Татьяна Юрьевна Степанова
Занавес памяти

© Степанова Т. Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

В коллаже на обложке использован фрагмент иллюстрации: © Allyana Hirsbrunner / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

* * *

Татьяна Степанова – подполковник полиции, потомственный следователь с престижным юридическим образованием, поэтому в ее книгах следствие ведут профессионалы.

Из-под пера автора вышло 50 романов, проданных суммарным тиражом более 8 миллионов экземпляров.

Права на издание детективов Татьяны Степановой проданы в Германию и Польшу.

По книгам«Готическая коллекция»и«Темный инстинкт» сняты телевизионные фильмы.

Главную роль в последнем исполнила Любовь Казарновская. Романы писательницы позволяют читателю побывать в литературной «комнате страха».

Таинственные убийства, почти осязаемая атмосфера преступления, томительное и тревожное ожидание чего-то неведомого, пугающего…

Глава 1
Лицом вниз

Лес – древний, первобытный, загадочный, темный – покрывал ковром оба берега реки. Теплая золотая осень без дождей сначала иссушила лес, заставляя его жаждать, но затем милосердный ливень напитал его влагой и новой жизнью. По утрам, в полдень, на закате лес наполняли гомон и пение птиц, готовившихся к отлету в южные края. Птицы стаями кружили и над широкой излучиной реки, над мысом, облюбованным местными рыбаками и приезжими дачниками.

В девственном лесу, не ведавшем топора дровосеков, осень щедрой кистью расписала кроны вековых деревьев золотом и багрянцем, оставив среди буйства красок обширные острова малахитовой хвои. Бурые узловатые стволы напоминали частокол. Кустарник пестрел алыми спелыми ягодами. Лес подступал к реке на берегу, пляжа не существовало. Лишь узкая полоса мокрой глины, на нее неспешно, лениво накатывали волны.

Протяжный басовитый гудок…

Мимо проплывала баржа.

Речной трудяга – грузовоз.

Баржа шла к небольшой пристани.

Где-то там… вдалеке.

За мысом.

Лес на одном из берегов пронзала разбитая проселочная дорога. Ее проложили много лет назад от карьера, находившегося рядом с рекой. Когда-то по ней грохотали самосвалы и бульдозеры. Но карьер давно закрыли, и дорога обезлюдела. Лес возле карьера облысел и поредел, в чаще мелькали прогалины. Словно рана зиял овраг. Когда шли дожди, его почти до краев наполняла вода, и он превращался в мутный пруд.

Речные утки никогда не плескались в нем. Кажется, они чего-то боялись.

И почва здесь была иной, отличной от окрестных земель.

Овраг для могилы не годился.

Ливни и потоки воды заставили бы тело всплыть на поверхность. Поэтому для мертвеца пришлось копать яму.

Труп был абсолютно голым.

Уложенный в могилу лицом вниз, он будто вгрызался в почву зубами оскаленного черепа с вымазанными мокрой глиной клочьями спутанных волос.

Гудок на реке…

Мимо дремучего леса и тайной могилы проплывал двухпалубный пароход – последний, под занавес закончившегося туристического сезона.

В свинцовой воде клочьями ваты отражались облака. Над мысом кружили голодные чайки.

Ширь и простор…

Во тьме склепа из жирных личинок вылуплялись полчища новых насекомых. Смерть порождала жизнь.

Зло служило колыбелью… Добру?

Или чему-то еще?

Столь же древнему и страшному, как дремучий лес и царствующая в нем даже солнечным днем неизбывная тьма.

Глава 2
Овощечистка и ножницы

Когда-то давно…

Облачное хранение памяти

За окном чирикали воробьи, укладываясь спать. Солнце клонилось к закату. Его багряные лучи волшебным образом превратили воду в небольшом аквариуме на подставке в жидкий прозрачный изумруд со скользящими внутри золотыми рыбками. Они поднимались к поверхности воды и жадно пожирали корм, заботливо насыпанный чьей-то щедрой рукой.

Но мальчик на рыбок не глядел.

Все его внимание было приковано к мужчине: тот шагнул к столу, повернулся спиной к мальчику и заслонил от него умирающий закат в окне.

– Надо отвечать за свои поступки, – назидательно произнес мужчина.

Мальчик молчал.

– Согласен со мной? – спросил мужчина.

И вновь не получил ответа.

– Ты же умный, – продолжил мужчина. – И я тебя считаю умным. И все тебя считают умным.

Нет ответа.

Мальчик пристально смотрел на два предмета, лежащие на краю стола: овощечистку и ножницы.

Овощечистка – обычная, с оранжевой пластиковой ручкой и двумя лезвиями, подобных кухонных приспособлений полно в супермаркетах. Ножницы – канцелярские, с толстыми черными удобными ручками и широкими острыми лезвиями, способными резать все, начиная от бумаги и заканчивая толстым картоном и электрическими проводами.

– Лгать некрасиво, – со вздохом констатировал мужчина и обернулся. – Настоящие… четкие, правильные пацаны никогда не лгут. Ты ведь у нас четкий, правильный?

Мальчик поднял на него мутный взор.

Мужчина возвышался над ним, скорчившимся на стуле, и тоже внимательно разглядывал – его сырую одежду в бурых потеках. Его вспотевшее чумазое лицо. Его руки.

– Фокус-покус! – объявил он и сделал цирковой жест.

В его руке оказалось зеленое яблоко – сочное, крупное. Он забрал со стола овощечистку, приложил к кожуре и слегка нажал.

– Штучка-дрючка-закорючка. А полезная в хозяйстве! – поделился он и начал очищать яблоко.

– Острая словно бритва, – пояснил он мальчику, вперяясь в него тяжелым пронзительным взором. – Два лезвия.

Он орудовал овощечисткой мастерски, вертя яблоко – зеленая лента кожуры вилась длинным серпантином, не обрываясь.

Мальчик завороженно наблюдал. В глазах его застыло странное выражение: смятение, недоумение, почти благоговение, покорность, ужас…

– Кожура плотная, грубая, – пояснил мужчина. – А под ней все мяконькое, животрепещущее… Кожа – она ведь и есть кожа. И у фрукта, и у нас с тобой. А?

Он остановился. Показал овощечистку в своей правой руке и…

Резким жестом провел ее парными лезвиями по тыльной стороне левой кисти, сжимавшей яблоко. На загорелой коже сразу возникли две алых полосы.

– Чуть-чуть нажал, – медленно, словно в раздумье, произнес мужчина. – Немножко посильнее, и кровью набухнет порез.

Он вернул овощечистку на край стола. Взял ножницы. Показал их.

– Хорошо наточенные, – объявил он. – Кромсают, отсекают. Режут по живому.

Щелк!

Мальчик отпрянул, сжался в комок на стуле. На секунду даже зажмурился. Но затем открыл глаза.

Щелк!

Мужчина обрезал ленту зеленой кожуры яблока. Она упала к его ногам.

– Сколько раз тебе, наверное, твердили: «Лгать нехорошо. Позорно», – сказал мужчина. – Десять? Сто раз?

Нет ответа.

Мальчик не отрывал взора от его свежих порезов.

Опустил глаза долу.

Яблочная кожура на полу.

Мужчина наступил на нее ногой. Раздавил.

– Руку протяни, – попросил он.

Мальчик не пошевелился.

– Я кому сказал? Ну?! – Мужчина слегка повысил голос: – Руку сюда! Правую. Ты же не левша. Ладонью вверх!

И ребенок подчинился. Подобно загипнотизированному сомнамбуле.

Мужчина вложил ему в руку очищенное яблоко, испачкав ладонь липким соком.

Пальцы мальчика дрожали. Застыв в ступоре, он продолжал сидеть с вытянутой рукой с яблоком.

– Кушай яблочко, гаденыш, – словно хищник из «Красной Шапочки», широко и победно улыбнулся мужчина. – Жуй!

Мальчик поднес очищенное яблоко ко рту.

– Лады. Ты ж голодный. Ешь. – Мужчина сочувственно вдохнул. – Десерт беседе не помеха. А вранье не выход из сложившейся ситуации.

Мальчик послушно укусил яблоко. Ощущая его медовую сладость, он глядел на ножницы, которые мужчина продолжал сжимать в кулаке.

Глава 3
Ревность

Когда-то давно…

Облачное хранение памяти

Самая яркая картина из его малолетства. Ему пять. Отец еще жив. Вскоре он умрет от передозировки. «Скорая помощь» окажется бессильной – отец скончается на руках врачей в квартире матери, так и не успев за все проведенные совместно годы с ней официально расписаться.

Но сейчас отец жив и здоров. Весел, оживлен, разговорчив и одновременно внутренне сосредоточен: впереди у него вечерний спектакль. Он сам забирает пятилетнего сына из детского сада. Тот недалеко от филиала Малого театра. Они вдвоем пробираются через паутину кривых безлюдных переулков Замоскворечья, и отец по пути рассказывает ему: «В желтом особнячке коптил небо жадный купец, он поймал на Оке золотую рыбку, сварил из нее уху, но золотая рыбка даже вареная наказала его». «А в доме с колоннами обитал один чувак прикольный – он писал памфлеты и стал прототипом другого чувака, кричавшего: „Карету мне, карету!“»

Он слушает отца с упоением. Он не знает слова «памфлеты», но уже знаком со словом «чувак». Отец его – молодой, высокий, красивый – похож на принца в байкерской куртке. В ухе у него по тогдашней моде стальная серьга с жемчужиной.

Они добираются до филиала Малого театра, попадают внутрь через служебный вход, и отец ведет его по коридору в свою гримерку. Он делит ее с двумя другими актерами, но они в сегодняшнем спектакле не заняты. Пьеса называется «Лес». Спустя годы он, повзрослев, делает для себя вывод: в тот вечер давали именно «Лес» Островского, и отец играл в нем бывшего гимназиста и любовника капризной стареющей барыни.

Отец переодевается и гримируется перед зеркалом сам. А он… он сидит на стуле, болтает ногами и уплетает пирожок с яблоками, купленный отцом по пути в театр. Он всегда голодный и не прочь поесть! После звонка для актеров в гримерку входит пожилая билетерша и с рук на руки принимает его, пятилетнего, у отца перед выходом на сцену.

Билетерша сначала поит его чаем с вареньем в комнате для персонала. А после третьего звонка для зрителей ведет за руку через опустевшее фойе и благоговейно останавливается перед мраморным бюстом кудрявого ухаря в рубашке а-ля Байрон. Бюст корифея Малого театра Хрисанфа Блистанова – великого романтического трагика. Ему он, маленький Блистанов, приходится по отцу праправнуком. Именно поэтому к нему в театре и в его филиале особое отношение. Кровь! Порода! Традиции! Живая история! И отцу его многое позволено из-за громкой фамилии. Даже его тайные пороки. Даже серьга жемчужная а-ля Вермеер в ухе.

Театральный зал наполовину пуст. С верхнего балкона он вместе с билетершей созерцает первое действие «Леса». Ему, малолетке, скучно, взбадривается он, лишь когда на сцене появляется отец. А в паузах он размышляет о матери. Она не пришла в садик его забрать. Мать является лишь к окончанию спектакля. Ждет их у служебного входа. Мать, по обыкновению, сутки пахала в своей полиции. Она приезжает к театру без формы, «по гражданке»: сильно накрашенная, на высоких каблуках и в джинсах-скинни, всеми силами старающаяся выглядеть круто и сексапильно. Она тщится превзойти прелести «актерок» и прочих девиц – от фанаток-поклонниц, осаждающих отца, до пьяных проституток из ночных баров, где он частенько зависает надолго. По меткой исторической пословице прапрадеда-корифея: «Бегает от дома, точно черт от грома».

Две полоумных фанатки (одна даже с букетом) караулят отца у служебного входа и в тот памятный вечер. Кидаются к нему – вроде за автографом, одна сует букет и… буквально вешается ему на шею – бесстыдно и пылко.

– Ты чего к нему лезешь? – кричит ей мать, быстро подходя к ним.

– Да пошла ты! – Фанатка прижимается бедрами к отцу, пытаясь его поцеловать, вроде в щеку. Но целит в губы, оторва!

У отца заняты обе руки: правой он крепко держит сына, а в левой – букет роз с напиханными туда записками с телефонами фанаток (сотовые в те времена еще большая дорогая редкость). Мать вырывает у него букет роз и тычет им фанатке в лицо:

– В морду тебе! В харю цветочки! Отвали от него, потаскуха!

Мать ревнует отца безумно, страшно. Страстно! Громко! Она забывается и ведет себя неприлично. Недостойно офицера полиции, пусть и «в свободное от исполнения служебных обязанностей время».

«О ревность, ты яришься и кипишь! И словно хищный лев алкаешь крови!» – возвещал некогда со сцены корифей Хрисанф Блистанов.

– Сука! Да ты сама отвали! – визжит вторая фанатка.

– За оскорбление – статья! Еще слово – и в «обезьяннике» у меня насидишься! – Мать выхватывает из кармана косухи «корочку» и сует под нос фанатке. Швыряет на тротуар букет роз. Топчет его.

Фанатки мигом отшатываются от отца.

– Не связывайся с ментовкой, – шипит одна фанатка другой. – Мы ж и виноваты останемся!

Они почти бегом несутся к Садовому кольцу. Одна вдруг останавливается, оборачивается и орет:

– Подавись своим нариком! Кому он нужен? Ни в одном сериале не снялся, лузер!

У матери злое лицо в тот момент. А он, маленький, напуган скандалом. Отец, источник всех несчастий, берет его на руки. И одновременно машет проезжающему такси. В машине мать и отец молчат. Мать – гневно, отец – с виноватой кривой усмешкой. В тесной «двушке» на окраине, доставшейся матери от ее родителей, отец сажает его на кроватку и просит раздеться самостоятельно. Родители уходят в комнату и закрывают дверь.

Голоса… Мать кричит… Звук пощечины… Отец что-то тихо бормочет в ответ…

Он, пятилетка, уже давно приучен раздеваться и одеваться сам. Но обожает, когда мама ему помогает. Надевает рубашку, вязаную кофточку, курточку. На голову – теплый шлемик с ушками. Опускается на колени и зашнуровывает крохотные ботинки. А зимой мама надевает ему комбинезон-пуховичок – валяться в сугробах. И натягивает варежки, целуя каждый его пальчик.

Мама, когда не ревнует отца к «потаскухам» (она называет их порой и совсем непечатно, если ей кажется, что ее никто не слышит), сущий ангел. Ему, своему сыну, она дарит любовь и заботу. И тепло… и нежность.

Но сейчас он в комнате в полном одиночестве. Ему опять скучно и неуютно. Уже поздно, и его клонит в сон. И одновременно тянет плакать и ныть. Он спрыгивает с кроватки и бредет к закрытой родителями двери, дергает за ручку, но изнутри дверь подперли стулом.

Всхлипывание… вздох… Мать плачет?

Стул чуть отодвигается, и он заглядывает в щель.

Мать и отец, сплетенные, на полу у дивана. Темные густые волосы матери разметались по вытертому коврику… Они совершенно голые оба. В комнате горит яркий свет. И он, пятилетка, долго наблюдает за родителями.

А затем возвращается к себе и ныряет в кроватку. Поворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Странное чувство охватывает его…

Он завидует отцу.

Не полностью понимая смысл увиденного, он тем не менее желает оказаться на месте отца.

Повзрослев и превратившись в молодого мужчину, он всегда в размышлениях о тех событиях убегает сам от себя: «К черту, к черту, пофиг, пофиг…» И одновременно задает вопрос: он ревнует лишь мать? Или всех понравившихся ему женщин?

А в тот вечер… уже ночью отец (облаченный в махровый халат) является к нему, удивляясь:

– Не спишь до сих пор? Ну даешь, старик! Сказку почитаем?

Он, повернувшись в кроватке, недовольно отпихивает отца от себя. И заявляет мятежно:

– Ты плохой!

– Я? – удивляется отец. Жемчужная серьга его в ухе мерцает, на шее – след алой помады. Он до боли смахивает сейчас на принца из «Десятого королевства», они недавно смотрели его всей семьей по видео. – Ну прости меня. У театра ты ведь не сдрейфил? Нет? Храбрец! А мама наша просто вспылила. У нее, словно в пьесе, горячее сердце. Но, понимаешь, это круче в сто раз, чем светит, да не греет. Мы с тобой оба маму должны беречь. Мы ж мужчины. А она – слабая женщина. Если я накосячу, ты меня поправишь, договорились, сын? Ты ж у мамы всегда на первом месте. Ты – самый главный. И так будет всегда. Запомни.

Из всего заявленного отцом в тот вечер он в свои пять лет запомнил лишь его последние фразы. И хранил их в своем сердце.

А отец утром испаряется и пропадает почти на неделю. Мать не находит себе места. Под ее глазами – темные круги от бессонницы.

Позже, уже взрослым, из сплетен полицейских доброхотов – коллег матери он узнает: мать, по обыкновению, на дежурной машине с мигалкой лично разыскивала отца – по барам и ночным клубам. И даже на квартирах соперниц. И в ходе тех «рейдов» она с коллегами часто накрывала наркопритоны.

Затем отец появляется. И дома вновь воцаряется бесшабашное семейное счастье.

Но ревность…

Она затаивается.

«Ревнуют не затем, что есть причина, а только для того, чтоб ревновать. Сама собой сыта и дымит ревность!» – устами шекспировского Отелло некогда предупреждал потомков великий трагик Хрисанф Блистанов.

Словно в воду… в омут глядел корифей с Кручи.

Глава 4
Ужасающие обстоятельства

– Ужасающие обстоятельства убийства. Потерпевшему нанесли множественные раны. Причем использовался сельскохозяйственный инвентарь.

Арсений Блистанов на секунду умолк. Катя, внимавшая ему, глянула на мужа – Гектор слушал невозмутимо.

– Потерпевшего ударили по голове, – продолжил Арсений Блистанов. – Наносили удары ломом в спину, видимо, пытались проткнуть его насквозь, пригвоздить к земле. Но не удалось. Тогда его перевернули на спину и уже косой…

– Косой? – переспросила Катя.

