смертей, а я не хочу объяснять дедушке, почему стоял и смотрел, как его друг по покеру умирает под полицейскими пулями на крыше моей школы. Потому что это идиотская смерть. Потому что вы так ни хрена не добьетесь.

Я осознал, что разозлился. Господи, ну почему люди такие тупые? Почему я торчу с этим идиотом и веду этот идиотский спор, пока копы бегут потенциально убивать нас обоих?

– В жопу, – сказал я и решительно направился к Майку. Дрон снизился, он дернулся, и я схватил его дурацкий пистолет с кислотой, вырвал из дрожащей руки и отбросил на разбитые солнечные панели. – Вот, – сказал я, обернувшись к дрону. – Я обезвредил этого идиота. Не стреляйте в него. И в меня не стреляйте, я тут случайно.

Громкоговоритель дрона щелкнул.

– Не самое умное решение с твоей стороны, парень.

Майк смотрел на меня так, словно хотел разрыдаться или ударить.

– Да тут сама ситуация идиотская, – сказал я. – Но насилие применять не обязательно.

– Мы поднимаемся. Руки за голову.

Майк раскрыл рот.

– Делай, что говорят, – рявкнул я. – Я тебе жизнь только что спас, придурок.

Через минуту полиция ворвались на крышу, и мы завели руки за голову. На нас надели наручники и обыскали, изъяв у Майка длинный охотничий нож и две светошумовые гранаты.

Посовещавшись, полицейские сняли с меня наручники и увели подальше от несчастного перепуганного Майка, стоящего в стороне.

В машине они взяли у меня показания, просканировали мое удостоверение, посовещались еще, прочитали какие-то сообщения – у всех полицейских были поляризованные экраны, так что я ничего не увидел, – и наконец отпустили.

Открывший мне дверь полицейский был крупным, грузным мужчиной, который бы отлично вписался в компанию дедушкиных друзей, расхаживающих в красных кепках и жалующихся на «нелегалов». Но он был ласков со мной, помог подняться и дважды спросил, не нужно ли меня проводить. Я ответил, что живу в десяти минутах ходьбы отсюда – он, разумеется, и так это вычитал в документах – и что со мной все в порядке.

Изначально на вызов приехало шесть полицейских внедорожников, но к тому моменту, как меня отпустили, их осталось два. Во втором за светоотражающими стеклами сидел Майк. Я не видел его, но чувствовал, как он провожает меня взглядом. На часах было 3.27, и, несмотря на эмоциональную встряску, сил просто не оставалось.

Вернувшись домой через черный вход, я разделся и натянул на себя одеяло.

А смысл? Все равно после такого я бы ни за что не уснул. Перевернувшись, я коснулся экрана. Прочитал уведомление о том, что моя трансляция была заархивирована и что я могу отключить общий доступ, но тогда полиция попросит предоставить им доступ отдельно, ведь я использовал опцию вызова службы спасения.

Я пересмотрел запись. Она была, конечно, безумной – луч фонарика прыгал в темноте, ночной режим камеры то и дело сбивался, но звук был хорошим, и когда изображение устаканилось, оно тоже стало достаточно четким. Включив тройную скорость, я послушал, как Майк Кеннеди писклявым голоском изрекает бредни по воскрешению Америки. Даже на такой скорости удавалось уловить мелочи, которые я упустил изначально, всякие фразы и логические ударения, а главное – то, насколько испуганно звучал его голос. Он был напуган сильнее меня. Наверное, неудивительно, учитывая, что он планировал умереть. Если так посмотреть, я спас ему жизнь.

И действительно – взглянув на ситуацию под этим углом, я понял, что так оно и было. Я спас ему жизнь. Я спас жизнь человеку, который готов был меня убить. По крайней мере, говорил так.

От этого осознания напряжение слегка спало, и я зевнул. Запостив ссылку на видео, включил общий доступ. Почему бы и нет – все же делятся безумием, которое с ними произошло.

Написав в школу, что завтра опоздаю, я отложил телефон, взбил подушку – и, к удивлению, моментально уснул.

* * *

Я проснулся ближе к полудню. В доме стояла жара – дедушка не закрыл жалюзи в гостиной, а дуб во дворе уже давно срубили из-за болезни, и мы остались без его тени.

Сходив в туалет, я натянул шорты с футболкой и отправился на поиски завтрака, обеда или в целом любой еды.

– Дедушка?

Ответом стало молчание. Как странно. Дедушка не любил просыпаться рано. Обычно он вставал часов в десять, а потом долго собирался, слушал подкасты, пил кофе и рассылал приятелям мемы с планшета с огромным экраном и выкрученным на максимум шрифтом. Еще он не любил жару, поэтому летом редко выходил на улицу до четырех-пяти вечера, когда солнце опускалось к холмам. Но сегодня он явно торопился, потому что бросил чашку в раковине, а планшет на столе. Он ненавидел грязную посуду и еще сильнее ненавидел разряженную электронику.

Убрав за ним, я разморозил вафли, налил большой стакан холодного кофе из холодильника и потихоньку начал возвращать себе человеческий облик.

Я успел проглотить первую вафлю до того, как прошлая ночь придавила меня грузом эмоций. Их было много, слишком много – настолько, что они наслаивались друг на друга и оставляли мне одно лишь оцепенение.

Машинально я достал телефон и тут же, вспомнив уроки осознанности, отругал себя за то, что полез к нему без причины. Мысленно пробежался по списку контрольных вопросов: «Мне точно нужен мой телефон? Прямо сейчас? Зачем? Когда я закончу?» Ответами стали: «Да, да, найти новости о вчерашнем, как только посмотрю пару постов». После этого я разблокировал экран, но не уткнулся в него моментально, а сначала налил себе еще один стакан кофе.

Два часа спустя кофе закончился, а глаза ныли от усталости. Вынырнув из транса, я убрал телефон и встал.

Видео завирусилось. Точнее, завирусился Майк.

Мой пост заметили сначала в Бербанке, потом в штате, потом в стране, потом во всем мире. Комики нарезали видео на короткие ролики, выбрав моменты, подчеркивающие идиотизм и озлобленность Майка Кеннеди. Кто-то сделал «Бинго белого нацика» с его цитатами в каждом квадрате. Пошли шутки про кровосмешение, деревенщин и огнестрелодрочеров, наяривание на господствующую расу, старых маразматиков и никому не нужных бумеров – в общем, возрастные и классовые оскорбления, которые нам не разрешалось употреблять в школе, но которые активно использовались за ее пределами. Читать это было довольно мерзко, но, с другой стороны, я вроде как был согласен с высказываниями. Майк Кеннеди пришел на крышу с конкретной целью и был готов убить меня, чтобы исполнить свой бесполезный и бессмысленный план. Так что да, пошел он в жопу. Наверное.

Зато приятно было видеть, что меня все считали героем: комментаторы со всего света хвалили меня за хладнокровие и говорили, что я спас ему жизнь.

Поставив тарелку в посудомойку и вытерев со стола крошки, я посмотрел на часы, висящие на стене, – мне всегда нравился их простой аналоговый циферблат с тонкими и толстыми стрелками и пожелтевшим проводом, тянущимся к розетке. Они достались дедушке от его родителей, и это была единственная вещь в доме, которую можно было назвать семейной реликвией.

Время клонилось к часу, и если быстро заскочить в душ и рвануть в школу, то можно было успеть на физику. Я решил не прогуливать, сполоснулся со скоростью пули, натянул первую попавшуюся одежду и выскочил на улицу.

Уже у входа в школу меня остановило уведомление, пришедшее на телефон. Как и большинство местных учеников, я установил школьное приложение, отключающее звуковые сигналы на территории школы в учебное время. Делать это было не обязательно, но наказанием за звонок телефона была его конфискация, так что…

Пытаясь отдышаться и вытирая взмокшее лицо краем футболки, я взглянул на экран. Оказалось, что мне написали из полиции – сообщали, что Майка Кеннеди хотят освободить под залог и через два часа начнется слушание, где я могу выступить в качестве пострадавшего как в записи, так и лично. Я знал, что полиция может обходить школьное приложение (одному моему однокласснику иногда писал надзиратель по условно-досрочному, и звуковой сигнал был еще одним напоминанием всем нам, как сильно тот пацан облажался), но я не ожидал, что они будут написывать мне, и уж тем более на территории школы.

Быстренько поблагодарив их и отказавшись, я пошел на урок.

* * *

Пара моих друзей делали научную работу по химии – выводили фермент, который должен был расщеплять полиэтилен при комнатной температуре, – и я согласился помочь им после школы. Потом у парка Вердуго я заметил других друзей, сидящих и болтающих на траве, поэтому какое-то время посидел с ними, наблюдая за детьми на детской площадке, гуляющими собаками и кружком фехтовальщиков, бьющих друг друга поролоновыми мечами.

Время пролетело незаметно, и к тому моменту, как я засобирался домой, солнце постепенно начало клониться к закату, а температура – потихоньку спадать. Я вспомнил, что забыл закрыть жалюзи перед выходом, и представил, как жарко и душно будет в доме. Оставалось надеяться, что дедушка вернулся пораньше и закрыл их, иначе мне бы пришлось валяться в гамаке на заднем дворе и читать, оставив дом проветриваться.

Жалюзи действительно оказались закрыты. Проскользнув через заднюю дверь, я бросил сумку на кровать, переоделся в чистую футболку и пошел на кухню перекусить.

– Дедушка?

Он не ответил – видимо, опять включил на слуховом аппарате свои подкасты. По идее, умные наушники должны были пропускать речь, но иногда не справлялись с окликом из другой комнаты. Налив себе еще кофе со льдом, я вышел в гостиную.

Дедушка сидел на привычном месте, заняв старый диван, и смотрел в окно.

– Дедушка?

Он не обернулся. Я обошел диван, чтобы взглянуть на него, и отшатнулся. На его лице застыла ярость, которой я не видел с самого детства, когда только переехал к нему, – так он смотрел на меня перед тем, как ударить. Он давно не бил меня, со средней школы, когда учительница углядела синяк и пожаловалась на него в полицию, а там ему назначили месяц обязательных занятий по управлению гневом.

– Дедушка? – Я потянулся к нему, но не коснулся. Он трясся от ярости.

Потом перевел на меня взгляд, полный злости.

– Что случилось? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он встал. Я перерос его, так что он не мог нависать надо мной, но впечатление все равно создавалось такое.

– Ты прекрасно знаешь, что случилось, малец, так что хватит придуриваться.

Ох.

– Дедушка, он мог меня убить. Я ему жизнь спас. Я понимаю, он твой друг…

– Рот закрой! Не надо мне рассказывать о моих друзьях, малец. Не надо мне рассказывать, с кем я знаком, а с кем нет. Знаешь, что светит этому придурку Кеннеди? Сорок лет. Семь статей. И большинство связаны с тобой: похищение, нападение, покушение на убийство. За такое смертный приговор схлопотать можно. Думаешь, окружной прокурор этим не воспользуется? Да у федералов сразу хер встает на тех, кто не придерживается их ссаного «Зеленого курса». Поставят перед ним ультиматум: или сдавай друзей, или инъекцию. Кеннеди не гений. Сразу все выложит. Вот увидишь.

– Дедушка…

– Заткни рот, говорю! И так уже разболтал всему миру мое имя. Бляха, малец, чего сам меня сразу не сдал?

– Да ну, дедушка. Это же не я устроил, а Майк. – Я бы ушел, но дедушка стоял между мной и дверью. – Давай сходим к нему, если хочешь. К нему же пускают посетителей?

Дедушка опустился на диван.

– Не к кому идти. Кеннеди час назад отпустили.

– А, – сказал я. – Ну, это же хорошо, да?

Он покачал головой, бросив на меня взгляд, полный отвращения.

– Нет, малец, совсем не хорошо. Видимо, он уже всех сдал. Если так, этот мудак покойник.

Я глубоко вздохнул. Дедушка был явно на грани, но я не мог сказать ему не заводиться, потому что тогда он разъярился бы окончательно.

– Может, тогда поговоришь с ним или с другими друзьями…

– Да заткнись уже, а? Хватит трепать языком о том, чего не понимаешь и никогда не поймешь. Слушай, если Кеннеди сдал своих, то получит по заслугам, и я тут уже не помощник. Но есть большой шанс, что он ничего не растрепал, а его все равно отпустили – специально, чтобы все сочли его крысой и начали угрожать, и ему ничего бы не оставалось, кроме как спасать свою шкуру в участке. Копы такую тактику любят. Вот только плевать уже, как все было на самом деле, потому что его заткнут раньше, чем он сможет все разболтать. Все прекрасно понимают, что стоит на кону. Так что мне нет смысла звонить этому неудачнику – так я попросту окажусь последним человеком, с которым общался будущий труп.

– Какой кошмар.

– Нет, малец, это жизнь. Настоящий кошмар – это то, что в этом говне замешан мой собственный внук и что каждый первый тупица в интернете рассылает друзьяшкам видео с моим именем и думает, что я связан с этим идиотизмом.

Теперь уже я начинал злиться.

– Я вообще-то не специально туда полез. Твой друг хотел меня убить. Я не уговаривал его лезть на крышу с соляной кислотой.

– Да, не уговаривал, это правда.– Он взял со столика пиво, допил его и вернул бутылку обратно.– Все правда. Но ты там был, и теперь…– Он поболтал пустой бутылкой.– А, да твою ж мать. Слушай, Брукс, ты же знаешь, у меня нормальные друзья, а вот их друзья…

Я знал. Иногда я замечал их марширующими с другими такими же националистами, вооруженными уродливыми плакатами и кричащими про заговоры, расизм и демографию, которая «определяет будущее». Видел их стенды на пятничной ярмарке, где они показывали прохожим видео о «великой замене» и «социалистической тирании».

– Понимаю, о ком ты.

– Они тебя недолюбливают. А твоего отца недолюбливали еще до того, как он свалил в Канаду с той бабой. Ну а потом-то и вовсе. Свалил из Америки работать на социалистов? Вот что скажу, малец: хорошо, что он сюда не вернулся. Для этих людей единственное хорошее последствие кроличьего гриппа – это то, что он перебил кучу иностранных коммуняк, агитаторов, предателей и фанатиков, вопящих про глобальное потепление. И под ними они подразумевают твоих родителей. А заодно и тебя. Да и наклонности твои делают только хуже…

В ушах зашумела статика – как и всегда, когда дедушка пытался завести разговор о сексе. Но, серьезно, кому какая разница, нахер? Нафига моему дедушке знать, с кем я хочу трахаться, а с кем трахаюсь? Мы сто раз говорили на эту тему – и спокойно, и с воплями. У моих друзей тоже были проблемы, но их родители хотя бы делали вид, что понимают. А дедушка был на поколение старше и не просто не понимал, но даже не пытался. «Просто выбери уже что-нибудь», – говорил он, а потом мерзко обсуждал меня с друзьями за игрой в покер или спортивным матчем.

– Господи, дедушка, – эта статика была, конечно же, кровью, которая пульсировала в ушах по мере нарастания злости, – может, хватит уже? Насрать мне на твоих друзей. Если ты не заметил, один из них меня вчера чуть не грохнул…

– Закрой. Рот. – Громкий властный голос он использовал в моменты, когда хотел привлечь внимание к своей персоне, будь то на работе или за картами. – Да, чуть не грохнул он тебя, но не грохнул же. А знаешь, почему? Из-за меня. Из-за моего авторитета. Мы, Палаццо, в этом городе не первый день. Мы – выходцы из «Локхида», спасибо отцу. А это что-то да значит. Никто не трогает тебя, потому что ты мой внук, вот что я пытаюсь вбить тебе в голову. Только не надо считать себя неприкасаемым. От тюрьмы тебя это не сбережет.

– Большое спасибо. – Меня ужасно бесило, когда дедушка начинал говорить так, будто его друзья были мафией, а не кучкой придурков, периодически напивающихся и идущих громить что-нибудь в порыве идиотского вандализма.

– Малец… – начал он. Но я просто ушел.

* * *

Нет, ну серьезно – до выпуска оставались считаные недели. У меня была своя жизнь. Свои дела.

Дедушка с друзьями могли беситься и орать сколько угодно. Идиоты из интернета все равно продолжат клепать мемы и миллионы фейковых видео, запихнув оригинал в нейросети, и превратят Майка Кеннеди в знаменитость, чей образ переживет его самого.

А мне надо было попросту переждать бурю, забрать диплом и свалить нафиг из Бербанка. Меня уже приняли в американский корпус миротворцев в Сан-Хуан-Капистрано, где я должен был помогать восстанавливать город. Я планировал год отработать там, а потом пойти в универ: подать документы или в Калифорнийский, или в Портлендский государственный (у них была отличная программа подготовки специалистов по работе с беженцами), или в университет Уотерлу, где мама училась на эколога. Специальность там выбиралась на втором курсе, так что первый год можно было ходить на разные пары и выбирать то, что больше понравится. В Канаде было бы даже лучше, чем в Портленде или Калифорнии – обучение там было бесплатное, а еще выдавались субсидии на общежитие и пропитание.