– Вроде литовка называется, такой сено в деревне заготавливают. – Арсений Блистанов поморщился. – Ею засадили мужику в лицо, пробили челюсть. Коса у него в черепе застряла. Убийце же показалось мало. Он облил тело горючей жидкостью и поджег. Тело наполовину сгорело. И экспертизы не смогли установить точно, от чего он умер: от кровопотери из-за ударов этих зверских или от огня?

– Или от всего вместе… – Гектор пожал широкими плечами. – Комплекс наложившихся друг на друга причин?

– Когда произошло убийство? – Катя, обращаясь к Арсению Блистанову, внезапно ощутила смутную, пока еще не осознанную тревогу.

– Одиннадцать лет назад, – ответил Блистанов.

– Выходит, старая история? Одиннадцать лет – большая давность. А убийцу тогда поймали?

– Обвинили его сына.

– Он получил срок? Все еще в тюрьме?

– Сыну тогда было одиннадцать лет.

Катя подалась вперед, облокотилась на стол. Ощутила уже леденящий холодок в груди.

– Пацан? Малый ребенок? – Выражение лица Гектора тоже изменилось. Его показная бесстрастность улетучилась. – Убийца? В одиннадцать?!

– Ага. Причем совершивший особо жестокие действия. Садист. Он полностью признался тогда в убийстве отца. – Арсений Блистанов выдержал паузу. – Конечно, он не достиг возраста уголовной ответственности. Малолетка. Они возились с ним. А потом дело вроде совсем прекратили. И скинули в архив.

– Прекратили из-за недостижения обвиняемым возраста ответственности. – Катя кивнула, поправив высокий ворот водолазки-безрукавки.

– Наверное. Или по иной причине. – Арсений Блистанов снова помолчал. – Я не знаю точно. А мелкий вырос. И сейчас, через столько лет, заявляет: он, мол, ни в чем не виноват. И отца своего не убивал.

– Сеня, а кому парень говорит подобное? – поинтересовался Гектор.

– Мне он сказал. И другим тоже. Разным людям. – Арсений Блистанов нахмурился: – Разобраться мне надо в том старом убийстве. Я хочу… то есть я обязан докопаться до правды. Ну, мне просто позарез это нужно, понимаете? И ему тоже. Он настаивает сейчас с пеной у рта на своей полной невиновности. И я подумал… Я часто вспоминаю наше совместное расследование в Полосатово. Круто мы тогда все провернули, и быстро. То есть это вы, Гектор Игоревич, и вы, Катя. Высший класс! Я-то вам просто помогал, чем мог, и учился у вас обоих[1]. Но сейчас… я отдаю себе полный отчет: я не способен справиться в одиночку с расследованием отцеубийства. А вы – дело другое. У вас опыт, ум, профессиональные знания. Посодействуйте мне снова, пожалуйста! В этом моя просьба к вам и заключается. Чисто личная просьба. Но мне необходима ваша помощь, поверьте!

– Арсений, я ушла из полиции и больше никакого отношения к ней не имею. – Катя наблюдала за Блистановым: с момента их последней встречи капитан полиции Арсений Блистанов как будто изменился, он показался ей иным. По-прежнему слегка рыхлый, обожающий вкусно поесть, рыжий, восторженный, во многом все еще сущий мальчишка, несмотря на свои двадцать семь лет. Очень яркий и непосредственный, он сейчас будто померк – осунулся, потускнел. Катя в тот момент даже подумала, что Блистанову нездоровится. Он простудился.

А если он здоров, то… Она пока еще не могла разобраться, что именно ей кажется странным и в самом Блистанове, и в его неожиданной просьбе.

– Мы с Катей отрясли с себя прах и пепел госслужбы, – объявил Гектор. – Мы теперь абсолютно свободные люди. Моя жена сейчас пишет книгу. И мы скоро с ней снова уезжаем. Ждем лишь новые загранпаспорта с нашей объединенной фамилией. А потом наше свадебное путешествие продолжится. Долгий вояж.

– И куда вы направитесь? – Блистанов словно расстроился от этой новости.

– В Трою. В Чанаккале и к горе Иде-Каздаг. И по всей Турции: в Эфес, Милет, в Каппадокию и еще дальше на Восток.

– Я всегда подозревал: Троя вас позовет, Гектор Игоревич, – вздохнул Арсений Блистанов. – Понял. Не вовремя я сунулся со своими заморочками. Даже бестактно с моей стороны. У вас такое событие в жизни: свадьба, путешествия… Планы ваши, а я… Извините меня.

– Гек, нам паспортов с биометрией ждать еще больше двух недель, – тихо заметила Катя. И обратилась к Блистанову: – Арсений, а старое дело об убийстве и поджоге трупа… оно чем-то важно для вас?

– Очень важно! Я должен разобраться. Напоследок, перед уходом на гражданку со службы.

– Убийство произошло в Полосатово? – по своей прежней репортерской привычке продолжала задавать вопросы Катя.

– Нет.

– В Перхушково? Где вы с матерью живете? – предположил Гектор.

– Нет. Оно вообще случилось не в Подмосковье. В Кукуеве.

– А где град Кукуев? – усмехнулся Гектор.

– Недалеко от Тарусы. На Оке. И кстати, я сейчас не живу у матери в Перхушково. – Голос Арсения Блистанов слегка изменился. – Мы с вами тогда дело в Полосатово раскрыли, и я в августе решил жить самостоятельно. Отдельно. Квартиру себе снял поближе к Полосатово. А сейчас, в отпуске, я себе нашел однушку в Москве.

– Никогда не слышала про Кукуев, – призналась Катя. – В Тарусу я с подругами ездила на машине, в музей Цветаевой.

– Он заявляет, в Кукуеве очень красиво. Ока, лес, – ответил Блистанов.

– Кто? Бывший малолетка – отцеубийца? Садист с косой? – хмыкнул Гектор.

Блистанов кивнул.

– Он ваш друг? – изумилась Катя.

– Он мой знакомый. Приятель. – Блистанов опустошенно откинулся на спинку стула. – Ладно. Извините меня. Мы так славно пировали. Праздновали вашу свадьбу. А я все испортил ужасающими подробностями убийства.

И правда, думала Катя, сначала им с Гектором показалось: Блистанов приехал к ним в Серебряный Бор просто поздравить их.

Катя сидела с ноутбуком на первом этаже, в комнате, принятой ею во время первого приезда в дом Гектора за кабинет его отца – генерал-полковника Борщова. Но светлая комната больше походила на дачную террасу: огромное угловое окно, а вдоль противоположной стены до потолка книжные стеллажи с трудами античных авторов, собранием знаменитых «литпамятников» римских и греческих классиков. Наследие вырастивших Гектора и его брата-близнеца деда-ученого и бабки-переводчицы, соратницы знаменитого академика Гаспарова. Кроме стеллажей, дивана и кресел в просторной комнате имелся лишь старинный стол-бюро, перевезенный в Серебряный Бор с дедовской дачи в подмосковном Кучино.

За бюро Катя и устроилась писать. Ее первая книга, представлявшаяся ей в замыслах приключенческим детективным романом о поисках сокровищ на основе их незабываемого путешествия с Гектором к Небесной горе Хан-Тенгри[2], продвигалась вперед быстро и на удивление легко.

Но возникали и препоны. Из прежних намерений Кати творить наверху в лофте-спортзале во время тренировок Гектора, одновременно любуясь им «в палестре», не вышло ничего путного. Правда, место железной солдатской койки Гектора заняли два их рабочих стола с офисной техникой – напротив друг друга, но пользы делу написания книги они не принесли. Увы, увы… Да и какая польза, когда Катя смотрела не в ноутбук, а на мужа, завороженно следя за его тренировкой в стиле тибетского Маг Цзал, и в результате не выжимала из себя и трех абзацев текста?

И Катя решила изменить тактику. Теперь лишь первые четверть часа она восхищалась мужем «в палестре», затем подхватывала ноутбук, посылала Гектору воздушный поцелуй и тихонько уходила вниз, на террасу. С книжного стеллажа здесь на нее словно строго косился гипсовый бюст слепого Гомера, призывая к трудолюбию. А рядом в инвалидном кресле-каталке располагался свекор Игорь Петрович.

Многие в разговорах с Катей, в том числе и полковник Гущин, называли ее свекра безумным. А она считала больного, пережившего инсульт от великого горя и потрясений парализованного генерал-полковника Борщова запертым в его теле жестоким коварным недугом. Она уверяла и Гектора, и сиделку: с генералом надо постоянно общаться, вовлекать его в жизнь. Он не должен ощущать себя брошенным, покинутым домашними. Внешне безучастный, не способный к движениям и эмоциям из-за паралича, внутренне, по абсолютному убеждению Кати, он полностью сохранил и свою личность, собственное «я», и понимание происходящего, и любовь к Гектору, и скорбь, боль сердечную в отношении второго сына – близнеца Игоря, зверски казненного чеченскими боевиками.

Когда свекор относительно неплохо себя чувствовал, Катя во время работы над книгой сама привозила его в инвалидном кресле на террасу. В его присутствии она усердно «творила» и одновременно увлеченно рассказывала ему о Гекторе и о событиях их недавнего путешествия на Иссык-Куль и к Небесной горе. Вершить сразу несколько дел ей помогала привычка, усвоенная в пресс-службе, когда она, полицейский криминальный обозреватель, могла одновременно строчить в ноутбуке сенсационные статьи, общаться по мобильному с коллегами, просматривать оперативные сводки, узнавать самые горячие новости.

– Игорь Петрович, представляете, когда мы первый раз поднялись в горы в поисках ориентира на Хан-Тенгри и поняли: место не то, неподходящее, я ужасно растерялась, – признавалась Катя генерал-полковнику Борщову, одновременно быстро печатая на ноутбуке. – Пала духом. А Гек нам всем: «Спокойствие, только спокойствие!» И предложил искать дальше.

Она взмахнула рукой и… увидела мужа. Гектор стоял, прислонившись к дверному косяку, слушал ее и улыбался. Возник он бесшумно, словно тень.

– Она книгу начала, папа. Свою первую! – Гектор тоже обратился к безмолвному отцу. – Зашибись! Бестселлер будущий. Никаких советов не смею давать ей – писателю моему. Но сердце екает… надо как «Мумия – принц Египта»: тайна, убийства, погони, поединки, мистика, ужасы, жуть! И море, море любви! Читательницы в осадке. Адски завидуют вымышленным персонажам. Шок и трепет. Восторг. Хайп. Хейт. Дело в шляпе. Книга в топе. Шквал комментов – хвалебных и злобных. Слава и признание.

– Я учту пожелания, – многозначительно пообещала Катя.

– А к нам едет Полосатик, – объявил ей Гектор. – Собственно, он уже у ворот.

Капитан полиции Арсений Блистанов, прозванный Гектором и Катей Полосатиком, явился с букетом роз и большим тортом.

– Поздравляю вас, Катя, Гектор Игоревич! – радостно заорал он на весь участок, заруливая в ворота и высовываясь из окна своей старенькой машины (прежде, в Полосатово, он передвигался либо на полицейской патрульной, либо вообще на электросамокате).

Арсений вручил Кате букет, обнял Гектора, всучил ему коробку с тортом, сразу объявил, по своему обыкновению: «Я есть хочу. Я голодный».

Обедать решили на воздухе за садовым столом, сентябрьский день выдался по-летнему теплым и солнечным. Катя разрезала торт, половину его отложила для свекра и сиделки (та осталась с генералом в доме, стараясь не мешать прибывшему гостю и его деловым разговорам). Гектор нажарил на гриле бургеров и сосисок. Катя наспех приготовила овощной салат. Гектор принес бутылку красного вина.

За обедом Блистанов поведал им сначала: «Мать моя, начальница, написала рапорт на пенсию. Сказала мне – жизнь для нее на пенсии только начинается. Ну и я линяю за ней. Всегда желал сменить профессию, вы ж знаете. Помните мой чат-бот – предсказатель? Планирую его апгрейдить и продвигать на рынок. ИИ меня влечет. Этому я собираюсь свою жизнь посвятить. Я айтишник по призванию. В Полосатово я должность и кабинет практически освободил уже. В министерский отдел „К“ тоже не вернусь. Я в „К“ пахал исключительно ради матери моей, начальницы. Наскребу денег, возьму кредит – свою компанию айтишную открою. Буду отныне на себя вкалывать».

«Мать моя, начальница» Раиса Козлова являлась в последнее время практически единственной женщиной-генералом в системе МВД. Но карьера ее на высоком руководящем посту складывалась всегда непросто из-за завистников и недоброжелателей. Видимо, грядущая отставка стала и для нее неким спасительным выходом из сложившегося жизненного тупика. Арсений Блистанов, налегая на бургеры, поделился доверчиво: «Мать проходит медкомиссию, собирает „болячки“ ради пенсии. А я – в отпуске. Мой рапорт на увольнение уже в кадрах».

А затем он неожиданно сменил тему: «Приехал я к вам в Серебряный Бор, в общем-то, по неотложному делу. – Сделав паузу, пояснил: – Убийство. Небывалое». И завел речь про его «ужасающие обстоятельства».

Гектор подлил ему красного вина в бокал. Полосатик-Блистанов разбавил его на две трети соком и выпил залпом. А прежде он алкоголя избегал, следуя заветам ЗОЖ.

– Ладно. Сам уж буду колупаться. Точнее, мы вдвоем с ним в Кукуев отправимся, на пару. – Арсений поник рыжей головой.

– То есть и без нашей помощи не отступишься? – поинтересовался Гектор.

– Мне просто очень нужно знать: виновен ли он? Или он жертва полицейской ошибки? Ну а ему необходимо доказать миру свою непричастность. Пусть и спустя годы.

– Дело, где фигурирует малолетний ребенок-убийца, весьма редкое, – заметила Катя осторожно.

– У них в Кукуеве и не слышали прежде о подобном! – Полосатик-Блистанов глядел на нее почти умоляюще.

– Гек, – Катя обратилась к мужу, – нас просит наш друг. Разве мы ему откажем? У нас достаточно дней в запасе до получения паспортов и отъезда. Книгу я пока на время отложу.

– Желаешь поучаствовать? Случай тебе показался стоящим внимания? – Гектор внешне был серьезен. Но в его серых глазах – знакомые синие искры.

– Не то слово. Загадочным, трагичным, жутким даже на первый взгляд. Но я не только из любопытства. Арсению наша помощь необходима.

– Да, да! – горячо подключился к обсуждению Полосатик-Блистанов. – Позарез! Катя, вы тогда в Полосатово столько всего мне полезного… А вы, Гектор Игоревич, меня и прежде учили уму разуму, направляли! – От волнения он сбивался, не договаривая фразы. – Вы словно брат мне старший…

– Сеня, пафос отставить, – скомандовал Гектор. – Раз моя обожаемая жена желает, я сделаю.

– Правда? – за Катю обрадовался Полосатик-Блистанов.

– Но есть одна проблема, – заметила Катя. – Потерпит ли ваш приятель вмешательство третьих лиц? Абсолютно посторонних людей?

– Пусть попробует не захо… То есть он согласится! – выпалил Полосатик-Блистанов.

– Имеется и вторая проблема, – объявил Гектор. – Ты наш с Катей товарищ. Но предполагаемого отцеубийцу мы знать не знаем. И, честно говоря, пока он у меня не вызывает симпатии. Катя готова и ему помочь. У нее доброе, отзывчивое сердце. Я служу только своей жене. И, Сеня, заруби себе на носу: для остальных, чужих, я не работаю бесплатно.

– А он… а я не в курсе… есть ли у него сейчас чем вам, Гектор Игоревич, заплатить, у вас суперзапросы… – Полосатик-Блистанов снова горько поник.

– Ты рассуди сам: нам надо с Катей гнать в Кукуев – деревенскую дыру. Пусть там и красиво, но… Это ж глушь. Мы вынуждены отвлекаться на проблемы мутного, подозрительного типа. Тратить на него личное время и средства. Моя Катя даже откладывает книгу. Повторяю: помощь тебе – одно. Дело святое. Но он… останется мне должен.

– Конечно, о чем речь!

– Дослушай до конца, – попросил мягко Гектор. – Условия следующие: раз дело редкое и представляет профессиональный интерес для моей жены, я действую ради нее. Она сейчас пишет свою первую книгу. А затем будут еще книги. У Кати, хотя она человек скромный, накопился солидный опыт, понимаешь? И немало сюжетов и фактов. Она всегда находилась в гуще событий и не просто наблюдала со стороны весь процесс раскрытия преступлений, но и лично участвовала, пусть и в роли полицейского журналиста. Если мы с ней, помогая тебе, возьмемся за кукуевский ужастик, главной в расследовании будет она. Я – приданные силы и спец по узкому, непубличному профилю.

– Гек! – не выдержала Катя, не зная, смеяться ей либо сердиться.

– Спокойствие, только спокойствие. Я излагаю ugly truth[3]. В уплату долга я потребую с твоего приятеля согласие на использование моей женой в будущем, если ей понадобится, всех событий и фактов, в том числе из его частной жизни и жизни его семьи, из прошлого, настоящего и всей информации, полученной нами в ходе расследования. Для ее книги – детектива. Причем просто словесное обещание меня не устроит – мы заключим официальный договор. И я его заверю у юриста.

– Гек, – Катя коснулась руки мужа.

– Он на все пойдет, – быстро заверил Полосатик-Блистанов. – И делов-то! А я-то испугался, что вы, Гектор Игоревич, с него миллион потребуете и счетчик включите.

– А у него есть миллионы? – усмехнулся Гектор, накрывая Катину руку своей широкой ладонью.

– Он сам вам все о себе расскажет!

– Ты сначала доведи до него мои… то есть наши с Катей условия, – заметил Гектор.

– Арсений, мы вам поможем, раз нужно, – произнесла Катя.

Гектор посмотрел ей в глаза.

Катя дала согласие на участие в расследовании столь легко и быстро не из врожденного любопытства, не из желания докопаться до эфемерной ускользающей правды кукуевской трагедии. И уж конечно, не из-за планов использовать ее «ужасающие обстоятельства» для написания книги. Книги создаются не так…

У нее имелась личная очень веская причина – иного, гораздо более важного порядка.

– Мы уговорились: если сладится, он сразу подъедет. Я ему сейчас позвоню. – Полосатик-Блистанов встал из-за стола, достал мобильный и отошел. Набрал номер в одно касание.

Катю снова поразило: значит, Блистанов с кукуевским приятелем уже прежде обсуждали возможное участие третьих лиц в расследовании и Полосатик поведал ему про них с Гектором. Итак, они все же товарищи? Но отчего Арсений в беседе за столом намеренно от их дружбы отстраняется, отвечает весьма уклончиво?

Блистанов что-то внушал своему собеседнику. И выражение его лица изменилось – оно было почти злым. Ожесточенным. Катя внезапно вновь ощутила внутри холодок. Во что они с Гектором ввязываются?

– Согласен на все условия. Он через час будет у вас в Серебряном Бору! – Полосатик-Блистанов оторвался от мобильного. – Можно ему к вам домой?

Катя глянула на мужа и покачала головой – нет, только не сюда. Она не собиралась впускать кукуевскую тьму с ее тайнами в их дом.

И Гектор понял.

– Кафе местное «Дом 43», недалеко отсюда, – объявил он Блистанову. – Пусть чешет туда. Через час встречаемся. Щассс одному бармалею звякну, юристу – и он мне должен. Он скинет форму договора. И мы его в кафе сначала подпишем. И только потом… твой протеже, Сеня, изложит нам свою версию событий одиннадцатилетней давности.

– Как его зовут? – спросила Блистанова Катя, когда он закончил переговоры со своим кукуевским приятелем, вернулся к столу и она положила ему на тарелку еще один большой кусок торта.

– Елисеев Серафим. – Полосатик-Блистанов засунул за щеку безе с торта.

Словно тень промелькнула на его мальчишеском лице, и внезапно он продекламировал Пушкина, перевирая его, со странной кривой ухмылкой:

– И шестикрылый серафим на перепутье мне явился. И он мне грудь рассек мечом… нет, косой… литовкой острой распорол… И сердце трепетное вынул… Кстати, он, мелкий, папочку сумел тогда одолеть по причине его полной алкогольной отключки.

Катя и Гектор молчали. Полосатик-Блистанов вытер салфеткой губы от сладкого крема.

– Сейчас он, правда, именует себя по-другому, – добавил он. – Но ваш договор, Гектор Игоревич, он подпишет своей настоящей фамилией. И укажет паспортные данные.

Глава 5
Бродяга кэнсин

– Я отца не убивал. Пришло время узнать правду. Я не могу и дальше жить с подобным клеймом. Чтобы меня терзали и ненавидели за не совершенное мной. Избегали, словно прокаженного. Гнали прочь, мешали мне жить.

Серафим Елисеев вещал нервно, сидя в саду под тентом кафе-ресторана «Дом 43», куда Катя, Гектор и Арсений прогулялись из дома пешком. Он тоже явился своим ходом, сильно запыхавшись, но не опоздав ни на минуту.

– Я Симура Кэнсин, – заявил он Кате и Гектору. – Но иногда меня зовут Бродяга Кэнсин. Я привык.

– Серафим Елисеев вы?.. – словно не слыша его слов, уточнил Гектор.

– В прошлой жизни.

– Симура… уменьшительное от Серафима, да? Сима, Симочка, Симура, – хмыкнул Гектор, не спуская с него глаз. – А Бродяга Кэнсин[4] – самурайская манга, кажется? Химура Кэнсин – странствующий самурай – ронин. Фанатеете от манги, юноша?

– Нет. Меня еще в школе так одноклассники прозвали. И я выбрал это имя. Прижилось.

Катя вежливо представила себя и мужа. Гектор заказал официанту им с Катей кофе: по их сложившейся традиции ей – мятный капучино, себе – двойной эспрессо. Бродяга Кэнсин, он же Серафим, попросил ягодный смузи. Арсений Блистанов – ничего. Катя отметила: он насторожен. А его кукуйский приятель, напротив, – сама наигранная безмятежность, лишь голос выдает его скрытую нервную неприязнь. К кому? К ним с Гектором? Или к Блистанову?

Симура Кэнсин… Катя решила звать его так, раз он по понятной причине отринул от себя отцовскую фамилию. Совсем еще зеленый на первый взгляд. Румяное лицо, открытый взгляд. Волнистые темные волосы – буйные, густые и непокорные, стрижка стильная. Он выглядел моложе Арсения, но у них же разница в пять лет. Тонкий, хрупкий, долговязый двадцатидвухлетний парень. Лишь немного ниже высокого Гектора с его ростом 188. Красивый брюнет, обращающий на себя женское внимание. Креативный, задумчивый, слегка отрешенный, рассеянный с виду. Или все – маска? Притворство? Сожженный труп отца, коса-литовка, острием застрявшая в черепе мертвеца… Кол – лом, им били несчастного в спину, пытаясь пригвоздить к земле…

Облаченный в черную толстовку с капюшоном и брюки карго, темных солнечных очков Симура Кэнсин не носил. Катя заметила: он смотрит на обручальное кольцо Гектора из железа. У него самого на указательном пальце левой руки поблескивало серебряное кольцо с прикрепленной цепочкой «открытой ладонью Фатимы» – иудейским символом.

Катя решила не делать пока никаких скоропалительных выводов насчет их нового с Гектором знакомого.

– Арсеня меня заверил: только вы мне способны помочь. – Симура Кэнсин пристально, весьма придирчиво разглядывал Гектора и Катю. – Вы журналист?

– Я раньше работала криминальным обозревателем в пресс-службе полиции, – коротко ответила Катя.

– А вы охотились на террористов на Кавказе? Мочили игиловцев в Сирии? Вы крупный игрок типа Кейбла в «Геймере»? – обратился Симура к Гектору.

Катя подумала: «Он нас допрашивает, а не мы его».

– Ты слил? – обернулся к Полосатику-Блистанову Гектор.

– Я ему сказал: вы Гектор Троянский и Ассасин Крид в миксе. Элитный Контрабас – ликвидатор, – серьезно и важно ответил Полосатик-Блистанов. – Суперпрофи. То есть вы оба профи. И вы совсем недавно поженились.

Симура вежливо заулыбался.

– Договор подпишем? – Гектор вытащил из папки три экземпляра договора, присланного ему юристом (он их распечатал дома и захватил в кафе). Положил бумаги перед Симурой.

– Ага, я готов. – Тот забрал ручку из папки, быстро пробежал глазами текст и снова обратился к Кате: – Вы собираетесь написать о моей истории книгу? Документальный триллер?

– Вам бы этого хотелось? – вопросом парировала Катя.

– Очень. – Симура снова улыбнулся – обезоруживающе. – Представляете, популярное чтиво обо мне? И вся правда о моей невиновности предана огласке. И самое главное – изобличение настоящего убийцы папы. Он ведь до сих пор на свободе – убийца. Его же так и не поймали тогда. А вы назовете в триллере его имя.

– Ставь закорючку свою, и начнем, – холодно оборвал его Гектор. – И запомни, пацан: интереса ты пока представляешь около нуля. Тем более для моей жены. Что ты и кто ты – еще полная неопределенность. И дело твое – хмарь, Химура Кэнсин. Мы просто идем навстречу просьбе нашего друга Сени. Он за тебя активно хлопотал.

Симура покосился на Блистанова, подписал настоящей фамилией с паспортными данными все экземпляры договора. Гектор проверил и убрал их в папку.

– Продолжаем разговор, – объявил он. И положил кусок тростникового сахара в чашку мятного капучино Кати (официант принес заказ), словно передавая ей инициативу.

– Вы живете по-прежнему в Кукуеве? – спросила Катя Симуру.

– Нет. Я вообще туда не ездил после гибели отца. Я в Москве.

– С вашей мамой?

– С теткой.

– Сестрой матери? – уточнила Катя.

– Троюродной – отца. Точнее, раньше жил у нее. Когда в школе учился. Но я и тогда почти все время проводил в школе-интернате.

– Специнтернате? – Гектор попробовал свой двойной эспрессо.

– Нет. Частная платная школа-интернат. С кампусом. Я учился в математическом классе. И жил в интернате почти постоянно. К тете наведывался лишь на каникулы, да и то нечасто, у нас в школе постоянно организовывали поездки. На экскурсии и математические олимпиады.

– После школы-интерната вы чем занялись? – Катя ощутила возрастающий интерес.

– Поступил на мехмат МГУ, – безразлично ответил Симура. – По результатам олимпиады меня отобрали на бюджет. Я ЕГЭ сдал полностью еще в десятом классе. Экстерном. Тетка мне заявила: сам крутись, деньги все ушли на оплату частной школы. Университет не потянуть. Но я сам поступил.

– А сейчас? – Катя все более изумлялась: ну и ну!

– Меня руководство факультета решило зачислить в магистратуру. Кафедра теории чисел. – В интонации Симуры вновь слышалось полное безразличие. – Но я еще не решил. У меня личные обстоятельства изменились. Они даже мне дали время подумать до конца октября. Хотят меня туда взять.

– Кафедра теории чисел… Ты у нас математический гений? – усмехнулся Гектор.

– Чистая математика мне всегда давалась легко, я ею занят и увлечен, – ответил ему Симура. – Когда мы жили в Кукуеве, я учился в школе в Тарусе. Но уже тогда отец подумывал меня отдать в математическую школу в Москве, ему учителя советовали из-за моих способностей. Но он не успел. Тетка за него постаралась.

– В Кукуеве остались ваши родственники? – продолжила Катя.

– Мать там живет. Бабушка – ее мать.

– Вы поддерживаете с ними отношения?

– С матерью виделся раза три – еще школьником и потом, после совершеннолетия. – Симура начал отвечать совсем вяло, словно нехотя. – И с бабкой тоже раза три-четыре. Уже в старших классах и в универе. Она наведывается в Москву. Останавливается в отелях. Приезжала ко мне в МГУ.

– Вы жили в студенческом общежитии?

– У меня своя студия однокомнатная. Отец мне оставил в наследство. В Москве квартиры покупал и записал все на мое имя, не на мать. Я живу в доме, где старая сцена театра Фоменко.

– Студия на Кутузовском проспекте? Окнами на Москва-Сити? – Гектор скрестил руки на груди.

– Верхний этаж. И сплошные шишки в соседях, – ответил спокойно Симура. – Словно в вашем Серебряном Бору. Я на байке в природный парк-заповедник сейчас даже въехать не мог, запрещено. Пропуска лишь у тех счастливчиков, кто здесь живет. Сербор закрыли, запечатали. Шел сюда – сплошные заборы до неба, поместья. Гектары леса. Байк я на стоянке приткнул.

– На парковке у КПП самокаты напрокат и велики, бери – рассекай, – в тон ему ответил Гектор. – Сеню на тачке его пропустили по корочке полицейской. Итак, покойный фатер приобрел на твое имя студию окнами на Москва-Сити?

– Он немало покупал всего… – Симура отвернулся, разглядывая «Дом 43».

– Ваш отец был богат? – вновь уточнила Катя.

– А мы думали, он пахарь деревенский. В Кукуеве. – Гектор допил эспрессо.

– Валяй – рассказывай, – буркнул молчавший доселе Арсений Блистанов. – Выкладывай всю информацию.

– Они с компаньоном владели предприятием и складами на пристани. И еще цехом по производству упаковки. И молочную ферму отец имел уже отдельно от компаньона. Сейчас ничего не осталось. Ферма, предприятие, склады уплыли от меня сразу после его гибели. Цех позже у компаньона отца выкупила или отжала бабка. Она и сейчас им распоряжается. Мать… она пьет. Лежала в рехабе. Совсем деградировала ментально. – Симура перечислял снова нехотя. – Тетка – сестра отца… она бездельница, рисует от скуки, театралка, раньше много ездила за границу, пока я учился в интернате. Им всем, в общем-то, всегда было на меня плевать. Они меня избегали. Наверное, считали убийцей.

– Но ваша тетя забрала вас к себе в Москву из Кукуева, – напомнила Катя.

– В глаза она мне всегда твердила: «Никогда тебя не обвиню в смерти брата». Но мы редко с ней вообще об этом разговаривали. Она меня сбагрила в частную школу-интернат. Неделями мне не звонила по мобиле даже, когда я учился. А сейчас она живет своей жизнью.

– Она являлась вашим опекуном и законным представителем в детстве? – задала Катя новый важный вопрос.

– Ага.

– А мать, бабушка? Они отказались от вас?

– Получается – да. Думаю, я у них страх вызывал. Отвращение.

– Догадываюсь о ваших чувствах. – Катя старалась говорить искренне. Хотя она воображала его чувства с трудом. Паренек вообще теперь представлялся ей абсолютной загадкой после рассказов о капитале отца, своих выдающихся способностях в математике, позволивших ему выбирать и колебаться: остаться ли в магистратуре МГУ по приглашению кафедры или нет. – Перейдем к событиям убийства и предшествующим им. Расскажите нам, что произошло тогда? Ваши личные воспоминания, эмоции?

– Я в то лето жил с отцом. – Симура повернул голову и уставился на площадку для барбекю в центре сада ресторана, видимо не желая встречаться взглядом с собеседниками. – Родители весь год не ладили. Отец подал на развод, и их должны были уже вот-вот развести окончательно. Но я не вникал, они мне не говорили ничего. Я узнал это позже, от тетки. Отец специально переписал на меня свою недвижимость. Не хотел с матерью ничем делиться. Они существовали раздельно в то лето. Мать осталась в нашем доме, где я родился, отец ее оттуда выгонял – дом ведь наполовину его, но она не уходила. Закатывала дикие сцены. А папа… он уступил… снял дом у своего компаньона Тиграна и забрал меня. Но мы вскоре уехали и оттуда. Папа обожал рыбалку. Мы перебрались в дом его матери, моей покойной бабушки. Он там был убит.

– Все аморфно, – бросил ему Гектор. – Мало конкретики. Месяц, число, когда вы отправились рыбачить в бабкины угодья.

– Июль. Вторая половина, – ответил Симура. – Стояла прекрасная жаркая, солнечная погода. Потом хлынул дождь.

– Дом, где вы последние дни провели с отцом, расположен в Кукуеве? – уточнила Катя.

– На берегу Оки. От Кукуева надо либо недолго ехать на машине, либо плыть на лодке. Старики обитали на отшибе: дед служил бакенщиком[5] на реке. Отец все оставил в родительском доме почти без изменений. Лодочный сарай – он держал в нем надувную лодку и моторку для рыбалки. Уборная там была деревенская… Это я отлично помню. Скворечник-развалюха с «очком». Но обзор открывался потрясающий на Оку, если дверь не запирать. Я всегда сидел с распахнутой дверью: уборная на Круче над Окой и баржи плывут к пристани… Я балдел в натуре от видака. Меня отсутствие обычного бытового комфорта не напрягало. Я и лопухом подтирался. Мы туалетную бумагу тогда с отцом просто забыли в горячке сборов. Но позже папа рулоны в супермаркете купил в Тарусе. И я подтирался уже цивилизованно. А сидеть в уборной с распахнутой дверью мне папа запретил.

Катя внимательно слушала Симуру. Его непосредственность, казалось, зашкаливала. Именно так она решила в тот момент. Хотя кое-что ей уже показалось весьма необычным. Но в их первую беседу она и предположить не могла: странности вскоре начнут множиться, словно вылупляясь из кокона еще более поразительных и необъяснимых противоречий, несоответствий, воспоминаний, утверждений. Зигзагов чужой памяти. Окажется ли все обычной ложью? Или чем-то гораздо более сложным и пугающим? Зловещим?

– Значит, дом бакенщика-деда – место убийства вашего отца. – Катя решила не вестись на фразы Симуры про «уборную». В тот миг ей все представлялось юношеским стебом. – Что с ним стало в дальнейшем? Он сломан, продан?

– Он мой. Его отец тоже на меня записал. Но я туда не ездил с тех пор. Я не представляю его нынешнее состояние. Внутри имелась большая теплая печь. Обогреватели еще раньше папа привез. И холодильник купил маленький новый для прикормки и червяков в банках. Дом славный: голубой, с резными наличниками, настоящий деревенский, в три окошка. И вишневый сад вокруг. Забор покосившийся…

Внезапно у Симуры зазвонил мобильный. Он глянул на экран, встал и отошел.

– Я немножко занят, но скоро освобожусь. И к тебе сразу, – донеслись до них его негромкие фразы. Тон Бродяги Кэнсина изменился: нежность и радость сквозили в нем. – Быстро домчу. Купить по дороге… Ага… конечно… И я очень скучаю…

Личный, трепетный разговор с кем-то близким, дорогим.

Звон стекла…

Арсений Блистанов, неловко повернувшись, задел локтем стакан с недопитым смузи Симуры, и тот опрокинулся, покатился по столу, грохнулся на каменную плитку ресторанной дорожки.

Вдребезги.

Полосатик-Блистанов побагровел.

– Бывает, Сеня, – обратился к нему Гектор. – Официант уберет. Ты сам только не поранься об осколки.

Симура вернулся, дав отбой.

– Извините. Срочный важный вызов.

– Сколько же вы были в доме бакенщика в том июле? – задала Катя новый вопрос.

– Дня четыре. Или три.

– Рыбачили на Оке?

– Мы плыли на надувной лодке. Рано утром. Заря еще занималась. Или нет… темно было, ночь. – Симура нахмурился. – Отец греб, а я сидел на корме. Держал брезент.

– Брезент? – переспросил Гектор. – Зачем он вам потребовался на рыбалке? Палатку ставить?

– Сеть, наверное, в него завернули и удочки отца. Мы приплыли в замечательное место. Берег и лес густой. Мы рыбачили. Поймали сома, щуку и лещей.

– Вы разбираетесь в рыбе, – заметила Катя. – Я, например, не отличу леща от окуня. Щуку, конечно, знаю… А сомы в Оке тоже водятся?