Честно сказать, я уже ждал этого момента. Мой последний год в школе прошел совсем не так, как мне бы хотелось. Прошлым летом здоровье дедушки сильно просело, а из-за паршивых сексистских и расистских комментариев от него отказались все сиделки, которых присылал город. В итоге я пытался не запустить успеваемость, одновременно присматривая за дедушкой: заставлял его пить лекарства, стирал постельное белье и чистил туалет – не говоря уже о том, что мне приходилось записывать его к врачам, а пару раз в месяц даже ездить с ним на обследования, которые нельзя было сделать удаленно.

Я не знал, как дедушка будет справляться без меня, но мне давно стало пофиг. Пусть его драгоценные нацики за ним присматривают или он сам учится не оскорблять всех, кто приходит подтереть ему зад и постирать шмотки. Он был взрослым человеком, о чем постоянно мне сообщал, и это был его дом, и он был здесь главным. Вот пусть и будет.

Кипя, я забрался в кровать с мыслями о Сан-Хуан-Капистрано. Ребята из старших классов, с которыми я дружил, уже переехали туда, и я читал их посты в ленте. Работа была тяжелой, сложной, но полезной – такой, где ты реально видел свой вклад.

* * *

Второй день подряд меня будили в два часа ночи. Только на этот раз я проснулся не из-за уведомления, а из-за дедушки, который вломился ко мне с тростью, включил свет и начал меня трясти, выкрикивая:

– Подъем, малец, подъем!

– Встаю, встаю, – сказал я, приподнимаясь на локтях и щурясь. Дедушка трясся, и от него несло перегаром и потом, и мне стало стыдно за то, что я не помог ему помыться.

– Твою мать, – сказал он и пошатнулся. Я подскочил, путаясь в одеяле, и ухватил его за локоть.

– Успокойся, ладно? Что случилось? Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Этот мир не в порядке. Пошел в жопу этот порядок, и ты туда же. – В прошлом году я проверил дедушку на раннюю деменцию, показав врачу видео подобных моментов. Тот провел кучу исследований, а потом заявил, что дело не в маразме, а во вспыльчивости. Неоспоримый факт, который разозлил меня до безумия. «Вспыльчивый», хотя по факту просто мудила. По сути, доктор сказал, что дедушка мог вести себя по-другому. Его жестокость была намеренной.

Выпутавшись из одеяла, я вернул его на кровать.

– Что такое?

– Майк Кеннеди, этот придурок. Его застрелили.

– Что?

Он впихнул мне в руки огромный планшет. Я включил видео. Это была запись с автомобильной камеры: странный «рыбий глаз» беспилотного автомобиля и пассажир на втором экране. Майк Кеннеди, который выглядел даже хуже, чем дедушка, с красными глазами, трясущийся, будто бы полумертвый из-за угла, под которым снимала камера.

Я старался следить за обеими половинами одновременно. Кеннеди, шепчущий что-то. Тупик, где он припарковался, серый в инфракрасном свете камер. Метка времени: 1.17 ночи. Меньше часа назад.

Затем изображение снаружи замерцало и превратилось в мужчину, то появляющегося, то пропадающего. На нем был такой же маскхалат, который носил Кеннеди, только он был покрыт полосками, мешающими компьютерному зрению. Для разных алгоритмов предназначались разные узоры, но если угадать, система слежения тебя просто не распознает. Мужчина появлялся, когда шевелился и тем самым нарушал паттерн, но потом выпрямлялся и вновь пропадал.

Он пропал с изображения, а Майк Кеннеди широко распахнул глаза, впервые его заметив, – полоски мешали только компьютерному зрению, не человеческому. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут в его лбу появилось круглое отверстие, и голова мотнулась назад и вперед. Призрак на камере снова замерцал: это мужчина в маскхалате развернулся и скрылся.

Я выронил планшет.

– Господи, дедушка, ты мне нафига эту жуть показываешь…

Он попытался меня ударить. Я этого ждал. Я оказался быстрее. Вовремя отошел. Меня тоже трясло.

– Больше ты меня не ударишь, старик. Никогда, понял?

Он побагровел, и во мне сработал инстинкт, натренированный за десять лет уклонений от конфликтов. Захотелось извиниться. В конце концов, у него на глазах застрелили друга.

Только его застрелили и у меня на глазах. Причем показали мне это без предупреждения и без моего согласия. Буквально насильно впихнули в лицо видео, разбудив в два часа ночи. Травмирующий, эгоистичный, мудацкий поступок. Я долго еще не забуду то, что увидел. И этот застреленный друг? Он хотел убить меня. У дедушки не было права так поступать. Он ведь взрослый человек. У него не было права.

– А ну слушай сюда, сопляк. Думаешь, можешь жить под моей крышей, питаться за мой счет и так со мной разговаривать? Еще и сейчас? Как будто мне мало говна, которое на меня свалилось? Нет уж, молодой человек. Нет уж. Иди отсюда, малолетний ублюдок, давай, пошел! Вали, пока я тебе все зубы не выбил! – Он трясся от ярости, буквально вибрировал, да так сильно, что его тонкие волосы разметались по всему лбу.

Без лишних слов я взял джинсы и куртку, засунул носки в карман и обул кроссовки, не потрудившись развязать шнурки. Протиснулся мимо дедушки – все еще трясущегося и воняющего даже сильнее, – пинком открыл дверь и вышел в ночь.

Ноги сами собой вынесли меня на Вердуго, а затем на пустую дорогу. Я свернул в сторону школы, как делал каждое утро, и на автопилоте двинулся в том направлении. У здания бассейна я немного успокоился и осознал, что идти в школу в половине третьего ночи нет смысла, поэтому свернул в сторону парка и добрался до детской площадки. Там сел на скамейку, снял кроссовки, вытряхнул песок, натянул носки и переобулся. Я все еще бесился, но теперь хоть немного соображал, и руки больше не тряслись.

Таких крупных ссор не случалось уже несколько лет, во многом – ладно, исключительно – благодаря тому, что я каждый раз ему уступал. Но сейчас я не хотел уступать. Если совсем начистоту, то никогда не хотел.

– Эй, – прошипел кто-то из-под горки, и я чуть не подпрыгнул.

– Господи, – сказал я. Точнее, рявкнул, и голос эхом прокатился по пустой улице.

– Тш-ш, – раздался голос. – Ты что там делаешь, братан?

– На скамейке сижу. А ты там что делаешь?

– Погодь, Брукс?

– Да. А это кто?

Из-под горки выбрался сначала один парень, затем второй. Когда они подошли поближе, я узнал в них Дэйва и Армена, двух дурней, с которыми мы познакомились еще в началке. И я прекрасно догадывался, чем они здесь занимались.

– Накурились среди ночи, а, придурки? – Я все равно улыбнулся. Типичные Армен и Дэйв.

– Не, – сказал Армен, но Дэйв все испортил, в тот же момент захихикав.

– Грибы едим, – сказал он. В сезон дождей грибы вылезали всюду: и на холмах, и даже в трещинах на асфальте и тротуарах, появляясь быстрее, чем рабочие успевали их убирать, чтобы потом уничтожить (или, по слухам, высушить и продать нужным людям).

– Посреди недели?

– Ну да. До выпуска месяц. Че париться? Жеребец брошен.

– Жребий, – поправил я.

– Жребий, – сказал Армен. – Странное слово. – Они снова захихикали. Как всегда. Сейчас-то они были под грибами, но они с третьего класса себя так вели. Простые ребята, не самые умные, зато добрые – никому никогда не грубили, никогда не вставали в спорах на чью-то сторону, даже когда на нее вставали все остальные. Армен с Дэйвом были местной развеселой Швейцарией – никогда не воевали, просто стояли в уголке и смешили друг друга.

Вот честно – именно они сейчас мне и были нужны.

– А еще грибы есть?

* * *

В итоге всю ночь мы так и просидели, подъедая грибы каждый раз, когда нас начинало отпускать. Где-то в половине четвертого Армен предложил прогуляться к каньону Брайс, пилить до которого было долго, но Армен сказал, что восходы там просто волшебные, так что туда мы и пошли.

Оказалось, он ошибался. Волшебными там были закаты. Солнце поднялось из-за холма у нас за спиной, окрасив весь Бербанк – аэропорт, центр, парк – в розовый. Смущенный Армен попытался уговорить нас забраться выше, на холм, чтобы посмотреть восход с той стороны, но Дэйв заметил, что когда они ходили туда в прошлый раз, то наткнулись на высокие заборы стоящих там домов, а я добавил, что на холм нам бежать полчаса, а солнце поднимется минут через пять. Тогда Армен напомнил, что мы всю ночь жрали грибы, гуляли и очень устали, так что мы легли на траву и смотрели, как постепенно светлеет город.

Потом стало жарко, мы чуть-чуть подремали, но сначала вылезли комары, потом люди с собаками, так что пришлось тащиться вниз по холму.

Ребята проводили меня до Гленоукс, и мы разошлись. В школу я не собирался. Знал, что после событий последних дней меня не будут ругать, поэтому медленно поплелся домой. Свинцовые ноги не слушались, веки опускались. Пешеходы и велосипедисты обходили меня стороной – видок у меня, наверное, был так себе.

У дома я остановился, не решаясь открыть дверь. Что меня ждало? «Вспыльчивый» дедушка? Или он ушел планировать похороны Майка Кеннеди с друзьями? Или они поджидали меня в гостиной, чтобы устроить взбучку, на которую дедушке уже не хватало сил?

А, похер. Я так устал, что едва стоял на ногах. Если дедушка не остыл, можем еще поругаться. Уступлю ему. Почему нет? Сил не было, а до выпуска оставался месяц.

В доме стояла зловещая тишина. И почему я так подумал? Дома всегда было тихо, когда дедушка выходил или слушал подкасты, раскладывая пасьянсы на своем громадном планшете.

И все равно было в тишине что-то зловещее. Наверное, я тогда уже понял. Иначе почему не пошел спать? Я ведь безумно устал.

Но вот, не пошел.

– Дедушка? – окликнул я, переходя из комнаты в комнату. Его ключи лежали на кухне, обувь стояла у двери, поэтому я приблизился к его спальне, тихонько шепнул: – Дедушка? – как будто он спал.

Но я уже тогда знал, даже до того, как открыл дверь. Иначе зачем приподнял одеяло? Зачем коснулся ледяной кожи на шее? Зачем перевернул его обмякшее тело и приложил ухо ко рту, зная, что не услышу дыхания?

Позвонив в «Скорую», я сообщил, что дедушка умер во сне, а потом нашел на кухне самый большой стакан и налил себе холодного кофе. Сон надолго откладывался.

Глава 1
Дедушкин секрет

Я обожал здание мэрии Бербанка. Оно сочетало в себе все черты города, которые я любил: лаконичность дизайна с фресками и панно, чествующими солидарность рабочих. Но вместе с тем здание обладало театральностью стиля ар-деко, а из-за диснейлендовской принудительной перспективы фасад его казался в два раза выше, чем был. Над мэрией явно потрудился хороший архитектор, и плохо сняться на ее фоне практически невозможно. Неважно, кто выступал – мэр за трибуной или группа протестующих с плакатами, все равно ощущение было такое, словно смотришь кино.

Впервые я побывал там в девятом классе на уроке гражданского права. Нарядившись в костюмы для бар-мицвы и конфирмации, мы слушали заседание совета. Само заседание было скучным до усрачки, но здание мне запомнилось.

После этого я не был там несколько лет, но каждый раз испытывал прилив гражданской гордости, проходя мимо, так что экскурсия выполнила свою задачу. Уже потом, на первом году старшей школы, я начал общаться с ребятами, чьи родители состояли в Демократической партии социалистов Америки, и ходить с ними на ежегодные заседания Федеральной службы по трудоустройству и другие важные слушания. И я взглянул на это место свежим взглядом, заново оценив старую латунь и красивые деревянные панели в зале заседаний совета. Мне нравился даже вестибюль на первом этаже, куда отправляли людей, не поместившихся в основной зал.

Но когда я впервые вернулся туда после смерти дедушки, все изменилось. Я привык видеть на собраниях людей из его кружка республиканцев-националистов, требующих предоставить им гарантию занятости, и понимал, что меня обязательно сдадут. Но теперь дедушка умер, и я бы не удивился, подстереги они меня по дороге домой, чтобы облить кислотой или пустить пулю в голову.

Но я их не боялся. Мы пошли большой компанией – тридцать человек, все старшеклассники из Берроуз, – а на лестнице перед зданием встретились с еще несколькими группами. Так и болтали с ними, пока возрождатели Америки сверлили нас взглядами из-под козырьков красных потрепанных кепок. Выцветших, как старые боевые ленты.

Мэрия проводила заседания по трудоустройству раз в год, и каждый год на них приходила толпа престарелых белых мужиков, которые требовали от комитета Федеральной гарантии занятости финансирования организаций, посвященных роспуску этого самого комитета (как и любого комитета, связанного с «Новым Зеленым курсом»). Поначалу они просто издевались, но теперь треть выделяемых программой рабочих мест отходила им, что мешало городу финансировать действительно важные организации, включая (что иронично) сиделок, которые убирались у этих старперов дома, помогали им мыться и подстригали изгороди. Как-то дедушка даже спорил с друзьями, можно ли считать это социальным обеспечением, но потом кто-то из них заметил, что Айн Рэнд получала пособие по безработице, и на этом дискуссия завершилась.

Когда двери открылись, мы поднялись по лестнице отдельными группками, но многие стариканы воспользовались лифтом и вышли прямо к нам. В итоге к моменту прохождения металлоискателей, где и так всегда царила неразбериха, мы все слились в одну большую толпу. Старики, разумеется, начали толкаться первыми, потом кто-то из нас пихнул их в ответ, и не успели мы опомниться, как все начали кричать и ругаться. Затем кто-то из республиканцев назвал наших ребят «гастарбайтерами», и поднялся вой.

Я стоял в конце очереди за худым рыжим парнем с блокнотом, где он постоянно записывал что-то маленьким карандашиком. Когда крики перешли все возможные границы, он оторвался от своего занятия и посмотрел мне в глаза.

– Что там такое? – спросил он, вытянув шею. Он был невысоким, каким-то неловким и странным, а на груди его красовался огромный бейджик с ником @МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, который я предпочел бы заметить до того, как поймал его взгляд.

– Политика, – пожав плечами, ответил я как можно громче. – Сегодня заседание по трудоустройству.

Он озадаченно уставился на меня, потом осознал сказанное и тоже пожал плечами.

– А, это меня не интересует. Я на открытый микрофон пришел. Ты тоже сюда выступать?

– Нет, – ответил я. – Я за политикой.

Фыркнув, он снова уткнулся в блокнотик.

Согласно уставу Бербанка, на каждом заседании обязательно отводилось время под публичные высказывания, где все желающие могли выступить с любыми комментариями на тему. Когда много лет назад их попытались засудить за сокрытие информации, они пообещали вести прямую трансляцию и выкладывать записи заседаний на «Ютьюб», пока тот еще существовал, а потом перешли на «Гостьюб» – дочку «Ютьюба», оставшуюся после его развала.

Никто не знает, кому из комиков первым пришла в голову мысль превратить публичные высказывания в площадку для стендапа, но ходили слухи, что добрую половину ныне известных комиков обнаружили как раз на этих трансляциях, после чего они и прославились в интернете.

В итоге все юмористы слетались на них, как мухи, а рассмешить членов городского совета и мэров – и уж тем более людей, которые пришли поговорить о разделе территории и финансировании школ, а в итоге слушали клоунов, скачущих перед подиумом, – было тяжелее, чем народ в баре, и потому любой смех был в тысячу раз ценнее.

За этим рыжий сюда и пришел, и именно поэтому на его груди красовался ник, написанный огромными печатными буквами. Я понятия не имел, насколько смешным будет его материал, но «МАМКИНХОХОТАЧЧЧ» с тремя «ч» не предвещало ничего хорошего.

Ругань впереди стихла, и мимо меня пронеслись сначала республиканцы, которых явно выгнали за плохое поведение, а затем несколько ребят из нашей компании – в лицо я их знал, но не был знаком лично. Они учились в старшей школе Бербанка, и я сталкивался с ними на спортивных соревнованиях и разных тусах.

– Все нормально? – окликнул я молодую латиноамериканку, на лице которой застыло выражение мрачной ярости.

– Что? – Она обернулась и, похоже, узнала меня. – А. Да. Наверное. Эти придурки, – она кивнула в сторону удаляющихся стариканов, – начали пихаться, вот я и усадила одного на жопу. – Она неожиданно ухмыльнулась, продемонстрировав аккуратные, мелкие, очень белые зубы. – Видимо, не зря ходила на джиу-джитсу.

Я «дал ей пять», а она похлопала меня по плечу и ушла чуть более оживленной, чем раньше. Меня это порадовало. Я бы расстроился, если бы меня выгнали еще до начала заседания. Зато благодаря ей не выгонят остальных.

Рыжий парень чуть отодвинулся. Видимо, до него начало доходить, что отнюдь не политика сегодня заставит скучать.