– Мы поймали в том месте большого сома. Я помню. Это его я вез завернутым в брезент, не удочки.

– Уже на обратном пути в дом деда, когда возвращались с уловом? – ввернул Гектор. Катя отметила: он слушает парня тоже очень внимательно. И крайне серьезно.

– Наверное. У меня в голове все смешалось, – ответил ему спокойно Симура. – Но я отлично помню голубой дом с резными наличниками, скворечник-туалет и… сома в брезенте.

– Рыбалка эта произошла в день убийства? – Катя старалась не упустить важное, основное. Замутненное одиннадцатью годами забвения.

– Наверное.

– То есть? – удивилась Катя. – Да или нет?

– Да. Но меня не было с отцом, когда на него напали, – тихо ответил Симура.

– А где вы находились? – продолжала задавать вопросы Катя.

– Я ушел гулять. И, наверное, заблудился в лесу.

– А коса-литовка? – жестко бросил ему Гектор.

– Я… ничего не знаю про косу.

– А лом? – Катя подыграла мужу: маховик настоящего допроса начал раскручиваться.

– Не помню никакого лома. Я помню лопату. Мотыгу. Под домом лежал инвентарь. От бабки покойной остался, она грядки копала в огороде. Грядки те уже давно заросли травой. А лопата ржавая под домом валялась. Я ее вытащил по просьбе отца.

– Вы печь в доме топили? – поинтересовался Гектор уже иным тоном – нейтральным.

– Топили, когда только приехали. – Симура хмурился все сильнее. Вроде припоминал. Или делал вид?

– Дровами, да? Небось поленница дров имелась у избушки бакенщика? А костерок на берегу во время рыбалки раскладывали? – Гектор словно вел его воспоминания через мглу одиннадцати прошедших лет. – Жидкость для розжига в бутылке с собой привезли или в канистре. В какой таре?

– В маленькой канистре.

– И ты ее плеснул на… что?

– Я облил ею… – Симура внезапно умолк. Он обвел взором сидевших с ним за одним столом. Внезапно он побледнел.

Катя замерла. Ей померещилось: сейчас он им выложит правду. И повинится, ведь раньше он, мальчишка, уже признавался в убийстве, по словам Блистанова. Гектор легко, исподволь косвенными вопросами вынудил его… будто рыбак зацепил сома крючком и подсек…

– Я отца не убивал! – сипло выкрикнул Симура. Он резко вскочил, почти отшвырнул от себя стул.

– Сядь на место, – приказал ему Гектор.

– Я отца не убивал!

– Не ори. На тебя внимание обращают. – Гектор откинулся на спинку стула. Он сейчас внешне – само спокойствие, расслабленность. Но Катя знала мужа: если Симура, невольно выдавший себя или… все же еще не выдавший? Если он попытается покинуть «Дом 43» и броситься наутек, Гектор побег молниеносно пресечет.

– Не взбухай, – негромко попросил Арсений Блистанов приятеля.

И Симура плюхнулся обратно на стул.

– Я поливал из канистры жидкостью для розжига дрова в костре. Мы его запалили на берегу, там, где рыбачили с отцом, – объявил он тихо.

– Отпечатки пальцев твои на канистре остались? – Гектор смотрел на него в упор.

– Я не знаю. Возможно.

– Вы вернулись с рыбалки в дом деда. – Катя вновь забрала инициативу в беседе в свои руки. – И дальнейшие события? Вы ушли…

– Я убежал из дома… Гулять.

Крохотная пауза между двумя фразами – Катя четко услышала ее в его ответе, по спине полз холодок. В тот миг она посчитала: Симура им всем лжет в глаза. Нагло и отчаянно.

– Отец вас даже не покормил ничем? – невозмутимо продолжила она. – С зари вы с ним на рыбалке. Голодные оба. И даже завтрака он вам не приготовил?

Симура молчал.

– А рыбу вы с ним чистили? – не отступала Катя. – Свежая рыба: сом, щука, лещи – ее же надо обрабатывать, пока не протухла.

Нет ответа.

– Рыбу отец вам на завтрак не зажарил? – Катя решила добиться от него реакции.

– Он пил, – пробормотал Симура. – Водку хлестал. Он спиртное купил в Тарусе в супермаркете, вместе с бумагой туалетной. Много разных бутылок. Даже шампанское.

– Отец в родительском доме пьянствовал? – Катя кивнула. – Поэтому вы и убежали?

– Да.

Катя умолкла: среди скользких и уклончивых ответов вроде наконец-то забрезжило смутное подобие логики.

– Я боялся, – добавил Симура.

– Боялись чего-то конкретного? – Катя пыталась размотать логический клубок до конца, но нить ускользала.

– Он меня пугал.

– Пьяный, да? – Катя опять понимающе кивнула. – Отец вас бил в тот день? Поднимал на вас руку?

– Нет.

– Он вам угрожал?

– Нет. Послушайте, ваши вопросы… Они непростые. И недобрые! Они действуют мне на нервы! Я понимаю, куда вы клоните. – Симура вскинул голову: – Я не желаю, чтобы меня выставляли виновным… вы, люди, согласившиеся мне помочь, пусть и по договору. И ты тоже, – бросил он Блистанову. – Я не мишень для ваших наветов.

– Тебя ж сразу подозревали в убийстве отца, – хмыкнул Гектор. – Одного тебя, между прочим, по словам Сени.

– Вы его больше слушайте, – огрызнулся Симура. – В Кукуеве немало людей, желавших зла моему отцу. А все свалили на меня тогда. Я его не убивал!

– Ладно. Ясно. Мы ж на твоей стороне сейчас, Бродяга Кэнсин, – примирительно улыбнулся ему Гектор. – У нас взаимовыгодный договор. И обязательства перед Сеней.

– Касательно наших «недобрых вопросов», вас раздражающих, – мягко заметила Катя, снова подыгрывая мужу. – Мы обязаны их задавать. Надо прояснить шаг за шагом картину очень давних событий. А установление фактов одиннадцать лет спустя крайне затруднено. Вы не убийца для нас, поверьте. Вы – ключевой важный свидетель.

– Меня не было там, когда отца убили! – Симура вновь повысил голос.

– Я верю вам. – Катя подняла открытую ладонь, помня о знаке Фатимы на его кольце. – Вы убежали из дома от нетрезвого отца. Он пил из-за развода с вашей матерью?

– Он… тогда надрался. А раньше он нечасто пил. Мое ранее детство – оно, в общем-то, было счастливым. Отец меня любил и баловал. И мать тоже… Бабка – не очень. Но потом они все забили на меня… Они занялись выяснением своих отношений. И дома наступил мрак. Я даже из школы не хотел возвращаться, когда мать или отец меня забирали на машине.

– Расскажите о дальнейших событиях. Вы заблудились в лесу, гуляя? – продолжила Катя.

– Я бродил… Промок под ливнем, ослабел совсем, наверное, заснул в лесу. Я не помню. Потом как-то вышел на просеку. Меня подобрали.

– Кто?

– Добрые люди, наверное. – Симура криво усмехнулся.

– А затем?

– Меня привезли в Кукуев. Я сидел в пункте полиции.

– Стало известно об убийстве вашего отца. – Катя кивнула. – Кстати, как его звали?

– Геннадий Елисеев. Его труп нашли.

– Вас, ребенка, допрашивали местные полицейские?

– Сначала один. – Симура опустил голову. – Потом другие… дяди и тетя. Повезли меня в больницу. А после еще в одну больницу и оставили там.

– Какая больница? – Сердце Кати сжалось. Она отдавала себе отчет, через что прошел одиннадцатилетний мальчик…

– Психушка, наверное. Не хочу об этом говорить. – Симура нервно затряс головой. – Пожалуйста, не надо.

Можно было дожимать его дальше, беспощадно и настойчиво, ибо того требовала логика допроса… Долбить и долбить его мозг фразами. Ловить на несостыковках, допытываться, уличать… Особо напирая на то, что он тогда признался. Во всем признался! Но Катя сразу отступилась. Она не настаивала. И не собиралась пока касаться темы «признания». Она больше не работала в полиции. И полицейские правила – жесткие, даже порой жестокие – перестали довлеть. Она теперь ощущала свободу выбора и добровольного отказа от уголовно-процессуального протокола. Она сама решала, о чем его спрашивать, а с чем повременить.

Гектор не вмешивался. И Катя испытывала благодарность к мужу за понимание ситуации.

– О дальнейшем расскажите тогда своими словами – если не очень больно, – обратилась она к Симуре по-дружески.

– Учиться первого сентября в Тарусе я не пошел. Они… полицейские меня отвезли в спецприемник… или школу закрытого типа, с решетками на окнах. Я не знаю точно. Я все время ревел. И пытался удрать. Потом явились другие люди. И в их присутствии я встретился с теткой. Она меня оттуда забрала. Наступила уже осень – ноябрь. Я не учился. Меня в одну школу московскую отказались брать. Наверное, справки из психушки до них дошли. Или слухи про меня. А в новом году тетка отыскала частную школу-интернат. Я написал вступительную контрольную по математике. И меня сразу приняли. Спустя годы тетя мне призналась: ей пришлось продать одну из квартир, записанных отцом на мое имя, для оплаты учебы в частной школе. Вторую квартиру она тоже продала. Но я уже к тому времени поступил на бюджет на мехмат, она не потратила на меня ни копейки. Присвоила деньги. В третьей квартире-студии я живу. Она ее сбагрить не успела. Я стал совершеннолетним.

– В Кукуев наведаться придется, – после паузы лаконично объявил Гектор. – Ты готов? Заглянешь кошмару детства в глаза? Не сдрейфишь?

– Видно, без возвращения туда уже не обойтись, – ответил Симура. – Можем даже завтра рвануть. Я готов.

– Плюс-плюс. Тогда завтра вечером встречаемся с тобой в Кукуеве. Не явишься – наш уговор теряет силу и мы с женой выходим из игры. Пилить в ваш богоспасаемый град Кукуев вроде часа полтора, раз он недалеко от Тарусы. – Гектор усмехнулся. – Остальное спланируем уже на месте. Остановиться нам с женой в Тарусе?

– Лучше в экоотеле. Он расположен рядом с городком – прямо на Оке. Мы с родителями туда втроем ездили в ресторан, когда… все плохое еще не началось. Я помню: в отеле японский садик камней, и пруд с карпами, и еще мини-зоопарк. Я на пони катался. И ослика гладил.

– Ясно. Мы с Катей справимся в интернете, не схлопнулся ли кукуйско-японский садик-зоопарк.

– В Тарусе приличные отели, – Катя обратилась к Гектору. – Помню из поездки в музей Цветаевой. И потрясающие виды. Природа.

– Гостевой дом еще сдавали рядом с фермой отца в Лушево. Отцу ферма принадлежала, а гостевой дом построил его компаньон – Тигран. На ферму постоянно оптовики приезжали за мясом и молочкой, дом предназначался для их ночевки: двухэтажный, со всеми удобствами, – продолжил Симура.

– Ты такие подробности помнишь из прошлого, – усмехнулся Гектор. – Оптовики… ферма… торговля… Ты ж умный пацан был в свои одиннадцать. Продвинутый. Математику сек. Уравнения, наверное, словно семечки щелкал. И запоминал все. А сейчас нам здесь тумана напустил: не помню, не хочу… не трогайте меня…

– Я правду сказал вам.

– Мы не сомневаемся, – заверила его Катя. – Мы постараемся вам помочь, Серафим.

Она специально назвала его настоящим именем. Хотела ли она достучаться до него? Закрытого от реальности, отказавшегося даже от имени, данного ему при рождении.

Он не отреагировал. Смотрел в свой мобильный, который достал из кармана штанов.

– Разберемся, – светло пообещал ему Гектор. – Ты же сам к нам пришел, Бродяга Кэнсин. На ловцов и… волк. А на мертвечину – шакал.

Услышав последнюю фразу Гектора, Полосатик-Блистанов улыбнулся. И его вид в тот миг Катю неприятно удивил.

Злая улыбка на прежде открытом лице Полосатика.

Мстительная.

Катя внезапно поняла: дело ей категорически не нравится. Более того – оно пугает ее. Но она уже согласилась помогать. Работать, заниматься кукуевской тайной. И у нее имелись на то чрезвычайно веские причины. Отступать – поздно.

Глава 6
Лом, коса, канистра

Симура – Серафим Елисеев ушел. А они втроем остались. На прощание он бросил небрежно:

– Все в силе. Завтра вечером встречаемся в Кукуеве. В шесть вас устроит? Я могу и днем. Мне все равно.

– Торопливость пагубна, Бродяга Кэнсин. Нам с женой жилье надо найти приличное, забронировать и вообще настроиться на кукуевскую волну. – Гектор вновь само спокойствие и безмятежность. – А тебе реально все равно?

– Нет. Я очень надеюсь на вашу помощь. – Симура низко натянул капюшон толстовки, словно озябнув. – Просто уповаю в отчаянии.

– Огрызается, – усмехнулся Гектор, когда, расставшись с новым знакомым, они втроем неторопливо возвращались домой, на Третью линию Хорошевского Серебряного Бора. – Итак, мы в деле. Да, Катеныш? – Он положил руку на плечи Кати, властно и крепко притягивая ее к себе. – Двигаем завтра в град Кукуев?

– С тобой хоть на край света, – ответила Катя. – Но… бродяга-то нам ведь сейчас лгал.

Полосатик-Блистанов метнул на них с Гектором взгляд-молнию. Хотя он давно стер с губ злую улыбку, выражение его лица осталось… сложным. Нечитаемым для Кати. Некогда восторженный, непосредственный, Арсений сильно тревожил ее сейчас.

– Или он многое недоговаривал, – заметил Гектор, еще крепче обнимая Катю за плечи. – А возможно, ни то ни другое. Третье.

– А именно? – поинтересовался Полосатик-Блистанов.

– Пока не знаю. Случай явно непростой. Заслуживающий внимания моей обожаемой жены. – Гектор помолчал. И выдал с чувством непередаваемым тоном: – Сеня, представляешь, она моя.

– Вам мой чат-бот свадьбу по зодиаку предсказывал. – Арсений Блистанов улыбнулся и внезапно стал прежним. – Союз Скорпиона – вас, Гектор Игоревич, – и Тельца – вас, Катя, – счастливейший. Мощнейшее обоюдное притяжение. Страсть. А на Оке, между прочим, места – отпад! Вы не пожалеете о поездке.

– Гек, а все же третье, по-твоему, чем может оказаться? – спросила Катя с любопытством.

– Точно не сформулирую. Я понятия не имею, понимаешь? Но у меня предчувствие… мандраж… словно столкнемся мы с чем-то неизвестным нам… Неслыханным. Небывалым.

– И у меня ощущение похожее. – Катя задумалась. – Он нам рассказывал про дом деда-бакенщика, про рыбалку, сома… Житейские вещи, простые. Воспоминания детства перед трагедией. Но они какие-то… неправильные.

– Спокойствие, только спокойствие. Мы разберемся, – пообещал Гектор. – Сеня, ты осознай: Катя – моя жена. Я сам себе завидую. А чат-боту твоему памятник у нас на участке поставим.

Полосатик-Блистанов засмеялся. И от сердца Кати отлегло. Гектор заставил его оттаять и повеселеть.

– Чат-бот мой еще недокрученный, несовершенный, – начал пылко пояснять Блистанов. – Одно дело – предсказывать в зодиаке, другое – раскрывать преступление. Я с ним советовался насчет Серафимчика. Но бот мой сразу тупеет. Выдает сущую хрень.

– Возможно, у вашего ИИ, Сеня, мало информации для анализа, – заметила Катя. – Она и у нас крайне скудна. Необходимо поднять в архиве уголовное дело. Без результатов расследования одиннадцатилетней давности мы в потемках. Не продвинемся вперед.

– Сеня, мы с Катей в Кукуев. А ты займись архивом завтра. Пыли анналов глотни, – почти приказал Гектор.

– Есть, Гектор Игоревич! – Полосатик-Блистанов «щелкнул каблуками» – задниками кроссовок.

– Ты ведь уже заглядывал в центральный полицейский архив, – продолжил Гектор. – Подробности о ранениях старшего Елисеева откуда тебе известны, а?

– Я… ну да, но я только мельком глянул дело, наискосок. – Полосатик-Блистанов вновь насторожился.

– А не желаешь открыть нам с Катей причину, сподвигнувшую тебя заинтересоваться кукуевским убийством?

– Мы познакомились с ним, короче пересеклись… начали общаться. – Полосатик-Блистанов помолчал. – И я его пробил по базе. А в базе краткая информация: «Проходил главным подозреваемым в убийстве отца в одиннадцатилетнем возрасте».

– Сущий ты мент, а? – словно удивился Гектор. – Столь крепка полицейская жилка в тебе? Или деформацией профессиональной заразился? Вы только познакомились – «Алиса – это пудинг, а ты уже на него с ножом!»… ты его уже пробил! Сеня, изумляешь меня. Ты прежде был другим.

– И вы иной стали, Гектор Игоревич. – Блистанов хмурил рыжие брови. – И вы, Катя. Не скрою, получив инфу из банка данных, я отправился в архив и глянул то кукуевское дело. Оно меня в дрожь бросило, если честно. Договорились, я завтра снова рвану в архив. Дело отцифровано, скопирую вам документы.

– Арсений, а там постановление о прекращении дела вынесено на каком основании? – поинтересовалась Катя. – Шла речь о недостижении обвиняемым возраста уголовной ответственности? Или упоминались прочие поводы?

– Я не обратил внимания. В электронке читал, на мониторе, текст сплошняком. А какая разница? – Арсений Блистанов все больше хмурился.

– Огромная. Нам необходимо знать точно. И еще. Если возникнут трудности с копированием, – предупредила Катя. – Сейчас все возможно. Если не получится все заполучить – тогда самое главное: список лиц – свидетелей, очевидцев. Подозреваемых, если они разрабатывались, помимо мальчика. И всех фигурантов, проходящих по рапортам оперативников. Фамилии и должности тех, кто расследовал: местных полицейских, прокурорских. И архиважное: результаты и выводы экспертиз, проведенных по делу. Их должно оказаться немало. Протокол осмотра места происшествия – первичный и, возможно, повторный. Результаты судмедэкспертизы тела Елисеева-старшего. Данные протокола осмотра, освидетельствования, обыска – если проводился, Серафима Елисеева.

– Приказ понял? – осведомился Гектор. – Убедился, моя жена – главный расследователь, я на подхвате. Грубая сила, логистика, охрана. И не увиливай от ответа, Сеня: выкладывай причину, заставившую тебя в отпуске перед уходом на гражданку погрязнуть в кукуевском кошмаре!

– Он вам про психушку, где лежал, отказался отвечать. Мямлил: «Можно я не буду?» И я тоже: можно пока не стану озвучивать мою причину? – Полосатик-Блистанов заупрямился.

– Конечно, – согласилась Катя. – Когда сочтете нужным, Арсений, скажете нам.

– Я не люблю, ежели меня втемную используют, – заявил Гектор. – Но если намереваются заставить работать втемную мою жену – я подобного не прощаю.

– Гек, – снова вмешалась Катя, – всему свое время. Мы в начале пути. Сеня, пожалуйста, в архиве вы сами внимательно прочтите дело. Изучите досконально. И если возникнут вопросы, запишите их. Мы позже вместе обсудим. По приезде в Кукуев.

– Я быстро к вам присоединюсь. – Арсений Блистанов закивал с явным облегчением.

– Характер ран, нанесенных Елисееву-старшему, не просто страшен. Он наводит на мысль о попытках его добить, раз за разом не увенчавшихся успехом тогда, в доме его родителей. Если Елисеев был сильно пьян, он не оказывал должного сопротивления при нападении. Его ударили по голове. Но он оставался еще жив. – Катя медленно подбирала слова. – Убийца жаждал его прикончить. И выбирал одно орудие за другим – сначала лом… Он его бил ломом, стараясь проткнуть. Не вышло. Бросил, схватился за литовку. Ударил острием в лицо несчастного. Коса застряла, и убийца не смог ее вытащить. Тогда он взял канистру с горючей смесью. Он не желал оставлять Елисеева в живых. Но вся картина свидетельствует о непрофессионализме убийцы или о его физической слабости. Отсюда столько хаотичных действий, орудий и ранений. С одного-двух ударов прикончить не получилось. Сама картина убийства указывает на…

– …пацана Симуру, – закончил Гектор уверенно. – Кончал папашу долго. Метался, все испробовал. Мелкий, силенок имел маловато.

– Или же кто-то намеренно хотел создать впечатление физически слабого человека, – произнесла Катя. – Путал следы. Умный и расчетливый преступник пытался выдать собственные действия за поступки ребенка.

– Или снова – нечто третье, – подвел итог Гектор. – Пока скрытое от нас.

Арсений Блистанов покинул их, едва они вернулись домой, сел в машину и укатил, пообещав оставаться на связи.

– Три фактора загадки. А Полосатик – четвертый, – задумчиво молвил Гектор, когда они проводили Блистанова. – Он нам половины недоговаривает, подобно своему кукуевскому дружку. С чего бы, а?

– Он ожесточился. – Катя уже не думала о Полосатике. В наплывающих вечерних сумерках она видела профиль Гектора и думала лишь о нем. – Но ты на него положительно влияешь, Гек.

– В Кукуеве шелковым у меня станет, – пообещал Гектор.

Глава 7
Малер. Пятая симфония

Накануне всего…

Саундтрек. Густав Малер, Симфония № 5

Касательно причины, заставившей Катю столь быстро согласиться на просьбу Арсения Блистанова…

Итак, после возвращения с Хан-Тенгри прошло две недели. Впереди их с Гектором ожидало новое путешествие – в Трою и по всей Турции. Они вместе строили маршрут и выбирали места, славящиеся античными памятниками. У Гектора в Турции оказалось немало старых знакомых, на Востоке он был известен в определенных кругах. Катя упивалась ощущением свободы: Гектор подарил ее вместе со своей страстью. Возможно, впервые в жизни Катя в полной мере осознала драгоценность свободы. Лететь подобно птице, не сидеть на месте, открывать, познавать изменчивый противоречивый мир. Жить! Быть рядом с ним – Гектором Троянским.

Да, она искренне считала своего мужа реинкарнацией Гектора из «Илиады». И все больше убеждалась в собственной правоте. Что отличало ее мужа от героя троянского мифа, столь поразившего ее в детстве? Да сущие пустяки. «Он любил три вещи на свете». Песни Bryan Ferry Orсhestra, белых павлинов и стертые карты… игральные. В покере рискованно, дерзко поднимал ставки и всегда выигрывал. Даже у новых футболок отрезал рукава – привет из Сирийской пустыни. «Не любил чая с малиной». Предпочитал двойной эспрессо. Употреблял коньяк, водку, скотч, но для души приберегал тибетский чай с маслом – привычка из монастыря Маг Цзал, затерянного в Гималаях. Не любил… не переносил фарисейство и фальшь. Презирал трусость, считая ее худшим из пороков.

А она, Катя, была его женой…

По части их семейных финансов… По возвращении с Хан-Тенгри Гектор объявил:

– Заработанное в командировках, и особенно те мои двадцать процентов с каждой сделки, когда я вкалывал денежным вышибалой в интересах 66-го отдела «конторы» по отжиму собственности, отдал за второй смежный участок здесь, в Серебряном Бору, не желал никаких соседей поблизости, хотел дом среди леса. Еще купил апартаменты в бизнес-центре «Белые сады», они сдаются в аренду под офисы. И еще вложился… – кривая печальная усмешка скользнула по его губам, – в кладбище.

Катя вспомнила Староказарменск и Гектора, накачавшегося коньяком в баре. Тогда, в самом начале их очень непростых отношений, он, еще служа в пресловутом «66-м отделе», хвалился перед ней и майором полиции Вилли Ригелем, какой он крутой и обеспеченный. В Староказарменске он прихвастнул, удвоив свои капиталы, стремясь произвести на Катю впечатление[6].

– Когда наши умники отделовские хапали недвижимость и пилили свалки и мусорозаводы, я выбрал инвестиции в частное элитное кладбище. Ближе мне по роду занятий. – Горечь и насмешка над собой сквозили в его тоне. – В итоге – стабильный гарантированный доход. Апартаменты в бизнес-центре я переоформил на нас с тобой. Кладбище я сразу записал на отца, у него сейчас контрольный пакет акций. На него оформлены и дом, и объединенный участок здесь, в Серебряном Бору. Нам хватит на жизнь, на путешествия и на лечение.

– Еще наша с тобой квартира на Фрунзенской, моя бывшая, – сказала Катя. – И главное – лечение. Путешествия подождут.

– У нас есть средства и возможность больше никогда ни от кого не зависеть. Ты будешь спокойно писать свои книги. Я тебя всегда и во всем поддержу. Во всех твоих начинаниях.

Книга – приключенческий детектив – двигалась вперед бойко. Но представлялась Кате заоблачной вершиной в снегах, подобно Небесной горе Хан-Тенгри, ее еще предстояло покорить. Катя собиралась работать над книгой и во время их с Гектором путешествия в Трою. Удастся ли все совместить? Справиться ли она, пусть и опытный криминальный журналист, но писатель-то начинающий. А с Гектором у нее крылья вырастали!

Он, Шлемоблещущий, заставлял ее сердце биться горячее. Он изумлял! Например, тот его незабываемый рискованный спуск без страховки по тросу с вертолета – беспарашютное десантирование с высоты двадцати метров при ветре над пропастью на уступ, столь напугавшее полковника Гущина! Оказывается, тогда Гектор втайне от них укрепил на себе беспроводные микрокамеры и записал спуск. Когда они остались вдвоем с Катей на Иссык-Куле, он создал ей аккаунты в TikTok и на YouTube. Загрузил видео гор, снятые Катей на мобильный во время их путешествия, а затем запустил и свое видео экстремального спуска в качестве «отложенного стрима». Загрузил и на платформу Twitch. В программу партнерства своих прежних стримов по игре в покер. Нанял для обслуживания и обхода ограничений местного киргизского айтишника. И только за сутки видео о спуске набрало по миллиону просмотров. В дальнейшем их количество выросло в пять раз. Катя… она же числилась хозяйкой аккаунтов, внезапно получила ворох предложений о размещении рекламы. Гектор отобрал самые выгодные. И только на одном рискованном стриме они с мужем получили сумму, обычно зарабатываемую за два года службы в полиции. Гектор объявил: «Аккаунты еще пригодятся, станем выкладывать в интернет видео из нашего грядущего путешествия на Восток». И Катя убедилась: ее муж ничего не делает просто так. Даже самые безбашенные и экстравагантные его поступки имеют порой четкие, далеко идущие цели. Но он их не сразу озвучивает, обожает сюрпризы.

По возвращении с Хан-Тенгри они посетили ювелирную мастерскую, где Гектор заказал надписи внутри их обручальных колец. Катя выбрала самое емкое и простое: «Гектор + Катя». Отвезли вместе Игоря Петровича к частному неврологу на консультацию. И посетили концерт в зале имени Чайковского, где Теодор Курентзис дирижировал оркестром, исполнявшим Пятую симфонию Малера.

Пятая симфония ворвалась в их сознание мощью и горечью метафоры великого всевластного грозного Хаоса: обрывки военных маршей, солдатских песен, призраки разбившейся осколками безмятежной эпохи, ростки почти вычеркнутого из обихода милосердия и сострадания, ком в горле невыплаканных слез, безмерной боли сломанных жизней, незаживающих ран, пепла, гари пожарищ… Минорные траурные хоралы в царстве судьбы – беспощадной. Неотвратимой. Гектор слушал, и его ноздри раздувались. Но зазвучало знаменитое Adajietto… Щемящая, пронзительная нежность… Любовь, жертвенная, тоже изувеченная, но живая… Любовь в «Пятой» Малера пробивалась сквозь Хаос. Катя ощутила на себе взгляд мужа. Не на оркестр он смотрел, не на звезду – дирижера Курентзиса, а на нее, жену. Победа над судьбой? Попытка, порыв, музыка… Последние аккорды Пятой симфонии Малера. Тщета или надежда?

Ночью после концерта они глаз не сомкнули. Забылись лишь в начале шестого. А в половине восьмого у Кати сработал внутренний будильник: в девять у мужа запись к его врачу. Гектор спал, обнимая ее. Его мускулистая тяжелая рука покоилась на ней. Катя поцеловала его предплечье – лоскут кожи отсюда срезали для пластики. Гектор обычно сразу открывал глаза, чувствуя ее поцелуи, но сейчас он крепко спал. Катя тихонько встала с постели, накинула кимоно. Она бесшумно покинула спальню и спустилась на первый этаж. Решила сварить кофе. В большом доме царила тишина. Катя приготовила в кофемашине напитки «по их традиции», поставила обе чашки на поднос. И с ним поднялась в спальню. Она кралась на цыпочках к кровати. Гектор по-прежнему спал на животе среди хаоса подушек. На его спине бугрились мышцы, на боку был виден заживающий шрам от осколка, задевшего его, когда во время взрыва он закрыл Катю своим телом. Он на него уже и внимания не обращал. Катя тихонько наклонилась над мужем с подносом в руках, ставя рядом на постель. И внезапно…

Гектора словно пружиной подбросило на кровати – он молниеносно перевернулся, ударом кулака левой выбил поднос из Катиных рук, правой стиснул ее горло, мощным броском опрокинул ее на постель, нависая сверху… Пелена в его взоре… Свет померк в Катиных глазах, она задохнулась… Звон разбитых чашек, разлившийся по полу кофе…

Мгновение кромешной абсолютной тьмы…

Гектор разжал хватку. Он пришел в себя. Опомнился. Сгреб задыхающуюся Катю в охапку. Она, еще плохо соображая, инстинктивно пыталась его от себя оттолкнуть, сопротивлялась ему.

– Где болит? Шея? – Он тоже задыхался. – Грудь? Ключица? Я ж сломать мог… Катя, я… У меня рефлекс… когда ко мне подкрадываются, подходят сзади, я даже во сне реагирую… словно зверь… Псих ненормальный! – Он рухнул перед Катей на колени и саданул кулаком по бортику кровати.

– Подожди… – Катя дотронулась до шеи, повернула голову. – Я не подкрадывалась, я кофе нам с тобой…

Он вновь рванулся к ней. Осторожно, бережно сам коснулся ее шеи.

– Где болит? Скажи мне!

– Ничего, Гек, – шепнула Катя, хотя шея ее от его хватки тупо ныла.

– Не отталкивай меня только! Посмотри на меня… Ты не бойся меня, психа, ладно? Никогда больше подобного не повторится. Катя, пожалуйста, прости… Никогда больше я… клянусь!

– Рефлекс, ясно… – Катя, еле ворочая языком, усилием воли взяла себя в руки. – Чашки разбились… Нам пора собираться… К твоему врачу.

Он стиснул кулаки. Она отодвинулась от него на постели, отстранилась и встала. Затянула пояс кимоно. Руки ее тряслись. И Гектора всего била дрожь. В его серых глазах – отчаяние, ужас.

Гектор вел машину до клиники на Воробьевых горах, словно правил вообще не существовало. Катя молчала. Врач, некогда прозванный Катей Асклепием, уже поджидал их в кабинете. Он настоятельно попросил Катю присутствовать при осмотре. Гектор разделся. Доктор начал подробно и обстоятельно рассказывать обо всех деталях и трудностях проведенной операции по пластике…

– Гектору напоминаю, через что он прошел и вытерпел, а вам, Катя, как его жене, хочу тоже дать полное представление о перенесенном им. О сложности операции, проведенной мной, – возвестил доктор. – Сейчас фаза активного заживления. И процесс не закончен. Поэтому предупреждаю: в известные моменты интимной жизни вы должны быть осмотрительны.

– Какая может быть осторожность в такие моменты? – хрипло спросил Гектор.

– Вот поэтому я и пригласил вас, Катя, присутствовать. – Старенький мудрый Асклепий сдернул очки. – С ним разговаривать на подобные темы бесполезно. Он не слушает. А вы, его жена, возьмите все снова в свои хрупкие руки, как тогда, с его инъекциями. Гектор, можешь одеваться. Ступай, сдай пока кровь. И лекарства купишь в нашей аптеке, рецепт у сестры. Курс теперь постоянный у нас: три месяца препарата, затем перерыв в полтора и снова таблетки. Дабы избежать риска осложнений, воспалений и отторжения тканей в обозримом будущем. Документы твоей медкарты мы перевели на три языка. Во время вашей поездки лечение в клинике в Стамбуле поможет тебе как бывшему сотруднику Конторы не только обойти запрет на частные вояжи в дальнее зарубежье, но и принесет ощутимую пользу в реабилитации после операции. Это известнейшая урологическая клиника. Методы там новаторские.

Катя подала мужу рубашку. Клиника в Турции изначально входила в их план путешествия. Медкарта Гектора переведена и готова.

– Я на вас, Катя, очень надеюсь, – признался врач, когда Гектор вышел из кабинета. – Помогите ему. Вы теперь детально знаете, какую операцию я ему провел. Я горжусь операцией, и я не допущу, чтобы он разрушил достигнутое с таким трудом и риском для жизни, окунувшись в страсть, в секс. Я здесь набросал рекомендации во время известных моментов, ознакомьтесь с ними, пожалуйста. И пусть женской хитростью… направьте его. – Асклепий запнулся.

– Доктор, я все поняла. Спасибо вам. – Катя забрала листок и сунула в сумку.

– Я пойду дальше в бескомпромиссном информировании вас. Осознайте умом и сердцем, через что он прошел в плену у чеченских террористов, когда на их базе в ауле в течение месяцев его – раненного, со сломанной рукой и ребрами, покалеченного, с отсеченным половым членом, прижженным факелом, окровавленного и закованного в кандалы – эти исламские фанатики, эти бородатые нелюди подвергали групповому изнасилованию! Меня, старика, врача, чье призвание спасать жизни, жажда мщения и ярость обуревают, когда я себе рисую ту картину. А Гектор испытал все физически. Он побывал в Преисподней. Он никогда не сможет подобное забыть.

По щекам Кати катились слезы. Она вспомнила утреннюю сцену. Защитный рефлекс от нападения во сне…

– Увечье навсегда лишило его очень многого. Я не волшебник, я сделал все возможное в сложившейся ситуации. Но поле маневра у нас ограничено. Большего нам уже не добиться никогда. – Асклепий вздохнул. – Его душа истерзана подобно его телу. Гектора ведь некоторые ненормальным считают, с хроническим ПТСР[7]. Например, из-за его стремления порой импровизировать, менять тон, говорить голосами других людей. Но не просто озорство и тем более не безумие скрыто под его эпатажем: он где-то вычитал про византийских и османских евнухов – мол, сотворенное над ними сказалось на их голосах. Я ему сто раз твердил: у тебя иной случай, да, тебя изувечили, но иначе. Ожог факелом паховой области тоже не повлиял на тембр голоса. Его баритон просто не осип с годами. Но он же не слышит себя! Мы все не слышим своих голосов. И ему воображается порой то, чего нет. И он надевает маску, выдает фразы, копируя Лоуренса Оливье.

– А мне очень нравится в нем лицедейство. – Катя вытерла слезы. – И голос его мне нравится. И шутки с пародиями. Он уникальный.

– Да, вы говорили: для вас он живая реинкарнация Гектора Троянского. – Врач тепло смотрел на Катю сквозь очки. – Вы с ним созданы друг для друга. Он вас полюбил, завоевал, по его выражению. В Трое творили кумиров из бессмертных богов. А мы – люди. Для обычного человека поклонение другого человека порой непосильная ноша. Кумирами ведь обожатели хотят обладать безгранично и не делиться ни с кем. А Гектор… человек больших крайностей. Он никогда уже от вас не отступится. Он пойдет до конца в желании удержать вас. Поклонение может обратиться в манию. Вы оба – взрослые люди, уже сложившиеся зрелые характеры, ваши взгляды и оценки в чем-то различаются. Иногда ваши устремления могут войти в конфликт. Жизнь есть жизнь. Вам предстоит путешествие – здорово, замечательно. Но помимо свадьбы, супружества, новых впечатлений у вас, Катя, есть занятие, работа, правда?