Когда места в зале закончились и народ начал выстраиваться вдоль стен, охранники закрыли двери и погнали оставшуюся толпу в вестибюль, откуда тоже можно было посмотреть заседание.

Представители города уже собрались: члены совета, мэр, ее заместитель, городской прокурор и секретарь сидели на своих местах. На больших экранах отображалась трансляция с камер в зале и в постепенно заполняющемся вестибюле. В таком формате сложно было оценить, сколько собралось республиканцев, а сколько нормальных ребят, но мы, кажется, все же выигрывали.

– А правду говорили насчет демографического замещения, – сказала сидящая рядом со мной девушка. Я ее знал, но имя вспомнил не сразу. Милена. Тоже из школы Берроуз, но на пару лет старше. После выпуска она работала по программе трудоустройства – ремонтировала дома пожилым людям, помогала в приютах во время наводнений, из-за которых несколько улиц лишились домов.

– В смысле?

– Сам посуди: они стареют и умирают, а новых нациков уже не делают – ну, как минимум недостаточно быстро. Зато ребят вроде тебя прибавляется из года в год. Демография определяет будущее. – Она улыбнулась, пожав плечами. – Может, если подождем пару лет, они сами друг друга перебьют. Больно они это любят.

Видимо, я поморщился, не сдержавшись.

– Прости, неправильно выразилась. Это все ужасно, конечно, но…

– Ничего, – сказал я. – Просто я знал убитого.

– Ой, блин. Слушай, прости…

– Не, не, ничего, правда. Перед этим он сам пытался меня убить.

– Погодь… – До нее наконец дошло. – Ох, черт. Прости. Я не поняла сразу. Это такая жесть, слов нет. Ты как, нормально? Ну, морально?

Я снова поморщился.

– Типа того. Вроде. Долго объяснять.

Она кивнула на членов совета, обсуждающих что-то с прокурором и секретарем.

– Время есть. Расскажи, если хочешь. А не хочешь – не надо.

Мы не общались с ней даже в школе, что уж говорить про последние годы, но она всегда мне импонировала, да и после выпуска мне было довольно одиноко.

– Ну, что тут сказать. Просто… – Я втянул носом воздух. – Дедушка умер примерно в то же время. У меня, кроме него, никого не было, и я его не сильно-то и любил, но теперь остался совсем один в его доме. Не знаю, что теперь делать. Я думал год поработать на «Новый Зеленый курс», но сначала надо разобраться с домом, а там так много дел, что я вообще не представляю, с чего начать.

– Ох, блин. Тяжко. Денег хоть хватает?

Я пожал плечами.

– Да вроде. Похороны я оплатил со счета дедушки, а так пока подрабатываю в пользу «Нового Зеленого курса», чтобы на еду хватало. Но это временное решение. Я просто никак не могу взяться за дело, в итоге и дом простаивает, и не поехал никуда, и в универ документы не подал.

– Сходи к психологу. Тебе непросто пришлось.

– Я общался с ними онлайн, вроде как помогало. Может, стоит еще сходить.

– Думаю, стоит. – Она схватила меня за плечо и дружески встряхнула. – Может, просто нужно взглянуть на ситуацию с другой стороны? Смотри, я вот до сих пор живу с родителями, и я их люблю, конечно, но на стены лезу. А насчет «Нового Зеленого курса» – понимаю, работа тяжелая и неблагодарная, но не забывай, что ты меняешь мир к лучшему. Собственными руками спасаешь наш город, нашу цивилизацию, наш вид!

– Да ты вылитая Хартунян, – рассмеялся я, и она рассмеялась в ответ. Хартунян вела у нас НЗК, и ее уроки часто сводились к проповедям. Иногда их было слышно в соседних кабинетах. В началке и средней школе дедушка запрещал мне туда ходить, ссылаясь на закон о свободе убеждений, но в старших классах я уже сам все решал, и уроки Хартунян нравились мне безумно.

Милена, видимо, это мнение разделяла, потому что тут же напустила на себя вид нашей учительницы:

– Вы – первое поколение за последние сто лет, которое не боится будущего. Вы хоть представляете, насколько это чудесно?

Я рассмеялся. Типичная Хартунян с ее цитатами, и Милена пародировала ее просто отменно.

– Скучаю по ней. Обожал ее уроки.

Милена покачала головой.

– Да вон же она, – сказала она, и я действительно разглядел учительницу, которая сидела через несколько рядов от нас. – Мисс Харт! – позвала Милена, и та, обернувшись, узнала нас, просияла и рассыпалась в поцелуйчиках.

– Так непривычно видеть учителей вне школы, – сказал я.

– Привыкай, раз остаешься в Бербанке. Мир тесен.

На этой ноте мэр начала заседание, и разговоры сошли на нет.

* * *

Сто. Лет.

Столько шло заседание.

Сначала разобрались с обычными городскими делами: историческое общество Бербанка (исключительно белое) требовало запретить многодетным семьям (исключительно темнокожим) достраивать дома, чтобы с удобством там разместиться; обсудили давний план по сокращению углеродного следа аэропорта и перепрофилированию земли; обсудили другой план, на этот раз по внедрению в Бербанке новых калифорнийских правил закупок – а затем перешли к публичным выступлениям, где сначала на сцене пять минут позорился МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, а за ним еще два отвратительных комика, среди которых был МАМИНХОХОТАЧЧЧЧ, окончательно запутавший толпу похожим ником и искренней ненавистью к рыжему коллеге.

Потом выступать вызвали нас – сначала тех, кто записался заранее, а затем, когда заседание перешло к вопросам трудоустройства, всех остальных.

Поскольку к микрофону допускали в порядке живой очереди, а на входе сторонники Великой Америки и сторонники НЗК перемешались, наша сторона организовала групповой чат, чтобы в режиме реального времени редактировать тезисы выступающих. Я собирался рассказать, что вырос в Бербанке, но не надеялся найти здесь хорошую работу и собирался ехать в Сан-Хуан-Капистрано, но выступавший до меня старикан из возрождателей долго распинался, какие они хорошие и как помогают городу, поэтому вместо этого я вышел и перечислил весь собранный народом список фигни, которой на самом деле наши оппоненты страдали (например, под видом «горячих обедов для пенсионеров» они просто напивались по субботам всей братией).

Впрочем, я был не против высказать общее мнение вместо своей истории. Пятью минутами разноса я заработал аплодисменты и парочку мрачных взглядов со стороны стариков, среди которых были и друзья дедушки.

С колотящимся сердцем я вернулся на место. Милена, сжав мою руку, поздравила меня с выступлением, и я тихо ее поблагодарил. Через час настала ее очередь, и она рассказала обо всей проделанной ею работе, о том, как много пользы она принесла обществу, и о том, как сильно им не хватало людей. Ее сменили другие ораторы, потом следующие. Оставшиеся в вестибюле выступали по видеосвязи, и в итоге закончили мы почти в три часа ночи.

После этого мэр объявила голосование. Все предложения по распределению рабочих мест, внесенные за последние три месяца, объединили в две большие группы: пакет НЗК и пакет республиканцев, и обе стороны претендовали на сто процентов рабочих мест. Это был прецедент – до этого никто так не делал, и раз одна сторона попыталась, вторая последовала за ней. И вот наступил решающий день. Победитель получал все, проигравший оставался ни с чем. Если выиграем мы, республиканцы останутся без пригретых местечек, отобранных у НЗК, и долго так не протянут.

В зале воцарилась тишина. Сначала голосовали за предложение республиканцев, требовавших отдать им все рабочие места до единого. Я знал, что они проиграют, еще до голосования. Без вариантов. Иначе город подняли бы на смех. Старики совсем с ума посходили.

Разумеется, совет проголосовал против – четыре к одному, потому что Клейборн трусливо воздержался. Старики стенали и ругались. Из вестибюля по видео донеслись крики. Мэр призвала к тишине, а полицейские пошли тихо беседовать с парой самых громких.

После этого на голосование вынесли наше предложение, и неожиданно с ледяной уверенностью я осознал, что мы тоже проиграем. За все время, что мы планировали и продвигали нашу кампанию, ни разу я не думал о том, что проиграть могут все.

Но если Клейборн снова воздержится, то все решится печально: двое проголосуют «за», двое «против», зайдут в тупик, и вопрос отложат на пару месяцев. Скажут, что дадут сторонам «прийти к компромиссу», и тогда республиканцы, испугавшись проиграть, предложат отдать часть мест им, а часть нам. И так и поступят. Ну конечно. Тогда недовольны будут все, и советники с мэром не загубят себе карьеру.

Твою мать.

Ладони вспотели. Подмышки тоже. В зале было душно и жарко. Старики яростно перешептывались, косясь в нашу сторону. Среди них были друзья дедушки. Они знали, где я живу.

Твою мать.

Зачитав предложение для протокола, мэр объявила голосование. Два члена «против». Кто «за»?

Две руки.

Сердце колотилось в ушах. Я уже готов был расстроенно застонать, но тут… Клейборн поднял руку.

Хаос.

Судя по крикам восторга и ярости, не один я опасался патовой ситуации. Но Клейборн усмехался себе под нос, опустив руку. Быстро попрощавшись, советники выскользнули из зала в сопровождении полиции. Милена обняла меня, потом обнял кто-то другой, а потом я сам обнял кого-то (как оказалось, мисс Харт!), потом еще и еще. Безумный усталый смех разносился по залу, люди прыгали и улюлюкали, а полицейские трясли народ и выпроваживали на улицу. В вестибюле мы слились с теми, кто наблюдал за трансляцией, и вместе нас стало так много, что я даже не видел дверей, ведущих на улицу, а потому до последнего момента не замечал, как сильно там поливает. Ручьи хлестали по водостоку и омывали тротуар, и я попытался остановиться, вернуться в сухой вестибюль, но толпа вытолкнула меня под ливень. Я моментально вымок. Полицейская в дождевике схватила меня и потянула в сторону, чтобы пропустить напирающих сзади. Второй полицейский помогал у второй двери, чтобы республиканцы не пересекались с нами (хотя я впервые позавидовал их козырькам).

Через несколько минут две группы забили лестницу, тротуар и парковку. За хлещущим ливнем разглядеть что-либо было сложно, но когда я обернулся на стариков, то заметил парочку дедушкиных приятелей, которые буквально пожирали меня глазами, да с такой ярой ненавистью, что я оступился.

Меня поймала Милена; подобралась ко мне сзади в толпе.

– Все нормально? – заорала она, перекрикивая дождь и голоса.

– Да, – ответил я. – Просто те мужики – друзья моего дедушки. Они в бешенстве и знают, где я живу.

– Блин, – сказала Милена. – А где ты живешь?

– Фэйрвью, рядом с Вердуго.

– О, близко. Пойдем, найдем ребят, чтоб проводили тебя домой.

Так я обзавелся личным почетным караулом.

* * *

Поначалу старики шли за нами, но отстали, когда мы перешли шоссе и выбрались из центра города. Моих сопровождающих тоже становилось меньше квартал за кварталом, и вскоре мы с Миленой одни пробирались сквозь ливень.

– Спасибо, – сказал я, перекрикивая дождь, когда мы остановились на переходе на Олив-авеню.

– Да не за что. Я недалеко здесь живу, на Голливуд-уэй. Все равно пришлось бы идти в эту сторону.

Милена оказалась хорошей девушкой. На Фэйрвью она свернула вместе со мной. Время клонилось к четырем, и у дома я пригласил ее заглянуть в гости. На секунду подумал, что мы можем оказаться в одной постели – идея одновременно потрясная и ужасная, учитывая безумную ночку. Да и Милена была жутко красивой, пусть и не совсем в моем вкусе.

Но.

– Я всего на минутку, ладно? Обсохнуть и до туалета дойти. – А потом, на пороге: – На всякий случай: я ни на что такое не намекаю. Просто устала.

Поэтому я ответил:

– Да, конечно, я все понимаю. Слушай, может, на ночь останешься? Дедушкина спальня пустует, белье я там поменял, матрас перевернул после его смерти… – Я услышал, что говорю, и прервался. – Ну, или можешь лечь на диване.

– Да, на диван соглашусь, – рассмеялась она. – Спасибо, Брукс.

Там она и легла, переодевшись в старую дедушкину пижаму, и мы проспали до полудня, а потом вместе приготовили славный завтрак и выпили кофе.

– Слушай, Милена…

Она отвлеклась от телефона и взяла чашку с кофе.

– А?

– Ты не подумай, я ничего такого не предлагаю, но переночевать с кем-то было приятно. Серьезно. Одному тут было тяжело. Наверное, в основном из-за смерти дедушки, но благодаря тебе я понял, что во многом мне было просто одиноко. Спасибо, что осталась. Знаю, ты живешь с родителями, но если вдруг понадобится где-то переночевать – диван всегда свободен. И я правда так думаю, без всякого умысла. Честно.

– Я тебе верю, – сказала она и отставила чашку в сторону.

Полчаса спустя мы решили, что будем жить вместе.

От дедушкиной комнаты она категорически отказалась – понимаю, было бы неловко спать там, где только что умер старик, даже (особенно?) если он был не самым приятным человеком.

Поэтому она переехала в кладовку. Раньше, когда дедушка занимался консалтингом, она была его кабинетом, но сейчас была сверху донизу забита всяким хламом, часть из которого мы вытащили на тротуар, чтобы его разобрали соседи, а часть вывезли на свалку.

С переездом Милене помогал Вилмар, ее давний друг. Время у него как раз было – ураганы, бушующие последнюю неделю, вывели из строя все солнечные батареи в долине, поэтому его завод закрыли до момента, когда снова появится солнце, и сеть будет потреблять меньше электричества, чем вырабатывает. Завод Вилмара занимался производством экологически чистых бетонных плит, которые использовались для строительства новых городов в глубине страны и на возвышенностях – замены прибрежных, которые рано или поздно уйдут под воду. При этом завод не оставлял углеродный след: работал только на бесплатной энергии, и тогда Вилмар пахал как проклятый, а в остальное время отдыхал, развлекался и учился.

В свое время Вилмар окончил старшую школу Бербанка, поэтому мы не были близко знакомы, но он был дружелюбным, трудолюбивым и веселым, поэтому мы позвали его жить с нами. А то он устал намекать, как Милене повезло съехать от предков и как ему не нравится жить с родителями.

Ипотеку выплатил еще отец дедушки, так что дом был практически бесплатным, если не считать налогов, коммуналки и ремонта раз в пару десятков лет. Мы договорились платить поровну и откладывать по десять процентов на всякие непредвиденные расходы, что было значительно дешевле любых других вариантов, если не считать стопроцентных субсидий для иммигрантов.

Одна проблема: Вилмар тоже не захотел спать там, где только что кто-то умер, и в итоге к дедушке отправили меня. Освободив комнату, где некогда вырос мой отец, я перебрался в спальню, где ночевали еще родители дедушки, когда в сорок девятом году строили дом на сбережения из «Локхида».

Ну и ладно. И ничего. Жизнь идет по кругу, это нормально. Конечно, было немного неуютно, зато мне наконец-то пришлось заняться разбором дедушкиного хлама. Многие вещи можно было сдать в комиссионку, многие – в антикварные магазины на Магнолия-авеню, а все остальное я бы отдал его друзьям, если бы они выразили желание. Среди хлама нашлись семейные фотоальбомы, и я просидел несколько часов, разглядывая папу в детстве, в моем возрасте, в молодости, видя в нем себя; потом нашел фотографии молодого дедушки – и, признаю, я был похож и на него тоже. Заодно узнал, каким дом был раньше. Судя по выцветшим фотографиям, под паласом в спальне дедушки скрывался дубовый паркет, поэтому, разобравшись с остальными вещами, я поднял древний свалявшийся синий ковер, решив, что в худшем случае покрою прогнивший дуб лаком, зато не буду жить с отвратительным вонючим паласом.

Так я и нашел дедов тайник.

Стоило бы сразу насторожиться: ковер был даже не прибит, просто положен, и пол под ним оказался в нормальном состоянии. Но люк я заметил только потом, когда свернул палас рулоном и оставил на тротуаре, чтобы его забрали городские рабочие.

Ощупав люк по краю, я нашел неприбитую половицу, а под ней – тяжелую нейлоновую ручку. Я потянул за нее, и люк приподнялся, явив дедушкин секрет.

Он углубился в фундамент примерно на метр и выдолбил в бетоне небольшой тайник, в котором обнаружились: три винтовки AR-15; сорок коробок патронов; мешок просроченных антибиотиков; набор для выживания в дикой природе – с таким же он отправлял меня ночевать в лагерь, только топорик конфисковал мой вожатый; топографические карты Лос-Анджелеса и его округов; и завернутая в клеенку деревянная коробка для покерных фишек, только набитая тяжелыми, тускло поблескивающими крюгеррандами, датированными в основном первым и вторым десятилетиями этого века.

Дедушка был не простым чудаком, он был выживальщиком, и я нашел его схрон.

* * *

Как я поступил с этим добром? Вернул на место и передвинул дедушкину (мою!) кровать так, чтобы спрятать люк, потому что, пока я копался в его вещах, ковер успели забрать с обочины и увезти.

Что я сделал потом? Попытался забыть о том, что увидел.