– Я ради мужа ушла с полицейской службы и теперь занята написанием книги, – сообщила Катя.

– Книга – чрезвычайно индивидуальный проект, – заметил Асклепий. – Написание книги подразумевает полную сосредоточенность. Гектор прежде вел очень опасную, рискованную, насыщенную и сложную жизнь. Сейчас он отказался от нее. Но его натура властно требует своего. Катя, дорогая моя, вам с ним обоим просто необходимо общее дело. Я не про хобби или увлечение, я о реальном, серьезном деле, которое вы бы вершили на пару, совместно. Вы – муж и жена, любовники, лучшие друзья – превратились бы еще и в соратников. Общее дело укрепило, цементировало бы ваш союз. Заняло бы ум Гектора, переключило его могучую энергию в нужное русло и отвлекло бы от разрушительных, болезненных внутренних баталий и сравнений с вашим бывшим мужем в стремлении превзойти его во всем, особенно в постели. Уж извините, но я обязан озвучить проблему! Он-то вам никогда и словом не обмолвится о своих ревнивых терзаниях. Но… вы же состояли в первом браке и жили с мужчиной. А Гектор вынужденно соблюдал полнейший целибат, охраняя свою тайну от всех. Представляете состояние молодого, сильного мужика? Мильон терзаний!

Катя не стала посвящать доктора в подробности своего первого брака – рассказывать, что они с бывшим мужем последние годы провели отдельно и вдали друг от друга. Она просто кивнула.

Гектор вернулся. Она забрала у него папку с переведенными медицинскими документами, диском со всей информацией.

– Забыл спросить: у вас, Катюша, горло болит? Шелковым платком замотались. – Асклепий кивнул на шею Кати (она и правда завязала ее платком – на коже багровели следы пальцев Гектора). – Загляните к нашему лору.

– Просто шею продуло в машине, – ответила Катя.

Гектор глянул на нее. А она сама крепко взяла его за руку, и они покинули клинику.

Дома наверху, в лофте, Гектор выбросил из кармана пиджака на комод пачки лекарств, вскрыл упаковку, закинул в рот сразу четыре таблетки, извлек из бара – ниши в кирпичной стене – бутылку водки и бокал, наполнил почти до краев. Половину бутылки – одним махом. Запил водкой таблетки, словно водой.

– Гек, пожалуйста, не стоит. Спиртное не сочетается с препаратом, – тихо произнесла Катя.

Он обернулся. Все то же выражение безграничного отчаяния на его лице.

– Снова подсел на таблетки, полуевнух с имплантом, – выдал он. – Псих конченый! Едва не задушил тебя утром.

– У тебя сработал защитный рефлекс от нападения во сне. Он тебе не раз, наверное, жизнь спас в командировках, – спокойно ответила Катя. – Ты ни в чем не виноват. Слышишь? Гек, Гек… Нет твоей вины. Урок мне на будущее – не подкрадываться к тебе во сне.

– Катя, клянусь… я никогда больше… Да я лучше сдохну! Ты только не бойся меня!

– Грозный, опасный, непредсказуемый тип. Но никто не трусит. – Катя улыбнулась, решив снизить градус. – И почему ты из-за таблеток расстроился? Они от инфекции защитят. Мало ли, в путешествии возможна антисанитария, мы же не знаем, какие условия на горе Ида, правда? Я сама таблетки горстями глотаю, когда голова болит или спина. Подумаешь…

Он обнял ее крепко, зарылся лицом в ее волосы. Катя обвила руками его шею.

– Не оттолкнула… – Он страстно целовал ее плечи, шею, багровые синяки на коже. – Одно целое мы с тобой.

– Еще не совсем. – Катя заглянула ему в глаза. – Станем единым целым мы после одной вещи.

– Какой? – Он наклонился к ее губам.

– Ты должен открыть мне, о чем рассказывал Вилли Ригелю тогда здесь: как ты нашел всех, кто тебя истязал в плену, в чеченском ауле. И покарал. – Катя была очень серьезной, почти требовательной.

– Я их всех убил. Знаешь, сколько их? Я настоящий серийник.

– Нет. То было справедливое возмездие. Но и оно – непосильный груз. Нельзя это тебе нести одному. Я твоя жена. Разделим пополам.

– Хорошо, – ответил Гектор. – Я тебе все расскажу.

– А я – тебе. – Катя помолчала. – Тоже есть что. Поверь.

Глава 8
Улита из тьмы

Окрестности Кукуева

Звали ее Улитой в Кукуеве с детства. И она всегда любила собирать грибы в лесу. И сейчас брела сквозь ельник, зорко смотря себе под ноги, выискивала пни, усеянные опятами. Насолить опяток на зиму – мировой закусон под «слезу». «Слезой» всегда грешил Карп, алкаш запойный, однако нужный Улите человек в домашнем хозяйстве. Карп вскоре явится ей подсобить – починить гнилой штакетник, заделать в нем дыру. Вот и нужно опят насобирать ему на ужин. Кроме опят интересовали Улиту красные мухоморы: на них вдруг взлетел спрос. Но вместо красной шляпки в белых крапинках Улита узрела две бледные поганки. И возликовала душой.

Яд смертельный сам плыл к ней в руки! Она с усилием нагнулась (годы, годы, проклятые!) и бережно, почти любовно вырвала «бледнух» с корнем из влажной лесной подстилки. Месяцем раньше она уже использовала их смертельные дары: накрошила вместе с червивыми яблоками и свекольной ботвой в корыто и поставила смесь к дыре в заборе. Дыру проделали два юных кабанчика и свинья – живность односельчан, они подрыли штакетник Улиты, а затем прорвались в дыру, разорили, потоптали грядки, пожрали ее молодую морковь и капусту, похозяйничали в парниках. Улита отправилась к хозяевам свиней требовать возмещения ущерба, но те лишь руками развели – свинки, мол, выскочили сами из огороженного рабицей загона и убежали. Улита получила извинения, но не деньги. Она верила: свиньи к ней нагрянут опять – и приготовила им угощение с «бледнухами». Свиньи пришли и нажрались из корыта. Подохли, твари! Их посинелые вздутые туши вывозил грузовик санэпиднадзора – грешили на «африканскую чуму».

Новые «бледнухи» предназначались для коз – тоже соседских. Они к Улите на участок не вламывались. Просто они ее дико раздражали своим существованием. Соседи с молока коз имели бабло, торговали им на рынке. И Улита завидовала. Уж такая она баба уродилась – не терпящая чужого благополучия. Козы тоже сдохнут, угостившись погаными грибами из ее рук вместе с посоленным круто «хлебушком». Аминь.

Еще пара бледных поганок росла у кривой березы. Улита засеменила туда. И внезапно… она осознала, где очутилась, бродя по сумрачному глухому кукуевскому лесу.

Гнилой старый забор.

За забором – дом ведьмы.

Улита слабо охнула: «Занес же черт меня снова сюда!» Вырвала из земли «бледнуху» и, сжимая ее в руке, попятилась в кусты. На хрен, на хрен…

Бакенщик, обслуживавший фарватер для барж на Оке, когда-то здесь жил со своей ведьмой-цыганкой. С детства Улита слыхала молву: привез бакенщик Илья свою цыганку из Казахстана, с Целины. Он «поднимал Целину» комсомольцем-добровольцем, а она прикатила с хором цыганским развлекать советских пахарей и первопроходцев. Болтали досужие языки в Кукуеве: комсомолец Илья умыкнул ее из хора и начал прививать ей вместо таборного кочевого крестьянский оседлый образ жизни. Говорят, любили они друг друга сильно, души не чаяли. И цыганка, бросив все, после Целины отправилась со своим комсомольцем на его малую родину в Кукуев. Но в городке ее не приняли. В Кукуеве она моментально прослыла ведьмой из-за таланта гадать на картах и по руке.

Улита, повзрослев, накрашенной девицей с накладными ресницами и в мини-юбке сама тайком шмыгала в их дом на отшибе над Окой: бывший комсомолец поселился подальше от местных из-за пересудов о жене-цыганке. И ведьма погадала Улите на будущее. Глядя в ее ладонь, объявила: «Тюрьма, тюрьма да сума, бедная ты, бедная. Ползать тебе улитой во тьме веки вечные». Улита, жаждавшая получить от гадалки благоприятный прогноз насчет «прынца на белом коне», пережила эмоциональное потрясение: Улитой за неловкую шаркающую походку ее прозвали в школе безжалостные одноклассницы. Но цыганка про ее детское прозвище знать никак не могла! Страх в душе Улиты смешался с яростью: «Все ты врешь! Ведьма! Лгунья! Беду мне со зла пророчишь! Я тебе отомщу!» Темной ночью она вернулась и ломом убила пеструю кошку цыганки. Лом с острым концом специально приволокла на Кручу из своего сарая. А затем сотворила из трупа кошки и лома жуткий «оберег» и воткнула лом в землю перед калиткой ведьмы.

Она считала, ее не заподозрят, но помощник местного участкового стажер Милонопоклонов – тогда еще совсем юный сержант милиции – каким-то образом догадался и вычислил ее. Лом проклятый, наверное, на нее указал. Правда, она тогда по причине несовершеннолетия отделалась легко: внушением-беседой с его начальником, участковым, «о недопустимости противоправных действий». Увы, предсказание настигло Улиту позже. Первая судимость… Трах – тибидох! Она ведь тогда просто села в чужую машину покататься с пьяными знакомыми парнями, а ей пришили групповую кражу автомобиля, она шла соучастницей! Вторая судимость: она стояла рядом, когда ее сожитель Савка и его дружок Карп вырвали сумку с бутылками водки у такого же забулдыги на проселке. А ей менты снова пришили групповое похищение чужого имущества.

Жизнь в тюрьме прошла словно с белых яблонь дым.

Ведьма цыганская и ее муж-бакенщик давно сдохли. Могилы их заросли травой на кукуевском кладбище.

А их единственный отпрыск…

Улита знавала их чадо еще в детстве. Генка-цыган… Его велик со звонком «Орленок». Его черные кудри. Он никогда не сидел в тюряге. Он всегда умел крутиться. И с годами из юной нищей деревенщины превратился в холеного делягу. Много он нахапал разного добра, недвижимости, судачили люди в Кукуеве. Но ветхий дом бабки-ведьмы, видно, и его притягивал магнитом.

Там Улита его и нашла тогда. Одиннадцать лет назад.

Нет, она не собирала грибы в дремучем лесу в тот день. У нее имелось дело: Карп с подельником Савкой (они тоже успели отсидеть и вернулись в Кукуев) послали ее к дому ведьмы на разведку. Они тогда «бомбили» дачи и дома, выгребали все – от стареньких холодильников до металлической посуды и ложек-вилок. Все сдавали в приемные пункты вторсырья при мусорных полигонах, а деньги пропивали. Улита солгала оперу, мол, оказалась у дома случайно. Легавый ей, естественно, не поверил, но на допросе не сумел зацепить ее. Он тогда плотно занялся мальчишкой. Волчонком. А Улита ничего ведь не успела совершить уголовного. Ничего не украла. Она наткнулась на труп Генки-цыгана.

Брела по лесу к дому ведьмы – специально не по дороге, а сквозь чащу. Скрытно. С деревьев капало ей за шиворот. Накануне после жарких дней хлынул сильный ливень. Словно хорек потянула носом – вонь била ей в ноздри.

Неописуемый жуткий смрад – мокрой гари и… жареного протухшего мяса.

Вонь шла от дома ведьмы. На секунду Улиту обуял смертельный, почти мистический ужас. Ей померещилось: колдовка вылезла из могилы и жарит человечину в своих владениях. Мертвая обгладывает чьи-то берцовые кости, запалив их на костре… Бежать, бежать от ее логова – а то она припомнит Улите кошку и кол! Мертвяки ведь все знают. Они чуют…

Парадокс: желая бежать, Улита не помчалась прочь. Ноги сами принесли ее в обход к калитке. А дальше…

Калитка стояла настежь. Во дворе – смрад. И нечто обугленное. И коса с длинной ручкой, всаженная острием в черную жуткую паль.

Улита охнула, сунулась на участок, но впопыхах задела боком ладони за ржавый гвоздь, торчащий из забора – странно он выгнулся. Кровь ее закапала на листья растущего рядом дудника, смятого…

Улита зажала ладонь другой рукой и на ватных ногах направилась к косе, воткнутой в головешку. Труп Генки-цыгана… он сгорел лишь наполовину. Обуглились его ноги, живот, часть груди. Под лысым черепом, давно лишившимся буйных кудрей, – лужа черной запекшейся крови. Искаженный дикой гримасой лик в пятнах копоти. Острое лезвие косы отливало сталью. Острием ударили прямо в рот, сломав передние зубы.

«Ну и морда тогда была у мертвого Генки-цыгана…» – пронеслось в голове Улиты. Воспоминания одиннадцатилетней давности.

Улита тогда во дворе, стоя над мертвецом, зыркала по сторонам. Дверь дома ведьмы настежь… Тихо кругом. Дом бесхозный, а внутри… Генка с его-то деньгами наверняка привез в родительский дом немало нового добра. Им и планировали поживиться воры – кореша Улиты, пославшие ее на разведку.

Над головой каркнула ворона. Ведьма все же покинула кладбище, обернулась черной птицей и прилетела. Сейчас она спикирует на Улиту, вырвет ей когтями зенки. Острым клювом ослепит ее, мстя…

И вновь ужас объял суеверную Улиту. Она ринулась назад, к калитке, забыв о наказах подельников, о возможно оставшихся в доме вещах, спиртном, бумажнике с деньгами, ценных фирменных шмотках, дорогом мобильном телефоне убитого…

Она выскочила со двора. И вспомнила: ее кровь на листьях сорняка! Она уже дважды пыхтела на нарах ни за что, а мертвяк – дело дрянь! Менты вполне способны ей пришить еще и убийство. Улита вернулась к калитке, нагнулась и вырвала дудник, росший у забора. Что-то было и на листьях соседних буйных сорняков. Она выдрала с корнями их тоже. Схватила траву в охапку и через весь участок помчалась к обрыву с видом на Оку. Размахнулась, швырнула растения в воду. Маленький предмет выпал из листьев к ее ногам. Она наклонилась разглядеть. Снова охнула от изумления.

Помчалась через лес на проселок, замахала руками редким проезжающим машинам, истошно вопя. Она несла Кукуеву дурную весть.

По иронии судьбы, подельники Улиты – тогдашний ее официальный сожитель Савка и Карп, пославшие ее на разведку к дому ведьмы перед намеченной кражей, – обнаружили Волчонка.

Внучка ведьмы-цыганки.

Волчонок был в невменяемом состоянии.

Глава 9
Ферма

– Я до сих пор помню тот страшный случай. Шок и недоумение. Геннадий Ильич Елисеев являлся моим арендодателем. Хозяином фермы. В голове не укладывалось происшедшее: сын-школьник зверски убил отца! А Геннадий Ильич с сынка пылинки сдувал. Лелеял его.

Катя и Гектор слушали нынешнего владельца мясо-молочной фермы. Они не доехали до Кукуева всего пять километров.

– Лушево. – Гектор кивнул на дорожный указатель, когда они мчались по шоссе. – Помнишь, наш Бродяга Кэнсин упоминал про бывшую ферму отца? Еще гостевой дом неподалеку для оптовиков.

– Ты арендовал его для нас? – спросила Катя.

– Нет. Я ж сказал: выберу лучшее, предлагаемое градом Кукуевым.

Гектор, проводив Полосатика-Блистанова, лишь мельком глянул в мобильный и объявил:

– Экоотель – запасной вариант, зачем нам с тобой соседи за стеной номера, а? – Он улыбался. – Логистика полностью на мне, Катеныш. Сделаю.

И когда он успел забронировать жилье? В тот вечер они сразу отправились на пробежку по темному лесопарку вокруг Бездонного озера, раскинувшегося недалеко от их дома. На его пустынном берегу под луной Гектор скинул толстовку, кроссовки и прямо в спортивных штанах бухнулся в стылую сентябрьскую воду, парируя восклицание Кати: «Она ледяная, Гек!» – возгласом: «Зато я горячий». Катя наблюдала его мощный кроль во время заплыва. А едва он вышел на берег, крикнула: «Наперегонки теперь, догоняй!» И помчалась стремглав сквозь лесопарк, желая не дать ему ни секунды, чтобы замерзнуть. Гектор настиг ее у ворот, подхватил на руки, и они напрочь забыли про кукуевские дела – устремились к себе на второй этаж, пустили горячую воду в ванну. Сумасшедше целовались, плескались, потом перекочевали в постель. У Гектора имелось всего минут пятнадцать на определение с «локацией», когда Катя сушила феном волосы. Наверное, тогда он все и забронировал.

На обочине маячил дополнительный указатель для путешественников: «Экоферма. Свежее мясо. Молочные продукты».

– В нашей хижине есть мангал и холодильник. Но пансион уединенный, без питания, – приоткрыл завесу тайны Гектор. – Затоваримся здесь ужином и завтраком, а? Заодно расспросим пейзан на ферме: вдруг помнят про убийство в доме бакенщика.

Он крутанул руль «Гелендвагена» и свернул на проселок к ферме, покрытый гладким новым асфальтом. Катя оглянулась: шоссе на Кукуев осталось в стороне. На горизонте серели фабричные здания среди мрачного индустриального пустыря. За ними начинался хвойный лес. А дорога на ферму уводила в поля и заливные луга, к Оке. Катя вспомнила слова мужа по дороге в Кукуев: «Сразу не стоит заморачиваться с местной топографией, пытаться все запомнить, охватить». Да, Гек прав: общая картина нарисуется позже, когда они в своем расследовании окажутся внутри кукуевской жизни – прошлой и настоящей. Слева возник деревянный добротный штакетник, отделяющий пастбище. По нему гурьбой бежали, словно соревнуясь с «Гелендвагеном», мохнатые коричневые коровы с белыми мордами и грудью. На ушах их желтели бирки. И звонкий женский голос призывал:

– Домой, домой, девочки! Ну-ка, не толкаемся!

Новые ангары коровника. Железные навесы, автоматические поилки с синими буями – крышками. Коровы тыкались в буи мордами и пили перед возвращением в стойло. Белые рулоны в траве – Катя понятия не имела, зачем они. Тарахтящий японский трактор… Павильон с вывеской: «Свежие фермерские продукты». Они остановились возле него. Их встретил кряжистый седой мужчина в рабочем комбинезоне. На его пальце поблескивал золотой перстень-печатка. Гектор и Катя поздоровались. Гектор спросил, нельзя ли купить мяса для гриля и «молочку». Мужчина начал объяснять, что все свежайшее. В лавке Катя выбрала на витрине сливочное масло для тибетского чая Гектора и молоко в бутылках. Для себя греческий йогурт. Творог и кефир – им обоим. Гектор с мужчиной в комбинезоне занимался мясом. Фермер нахваливал товар, мол, поставляю для интернет-магазина.

– Изготавливаю сыр «Комте» настоящий, без изъянов, – хвалился он. – У меня «симменталки» элитные. Возьмете сыр попробовать? – И он кивнул в окно лавки: по загону чинно брели уже другие коровы – белые с рыжими пятнами, толстые, едва не лопающиеся от сытости. Симментальская порода.

– Вы владелец фермы? – спросил Гектор словно между прочим.

– Сам фермерствую, сам торгую. Возим с сыном и женой в Москву продукцию индивидуальным клиентам помимо интернет-магазина. И лавку имеем постоянную на Даниловском рынке-фудкорте.

– Гек, и нашим домой закажем. – Катя поняла мужа с полуслова: сначала надо купить товар у фермера, а уж затем лезть к нему с вопросами насчет давнего убийства. – Мы возьмем йогурты, творог, кефир. Молока, масла и мяса или фарша на котлеты и сыр ваш знаменитый. – Она выбирала по прейскуранту для свекра и сиделки. Уточнила дату и время доставки, указала адрес.

– Серебряный Бор? Вы у меня первые клиенты оттуда. На Патриаршие вожу, в Сербор не доводилось. – Хозяин фермы пристально разглядывал их. – Вы туристы? На отдых?

– Я в прошлом журналист, собираю материал для документальной книги про убийство в доме бакенщика в Кукуеве, в нем подозревался малолетний сын жертвы. – Катя сразу пошла ва-банк. Разу уж они заключили договор с Симурой Кэнином, грех не представить все дотошные расспросы в свете творчества и «будущей книги».

– Вы писатель? – Фермер заинтересовался. – Может, жена что-то ваше читала?

Катя скромно потупилась: чем ей похвастаться, если все проекты – пока лишь воображаемые фантомы? Но виду не подала.

– Вы помните события с убийством в доме бакенщика? – Гектор оплатил картой домашний заказ, их с Катей покупку и продиктовал номер телефона – по нему фермерский грузовик пропустят по его заявке через КПП в природный заповедник Серебряный Бор на их Третью линию, куда путь чужому транспорту закрыт.

И фермер выдал: мол, до сих пор помню… и нахожусь в шоке… А также сообщил сразу ценную информацию: покойник его бывший арендодатель. Обвинил недвусмысленно именно Серефима в убийстве отца. И внезапно добавил:

– Не дом бакенщика. Домом ведьмы зовется в народе хибара в лесу на Круче.

– Ведьмы? – Катя выказывала живейшее любопытство. – А почему?

– Не в курсе, связано вроде со страшилками про мать Геннадия Ильича. Он никогда не вдавался в подробности – понятно же. А мы с женой люди приезжие, мы ферму у него арендовали за два года до трагедии. Он сельским хозяйством не интересовался, в ферму просто деньги вложил, но пустил все на самотек. Мне потребовалось немало сил на выправление ситуации. Зато сейчас мы твердо стоим на ногах.

– Если нашим домашним понравятся творог, кефир и сыр, мы станем вашими постоянными клиентами, – пообещала Катя. – Ферма перешла к вам во владение после гибели Елисеева?

– Я ее выкупил у его компаньона. Он счел ее убыточной. Избавился. Здесь же надо вкалывать, навоз возить. Ему вся доля бизнеса Геннадия Ильича за пять пальцев на ладони досталась после похорон. У них, оказывается, имелся корпоративный договор. Я о нем и не подозревал. Геннадий Ильич вдобавок компаньону и задолжал много. Он ему доверял – они школьные товарищи с детства. И бизнес вместе крутили. Главный доход им приносила фабрика по производству торговых павильонов. Вы могли видеть ее с дороги, когда сюда поворачивали, в Лушево. И еще цех по изготовлению упаковки, но масштабы, конечно, не сравнить с фабрикой. Ферма всегда шла довеском. В голове до сих пор не укладывается поступок его сына-пятиклассника! Убийство! Он же его бил, резал и жег огнем. Причем мальчишка никогда не слыл психически нездоровым. Нормальный ребенок. Геннадий Ильич в нем души не чаял.

Катю в тот миг поразила словоохотливость их собеседника. В полиции от свидетелей порой слова не добьешься. Не желают рассказывать, общаться. Неужели писателю выдают сразу все на-гора? Облегчают задачу поиска информации. Или же имеется у хозяина фермы иная причина? Его деловая связь с потерпевшим очевидна. И он ее не скрывает.

– Насколько мы знаем, он в то лето забрал сына у супруги, они разводились, – осторожно заметила Катя.

– У Геннадия Ильича – второй брак. И снова не повезло мужику, – хмыкнул фермер. – Жена была намного моложе. Сынок – его поздний ребенок. Он с женой познакомился вроде у себя в офисе. Девочка после колледжа устроилась по протекции матери в их компанию. А мамаша ее с Геннадием долго раньше вместе работала, бизнес поднимала. Девчонка в девятнадцать забеременела, грянул страшный скандал. Мать ее рвала и метала. И Геннадий Ильич, несмотря на траур, вынужден был жениться на своей юной секретарше.

– Траур? – Катя сразу по прежней полицейской привычке уцепилась за вылетевшее «не воробьем» слово. – По кому траур носил Елисеев?

– По старшему сыну от первого брака, он его долго оплакивал. Я не знаю никаких подробностей. – Фермер замахал руками. – Все случилось еще до моей аренды фермы, месяца за два. Несчастный случай вроде, в Москве. Или еще что-то нехорошее. Сын его двадцатилетний погиб. А с первой женой они еще до его смерти горшок об горшок. Геннадий Ильич потерял единственного наследника. Он тогда начал троюродную сестру в свои дела вовлекать – дабы не уплыло нажитое из семьи. Траур держал долго по сыну, и вдруг здрасте вам: интрижка с дочкой своей подчиненной. Беременность… Женился он второй раз, может, и вынужденно, но ребенку радовался. Я же помню их вдвоем с мальчиком – видел неоднократно. Геннадий Ильич в свои пятьдесят с небольшим обрел вновь наследника. Он бы сынка у жены забрал после развода. Он начал ее от всего отсекать – от собственности, недвижимости, бизнеса. У них вроде даже брачный контракт имелся подписанный. По слухам.

У фермера пикнул мобильный.

– Мясо вам нарубили, – объявил он. – Антрекоты, стейки. Сумка-холодильник нужна? Купите? Запакуем тогда все в нее.

– Ой, замечательно! – искренне обрадовалась Катя.

Демонстрируя всем видом: аудиенция окончена, раз товар оплаченный готов к отгрузке, фермер вывел их из лавки.

– Милон Поклоныч! – крикнул он. – Забери заказ со склада и запакуй. Они сумку-холодильник берут с собой, загрузи им в багажник.

Приказ относился к пожилому работнику фермы в комбинезоне. Шаркая ногами, он вел через загон на цепи коричневого быка – морщинистого и первобытного с виду: гора мяса на коротких ногах, острые рога. Скотник привязал быка у поилки, защелкнул карабин, проверил. И засеменил к ангару-складу.

Катя посмотрела на Гектора, не вмешивавшегося в беседу, вроде рассеянно рассматривавшего ферму, коровник, пастбище, «симменталок» и мельком заглядывавшего в мобильник, где он одновременно что-то искал. Необычайно тихий Гектор Троянский. С чего бы?

Пожилой скотник вышел со склада с сумкой-холодильником.

– Милон Поклоныч, они смертью Гени-цыгана интересуются для книги документальной. Возьми себе на заметку по желанию, – вдруг крикнул с порога лавки хозяин фермы.

Катя оглянулась: «Геня-цыган»? Прозвище Елисеева-старшего? Но фермер уже скрылся за дверью лавки. Скотник медленно направлялся с тяжелой сумкой-холодильником к «Гелендвагену». Гектор открыл багажник, забрал у него груз.

– Отец, неужели не боишься своего страшенного Минотавра? – поинтересовался он.

– Как смеешь матерным словом непотребным нашего племенного быка позорить? – вскинулся тщедушный юркий Милон Поклоныч, блеснув очками. – Эх, протокол на тебя составить некому, хулигана. Прекратить выражаться в общественном месте! Думаешь, сел в черный сундук на колесах – и море по колено? И что еще за книга? Кто разрешил? Кто вас уполномочил писать?

– Я «Гелендваген» кровью заработал, отец. А Минотавр – слово греческое, не матерное, уверяю. – В серых глазах Гектора вспыхнули синие искры, но тон был серьезным. – Ты нам прям допрос учинил с пристрастием. Привычка из прошлой жизни, а? Я ж просто восхитился смелостью твоей, отец. От чистого сердца.

– Ишь ты, смелостью он моей… кровью он заработал… Видно сразу, откуда такой… дерзкий. – Низенький скотник, доходящий высокому Гектору лишь до груди, смерил его взглядом, сверкнул очками и выпятил клочкастую бородку, смахивающую на лесной мох. – Я бычару нашего из теленочка вырастил-выкормил, он меня одного признает. Я ему папанька, понял?

– Так точно. Круть! – Гектор состроил виноватую мину. – Ты человек основательный, глубокомысленный. Твой шеф Геню-цыгана упомянул, сам-то, отец, наверняка в курсе тех давних событий, а? Мы не из праздного интереса, понимаешь? Книга – прикрытие. – Он наклонился к скотнику и шепнул доверительно: – Дело уголовное поднято из архива.

– Возобновляют производство, что ли? – насторожился скотник.

Катя слушала внимательно: Гектор Шлемоблещущий в своем репертуаре, но он попал в яблочко – старик не обычный скотник. Лексика, им употребляемая, весьма красноречива. И привычка властно пресекать поступки, кажущиеся ему нарушением общественного порядка. Но кто же он – Милон Поклоныч?

– Молока-творога взяли, а яйца свежие вам нужны? – неожиданно сменил тему скотник. – С грядок овощи, зелень?

– Мы бы охотно купили. – Катя не понимала, куда он клонит, но шла ему навстречу. Вдруг он торгует овощами со своего огорода?

– Тогда махните к гражданке Харитовой Антонине. Ее все здесь Улитой кличут, – нейтральным тоном посоветовал скотник. – У нее куры-несушки, яйца она продает и с грядок-парников своих кормится. От пристани последний участок со стороны поля. Найдете. Она ж на Геню-цыгана тогда в доме ведьмы первая наткнулась. Только не верьте ей насчет ведьмы-колдовки. Брехня все злая. Мамаша Гени Елисеева пусть и цыганского рода-племени была, а человек здравомыслящий. В Тарусе при музее хором руководила, сама соловьем пела. А на картах местным гадала, они ж, дураки, всему верят. Шастали к ней в лес на Кручу: «Раскинь да раскинь колоду».

– Намек прозрачный ясен. – Гектор улыбнулся. – Мы с женой сейчас прямо к Улите нагрянем.

– Карпов у нее вроде снова дома ошивается, – проскрипел Милон Поклоныч. – Где-то носило его – и вдруг опять к бывшей зазнобе приперся. И его расспросите. Они тогда вместе с гражданином Савельевым, подельником, мальца нашли. Сына Гени. Савельев-то помер от рака, а Карпов – Карп – живехонек. Вдруг он, алкаш, тоже… того… зажурчит насчет мальца, если, конечно, во вменяемом виде, а не зюзя-зюзей. Все, пока! Меня буренки наши ждут.

И скотник повернулся к ним спиной весьма демонстративно. У Кати в тот миг возникло стойкое ощущение: их с Гектором, приезжих, чужих, словно сбагривают с рук. Сначала фермер, затем скотник… Вроде не отшивают, рассказывают понемногу интересные и важные факты, но отфутболивают: фермер – к скотнику, тот – к некой Улите с Карповым.

– Восьмибратов – фамилия нашего производителя сыра «Комте», – известил ее Гектор, когда они по навигатору искали кукуевскую пристань – ориентир.

– Он нам не представлялся, откуда ты узнал его фамилию? Два звонка, три мейла твои? – Катя лучилась любопытством.

– Даже не потребовалось дергать источники, – скромно пожал плечами Гектор. – На стене у них реклама, на плакате ссылка на сайт. Я глянул, когда ты выбирала молочку. На сайте их продукция. И сыр «Комте». А в пояснении к продукту указан производитель «Экоферма Восьмибратов И. П. и сыновья». И еще: «батяня» Минотавра – мент бывший.

– Мне его лексикон показался странным для скотника. Гек, а ты почему его полицейским счел?

– Шестерка[8]. Он меня тоже просек. Наверняка служил на малой должности. Либо сошка-опер, либо участковый. Сейчас на пенсии. Не ясно лишь, с чего он вдруг в скотники подался на ферму. Для бывшего представителя власти «на деревне» – явное понижение статуса.

– А что в коробке, Гек? – тихонько спросила Катя.

Большой картонный контейнер Гектор забрал по пути в постамате на Татарской улице, когда они лишь начинали свое путешествие в Кукуев. И контейнер не давал Кате покоя своим таинственным содержимым. У постамата Гектор лаконично нарек контейнер «сюрпризом», а затем Катя отвлеклась и забыла о нем. Но когда сумку-холодильник грузили в багажник, контейнер вновь бросился ей в глаза.

Гектор притормозил, обернулся, легко поднял одной рукой увесистый контейнер с заднего сиденья, оторвал крышку. Внутри – ларчики с секретом – еще три коробки: большая и две поменьше. Катя сдвинула крышку большой: мужские черные резиновые сапоги. Во второй – женские резиновые сапоги изумрудного цвета. Упс!

– Деревня. Хлябь. – Гектор, улыбаясь, кивнул в окно внедорожника. Асфальт фермерской бетонки давно закончился, и они месили грязь по разбитому проселку. – Боты – сила!

Катя рассматривала зеленые «боты». Покосилась на свои мягкие замшевые мокасины, в них она надеялась не натереть ноги во время путешествия. Открыла крышку третьей коробки – ярко-красной, круглой. Клубника в шоколаде, видимо-невидимо. Обожаемые Катей конфеты.

– Избушка Харитовой прямо по курсу, – объявил Гектор.

Возле раскисшей от дождей сельской дороги обитала Улита. Дальше – распаханное поле. Еще дальше – Ока и пристань.

Глава 10
Недомолвки

– А вы у меня уж вторые за сегодня покупатели! Днем-то женщина на машине приехала яблочков моих купить медовых, сладких. Этакая курва… то есть модница на серебристой машине. Немолодая… но уж разодетая… в кожанке, в джинсах да в кепке американской с козырьком. А перед вами парень на мотоцикле-грохоталке тоже остановился у лавочки моей за забором. Я с крыльца спешу: думала, и он покупатель. А он вдруг газанул – и прочь. Может, ведро мое украсть хотел?

Улита в первую их встречу показалась Кате просто болтливой пожилой деревенской теткой, с обветренным красным лицом в прожилках, крупными рабочими руками. Одета она была в замызганную куртку и обвисшие на широком заду спортивные штаны с лампасами. Рысьим взглядом она «шарила» по незнакомцам, постучавшимся в ее калитку. Домишко ее напомнил Кате дом бакенщика из рассказа Симуры: вросшая в землю деревенская изба в три окошка с резными наличниками, выкрашенная голубой краской. Ветхая и требующая ремонта. Починкой занимался хилый, на вид испитой мужичок в брезентовой куртке и кепке, он заделывал в штакетнике здоровенную дыру на углу участка. У запертой калитки по сельскому обычаю – лавочка. На ней выставлено ведро, полное мелких яблок с червоточинами.

– Наверняка Карпов, – шепнул Кате Гектор, заметив незнакомца у штакетника, когда они вышли из внедорожника.

– Здравствуйте, нас с фермы в Лушево специально к вам послали за овощами и свежими яйцами – вы вроде продаете, – объявила Катя хозяйке голубой избы. Двигалась та, не отрывая подошв бот от земли, плавно, будто ползла или плыла среди грядок, парников и вскопанной земли.

– Ктой-то послал вас ко мне? За кого мне свечку в церкви в благодарность ставить? – прищурилась Улита, оценивающе зыркая своим рысьим взором на черный внедорожник, замшевую куртку Кати и коричневый пиджак Гектора, надетый поверх серого худи с капюшоном.

– Некто Милон Поклоныч, хозяйка, – отрапортовал Гектор.

– Не подох еще… то есть старый все коровам хвосты крутит… Ой, да вы за яйцами ко мне! – Улита, оборвав первые две фразы, предательски сорвавшиеся с ее губ после обещания «поставить свечку», всплеснула руками – сама подобно курице-наседке – и зачастила насчет «вторых за сегодня покупателей».

– Урожай ваш приобретем. – Гектор с высоты своего роста обаятельно ей улыбнулся. – А поведаете нам, как нашли труп Гени-цыгана одиннадцать лет назад, заплатим за урожай двойную цену.