Сами посудите: мне и так было непросто. Золото, оружие и патроны пролежали под домом бог знает сколько и могли полежать еще. У меня была своя жизнь, а я и без того потратил немало времени на то, чтобы разгрести последствия дедушкиной смерти.

Уснуть долго не получалось, так что я съел пару жевательных мишек с ТГК и отрубился до семи утра, когда прозвенел будильник. На кухне обнаружилась Милена: ела тамале и пила кофе. Она сварила достаточно, поэтому я попробовал, и оказалось, что ее кофе куда вкуснее той горькой жижи, которую пил дедушка, так что я налил себе чашку, а свой кувшин из холодильника оставил на потом.

– Чего ты так рано встал? – спросила она, когда я долил себе остатки кофе.

– Да вот, думаю работу найти, – сказал я. – Деньги пока есть, конечно, и на коммуналку хватает, но мне надоело рыться в хламе. Хочется в люди выбраться, что ли.

– Да, понимаю. Я даже предложить хотела, но потом решила не лезть.– Мы пока только привыкали друг к другу, но жить с ними было приятно – всегда можно было поиграть с кем-то в «Боггл»[1] по вечерам или выпить в приятной компании.

– Я прошлым летом подрабатывал по гарантии трудоустройства. Просто заходил на сайт и выбирал место, где требовались люди. Сегодня тоже планировал так сделать. Я пока не знаю, чем хотел бы заняться, вот и думал подыскать, что по душе придется.

– Это мысль, – сказала она. – Я сама так пришла к работе с солнечными панелями. Попробуй всякое разное, освойся. У меня на сегодня такие же планы. – Милена махнула перевязанной рукой: накануне она порезалась о кровлю, и пришлось наложить швы. – Доктор запретил ползать по крыше, пока их не снимут.

– Хм. Не хочешь пойти вместе?

– Давай, вместе веселее. Работа для двоих всегда найдется.

Так мы и пришли на Эвон-стрит помогать Викраму Сэму по дому. Он был из тех жителей Бербанка, с которыми я здоровался на улице, хотя не был знаком лично.

– Заходите, – сказал он, отъезжая на коляске в сторону, чтобы нас пропустить. – Рад вас видеть.

Он был моложавым мужчиной лет сорока, с черными волнистыми волосами и доброй улыбкой. Дом у него был самым типичным: с тремя спальнями и двумя ванными, оборудованными поручнями и прочими приспособлениями, помогающими вести самостоятельный образ жизни. Он предложил нам освежиться и налил ледяной воды из красивого фаянсового кувшина, в котором плавала веточка мяты.

– С моего огорода, – сказал он, указывая на закрытую сеткой дверь, за которой виднелись ряды аккуратных ящиков с овощами. – Ящики – это чтобы не сажать овощи прямо в землю, после «Локхида» она слишком загрязнена, да и мне так удобнее до них добираться.

– Круто, – сказала Милена. – Ну так что, мистер Сэм…

– Викрам, – сказал он. – Пожалуйста.

– Чем можем помочь, Викрам?

По правде говоря, задачи оказались довольно простыми: немного прибраться, перестелить постель, закрутить разболтавшуюся петлю. Викрам угостил нас обедом – разогрел невероятно вкусное вегетарианское карри со шпинатом и сыром («У папы был индийский ресторанчик, но я научился готовить только это») – и в целом составил компанию, пока мы работали.

После этого он налил нам домашнего лимонада с бузинным сиропом из собственного сада. Лимонад был потрясным: ледяным, освежающим, вкусным. Мы пили уже второй стакан, и тут он вдруг щелкнул пальцами.

– Понял, – сказал он. Я вздрогнул от неожиданности, и он виновато улыбнулся. – Ты случаем не сын Джина Палаццо?

– Э, ну да, – ответил я.

– Обалдеть. Сын Джина. Черт, а я весь день думал, откуда я тебя знаю. Мы с Джином дружили. Познакомились в средней школе, потом вместе учились в старшей. Постоянно влипали в неприятности. – Он ухмыльнулся, вспоминая, а потом улыбка угасла. – Меня так потрясла его смерть. Тогда много людей умерло, конечно, но в основном старики. А он был таким молодым. Никто и не знал, пока все не успокоилось. Кажется, я был на онлайн-поминках твоих родителей, но, если честно, мы тогда только и делали, что ходили на поминки, так что могу с кем-то путать. Но Джин, блин, он был таким славным парнем, а ты с ним одно лицо. Не понимаю, как сразу тебя не узнал.

– Столько лет прошло, – сказал я. У папы в городе были друзья, но я знал немногих. Дедушка их недолюбливал: винил за то, что папа решил уехать к маме в Канаду и присоединиться к «Канадскому чуду».

Он вздрогнул.

– Ё-мое, я только вспомнил. У тебя же дедушка умер, да?

– Ага, – сказал я.

Он встряхнулся.

– Прости, не надо было так резко. Я очень тебе соболезную, просто… – Он перевел взгляд на Милену. – Соболезную, в общем.

– Да ничего, – сказал я. – Если честно, мы с ним не то чтобы ладили.

Он рассмеялся.

– Ты прямо как папа. Он тоже постоянно воевал с твоим дедушкой. Тот пару раз его поколотил, но потом твой папа его перерос…

– Со мной было так же, – сказал я, и Милена пристально на меня посмотрела. – Только я еще соцработников вызвал.

– М-да, – сказал он. – Паршиво. Сочувствую. А ты помнишь родителей? Я, если честно, постоянно о твоем отце вспоминаю.

Вопрос был странным: меня уже много лет об этом не спрашивали. Складывалось впечатление, что Викрам записал себя из «мужика, которому я пришел помогать» в «старого друга семьи», едва меня вспомнил. Вел себя как минимум соответствующе.

– Если честно, не очень. Мне было восемь, я три месяца прожил в детском доме, пока не сняли режим чрезвычайной ситуации, а потом переехал сюда. В голове все смешалось. Что-то я хорошо помню, что-то отрывками, и иногда сложно понять, что я запомнил, а что мне рассказывали, и за годы это превратилось в воспоминания. – Я пожал плечами. Друзья иногда спрашивали меня о родителях, но так я практически о них не рассказывал. Все разговоры с дедушкой сводились к ссоре, а остальные обязательно спрашивали о вещах, которых я не помнил, и от одной этой мысли становилось грустно.

– Прости, – сказал Викрам. Не знаю, за что он извинялся.

– Ничего страшного, – сказал я, чтобы не грубить давнему другу папы.

В его взгляде появилась задумчивая отстраненность.

– Можно тебе кое-что рассказать? Кое-что личное, насчет твоего отца?

– Конечно, – сказал я.

– Мне выйти? – спросила Милена, одновременно шутливо и нет.

– Да нет, – ответил я.

Его взгляд был устремлен в пустоту.

– Мы с Джином постоянно прогуливали уроки. Курили травку, лазили на холмы, катались на великах. Твой дедушка держал его на коротком поводке, не давал денег, а стоило Джину найти подработку – тряс с него процент на продукты и коммуналку, и деньги быстро заканчивались. В итоге он начал шарить по отцовским заначкам – тот прятал наличку по всему дому. Считай, такая дурацкая игра.

– Дедушка и при мне наличку прятал, – сказал я. – До сих пор нахожу деньги в книгах и за холодильником.

– Да, помню! – рассмеялся Викрам. – В книгах Хайнлайна смотрел? Там постоянно двадцатку можно было надыбать. Твой папа думал, что он так мотивирует его читать.

Значит, в книги Хайнлайна стоило заглянуть. Я не приближался к ним со средней школы: тогда дедушка заставил меня прочитать «Не убоюсь я зла», потому что я заикнулся о том, что мы проходили на уроке биологии.

– В общем, – сказал он, – как-то раз я был на мели, твой папа тоже, а мы уж больно хотели накупить пиццы в «Монте-Карло» и поехать на великах на холмы, накуриться да на закат посмотреть. Твой дедушка был на работе, так что мы перевернули дом вверх дном.

Мне не нравилось, куда это шло.

– Когда мы все перерыли, Джин сказал: «Так, теперь в спальню», хотя это было единственное место, куда мы никогда не совались, но у него была цель, и в какой-то момент он поднял ковер…

Сука.

– …и там был люк, прямо как в кино, мы его открыли, а там…

Сука-сука-сука.

– …целый склад: винтовки, патроны, медикаменты, а главное – золото! Твой папа жутко испугался, и мы так и не добрались до холмов.

– Серьезно? – спросила Милена. – Золото и оружие?

– Клянусь.

– И как, вы за ним потом возвращались? – рассмеялась она. – На золотишко-то можно купить тонну травы, хотя народ в аптеке, наверное, обалдел бы.

– В какой аптеке? Дорогая моя, это был две тысячи первый год. Трава была запрещена законом. И нет, насколько знаю, Джин все так и оставил. Через неделю со мной случилось вот это, – он хлопнул себя по ногам, – и у нас появились новые темы для разговоров. – Он посмотрел на меня. – Слушай, я все это к тому, что ты теперь сам за себя отвечаешь, и ты, уж прости, совсем еще зеленый, и, раз уж твой дедушка был с прибабахом и хранил под полом целое состояние, пусть оно достанется тебе, уж всяко пригодится. Не подумай, что я в тебя не верю, просто хочу помочь.

– Да нет, что вы, – сказал я тем же тоном, которым успокаивал дедушку. – Спасибо.

Вскоре после этого мы попрощались и какое-то время шли молча, прячась от дождя под зонтами и шлепая кроссовками по воде, стекающей вдоль тротуара.

Мы перешли Магнолию, по которой мчались машины, отправляя потоки воды в сточные канавы, и только на углу Калифорнии Милена наконец-то подала голос.

– Это было внезапно.

– Ага.

– Дедушка у тебя, конечно, интересный персонаж.

– Это мягко сказано, – фыркнул я.

– Слушай, – сказала она. – Не мое дело, конечно, но я не очень хочу жить в доме с кучей огнестрела в подполье.

Я напрягся и чуть не послал ее за то, что она раскомандовалась, хотя живет в моем доме, но в итоге сдержался.

– Да уж.

– Конечно, Вик с твоим папой давно не подростки, и все могло измениться. Может, и нет уже никакого оружия. – Остановившись, она повернулась ко мне. – Знаешь, вот меня это все очень пугает, но если уж начистоту, то я в полном восторге. Я живу в доме с тайным схроном. Это же крутота!

Я рассмеялся. С того момента, как я понял, о чем хотел рассказать Викрам, я все думал: почему я сразу ничего не сделал со схроном, который нашел? И вот ответ. Иметь под полом тайный склад было, как выразилась Милена, уж больно круто.

– Да, еще какая. – Перепрыгнув через огромную лужу, я снял ее на телефон и отправил фотографию в службу по борьбе с наводнениями. – Давай сегодня откроем и посмотрим, что там. И Вилмара позовем.

И хотя поначалу я притворялся, будто удивляюсь каждой находке, восторг Милены оказался заразительным, и к тому времени, как все реликвии прошлого оказались на полу, во мне разгорелся немалый энтузиазм.

Аккуратно все разложив и выровняв, Милена достала телефон.

– Только не фоткай! – сказал я поспешно и слишком громко.

Она опустила руку.

– А. Извини. Не подумала, что стоит спросить.

– Да просто… – Как бы так выразиться? – Куда круче, когда тайный тайник все-таки остается тайным.

– Это правда, – согласилась она. – Хотя какой же он теперь тайный, если я о нем знаю? «Двое могут сохранить тайну… если один из них мертв».

– Жуть какая, – сказал я. – И вообще, цитировать «Пиратов Карибского моря» в двух шагах от диснеевской студии? Не перебор ли?

– Там было «мертвецы не рассказывают сказки», а я цитирую Бенджамина Франклина, невежда. Боже, как тебе аттестат только выдали.

Ее шутка помогла разрядить неловкую атмосферу, и вот мы уже были друзьями, разглядывающими причудливое наследие моего эксцентричного ворчливого деда.

– Огнестрел, кажется, настоящий, – заметил я, отсмеявшись.

– О да.

– Явно без лицензии.

– О да.

– В полицию позвонить, что ли?

– О да.

– Блин.

– О да, – улыбнулась Милена.

В этот момент внизу открылась дверь и раздался голос Вилмара, так что мы бросились предупреждать, что именно ждет его у дедушки в комнате. Присоединившись к нам, он уставился на заначку и долго смотрел.

– Мать-перемать. Твой дедушка был террористом?

– Скорее, хотел им стать, – ответил я. – Наверное. Надеюсь. Но в полицию позвоню.

– Может, сначала золото перепрячешь, чтобы его не забрали? – предложил он. Я тоже не доверял полиции, но Вилмар вырос в армянской семье: его воспитывали на историях о турецком геноциде, и в каждом вооруженном служителе закона он видел потенциального массового убийцу.

– Ну вот, я теперь волнуюсь. Лучше сложу все обратно и почитаю что-нибудь на эту тему.

– Это правильно, – сказала Милена.

– Не забудь про анонимайзер, – добавил Вилмар.

* * *

На следующий день я решил не искать подработку. Подумал, что наверстаю упущенное, когда разберусь с золотом. Цены на него постоянно скакали, в основном из-за бешеных криптовалютчиков и плавающей в нейтральных водах Флотилии, но монет было довольно много, и они явно чего-то да стоили.

Сначала меня разбудила Милена, собирающаяся на работу. Следом за ней ушел Вилмар – его девушка только вернулась со смены на заводе в Сакраменто, и они старались почаще видеться, – и я остался дома один. Поднявшись в туалет, понял, что уже одиннадцать, я голодный, а день наполовину упущен, поэтому позавтракал, выпил кофе, посидел немного в аналогах «Твиттера», которыми пользовались друзья, а потом отправился на поиски полноценного монитора с клавиатурой, чтобы заняться делом.

Я как раз гуглил, какие анонимайзеры все еще безопасны, когда в дверь позвонили. Камера видеонаблюдения продемонстрировала знакомые лица: пришли краснощекие старики, которых я видел то играющими в покер у деда на кухне, то раздающими листовки на пятничной ярмарке, где они щеголяли выцветшими кепками с любимым призывом вернуть Америке былое величие. Впрочем, их имен я так и не вспомнил.

В дверь вновь позвонили. Старики, переглянувшись, уставились в камеру. Один из них помахал ей рукой.

Я открыл дверь.

– Здрасьте, – сказал я.

– Привет, Брукс, – сказал худощавый мужчина с загорелым лицом, испещренным морщинами. Из них двоих он запомнился мне как самый добрый, но память всегда могла подводить. Он протянул руку.

– И вам того же. – Я пожал ее. Дедушкино поколение уважало рукопожатия. Он долго сжимал мою руку, и я представил, как микробы перепрыгивают из складок его ладони и находят новый дом на моей.

– Я Кеннет, – представился он. – Кен. Друг твоего дедушки.

– Знаю, – сказал я. – Помню.

– Соболезнуем, – сказал второй мужчина. Он был покрупнее – явно любил заглянуть в качалку, когда был помоложе. Его лысая голова блестела от пота. Сезон дождей кончился, оставив после себя адскую влажность. Я уже задыхался от жары.

– Заходите, – сказал я.

Они оставили галоши и зонтики у двери и прошли в прохладу дома, исходя паром.

– Соболезнуем насчет дедушки, – повторил лысый мужчина, протягивая руку. Я пожал ее. Ладонь была насквозь мокрая. Какая же гадость.

– Спасибо, – ответил я. – Проходите, сделаю вам кофе.

Они знали, где находится кухня, но все равно последовали за мной.

Я налил кофе – заметив, как они ухмыльнулись при виде кофемашины, будто обязательно было варить его вручную, – и мы сели за стол. Лысый мужчина представился (его звали Деррик), и они перешли к делу.

– Слышал насчет программы застройки? – спросил Кеннет.

Я не просто слышал – я лично писал в совет письма в ее поддержку. Что угодно, лишь бы уплотнить застройку Бербанка. Как только народа станет побольше, автобусы заменят скоростными трамваями. Дедушкины друзья, разумеется, не обрадуются – их нововведения бесили.

– Да? – полувопросительно откликнулся я, чтобы не раскрывать карты сразу.

– Проблема в том, – сказал Деррик, – что наш район попадает под реконструкцию. И не просто район, а конкретно эта улица. Снесут все дома, все до единого, и твой тоже, а потом построят многоэтажки. Парковки тоже не будет – вместо этого оставят только общественный транспорт.

Инстинкт самосохранения подсказывал, что открыто лучше не радоваться.

– Старых хозяев давно уже нет, – продолжил Кеннет. – Во всем районе остались одни только мажоры да хипстеры, а им плевать на город, его историю.

Все это я слышал неоднократно. Друзья дедушки представляли собой воинствующую часть исторического общества Бербанка, и их послушать – так Бербанк был знаменит сражениями времен революции, а не съемками «Отец знает лучше».

– Суть в том, – снова вступил Деррик, – что если хоть один домовладелец откажется продавать землю, мы сделаем из него мученика, у которого отбирают семейный дом, чтобы построить бесполезный для Бербанка район. Мы их раздавим. А ты сохранишь дом детства и родную улицу.

Я с восьми лет слушал бредни этих безмозглых ископаемых, для которых любая попытка спасти планету и человечество превращалась в тайный заговор, нацеленный на то, чтобы вылепить из них геев и отправить доживать век в трущобах. Поразительно, что я сам не начал так думать – с другой стороны, не представляю, каким нужно быть идиотом, чтобы во все это верить.

Я надеялся, что после смерти дедушки мне больше не придется тратить нервы на этот бред. Но пока я жил здесь, его друзья в любой момент могли меня отыскать. И это наталкивало на определенные мысли.

– Получается, если я промолчу, дома снесут, а на их месте построят многоэтажки? И тогда не будет больше старого города, в котором жил дедушка?

– Именно, – сказал Деррик. Кеннет посмотрел на меня с тревогой, словно уже догадался, что сейчас будет.

– Понятно, – сказал я. – Вы меня убедили. Спасибо, что зашли.

Опешив, они смотрели, как я забираю их чашки, выливаю остатки кофе в раковину и направляюсь к двери. Но сидеть не остались: пошли за мной, натянули калоши и вышли на крыльцо за зонтиками, когда я открыл им дверь.

– Хорошо, что ты решил нам помочь, сынок, – сказал Кеннет. – Дедушка бы тобой гордился. – Но он смотрел на меня с прищуром. Знал. Догадался еще до того, как я открыл рот.

– Не стану я вам помогать. Я найду человека, ответственного за план, и выражу свою полную поддержку. Скажу, что буду рад пожертвовать семейным домом ради блага Бербанка. Понимаю, вы это не одобрите, но, серьезно, спасибо, что сказали. Я все думал, что делать с домом, когда уеду учиться. Сдавать я его не хочу, так что это просто идеальный вариант. Серьезно, большое спасибо.

– Брукс… – успел сказать Кеннет, но я решительно и бесшумно закрыл дверь у них перед носом.

На душе полегчало.

* * *

На самом деле лучше идеи у меня не появлялось давно. Благодаря деньгам, вырученным с продажи дома, я смог бы какое-то время не беспокоиться о работе, а дедушкины друзья наконец обо мне бы забыли. И мне не пришлось бы волноваться из-за сраного огнестрела под половицами.

Вернувшись в дедушкину-тире-свою спальню, я сдвинул кровать и поднял крышку люка. Трогать винтовки было одновременно приятно и мерзко. Они были реликвиями ушедшей эпохи, когда все в Америке ходили с оружием – еще до того, как президент Увайни показала чинушам-советникам, что с ней шутки плохи. Мне тогда было семь, и мы с родителями жили в Канаде. Помню, как они радовались и танцевали по дому каждый раз, когда американскому президенту – хотя я всегда считал ее нашим президентом – в очередной раз удавалось вырвать победу. Запрет на свободное ношение оружия был одним из самых крупных ее указов, и когда он прошел, люди устраивали гулянки по всей Америке и Канаде.

Зато президент Харт, сменивший ее, оказался пустышкой, хотя тогда я этого не понимал. К тому времени я уже жил с дедушкой и до сих пор не отошел от потери родителей, но, по словам деда, Харт, бывший вице-президент при Увайни, намеревался продолжить ее программу. Вышло, конечно, хреново. Конгресс его не поддерживал, и сам Харт не обладал ни чутьем, ни даром красноречия Увайни. В народе его прозвали никчемным.

В тридцать четвертом году победила Розетта Беннет, и дедушка разбудил меня воплями счастья. Никогда бы не подумал, что он будет так рад женщине-президенту. Но дедушке было важнее, что впервые за последние шестнадцать лет в Белом доме появился республиканец, и неважно, какого он пола. Она клялась и божилась, что вернет свободное ношение оружия, но в итоге нарушила много обещаний. Второй срок ей не сулили. Лично я планировал приложить все усилия, чтобы обеспечить ей поражение.

В общем, оружие для меня было чем-то необычным и странным, реквизитом из документального фильма, религиозным артефактом вымершего культа. Все знали, что в Америке до сих пор больше оружия, чем в других странах, и так будет еще многие поколения, пока не выкорчуют все старые тайники и не перекуют мечи на орала. Помню, как-то на окружной ярмарке одна женщина этим и занималась, методично превращая огромную кучу бывшего огнестрела в садовые инструменты. У нее была своя кузница и разрешение на выброс углекислого газа. Дедушка кривился каждый раз, когда мы проходили мимо. В тот же день я улизнул от него и купил совок.

Я бы мог просто позвонить в полицию Бербанка и сказать, что нашел оружие в шкафу дедушки. Пришлось бы заполнить много бумажек, и запись попала бы в мое дело, но в целом ситуация была довольно стандартной. Демография определяет будущее, а в дедушкином поколении было немало огнестрелодрочеров, и каждый раз, стоило им откинуть копыта, какой-нибудь миллениал внезапно обнаруживал в ящике с носками целый клад адского и крайне нелегального огнестрела. Подозреваю, полиция Бербанка и глазом бы не моргнула.

С того самого дня, как я обнаружил винтовки, я обращался с ними, как с испорченным мясом: прикасался как можно реже, держал только за ствол. Теперь же я поднял одну из них за приклад. Он лег в руку идеально. Придерживая винтовку спереди, я приложил ее к плечу, пальцем почти касаясь спускового крючка. Встал перед зеркалом. Выглядел я глупо – но, стоит признать, откровенно круто. Как герой боевика (ну, или школьный стрелок). Взяв вторую винтовку, я встал с ними, как персонаж шутера, и какое-то время просто тащился. Я бы так сфоткался. Крутые, конечно, были штуковины. Неудивительно, что мужики по ним так фанатели.

Блин.

Я осторожно положил одну из винтовок на пол. А когда клал вторую, в дверь позвонили.

В теории я знал, что полиция может видеть сквозь стены, пользуясь частотой вайфая и радарами миллиметрового диапазона. На практике, однако, подозревал, что у местной полиции ничего подобного нет и в помине. Но в ту секунду я был на сто процентов уверен, что мне сейчас выбьют дверь. Поспешно вытащив телефон – и чуть не выронив вторую винтовку, – я открыл приложение камеры и тут же вспотел, увидев на пороге двух копов.

Голова закружилась, кровь запульсировала в ушах, стало холодно, затем жарко. Я бросился прятать оружие обратно в тайник, но люк, как назло, не хотел закрываться. В дверь снова позвонили. Я передвинул кровать на место и сдернул одеяло так, чтобы оно прикрывало пол. Потом закрыл дверь спальни и медленно спустился по лестнице, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и успокоить участившийся пульс.

Я открыл дверь.

– Здрасьте? – сказал я. Вышло тонко, пискляво. Черт.

– Брукс Палаццо? – обратился ко мне белый мужчина. По возрасту и внешнему виду он бы идеально вписался в кружок возрождателей Америки, если бы не напарник латиноамериканского происхождения, с серьгами в ушах.

– Да? – Уже не так тонко.

– Можно войти? Мы расследуем смерть Майка Кеннеди и хотели бы взять у вас показания.

– А. – Да. Точно. – Заходите, конечно.

И вот во второй раз за день мне пришлось подавать кофе непрошеным гостям, мечтая, чтобы все дружно провалились под землю.

Когда мы расположились за столом и сделали по глотку кофе, полицейские – в основном офицер с проколотыми ушами, Веласкес, – перешли к делу, в первую очередь получив с меня согласие на видеозапись.

– Мы проводим дополнительное расследование по запросу Министерства внутренней безопасности; их антитеррористический отдел ведет официальную статистику насилия со стороны белых националистов. Судя по вашему видео, вылазка мистера Кеннеди относится как раз к этой категории.

Повисла тишина – так полицейские надеялись выманить из меня нужную информацию, и я это понимал, но тактика оказалась рабочей. Я так перенервничал из-за винтовок, что готов был выложить все подчистую. Нужно было что-то сказать.

– Не уверен, что Кеннеди был националистом. Скорее, просто переборщил. Он же республиканец.

– Да, мы понимаем, что не все республиканцы обязательно националисты и не все националисты обязательно республиканцы, но переписка мистера Кеннеди говорит об обратном, – проворчал пожилой коп. – В ней он вел себя, как типичный нацист из Шарлоттсвилля.

Было непривычно слышать о Шарлоттсвилле от кого-то помимо дедушкиных друзей – те постоянно вспоминали местные беспорядки, но сам я встречал упоминания о них исключительно в учебниках по истории.

– Ладно, верю. Но у вас уже есть мое видео и показания. Не уверен, что смогу помочь как-то еще. – Сердце гулко стучало.

И снова Веласкес:

– Мы посмотрели ваше видео, Брукс, и заметили, что мистер Кеннеди был весьма близок с вашим дедом.

– Он умер, – выпалил я. – В смысле, дедушка. И Кеннеди тоже, но вы и так в курсе. А дедушка умер буквально через день после Майка.

– Мы знаем. – Веласкес принял траурный вид. – Приносим свои соболезнования. Прежде чем к вам обратиться, мы немного разузнали о вашем дедушке. Он тоже придерживался весьма радикальных взглядов.

– Так он же белый старик, – сказал я, а потом невольно взглянул на пожилого белого полицейского, который уставился на меня мрачным взглядом. Я чуть не сгорел со стыда. С губ второго копа сорвался короткий смешок. – Простите, – пробормотал я.

– Ничего, Брукс. – Снова Веласкес, снова с улыбкой, беззастенчиво пользуясь потрясающей внешностью. – Мы понимаем, тема тяжелая. Вы хорошо ладили с дедом?

Я пожал плечами.

– Если честно, то не особо. Он и с моим отцом не ладил. Папа заставлял меня звонить ему на дни рождения, но удовольствия это никому не приносило. Да и после смерти родителей лучше не стало. Я, конечно, благодарен, что он меня принял, и я его вроде как любил, семья же, в конце концов, но друзьями нас назвать было сложно.

– Конечно, понимаю. Семья – она такая. – Ответ сопровождался ободряющим кивком. – Но, Брукс, при всем уважении: твой дедушка мертв, Майк Кеннеди мертв, а люди, с которыми они общались, все еще на свободе. А это плохие люди, страшные – они не побоятся расправиться с теми, кто перешел им дорогу. Террористы, Брукс. Наши коллеги из внутренней безопасности день и ночь доблестно ищут их, а мы хотим им помочь. А для этого уже нам нужна твоя помощь.

– Ладно, только я не понимаю, как вам помочь.

– Брукс, ты прожил с дедушкой десять лет. Наверняка что-то услышал или увидел. При всем уважении к твоему покойному деду, эти ребята – не самые умные люди. Много болтают. Если ты расскажешь, что слышал, мы сможем понять, что они замышляют, передадим эту информацию коллегам, и они со всем разберутся.

На кухне было жарко. Я забыл закрыть жалюзи в гостиной, и духота стояла невероятная. Ощущение было такое, будто под задницей хлюпает лужа пота.

– Если честно, я слышал только о том, что Майк Кеннеди пошел с вами на сделку, а потом оказался с пулей во лбу.

Пожилой коп поморщился.

– Мистеру Кеннеди очень ясно дали понять, каких именно мер безопасности стоит придерживаться. Он предпочел их проигнорировать. Его смерть – трагедия, без сомнения, но, если честно, он сам виноват. Нельзя помочь тому, кто не хочет принимать помощь. Особенно таким вот упрямцам. Но ты из другого теста, Брукс. Мы видели твой аттестат. Ты смышленый парень. Добрый, по глазам видно. У тебя появился шанс помочь всей стране.

– Ладно. Давайте так: я все обдумаю, напишу, что вспомню, и пришлю вам?

Копы скептически переглянулись. Мысль у них явно была одна: «Ни хрена этот пацан не пришлет». Что ж, они думали правильно.

– Спасибо, Брукс. – На этих словах полицейские встали из-за стола. Я пожал им руки потной, нервной ладонью, с полным ощущением, что они видят меня насквозь. Проводив их, я вышел в гостиную задернуть жалюзи, но осознал, что это может показаться подозрительным, и решил ничего не трогать.

После такого рассказывать полицейским об оружии под кроватью я точно не собирался.

* * *

Переложив все оружие и наконец закрыв люк, я смыл с себя пот и достал заявление о приеме на работу в Сан-Хуан-Капистрано, которое забросил после стычки с Майком Кеннеди и смерти дедушки. Я просто хотел свалить отсюда, и как можно быстрее. Продать городу дом, избавиться от всего говна, которое меня с ним связывало, и пару лет поработать над тем, чем я мог бы гордиться. Я все заполнял и заполнял заявление, но постоянно отвлекался на мечты о том, как приеду в новенький, только-только отстроенный Сан-Хуан-Капистрано, с его зданиями на солнечной энергии, защищенными от стихийных бедствий, общественным транспортом, продуманной инфраструктурой и общественными пространствами… Как потом вернусь туда взрослым мужчиной – может, даже с ребенком, сыном или дочуркой. Как буду гулять по тем улицам, сжимая крохотную ручку в своей. Может, мы приедем туда на праздник в честь рабочих, которые съехались со всей Америки и со всего мира, чтобы отстроить город. А праздник будет проходить в штабе миссии, который кропотливо перенесут по кирпичику в более безопасное постоянное место. Может, у нас даже получится поплавать в старом затопленном городе. Или погулять в мангровых лесах, которые высадят там, как поступили во Флориде после потери Майами.

Из глупых мечтаний меня вырвало сообщение Милены. «ОПОЛЗЕНЬ. ПРИХОДИ».

Она прикрепила геолокацию, указав точку в каньоне Брайс, и на секунду я задумался, как Армен и Дэйв могли спровоцировать оползень, но потом опомнился и полез в дедушкин шкаф, пытаясь вспомнить, куда запихнул всесезонную рабочую одежду. Через несколько минут я уже вышел под ливень в непроницаемом комбинезоне, увешанном болтающимися светодиодами, отражающимися в крупных каплях дождя.

Быстрым шагом я добрался до Магнолии, лавируя среди потоков воды, стекающих по дорогам и тротуарам, свернул на восток, а через пару улиц меня подобрал специальный автобус, предназначенный для людей, оказывающих чрезвычайную помощь в подобных ситуациях.

Среди пассажиров я узнал пару знакомых. Кивнув друг другу, мы уткнулись в телефоны, дожидаясь, пока автобус доставит нас к каньону Брайс, петляя по холмам и сбавляя скорость, чтобы объехать небольшие оползни и поваленные деревья. Когда мы поднялись на возвышенность, вокруг автобуса начал завывать ветер, раскачивая его из стороны в сторону. В конце концов капитан аварийного отряда остановил автобус, сказав водителю, что дальше ему не проехать. Высадившись, мы выстроились перед парой волонтеров, которые руководили рабочими группами, координируя их через приложение в телефоне, несмотря на хлещущий дождь. Автобус развернулся и покатился обратно, визжа тормозами и похрустывая колесами в грязи, устилающей улицу.

Когда подошла моя очередь, я сказал диспетчеру, что мои друзья уже работают в группе, и меня направили к Милене и Вилмару. Они отвечали за создание песчаных наносов на вершине холма – отводили потоки воды с самого размытого участка, где уже возникли проблемы с фундаментами пары домов и одного роскошного бассейна (дома на холме были весьма мажорными). Получив маячок, я достал телефон и пошел в сторону Милены и Вилмара, иногда виляя в сторону, чтобы обойти перевернутые машины, поваленные деревья и несущиеся на огромной скорости потоки грязной воды. Друзей я нашел на гребне, огороженном большим забором, который теперь энергично сносила бригада с кусачками и бензопилами, освобождающая дорогу ребятам с песком.

– Пришел-таки! – сказал Вилмар, приобнял меня одной рукой и тут же передал мешок с песком, который тащил в другой. Мешки были черными, тканевыми, а «песок» в них на самом деле был гидрофильными гранулами, впитывающими воду в сотни раз больше собственного веса. Все, что от меня требовалось – это хорошенько их намочить, а потом укладывать один за другим в три ряда. Милена уже закончила со своим участком, выстроив стену до пояса, поэтому сменила меня и отправила с тачкой за новыми мешками. Через несколько минут я уже работал в колонне людей, передавая мешки и выстраивая их в ряд так, чтобы их не унесло ливнем.

Поначалу поток, который мы отводили, был не таким уж и сильным, но время от времени барьеры выше по холму прорывало, и на нас обрушивалась волна грязной воды, которая могла подняться до пояса и легко сбить с ног. Меня сбивало трижды, и на третий раз я сильно приложился головой, так что меня перевели в бригаду расчистки – для колонны с песком меня слишком шатало.

К бензопилам меня не допустили, но накосячить с болторезами было сложно, и вскоре я уже корпел над забором, по мере продвижения сворачивая сетку в рулон. В какой-то момент я оторвался от группы и вышел на пустой участок, поэтому был совершенно один, когда провалился в воронку.

Видимо, изначально на ее месте был погреб или септик, но его засыпали еще тогда, когда на участке ничего не было. В итоге оползень вымыл насыпь, оставив только коварную скважину, которая с виду казалась не глубже окружающей грязи, но засосала меня по пояс в мгновение ока – я не успел даже пискнуть. В попытке выбраться я потерял болторез, но кое-как вылез и похромал к Милене за кольями и светодиодной лентой. Когда я объяснил ей, для чего мне все это нужно, она потребовала показать воронку, а потом отправила меня отдыхать в трейлер. Добравшись до него под непрекращающимся дождем, я вылез из комбинезона в душную жару, повесил его на крючок и принял из рук волонтера чашку какао с маршмеллоу. Тогда я понял, что забыл прихватить фляжку с виски. Я всегда о ней забывал, хотя каждый раз, попивая какао и расслабляясь на складном стуле после работы на очередном оползне, уставший и в синяках, я думал, что дополнить прекрасный момент может только пара глоточков виски.

Застонав, я размял мышцы, потянувшись вперед и вновь откинувшись на спинку стула. И не успел опомниться, как задремал.

Проснулся я несколько минут спустя, клюнув носом, и резко вскинул голову. Пока я дрых, трейлер наполнился волонтерами, пришедшими сменить предыдущих, и в помещении стало шумно и тесно. Я встал, чтобы освободить стул и вернуться в колонну с песком, но вдруг резко осознал, что стою среди большой группы старых дедушкиных приятелей, и все они смотрят на меня.

В трейлере я согрелся, но меня моментально прошиб холодный пот, и одежда прилипла к телу до самых трусов. И да, среди них были Кеннет и Деррик, сверлящие меня взглядами, полными ненависти. Я резко пожалел, что нагрубил им.

Конечно, они явились. Разумеется. Республиканцы постоянно помогали со стихийными бедствиями, в этом была их фишка как «столпов общества». Среди них были выносливые ребята, особенно строители, и работали они хорошо и быстро.

– Присаживайтесь, – пробормотал я, протискиваясь мимо. Пара человек нарочно преградили мне путь, вынуждая обходить их, и так и пялились, пока я натягивал комбинезон. А в десяти шагах от трейлера понял, что забыл вернуть чашку из-под какао. Вернувшись, я поставил ее на нижнюю ступень трейлера, но уйти не успел: Деррик схватил меня за запястье. Его комбинезон был хуже моего, старым и потрепанным, а живот выпирал под липучками.

– Малец, – сказал он, – есть минутка?

– Простите, меня ждут…

– Нет, малец, у тебя есть минутка. – Он крепче сжал мою руку. – Слышал, к тебе тут заглядывали копы.

Откуда, мать его, он это услышал?

– Ага.

– Слышал, их интересует Майк Кеннеди, его друзья. Друзья твоего дедушки.

– Вы слышали, – сказал я.

– Да, слышал. И просто хотел сказать, что смерть Майка меня очень расстроила. Просто кошмар. И поскольку твой дедушка был дорогим другом, я желаю тебе только добра.

– Добра.

– Просто хотел сказать, как чертовски меня расстроила смерть Кеннеди.

– И вы желаете мне только добра.

Он ухмыльнулся.

– А ты сечешь, малец. Сообразительный. Вот уж точно внук Ригарда. В крови, все в крови. У Палаццо хорошая кровь.

Дедушка любил разглагольствовать о своей крови. И ничего, что он умер, когда она свернулась там, где не стоило.

– Меня ждут, – сказал я. Он не отпустил.

– Слушай, да я к чему веду-то, приходят копы – вызывай адвоката и помалкивай. Это всем известно, даже совсем дурачкам. «У меня есть право на адвоката. У меня есть право хранить молчание. Я не даю согласия на обыск себя или своего дома. Пожалуйста, предъявите ордер». Так поступают умные люди, а ты у нас парень умный.

Я не хотел его слушать. Самое паршивое, что он говорил адекватные вещи, и это бесило. По уму мне действительно следовало вызвать адвоката, как только на порог заявились копы. Они никому не верили, даже порядочному белому парню из среднего класса, чья семья жила в Бербанке со времен «Локхида». Даже людям с добротным большим домом в Магнолия-парке.

Но я никого не вызвал, и прошло все нормально. Вроде. А уж звонить адвокату, если ко мне действительно снова заявятся, только потому что какой-то бесполезный старикан хочет защитить свою полоумную шайку нациков-террористов? Нет уж.

– Спасибо за совет, Деррик.

Но он не отпускал.

– И еще кое-что, пока ты не убежал.

– Да? – Господи, да когда это закончится.

– Твой дедушка был дорогим другом. Я хотел поговорить с тобой еще на похоронах, но у него остались наши вещи – они тебе не нужны, и я подумал: может, мы с мужиками их заберем? Ну, на память. Он бы этого хотел.

В начале двадцатых, во время очередной пандемии, дедушка записал все свои пожитки на семейный трастовый фонд. Налоги он обходить любил и умел. Я был доверенным лицом и наследником траста, то есть все вещи дедушки отошли мне. Учитывая, что я планировал нанять грузовик и вывезти большую часть в комиссионку, Деррик мог сэкономить время и силы. С другой стороны, я не хотел, чтобы они с дружками-республиканцами копались у меня дома.

– Давайте вы скажете, что вам нужно, а я все соберу?

– Нет, мы лучше сами придем. Почтить память Джина.

Оружие. Вот что им было нужно. Вот над чем они так тряслись, вот почему испугались копов. Дело было не в том, что я мог всех их сдать, – просто они боялись, что часть их драгоценного арсенала отправится в кузницу. Он был нужен им для войны.

Глава 2
Кризис беженцев

Когда я наконец добрался до анонимайзера и покопался в интернете, выяснились два весьма неприятных факта: во-первых, моего золота хватало на новый дом из тех, что строились в Сан-Хуан-Капистрано. Во-вторых, за несвоевременное обращение в полицию меня могли закрыть на десять лет. Самое плохое, что сроки «несвоевременности» не уточнялись, и узнать их можно было только у копов, но если я уже их прошляпил, то…

Мысли об этом преследовали меня неделями, которые я проводил на подработках: играл в карты в доме престарелых, выводил группу продленного дня начальной школы Рузвельта покидать фрисби в парке Вердуго, помогал с раскопками старой топливной свалки «Локхида», отравившей почву на заднем дворе какой-то бедной старушки.

В итоге сосредоточиться не получалось, а усугубляло ситуацию то, что все без исключения разговоры сводились к каравану беженцев, направляющемуся в нашу сторону. Судя по видео, караван состоял из бывших сборщиков фруктов долины Сан-Хоакин, полностью выжженной десятилетием засухи.

Люди и раньше бежали оттуда, но никогда еще не заходили так далеко, а караваны из Мохаве и Сан-Бернардино обычно или проходили южнее, или направлялись в сторону Невады. Бербанк должен был стать первым городом в долине Сан-Фернандо – да что там, во всем Лос-Анджелесе! – где появится караван.

Наша группа единомышленников – куда я попал через Милену и Вилмара – уже скачала всевозможные документы по получению экстренного финансирования Федерального резерва на строительство временных убежищ и теперь рыла правила штата, надеясь ускорить разработку планов застройки города, чтобы люди как можно быстрее получили постоянную крышу над головой.

Мы ходили на седьмом небе от счастья – еще бы, совсем скоро к нам должны были присоединиться семьсот с лишним новых жителей Бербанка, трудяг с храбрыми сердцами, которые помогут сделать город лучше!

Зато республиканцы при мысли об этом буквально наложили в штаны. Давно я не слышал столько откровенно расистских высказываний о насильниках, бандах и торговцах людьми. Говно полилось по трубам, и к информационной войне добавилось бесчисленное множество сгенерированных фотографий «резни» в городах, «приютивших» беженцев. Традиционная тактика, в общем – завалить интернет чушью. Стоило разжевать, что по закону город в принципе не может отказать в размещении гражданам США, и спорить об этом нет смысла, как кто-нибудь обязательно начинал тыкать пальцем в сгенерированные изображения якобы из других городов и нести пургу.

С Беннет в Белом доме республиканцы снова ощутили себя на коне. Они явно рассчитывали, что она положит конец их кошмару, а вместе с ним – обязанности заботиться о других людях и признавать, что свет не сходится на них клином и помимо них на планете полно других людей, которые заслуживают счастливой жизни ничуть не меньше. Судя по бесконечным кухонным разговорам дедушки со своими друзьями, которые мне приходилось выслушивать против воли, их бесила одна только мысль об этом.

Моя прошлая группа единомышленников развалилась, потому что после школы все разъехались по университетам, но товарищи Вилмара и Милены с радостью приняли меня в свои ряды, и я частенько приглашал их к себе, словно вместе мы могли изгнать из дома весь бред, который впитался в стены.

Вечером на третий день после того, как караван сообщил о намерении остановиться в Бербанке, мы снова собрались у меня в гостиной. Пусть группа была довольно большой, обычно на собрания приходили человек десять. Сегодня же заявились больше двадцати, и я притащил раскладные стулья из сарая и подушки с кровати. Попытался расставить по гостиной вентиляторы и охладители, но в итоге сдался, закрыл все окна, врубил кондиционер на полную мощность и притащил большой холодильник для напитков, поставив его на единственный столик, оставшийся в комнате.

Когда все расселись, вскинутая рука Киары призвала всех к тишине.

– Все здесь понимают суть народного «Эйрбиэнби»? – Послышалось хихиканье, затем смех, затем аплодисменты и веселые возгласы.

Милена подняла руку.

– Киара, я догадываюсь, к чему ты клонишь, но лучше все-таки объяснить.

Она понимала, что многие люди (такие как я) могут стесняться высказываться или боятся выставить себя идиотами, и всегда заступалась за них. Это мне в ней и нравилось.

– Спасибо, Милена. – Я был младше на десять лет, но всю школу проучился вместе с сестрой Киары, Лайлой. Как и все дети с крутыми старшими сестрами, Лайла лучше всех разбиралась в одежде и музыке и о новинках узнавала задолго до всех остальных. И пусть я понимал, что фанатеть по Киаре довольно глупо, взгляд отвести не получалось – и вовсе не из-за подрезанной рубашки, которая открывала крепкий живот и выпирающий пупок, что смотрелось очень выигрышно и сексуально.

– Когда Бербанк запретил работу «Эйрбиэнби» в городе, вышел указ, запрещающий краткосрочную аренду и сдачу малометражного жилья группе лиц. Но, согласно федеральному закону о внутренне перемещенных лицах, подобные указы не действительны для людей, размещающих у себя беженцев, ожидающих постоянного жилья, при согласовании планов с пожарной инспекцией. Агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях выделяет всем беженцам ваучеры на жилье, и если вы с ними договоритесь, эти ваучеры потом можно будет обналичить. Наша задача на сегодня – придумать, как воспользоваться этой лазейкой, чтобы ускорить принятие планов застройки. Слишком долго мы слушали отговорки, мешающие Бербанку расширяться: сначала говорили, что общественный транспорт и пешеходные тротуары не вяжутся с политикой социального дистанцирования, потом заявили, что так не останется парковочных мест…

– Так в этом и смысл! – раздался выкрик, после которого послышались смешки.

– Именно! Эти эгоисты каждый раз заводят одну и ту же песню. Но благодаря каравану мы сможем добиться уплотнения застройки, даже если совет будет против.

– И беженцам заодно поможем! – Тот же парень. Мы не были знакомы лично, но он постоянно выкрикивал что-то с места. Поначалу это раздражало, но Милена сказала, что так он выражает переполняющие его эмоции, и все давно с этим смирились.

Ну, лишь бы Киару устраивало.

– Да, Самуэль, очень поможем. Приютим людей, которые в этом нуждаются, и одновременно устраним проблему инфраструктуры нашего города, а самое приятное, что никто не сможет нам возразить. – Но места понадобится много – временно разместить семьсот человек, пока строятся убежища, не так просто, а некоторым может понадобиться жилье вплоть до постройки постоянного, что займет пару лет. Это немало комнат, свободных диванов и сараев. Придется хорошенько пройтись по соседям.

– Так в пятницу в парке! – крикнул Самуэль, и теперь я понял, почему никто не делал ему замечаний. Идея была отличная.

– Отличная идея, – подтвердили мои мысли слова Киары.

* * *

В последнюю пятницу каждого месяца на бульваре Магнолия выстраивалась вереница лучших фудтраков Большого Лос-Анджелеса, растягивающаяся на три километра. Владельцы местных магазинов выставляли лучшие товары, и все, от скаутов до демократ-социалистов и школьных чирлидеров, устанавливали свои столики и палатки: выступали, распространяли литературу и продавали домашнюю выпечку приезжим со всего Лос-Анджелеса и Долины, которые прогуливались по бульвару, поедая мороженое и тако и подбрасывая мелочь уличным музыкантам. А под Рождество кредитный кооператив «Уме» доставал льдогенераторы и устраивал у себя на парковке огромную горку, где можно было покататься на санках (и которая поразила меня до глубины души после переезда из Канады).

Демократические социалисты Америки обычно следили, чтобы город выделял пару свободных мест на групповые проекты вроде нашего, и поэтому меньше недели спустя я уже орудовал шуруповертом, собирая типичную икеевскую спальню, купленную в самой большой «Икее» Америки (главная достопримечательность города, пусть и разделенная на три дочерних филиала), под эгидой народного «Эйрбиэнби», вместе с парой помощников отчаянно пытаясь привести все в порядок до открытия фестиваля. Мы намеревались своим примером показать Бербанку, как легко можно переоборудовать свободную комнату под временное жилье для беженцев.

От мебели сладковато пахло фиксатором, которым мы скрепили слои картона. Она была самой дешевой и продержалась бы максимум месяц – с детьми и того меньше, – но водонепроницаемый фиксатор, придававший картону жесткость, легко растворялся в уксусе, и сам он легко разлагался на составные части.

Пока я возился с мебелью, остальные ребята декорировали спальню покрывалами, пледами и книгами, попутно вешая на перекладину дорожную одежду и выставляя под ней ровный ряд поношенной обуви.

– Я бы тут жил, – сказал я, принимая от Сэма ледяную стружку с фруктовым сиропом – он принес целый поднос.

– Да и я б тоже! – Он был очень жизнерадостным парнем, буквально вибрировал от энтузиазма. Энергия у него была заразительная, и одно его появление поднимало боевой дух. Ну и ледяная стружка помогала, конечно.

– Она с кардамоном?

– Ага. Еще с корицей и всякими добавками. Коллаб «Вкуса Индии» и «Махало». Лед масала. Согласись, обалденный?

Ответить помешал полный рот льда, и Самуэль, рассмеявшись, пошел осыпать щедротами остальных.

* * *

Судя по количеству народа, который брал наши листовки и сканировал QR-коды, идея пришлась жителям Бербанка по душе. Многие питали неожиданно теплые чувства к старому «Эйрбиэнби» и приходили посмотреть на нас ради ностальгии, а оставались потому, что хотели поскорее разделить дом с людьми, которым хватило смелости пересечь штат пешком в поисках лучшей доли. Жители Бербанка гордились своим городом, и многие среди них были рады продемонстрировать приезжим местное гостеприимство.

А потом заявился Вилмар с огромной картонной коробкой.

– Что это? – спросил я, когда он опустил ее на пол с таким грохотом, что журнальный столик покачнулся на картонных ножках. А я на этом столике стоял, пока натягивал баннер, так что коробка явно была тяжелой.

Он усмехнулся. Вилмар был красивым парнем, смуглым, всегда со щетиной, с длинными ресницами и волосами, которые он разделял пробором, как старомодный певец парикмахерского квартета. На ключице у него была набита армянская надпись, которую сейчас открывал треугольный вырез футболки.

– Пришла тут в голову одна мысль, – сказал он и открыл коробку. Внутри лежала стопка жестких листов картона с лазерными вырезами. Присмотревшись, я не сразу, но осознал, что уже видел эти инструкции: сам только-только собрал кровать по таким же, только эта уместилась бы в кукольный домик.

– Ну и какого хрена? – рассмеялся я.

– А что, все схемы из интернета! Я их просто уменьшил, сходил в открытую мастерскую и вырезал пару сотен листов. Легче легкого!

Выдавив все детали, я собрал миниатюрную копию комнаты, на возведение которой потратил полдня, только в этот раз управился гораздо быстрее. Смотрелась она отлично, и десять минут спустя вокруг уже сгрудились дети с родителями, тянущие руки к раздаточным материалам, на которых Вилмар предусмотрительно вырезал QR-код проекта. В итоге некоторые даже вернулись узнать подробнее о программе, пока их дети играли с миниатюрными модельками мебели.

К девяти вечера раздача закончилась, и тогда же толпа начала редеть. Сходив прогуляться, я купил себе ролл с «крабовым» мясом и как раз поедал его, стирая с уголков губ соус, когда заметил наполовину разобранный стенд городского управления. За ним работала пожилая светлокожая женщина с добрым лицом, короткими волосами и крутыми сережками, которые очень напоминали камень, но явно были выполнены из чего-то другого, иначе оторвали бы мочки вместе с ушами.

– Здрасьте, простите, можно вопрос?

Она натянуто улыбнулась, давая понять, что не сильно рада моему появлению, но все же кивнула.

– Конечно.

– Простите, простите – я весь день работал на стенде народного «Эйрбиэнби» и только сейчас освободился. В общем, у меня месяц назад умер дедушка, и его дом отошел мне. Я хочу передать его городу под застройку. Я просто подумал, что с притоком беженцев город наверняка подыскивает места под многоэтажки, а у меня восемьдесят соток на углу Фэйрвью и Оук, вот и хотел убедиться, что вы про меня в курсе.

Она задумчиво оглядела меня.

– Мистер…

– Палаццо, – представился я.

– Мистер Палаццо, если хотите продать дом – обращайтесь к риелтору, а не в городское управление.

– А, нет, нет. Я не продать его хочу. Ну, в смысле, я понимаю, что получу выплату за дом, но я не за этим интересуюсь. Просто… я в курсе, сколько стоит ваше – как там его? – отчуждение. Собственники злятся, спорят, приходится идти в суд, все дела. А мне и сам дом не нужен, и я хочу помочь городу с беженцами. Вот и подумал: может, вы список какой ведете?

Я успел поймать момент осознания, когда она впервые взглянула на меня по-настоящему, отложив вещи, которые все это время поспешно собирала. Я нервно вытер с губ остатки майонезного соуса.

– А, в таком плане. – Она задумалась. – Если честно, не знаю насчет списка, но в одном вы правы: отчуждение собственности – болезненный процесс для обеих сторон. – Ее лицо приобрело отстраненное выражение.

– Что такое?

Она улыбнулась, и из усталой городской служащей, отработавшей две смены, превратилась в человека, витающего в мечтах о прекрасном.

– Просто думаю, как хорошо бы было получить необходимую для беженцев землю без войны со всем городом. – Она оглядела редеющую толпу, постепенно разбираемые стенды и сворачивающиеся фудтраки. – Вы только тс-с-с, но в администрации уже предлагают снести школьные стадионы и построить дома там.

– Обалдеть, – сказал я.

– Уж не знаю, построят ли, но уровень отчаяния сами понимаете. После того инцидента с вандалом на крыше школы весь город на взводе, того и гляди взорвется. Вы уж меня поймите, я люблю этих стариков, но они живут в прошлом веке, и… – тут она перешла на шепот, – у них есть о-ру-жи-е.

И в этот момент, когда она проговаривала «оружие» по слогам, я вдруг все понял. Я любил ее, любил этот город. Несмотря на прогнивший и больной мир, Бербанк был полон таких людей – всю жизнь посвятивших городу работников с крутыми серьгами, пасующих перед словом на «о».

– Понимаю, – сказал я. Еще как понимал! – Но времена меняются. Вы бы видели, сколько народа пришло узнать о народном «Эйрбиэнби». Город рад гостям. Я, может, и первый, кто добровольно отдает дом, но точно не буду последним.

Она дала мне визитку, чему я безумно обрадовался, потому что – визитка!

Кэрол Берк, старший администратор городского департамента Бербанка, мэрия, Ист-Олив-авеню, дом 275, Бербанк, а/я 91502.

– Ого, в старом здании работаете, как круто!

Она усмехнулась.

– Скрипучее, конечно, да и кондиционер вечно сломан, но здание замечательное. Если правда готовы передать нам дом, позвоните мне в понедельник, а я поговорю с управляющим и посмотрю, что можно сделать.

– Обязательно!

На этом мы попрощались, и я ушел.

Мои вещи остались в палатке народного «Эйрбиэнби», так что в первую очередь я направился туда и на подходе услышал крики: разъяренный мужской голос то и дело посылал кого-то далеко и надолго. Протиснувшись между фургонами с корейским тако и перуанским барбекю, я заметил немолодого грузного мужика в красной кепке с лозунгом, призывающим вернуть Америке былое величие, джинсах и обтягивающей футболке с трехмерным мозаичным изображением Карателя, переливающимся на свету. Это он выкрикивал ругательства, переходя от одного участника моей группы к другому.

Вилмар зеркально повторял его движения, грудью закрывая ребят поменьше, особенно женщин, и вскоре к странному танцу присоединился Самуэль, а потом и Киара со своими полутора метрами роста. Но мужчина возвышался над всеми – даже над Самуэлем.

– Что, хотите впустить в мой город насильников и воров? Хотите впустить в мой город нелегалов? Да пошли вы! Вот что я вам скажу! Пошли вы! – Я двинулся ему навстречу, вставая стеной перед баннером, но безуспешно – мужчина сорвал его с громким треском. А все потому, что мы пользовались экологичными материалами: в ближайшие пару месяцев они и сами бы развалились. Напечатали бы на полиэтиленовом тайвеке, ярком и прочном, и понадобился бы нож – ну, или много усилий.

Все, разумеется, снимали происходящее, и разъяренный мужчина – алый как помидор и с выступающими на шее венами – принялся выхватывать телефоны и швырять их на землю. Я бросился было его останавливать, но передумал. Этого мужчина и добивался – затеять драку, а потом делать вид, будто десять молодых, в основном смуглых активистов избивают одного белого старика.

Ответ нашелся у Киары.

– Мы! Тебе! Не! Враги! – Сориентировавшись, вопль подхватили остальные. – Мы! Тебе! Не! Враги! – скандировали мы вместе, и все больше и больше людей присоединялись, заглушая хриплые ругательства мужика.

Когда прибывшие полицейские наконец оттащили его, он вывернул руку и ткнул пальцем в сторону Киары.

– Шла бы ты на хер, сучка!

В ответ ему прилетела приторная улыбка.

– На чей, его? – Кивок Киары был в мою сторону. Сыпать соль на рану было очень приятно, и мы, расхохотавшись, обнялись. Даже полицейские ушли с ухмылками на губах.

* * *

Крест сожгли в полночь перед зданием мэрии. Люди, которые его возвели, явно умели работать быстро. Учитывая количество киностудий, базирующихся в Бербанке, профессиональных плотников здесь было немало.

Полиции не удалось их поймать. Официальная версия была следующей: трое людей в маскхалатах выскочили из фургона, установили крест, подожгли и тут же уехали. Верилось с трудом, учитывая, что полицейский участок находился через дорогу, но какой теории ни придерживайся, выходило паршиво: либо полицейские нарочно их отпустили, либо настолько не справлялись с работой, что не заметили вовремя, либо вообще были с террористами заодно. Одно другого не лучше.

До прибытия беженцев оставалось всего два дня, и хотя в интернете поднялась буча, никто не ожидал чего-то подобного. Меня разбудили уведомления – телефон обошел ночную блокировку, сочтя их достаточно важными, – и я долго пялился в экран, не зная, что делать. А потом понял. Нужно было пойти туда и увидеть все своими глазами.

На ужин Вилмар готовил бобы, и сон превратил чеснок с дымком в мерзкий привкус, поэтому я бросился чистить зубы, попутно натягивая одежду. Все еще сонный, я задел локтем дедушкин «телефонный столик» в коридоре, опрокинув миску с ключами, ручками, масками и прочей мелочовкой. На грохот в коридор выбрались Милена с Вилмаром; я ввел их в курс дела, показав трансляцию из мэрии, и они тоже отправились одеваться.

Зато не пришлось ехать одному по пустым темным улицам. Свет велосипедных фар скакал по фасадам домов, а тишину нарушал лишь шорох колес и наше дыхание.

На Олив-авеню мы остановились: над холмом за эстакадой клубился дым, подсвеченный красно-синими отблесками мигалок.

– Твою ж мать, – с чувством сказала Милена.

Дело в чем: никто не жег кресты уже очень давно. Я в жизни не сталкивался с подобным. Да никто не сталкивался – ни лично, ни даже через сарафанное радио. Я знал, что несколько лет назад в преддверии выборов Беннет они начали возникать снова – ну и до сих пор вспыхивали единично, когда нацики из какого-нибудь техасского Мухосранска в очередной раз обижались на молодежь.

Но теперь крест горел у здания мэрии в Бербанке.

– Почему его до сих пор не потушили? – спросил я, кивнув на пожарных, которые просто стояли со шлангом в руках.

– Магний, – раздался голос поблизости. Говорил парень примерно моего возраста. Смутно знакомый – может, брат одноклассника? В Бербанке было полно таких вот смутно знакомых лиц. – Набивают им кресты, вот они так ярко и полыхают. И взрываются при контакте с водой.

– Господи.

Парень пожал плечами.

– Зато эффективно, что уж говорить.

– Жесть. – Я отошел подальше. И так не хотелось подходить к этой штуке, а уж зная, что она может в любой момент взорваться и осыпать меня пылающим магнием…

Сжигание крестов – явление старое, но не устаревшее. Пусть я и был белым, пусть и находился в Калифорнии, а не на юге, крест пугал просто до чертиков. Будто обладал своей магией, и далеко не хорошей. Неудивительно, что их жгли. При виде горящего креста все инстинкты так и вопили бежать и не возвращаться.

Пожарные оттеснили нас за барьер, затем сгрузили с пожарной машины большую цистерну с надписью «Огнетушитель порошковый специальный (класс D)» на боку. У цистерны встали двое пожарных в бронированных защитных костюмах, снабженных кислородом, и прикрылись тяжелыми металлическими щитами. С огнем они явно не играли. Вскоре огонь окутало облако дымящейся пены, шипящей и брызгающей при попадании. Через несколько минут крест был потушен.

В наступившей темноте перед глазами заплясали пятна, и я запоздало подумал, что не стоило пялиться на горящий магний. Постепенно шипение угасающего пламени стихло, и воцарилась тишина. В ней раздавалось неровное, судорожное дыхание; обернувшись, я увидел рыдающего темнокожего парня примерно моего возраста. По искаженному мукой лицу рекой лились слезы.

За гримасой боли я не сразу узнал его.

– Дэйв?

Подняв голову, он вытер сопли и стер слезы со щек.

– Привет, Брукс, – прохрипел он. Похлопав по карманам, я отыскал платок, который мама научила меня носить с собой на случай газовой атаки, и протянул ему. Дэйв, поблагодарив меня, высморкался, а когда я обнял его, поддавшись порыву, замер, но в итоге крепко обнял в ответ.

– Ты как, нормально? – спросил я. От него пахло гашишным маслом и хозяйственным мылом.

– А, – сказал он. – Нормально, наверное. – И снова расплакался. Я обнял его крепче. Поймав взгляд подошедших Вилмара и Милены, одними губами прошептал, что все нормально, хотя сильно сомневался на этот счет. Они отошли.

Наконец мне удалось отвести Дэйва к зданию мэрии, и мы сели там на ступеньках. Обняв его за плечи, я слушал, как постепенно выравнивается его дыхание.

– Можем просто помолчать, – сказал я. – Но если хочешь выговориться, я рядом.

Он шмыгнул носом.

– Да я не знаю, что говорить, если честно. Я просто взглянул на этот крест, и меня будто, не знаю, под дых ударили. – Он задумался. – Нет, не так. В самое сердце. – Он вытер глаза и еще разок высморкался, постепенно беря себя в руки. – Черт. Что это за представление такое, а?

– Эм, Дэйв… – начал я.

– Что?

– Да ничего, просто… сам понимаешь, горящий крест, а ты…

– Ну да, это понятно. Бабушка с дедушкой мне об этом рассказывали, да и родители тоже. Но для меня это были просто страшилки. Я понимаю, расизма до сих пор хоть отбавляй, но Клан? Твою мать, да это как огров из сказки бояться! На дворе 2036-й, не 1955-й. Ну, видимо, до сих пор вот остались.

– Да, видимо. Если честно, не представляю, каково сейчас тебе, но когда я увидел горящий крест… впечатление он оставляет, конечно, серьезное. В худшем смысле слова. Ну для того он и нужен, согласись? Запугать.

– Да уж. – Он встал, отряхивая ладони. – Я постираю и верну, – сказал он, махнув зажатым в кулак платочком.

– Оставь себе, у меня их много. Проводить до дома?

– Я ночую у Армена. Поэтому и успел сюда добежать. – Армен жил с мамой на соседней от мэрии улице, но место в школе Берроуз получил по отцовской прописке.

– Уверен? Могу подкинуть, не далеко.

Он покачал головой, вытирая ладони о штаны. Печально мне улыбнулся.

– Не надо, Брукс. Дойду уж. Спасибо. Платок потом верну.

– Не надо.

– А, точно, ты же сказал. – Он отошел, а потом оглянулся через плечо. – Спасибо, Брукс.

– Береги себя, Дэйв. – Он ушел, держась подальше от обугленных останков креста. Толпа к этому времени почти разошлась, но Милена с Вилмаром меня дождались и сейчас подошли с велосипедами. Вилмар катил заодно и мой.

– О, а я про него забыл. – Я оставил велосипед на стойке и отошел от него, заметив Дэйва.

– Ничего. Как он, держится? – Вилмар дернул подбородком с ямочкой в сторону Дэйва.

– Типа того, – ответил я.

Мы проводили удаляющегося Дэйва взглядом и снова посмотрели на тлеющий крест.

– Жесть, – сказала Милена. – И такое бывает. Который час?

Вилмар потер рукав со встроенным дисплеем.

– Два ночи. Хорошо, что мне завтра не на работу.

– Я думал найти что-нибудь по гарантии занятости, – сказал я, – но, наверное, займусь лучше домом.

Несмотря на то что мой план передать дом под застройку лишал Милену и Вилмара дешевого жилья, они полностью меня поддержали. Втайне я даже немного обиделся, что они не рвались остаться моими сожителями – потому что в еще большей тайне боялся, что они дружат со мной только из-за дома, который мне повезло унаследовать.

– Зато мне завтра на работу, – сказала Милена. – Устанавливаем солнечные панели в школе Стивенсона, новенькие батареи поставим.

– Богоугодным делом занимаешься, Милена, – усмехнулся Вилмар. – Так, хочу пирог. Брукс, пойдем в «Чили Джонс»?

И мы пошли. Купили себе булочки с чили из индейки и заели их лимонным пирогом, любуясь граффити с изображением любимого пейзажа настоящего Чили Джона и споря, где он находится – в Сьеррах или в Висконсине, где в 1913 году открылся первый «Чили Джонс».

А по пути домой, набив живот горячим чили и пирогом с лимоном, я вспоминал, как переживал, что не нравлюсь Милене и Вилмару, и думал о том, насколько глупой была эта мысль. Бербанк был моим городом, здесь жили мои люди, и все мы готовы были встать друг за друга горой.

* * *

На следующий день я проснулся с мыслью, что от оружия нужно избавиться. И, пожалуй, от золота тоже. Нельзя было хранить их дома, пока в городе всякие чокнутые сжигали кресты. В полицию я обращаться тоже не собирался. Дедушкины друзья служили что в Бербанке, что в Лос-Анджелесе, и все знали, сколько среди копов республиканцев. А еще я сомневался, поверят ли мне, если я скажу, будто только сейчас наткнулся на тайный схрон деда.

И я точно знал, где мой секрет никто не найдет.

Чтобы понять, как разобрать автоматы, пришлось посмотреть парочку видео, зато так они прекрасно поместились в самый большой мой рюкзак вместе с рулоном плотной пленки и мешками для мусора. Дедушкина кладовка была буквально набита сверхпрочным бессмертным полиэтиленом: запасы со времен, когда его начали снимать с производства.

Возможно, стоило смазать оружие маслом, как делали герои в книжках, но я решил, что это уже перебор. Мне его в Бербанке прятать, не в джунглях Бирмы. Лямки рюкзака и без того едва выдерживали.

Опустевший схрон производил странное впечатление – просто унылое потрескавшееся углубление, в котором дедушка хранил свои самые ценные вещи. Я огляделся, думая, что можно туда положить, но не заметил ничего подходящего. Тогда взгляд упал на стопку одежды, сложенную поверх комода. Все, что больше не подходило мне по размеру или износилось, но было жалко выкидывать. На самом верху лежало мое детское одеяльце. Единственное, что осталось у меня от родителей, единственное, что было со мной, когда меня эвакуировали из Канады и отправили к дедушке, последний драгоценный остаток мечты, за которой гнались мама с папой.

Я взял его и принюхался, как делал всегда, но оно больше не пахло ни родителями, ни тем страшным путешествием, что мне довелось пережить. Его давно постирали. И все же стоило мне уткнуться лицом в потрепанную мягкую ткань, как старые запахи всплыли в памяти снова. Разгладив одеяльце, я положил его в тайник и закрыл люк. Моя главная ценность, оставленная в самом надежном месте. Самое то.

Закинув рюкзак на спину и усадив задницу на велосипед, я поехал в сторону места, где прошел оползень. Была середина дня, погода стояла пасмурная и туманная, и я моментально вспотел. Пока взбирался на холм, переключившись на самую медленную передачу, спина взмокла настолько, что складывалось ощущение, будто футболка с рюкзаком могут в любой момент соскользнуть. Бутылка воды, которую я с собой прихватил, опустела еще на середине холма. Голова кружилась – раньше влажность в Бербанке редко переваливала за пятнадцать процентов, но сегодня стремилась ко всем семидесяти пяти, причем третий раз за месяц.

Затопленный участок был до сих пор огорожен. Стены из мешков с песком просели: вода из них потихоньку испарялась. Оставив велосипед у забора, я огляделся. Никого не было – ну, помимо миллиарда комаров. Обычно я таскал с собой кучу средств от насекомых, но все они были в простом рюкзаке, а большой я обязательно разбирал и стирал после походов. Оставалось только отмахиваться от комаров, стирать с бровей соленые капли и стараться не думать о зашкаливающем уровне собственного идиотизма.

Старый септик нашелся не сразу – спасибо бесконечным нагромождениям срезанных заборов и развалившихся стен из мешков. Пришлось полчасика попотеть, но я все же добрался. На дне обнаружилась застойная лужа; я наклонился заглянуть в нее, и навстречу мне из воды поднялась туча комарья, которого я сразу же наглотался. Утешала лишь мысль, что никакой идиот помимо меня сюда не полезет, а значит, и спрятанное не найдет.

Дыша через нос и стирая с лица ручьи пота, я плотно завернул оружие и золото в полиэтилен, затем засунул в двойные мусорные пакеты и уложил на дно цистерны. Сверху я накидал полусухие пакеты с песком, а потом завалил септик булыжниками и прикрыл еще одним слоем мешков.

Поднявшись, чтобы оглядеть результаты труда, я вдруг покачнулся. Голова закружилась, и мгновение спустя я обнаружил, что сижу на земле. Я попытался вспомнить симптомы солнечного удара, но не смог, и задумался, а не симптом ли это сам по себе.

А, ладно. Если у меня солнечный удар, нужно поскорее добраться до тени и выпить холодной воды. Я поднялся на ноги, пошатываясь, и сел на велосипед. Допил последний оставшийся в бутылке глоток воды, закрепил ее на раме и поехал вниз.

«Ну, хоть не в горку», – подумал я и постарался отвлечься, вспоминая ближайшие магазины и кратчайший путь к ним, а заодно раздумывая, чего бы холодненького мне там купить. Я уже почти остановился на комбуче со вкусом лакрицы (и слоганом «Лучше, чем вы думаете!»), как вдруг осознал, что вот-вот врежусь в группу людей.

Я придерживался дорожек и переулков, пролегающих за домами, на автомате объезжая забытые на улице хоккейные сетки, переполненные стоки и наглых котов, но этих трех человек не замечал до последнего. Я попытался затормозить о землю ногой, крутанул руль в сторону и в итоге умудрился избежать столкновения со всем, кроме земли, о которую треснулся довольно сильно: нога оказалась зажата между велосипедом и потрескавшимся асфальтом, а голова мгновением позже отскочила от твердой земли.

Велосипед с меня сняли, и три человека склонились надо мной с озабоченным выражением лиц.

– Лучше не двигайся, – посоветовал один из них. Другая вытянула перед собой руку.

– Сколько пальцев показываю?

Плывущее зрение прояснилось.

– Три, – ответил я.

– Хорошо, – сказала она. – Открой глаза пошире, на зрачки твои посмотрю. – Я послушно распахнул глаза, которые она проверила, а потом осторожно ощупала меня с ног до головы в поисках переломов. – Ну, дружище, жить вроде будешь, но если хочешь – давай вызовем тебе «Скорую», попросим забрать на носилках?

– М-м, – сказал я. Приподнялся на локтях, что было паршивой идеей, но я не ожидал, что грохнусь так сильно. – Не надо. Простите, сам виноват. У вас нет с собой холодной воды?

Мне помогли сесть и протянули дорожную бутылку теплой застоявшейся воды, но это было лучше, чем ничего. Усилием воли я сдержался, чтобы не пить слишком быстро.

– Простите, пожалуйста, – повторил я, сделав пару приличных глотков. – Я сам виноват, правда. Слишком мало воды взял и схлопотал солнечный удар.

– Ничего, – сказала девушка. – Велик в порядке, ты жив, мы живы. Я Ана-Люсия, а это Хорхе и Эсай. – Она протянула руку, и мы стукнулись локтями сначала с ней, а потом с ее спутниками.

Только сейчас, присмотревшись, я заметил поношенную одежду этих людей, серую от дорожной пыли, и большие рюкзаки за спинами, прорехи в которых были наскоро залатаны изолентой и нитками. Сами они выглядели не лучше: опаленная солнцем кожа, взъерошенные волосы, грязные ногти.

– Вы те самые беженцы? – выпалил я.

Они переглянулись.

– Мы беженцы, – сказала Ана-Люсия. – Но не уверена, что «те самые» беженцы.

– Ну, из каравана Техачапи? Который идет в Бербанк? Не, я понимаю, что мы сейчас в Бербанке, но все-таки…

– Это мы, – подтвердила Ана-Люсия. Только сейчас я заметил настороженность в направленных на меня взглядах.

– Обалдеть! – сказал я. – Блин, простите, не хотел напугать. Я так рад с вами встретиться! – Я раскинул руки. – Добро пожаловать в Бербанк! Серьезно!

Они явно пытались понять, издеваюсь я или нет.

– Серьезно, – повторил я. – Мы с друзьями давно вас ждем. Мы обожаем Бербанк и хотим показать, какой это замечательный город.

Ана-Люсия склонила голову набок. Она была старше меня, за двадцать пять, и источала ту же ауру лидера и организатора, что и Киара. Конечно, внешне они отличались (Ана-Люсия была латиноамериканкой, а Киара – чернокожей), но я видел у Киары такой же взгляд, каким смотрела на меня сейчас Ана-Люсия.

– Слушай, кхм…

– Брукс, – представился я. – Брукс Палаццо. – Нехарактерно для себя я протянул руку. Усмехнувшись, она сняла болтающийся на рюкзаке антисептик, протерла руки и ответила крепким, мозолистым, но холодным и скользким от антисептика рукопожатием.

– Ана-Люсия Аларкон, – сказала она. – Приятно познакомиться, мистер Палаццо.

Я моргнул – на веко упала капля дождя, крупная и горячая. Еще больше забарабанили по одежде Аны-Люсии и ее спутников. Среди холмов зарокотал гром.

– Черт, – сказала Ана-Люсия, сбросила рюкзак и достала из бокового отделения дождевик. Ее друзья тоже поспешно одевались. – Черт, – повторила она, когда дождь усилился. Я только обрадовался, но боялся, что уже произвел не лучшее впечатление.

– Вы никуда не торопитесь? А то я живу тут в получасе ходьбы – не в горку! – и до сих пор не обедал.

Они переглянулись. Дождь нарастал.

– Большое спасибо, – сказала Ана-Люсия.

* * *

Ана-Люсия безапелляционно заявила, что готовить будут они, а меня отправила принимать душ и переодеваться. Я, в свою очередь, убедил ее не трогать собственную провизию и воспользоваться едой из моего холодильника, раз уж я сам их к себе пригласил. На этом мы и сошлись.

Пятнадцать минут спустя я уже сидел на кухне и запивал холодным кофе шикарные горячие бутерброды с сыром, больше напоминающие иллюстрацию из меню.

– Как ты их так поджарил? – спросил я, хрустя золотистой корочкой.

– Что, нравится? – спросил Эсай. У него не хватало переднего зуба, отчего он напоминал дружелюбно ухмыляющегося пирата.

– Стебешься? – спросил я, пытаясь не накрошить. – Обалденно же вышло!

– Мамин секретный рецепт, – сказал Эсай.

– А, – отозвался я. – Ну, раз секретный…

– Да расскажет он, – вмешалась Ана-Люсия. – Не такая уж это и тайна. Да, Эсай?

– Попробуй угадать, – предложил он.

Я прыснул, все-таки накрошил на весь стол, и они тоже расхохотались. Проглотив, я запил бутерброд кофе.

– Сначала поджарить булку, потом положить сыр?

– Не-а.

– Добавить побольше масла?

– Не.

– Хм… – Я оглядел кухню, что следовало сделать в первую очередь, и заметил на столешнице банку. – Майонез?

Трое беженцев рассмеялись.

– Ага, он самый! Вместо масла. С ним сразу все золотистое и хрустящее, – сказал Эсай. Захрустел своим бутербродом. Я захрустел своим.

– Как же вкусно, – сказал я. – Вот поэтому я и люблю все это, – я жестом указал на них, на себя, на их рюкзаки. – Культурный обмен!

Они рассмеялись, но на этот раз немного натянуто.

Ана-Люсия вытерла рот бумажным полотенцем.

– Сам же понимаешь, что не все так считают. – Она достала телефон и коснулась пальцем экрана. – Вот эти ребята, например.

Я пролистнул ленту. Там творился ад. Настоящий. Угрозы расправы. Сливы личных данных. Скриншоты с других устройств, где было видно, сколько еще людей получили угрозы. Угрозы изнасилования. Угрозы изнасилования, направленные на детей. Угрозы расправы, направленные на детей. Подписи в стиле «Патриот Бербанка» или состоящие из эмодзи с логотипом Карателя и флагами США. Я все листал и листал, но постам не было конца.

– Да это точно боты, – сказал я. – Или какой-то псих днями и ночами написывает с десяти аккаунтов. В Бербанке всего сто пятьдесят тысяч жителей! Они же не все нацисты!

– Только некоторые, – сказала Ана-Люсия, нажимая на текстовый пост о расовом смешении и демографической замене.

– Только некоторые, – согласился я. – Господи, ненавижу нацистов.

Эсай фыркнул.

– Ну ты даешь, чувак.

Я рассмеялся.

– Извини. Их все ненавидят, но они меня так задолбали.

– Ничего, скоро вымрут, – сказал Хорхе. Он редко подавал голос, но слова его всегда были вдумчивы и серьезны.

– Вымрут? – спросила Ана-Люсия. – Или наделают новых?

* * *

Я достал пиво, и мы сели на заднем дворе. Оказалось, что их компания – разведчики каравана, которые пришли вперед узнать, насколько серьезны угрозы. Когда я спросил, где они планируют остановиться на ночь, они сказали, что разобьют лагерь в лесу за городом. Тогда я написал Вилмару и Милене, чтобы заручиться их согласием, и предложил Ане-Люсии со спутниками поставить палатки у меня во дворе.

Мы сели жарить тофу, соевый сыр и сладкий картофель, а к этому времени как раз подоспели друзья. Милена достала гитару, Хорхе – губную гармошку, и оказалось, что у Аны-Люсии просто потрясающий голос.

– Какая красивая песня, – сказал я, когда мы закончили горланить «Y te vas, y te vas, y te vas».

– Хосе Альфредо Хименес, – сказала Ана-Люсия. – Моя двоюродная бабушка вышла за мексиканца, и они постоянно его включали. Сама песня ни о чем, но петь ее очень весело. – Она отхлебнула пива. – Была б моя воля – увела бы караван в Мексику.

– На границе жопа, – заметил Вилмар, рыгнув.

– Особенно для сальвадорцев, – согласилась Ана-Люсия. – Они нами детей пугают, когда те есть отказываются, особенно после того, как до них добрались русские. – Я отложил это на будущее. Насчет русских ходило много всяких теорий, и я на собственном опыте убедился, что лучше не заводить о них разговор, если не хочу забрести в дебри самых безумных заговоров.

– Это да, – сказала Милена, – но я слышала, что белых сейчас тоже не особо пускают. Надоело, что в медпомощи постоянно отказывали.

– Да они языка не знают, – сказал Эсай, и мы рассмеялись.

– Что есть, то есть, – сказал я и перешел на испанский: – Мои друзья-армяне говорят по-испански лучше меня, – и мы снова расхохотались.

Перед сном мы помогли им с палатками и закинули вещи стираться. После этого я пошел на кухню попить, где наткнулся на Милену, которая несла стакан в комнату.

– Классные ребята, – сказала она.

– Согласись, да?

– Хорошо, что ты их привел. Поскорее бы остальные тоже пришли. Нашему городу не помешает хороший пинок.

На ум пришли дедушкины друзья.

– И не говори.

К нам подошел Вилмар в домашних штанах и футболке. В уголке его губ виднелось пятнышко зубной пасты.

– Но жилья, конечно, вообще не хватает. Нам бы еще пятьдесят койко-мест раздобыть.

Я поглядел на них.

– Слушайте, можете отказаться, конечно, но я тут подумал: у нас большая лужайка перед домом, да и задний двор просто огромный, мы ими практически не пользуемся, а ребята Аны-Люсии и так в палатках живут… Купим пару биотуалетов, организуем полевую кухню, и…

– Ты. Просто. Гений, – сказал Милена, а Вилмар рассмеялся.

– Мне скоро обратно на фабрику, так что мой голос вряд ли учитывается, но я все равно «за». Когда вернусь в Мохаве, можете и комнату мою кому-нибудь передать.

Я хлопнул в ладони, пританцовывая на месте. Осталось только дождаться завтрака и сообщить новости Ане-Люсии, Эсаю и Хорхе.

Глава 3
В кандалах

Эсай с Хорхе пришли от идеи в полный восторг, а Ана-Люсия тут же спокойно отправилась измерять двор, чтобы понять, где будет лучше всего разместиться. Милена написала об этом в группу, и народ потянулся ко мне с одеждой, крупами, фильтрами для воды и прочими полезностями для полевой кухни.

Ана-Люсия, Эсай и Хорхе отправились встречать караван, а через какое-то время в дверь позвонили. Камера показала Кеннета и Деррика, и я застонал: выглядели они вне себя от злости. Я подумал, не выключить ли звонок, но они продолжали трезвонить, и я решил, что лучше с ними поругаться, чем оставить бушевать у меня на пороге.

Но я все равно прикрепил на футболку камеру и оставил мигать красным, сразу показывая: ведется запись. Потом открыл дверь.

– Скажи мне, что это неправда, – буквально накинулся на меня Деррик. На его лбу и шее выступали вены, и я едва не отшатнулся, но все же сдержался.

– Деррик, Кеннет, какая встреча.

– Ну-ка пусти нас. – Просьбой даже не пахло.

– Нет, Деррик, не пущу.

Кеннет поморщился.

– Да ладно тебе, Брукс, зачем ссориться на глазах у соседей. Мы столько лет дружим с твоей семьей…

– Вы дружили с моим дедом. Моим покойным дедом. Подозреваю, отца вы своим другом не считали. Мать вот точно не считали. И мне ты не друг, Кеннет. А Деррик мне просто не нравится.

Кеннет поморщился снова, а Деррик фыркнул.

– Скажи мне, что это неправда, – повторил он.

– Это неправда, – сказал я. – До свидания. – Я попытался закрыть дверь, но Деррик подставил ногу.

– Ты серьезно превратишь дом в лагерь беженцев? – спросил он.

– Как быстро разносятся слухи. – Я посмотрел ему в глаза. Несмотря на возраст, он был крепким мужчиной, а его ноздри раздувались, как у мультяшного быка.

– Да кто тебе позволил!..

– Заткни хлеборезку, Деррик, – посоветовал я. – Вы с друзьями только и делаете, что твердите о неприкосновенности частной собственности. Так вот, дедушка оставил дом мне. Это моя частная собственность. Если я захочу узнать твое мнение о том, что мне с ним делать и кого впускать жить, я обязательно приду и поинтересуюсь лично.

– Хочешь деда предать, Брукс? А как же дело всей его жизни, как же город, который тебя приютил? Их ты тоже предашь? Ты не можешь так поступить. Я очень уважал твоего деда, не этому он тебя учил…

– Заткнись, Деррик. Я вроде уже говорил, что этот дом снесут под застройку, и чем быстрее я этого добьюсь – тем лучше. Искренне надеюсь, что так поступят со всеми участками на этой улице, чтобы приютивший меня город мог приютить намного больше людей. Моих соотечественников, американцев, людей, которым не повезло лишиться дома и у которых хватило мужества добраться сюда. Вот так я чту память своего деда, Гитлер ты недоделанный, – разгребаю все жалкое говно, которое он успел наворотить за восемьдесят лет своей жалкой жизни на этой умирающей планете.

Деррик замахнулся, но Кеннет успел перехватить его и оттащить подальше, прижав руки к бокам со спины.

– Мелкий засранец, – выплюнул Деррик, брызжа слюной. – Очень советую подумать, что ты творишь. Знаешь, что бывает с людьми, которые продают соседей? Никакие дружки-антифа не помогут! Быть членом общества – значит пользоваться его привилегиями, а такими темпами никаких привилегий у тебя не останется. Хорошенько подумай, что это значит.

– Господи, – сказал я, наслаждаясь ситуацией, несмотря на участившийся пульс. – Ты еще и антифашистов приплел, серьезно? А космических лазерных установок Сороса не боишься? – А потом, не сдержавшись, добавил: – Вот Общество Сороса обрадуется, когда я передам им то, что нашел у дедушки в спальне. Ух, как обрадуется.

И, черт, лицо Деррика надо было видеть. Он побелел, потом покраснел, потом побагровел. Захлопал ртом, как рыба, а я перевел взгляд на Кеннета, который пялился на меня в тихом ужасе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Боггл (англ. Boggle) – настольная игра, в которую играют обычно два человека, составляя слова из имеющихся у них букв и записывая их на бумаге.

Вернуться