Мужик в кепке бросил стучать молотком по штакетнику и направился к ним.

– Проходите на участок. Яйца я вам отберу у несушек моих. – Улита распахнула калитку.

– Вы Карпов? – Гектор обратился к испитому типу. – Слыхали мы с женой, именно вы с Савельевым обнаружили тогда и пацана, сына Гени-цыгана. Не поделитесь воспоминаниями?

– Вроде не менты вы, а чо столько вопросов-то сразу? Шибко крутой, да? Да ты кто вообще есть? – хмыкнул Карпов, от него за версту несло перегаром. – Савка давно покойник. И мне кака така надобность языком трепать? Чо ты у меня купишь взамен, крутой? Я не батрачу, огородов не сажаю.

– Карп, а ты потрепись с нами по-свойски, никто ж не услышит. – Гектор дружелюбно начал его искушать. – Уплату я обеспечу. Самой твердой валютой.

Он вернулся к «Гелендвагену», открыл багажник и достал из своего армейского баула (в нем он возил немало вещей – от навороченных гаджетов, ноутбука до боксерских перчаток) непочатую бутылку водки. Катя знала: Гектор всегда возит с собой водку – ею он вместо антисептика обрабатывает ссадины и раны, порой прикладывается к бутылке в горький час и частенько расплачивается водкой с разными забулдыгами за оказанные ими услуги. При виде водки Карпов изменился в лице.

– Слеза, – просипел он. – А чо мне скрывать про цыганское отродье? Дело давнее, похеренное. Ну да, с Савкой мы тогда в июле вечером на него случайно наткнулись. Брел он по просеке. А мы навстречу. Увидели его, остолбенели.

– Почему? – спросила Катя.

– В крови засохшей изгваздался. Малец, а кровищи на нем! – Карпов присвистнул. – Мы с Савкой, зачем шли, в момент забыли. Решили сначала: тачка его сбила. Кинулись к нему. Начали тормошить. Спрашиваем: «Что с тобой? Авария?» А он ни гу-гу. И вроде не раненый, целехонький. Чумазый, грязный, в крови, и одежка на нем сырая. Ливень хлестал намедни и с утреца тогда тоже, к вечеру распогодилось… В волосенках у мальца – хвоя, трава, то ли в лесу под корягой спал, то ли под елкой от людей ховался. Волчонок сущий!

– Но потом он вам что-то сказал на дороге? – продолжила Катя.

– Ни словечком не обмолвился. Пялился дико и вдруг начал вырываться и орать благим матом. Истерить. Мимо грузовик проехал, водила едва шею не свернул на нас, однако не остановился. Мы с Савкой сдрейфили: еще пришьют нам волчонка окровавленного. Мол, это вы ему вред причинили. Начали мы метаться, останавливать транспорт. Трактор с фермы подвез нас в Кукуев до опорного пункта. Прикатили мы на тракторе в сумерках, а участковый тогдашний Милонопоклонов опорный пункт на висячий замок уж закрывает и к своему мотоциклу с коляской. Он в тот день на пенсию вышел, ехал в район ключи сдавать. И вдруг мы с пацаном! Он сам не стал вникать – позвонил в район. Нам всем запретил опорный пункт покидать, сидели мы в тамбуре. Явился к нам опер из района. Он всем и занялся.

– Фамилию опера помнишь? – осведомился Гектор.

– Буланов, – глухо ответил Карпов.

– Неужели испугались вы с Савкой на дороге пацана? – Гектор недоумевал. – Пятиклассника? Или ситуации общей? Вы ж срок вроде мотали с дружком?

– Милон Поклоныч донес? – скривился Карпов. – Вы ж с фермы от него прямиком к нам с Улитой.

– Неважно, кто мне слил эту информацию, – улыбнулся Гектор. – Вопрос мой ясен? Пятиклассник Серафим Елисеев напугал вас до икоты?

– И он тоже, – мрачно ответил Карпов. – Видели бы вы его тогда…

– А где вы его встретили? Далеко от дома ведьмы?

– Прилично. Километров пять, может, больше, кругом глушь, дорога-то, считай – старая лесная просека.

– По-вашему, именно мальчик убил отца? – вмешалась Катя.

– А то кто же? Я ж кровищу засохшую на нем своими глазами тогда видел. Чья кровь-то, если он сам не раненый? Не сбитый тачкой? Естественно, папаши его – Генки-цыгана. Мы пока в опорном ждали, глядим, еще грузовик остановился. Улита моя пожаловала. Ее до опорного наши кукуевские подбросили. Орет благим матом: в доме ведьмы Генку-цыгана сожгли-зарезали!

Улита, словно по зову Карпова, появилась из курятника с берестяным коробом с яйцами. Гектор вручил Карпову бутылку водки.

– Лучше б деньгами дали, – недовольно изрекла Улита. – Ужрется он.

– Цыц! Дура! – вскинулся Карпов.

– Ужрешься ведь, скотина! А забор мой?

– Я сказал: заглохни, карга! – Карпов злобно повысил голос и сунулся к ней.

– Тихо, тихо, не пререкаться! – Гектор поймал его за куртку, дернул легонько назад. – Вы, уважаемая хозяйка, обнаружили тело убитого. Помните подробности?

– Перцев купите у меня из парника, – повелительно объявила Улита, вручая Кате короб с яйцами и гневно косясь на водку в руках Карпова. – Помидоры спалились, нет помидоров. Огурцы-кубарики желтые. Возьмете их. И яблок тоже ведро. И кабачок.

– Отлично. – Катя шла ей навстречу. – Все нам очень пригодится. Особенно ваши воспоминания о тогдашних событиях.

– Мертвяк мертвяком он лежал во дворе дома мамаши своей, цыганки, – вздохнула Улита, увлекая их к теплице. – Наполовину его сожгли, наверное, дождь помешал, загасил пламя. А в пасти его – коса острием. Укусил он ту косу зубами, когда его, словно упыря, к земле пришпилили. Жуть меня объяла! Я ведь грибы в лесу собирала и почуяла вдруг гарь и смрад могильный. Пошла на запах. Он уж разлагаться начал той стороной, до коей огонь не добрался. Мухи, слепни его облепили. Выходит, прикончили его долгонько до меня. Я к калитке-то на вонь пришла, а калитка настежь, я – во двор. Дверь дома тоже настежь. А он посередь двора. Мне месяца три потом в кошмарах ночами все виделось. Я пулей через лес – и на дорогу. Машинам машу, кричу…

Карпов, всецело занятый бутылкой, внезапно вновь вскинулся. Кате показалось, он собирается вставить свои пять копеек. Но Карпов промолчал. Заскорузлые мозолистые пальцы его любовно гладили этикетку.

– Неужели одиннадцатилетний ребенок убил отца – взрослого, сильного мужчину? – усомнилась Катя.

– Болтали в Кукуеве: Генка-цыган шибко пьяный был перед смертью, вроде менты то установили точно. Пьяного и пацан оглушить способен, а потом добивать всем подвернувшимся под руку, – резонно ответила Улита из парника, сбирая свой урожай. – Но семейка у них вся гнилая, порченая. Бабка Генки слыла в народе злющей ведьмой. Едва ведь не сожгли их с муженьком на Круче в оные времена… Порчу она на скот, на кур напускала, бабы ее подозревали. – Улита появилась с полиэтиленовым мешком, полным красных сладких перцев. – Прикидывалась-то образованной, певицей себя мнила, хор вела в Тарусе, но цыганка всегда с чертом дружила. А Генка – с мамашей Аксютки, матери Волчонка… Бодаевы они обе. Он же с Райкой Бодаевой долгие годы роман крутил. Она у него работала, упаковочный цех они поднимали вместе. С него и пошло все его богатство. Стерегла она его, словно сука кобеля. А он вдруг на дочку ее Аксинью переключился! На молодое мясцо его потянуло. Райку побоку, а дочку ее обрюхатил. Райка Бодаева его возненавидела люто. Свадьбу-то они вопреки ее желанию сыграли. Райка его убить готова была, но… продолжала у него пахать, бизнес вертеть. Куда денешься? Деньги ведь крутятся! А дочура ее Аксюта недолго Генкой тоже владела. Родила ему наследничка и… Он ее подружку бывшую школьную охмурил, деньгами подмазал. Счастливцеву Ариадну. Она в Тарусе работала, Генка с ней там подальше от семейства… шуры-муры. Аксютка узнала, пошли у них скандалы-разборки. Разводиться с ней начал Генка-цыган, имущество делить. А она на него, по слухам, пьяная с ножом бросилась. Зарезать его дома хотела! Он сынка в охапку и убег от нее, полоумной… Дом у приятеля своего снял. Она и туда ходила. На всю улицу орала, убить его грозила, сердце ему из груди вырвать. Он от греха в дом ведьмы на Кручу утек – вроде на рыбалку. А Счастливцева Ариадна в то же самое время сгинула без следа.

– Сгинула? – Катя смотрела на Улиту.

– Пропала. Никто ее больше в Кукуеве не видел. След ее простыл.

– Наверное, уехала? – предположила Катя.

– Или от пересудов сбежала? Ну да, конечно… Или где-то подохла. Родни у нее нет, в Кукуеве некому было ее искать. Короче, не знаю я ничего, а врать не хочу. – Улита выпрямилась. – Деньги платите. За перцы, кабачок да яблоки мне. – И она назвала сумму.

Гектор извлек из кармана пиджака мобильный.

– Телефон диктуйте, я вам на номер скину, – предложил он.

– Кой черт еще тебе, верзила, номер? Чегой-то я буду с баблом на номере здесь делать? Куда сунусь? – Улита злобно воззрилась на него. – Деньгами нормальными плати мне! Бумажными.

Катя достала кошелек из сумки-кроссбоди. Муж не заморачивался с наличными. Обходился беспечно мобильным и картами. А она предусмотрительно запаслась для путешествия в глубинку. Сумма скромная, пусть и даже тройная, по запросу хозяйки за ее овощи и яйца. Она отдала деньги Улите. Заметила взгляд Карпова – алчный, острый, – наблюдавшего за товаркой, прячущей купюры в карман шерстяной кофты.

– Слышь ты… – просипел он.

– Замолчь, пропойца! – Улита хлопнула по карману. – Мои бабки, не твои. Отлезь.

– Да я не про то… Ты им открой, чего ты нашла у дома Генки-цыгана тогда. Они еще бабла отстегнут.

Улита поджала губы, черты ее посуровели. В тот миг Кате показалось: их собеседница борется с желанием заполучить еще денег и другим, гораздо более сильным и скрытым чувством… Инстинктом самосохранения? Ощущением опасности?

– Не мели языком, придурок! – окрысилась она на Карпова. – Еще со вчерашнего не очухался, а уже вновь в «пузырь со слезой» вцепился. Мозги он пропил, не слушайте вы его. Не находила я ничего тогда. Я труп с косой в башке узрела и утекла в момент. Я и менту все честно выложила. Он в протокол записал мои показания.

– Хорошо, ясно, – оборвала ее Катя. – Спасибо вам. За яблоки мы заплатили, но ведро – слишком много, оставьте, еще продадите покупателям. Нам штук десять отберите, пожалуйста.

За калиткой у лавки Улита, сопя, начала выкладывать яблоки.

– С какой радости-корысти копаетесь в делах наших кукуевских? – полюбопытствовала она. – Вы ж туристы по виду. Москвичи.

– Мы знакомые Серафима Елисеева, – пояснила Катя. – Он вырос, возмужал. Хочет доказать свою невиновность малой родине.

– Волчонок? – подал голос из-за забора Карпов. – Ну вы даете! Одно слово… москвичи! Вы с ним аккуратнее. Возмужал, говоришь, отродье цыганское? Ну-ну… Он и вас ночкой темной обоих косой – бац! И секир-башка.

Глава 11
Град кукуев

– Накидали нам баба и ее сожитель много всякого разного, – произнес Гектор, разворачивая внедорожник к пристани. – Факты, слухи, сплетни. Выбирай, налетай… Но! Она ведь и правда что-то нашла тогда у дома ведьмы. Но даже за мзду отказалась нам рассказать. Заметила? Ее прям перекосило от жадности, когда ее Карп заложил… И все равно она промолчала. Нашла важную улику, хранит тайну одиннадцать лет… Или нет? Боится кого-то?

– Немало мы услышали, – согласилась Катя. – Гек, давай оставим Улиту на потом. Без пяти шесть. Симура где нас ждет?

– На городской площади, он мне вчера, прощаясь, скинул название кафе.

– Гек, меня не отпускают слова Карпова про кровь, засохшую на нем, – призналась Катя печально. – Получается, он действительно нам лгал вчера. Кровь свидетельствует только об одном – он находился с отцом во время убийства. А нас уверял, что сбежал от пьяного папаши.

– Свернуть ему щассс шею? Чтобы не огорчал тебя враньем? – хищно предложил Гектор. – Одно твое слово – и нет оборзевшего лгунишки.

– В результате казни мы вообще никогда не откроем тайну дома ведьмы, главную загадку Кукуева, – в тон ему ответила Катя, вздохнув. – А она начинает меня пробирать до костей.

– О! Град Кукуев! Моя прэээ-эээ-лесссть! – Гектор царственным жестом указал вперед, небрежно удерживая руль одним пальцем. – Обитают здесь сплошные ку-ку-кукуйцы и ку-ку-кукуйки. И попрятались они все от нас, москвичей. Блин!

Град Кукуев раскинулся на невысоком косогоре, плавно спускавшемся к пристани на Оке. На противоположном берегу темнел густой лес. Он начинался и сразу за пристанью. Кукуев грибом вырастал из девственных дубрав, рассеченных Окой. У пристани стояла на якоре баржа, груженная песком. На причале громоздились деревянные контейнеры с оконными рамами и дверями.

– Глянул мельком в интернете про кукуевские корни, ценности и достопримечательности, – продолжил Гектор. – Они с былинных времен торговали исключительно лесом. Село располагалось вокруг Кукуевской пристани, а потом купцы-лесопромышленники воздвигли свои конторы и лабазы. Пни, стружки, опилки… Ни кафешантана, ни этуалей. Ценности патриархальные, кондовый Домострой. Кутить со своим самоваром гоняли в Тулу. А интеллигенция Серебряного века принципиально селилась на дачах в соседней Тарусе.

– Улита упомянула пропавшую из Кукуева Ариадну Счастливцеву, – заметила Катя. – Наверняка назвали ее в честь дочери Цветаевой. Ариадна Эфрон тоже маленькую дачу себе построила в Тарусе в память о матери. Но куда могла деться Ариадна Счастливцева?

– Разберемся, – пообещал Гектор и сбросил скорость: они ехали по центральной улице Кукуева. По обочине на трех лапах скакала дворняга с обрывком веревки на шее. Козы паслись на проплешине между заборами.

Град Кукуев показался Кате неприветливым. Сравнения с уютной, пусть и слегка сонной, но милой Тарусой он не выдерживал. Тоже сонный… нет, дремотный… затаившийся за своими заборами. И сумрачный в свете догоравшей над Окой вечерней зари. Фонари вдоль дороги еще не зажглись. Тени царили в Кукуеве. И крадущаяся из окрестных лесов ночная тьма. Вокруг главной площади несколько старинных домишек. Бывшие купеческие конторы, выкрашенные желтой охрой, в которых располагались местные магазинчики. Приземистое здание в стиле сталинского ампира с тремя колоннами и козырьком в виньетках из хлебных колосьев – городская администрация. Крепкие новые частные кирпичные коттеджи на просторных участках за высокими заборами, и вперемешку с ними старинные мрачные лабазы: верх из темного сгнившего дерева и каменный низ. На отшибе – две серые хрущевки и девятиэтажка, каменным зубом смотрящаяся на фоне вросших в землю деревенских изб в три окошка с чердаками-скворечниками и старенькими «Ладами» под навесами.

Шесть вечера – вроде самый час пик. Но главная улица Кукуева совершенно безлюдна. Никто не спешит с работы домой… И машин нет. Лишь на заасфальтированной площадке у продуктового магазина остановился мотоциклист, затянутый в кожу. Снимает мотоциклист свой черный шлем.

Симура… Бродяга Кэнсин прибыл на их встречу. Не опоздал.

Гектор остановил «Гелендваген». Вышел и помог Кате выбраться. Левую руку он вскинул под углом со сжатым кулаком и опущенным вниз большим пальцем. Приветствие байкеров. Не «Виктория» их знаменитая, с поднятыми двумя пальцами, символ мира, а более сложный жест, типа: «Ну, здравствуй. И живи, пока я разрешаю».

Катя, в отличие от мужа, причислить студента мехмата МГУ к классическим байкерам затруднилась. Мало ли у кого мотоциклы сейчас? Симура на приветствие Гектора просто рассеянно помахал им. Гектор крепко взял Катю за руку и… повернулся к Симуре спиной, повел Катю за собой прямиком в продуктовый магазин.

– Гек, а он…

– Плюшки. С корицей твоих любимых наверняка нет, но на ужин выпечкой разживемся. Бубликами кукуйскими. – Гектор с улыбкой подмигнул Кате. – А пацан сейчас сюда подгребет. Пусть побегает за нами, лгун.

В торговом зале воняло квасом. На полу стоял ящик с бутылками, одну из которых из-за неплотно пригнанной пробки «расперло» от тепла. Она исходила белесой пеной. Растекшуюся лужу шваброй собирал в ведро продавец в синей робе. Катя и Гектор прошли мимо морозилки с пельменями на развес к стеллажу с хлебом. Его аромат – душистый, аппетитный – перебивал квасной запах. Катя взяла половинку «ржаного» и четвертушку «деревенского». Гектор искал плюшки на стеллажах, не нашел.

– Сейчас пробью вам покупку. – Продавец, он же кассир, прислонил швабру к морозилке, не закончив уборку.

Катя обратила внимание: продавец возрастом лет за двадцать, темноволосый, крепко сбитый, спортивный, но… изуродован кем-то. На его щеке от глазницы до подбородка большой рваный шрам. Даже нижнее веко повреждено им. Из-за шрама, когда он смотрит в упор, создается впечатление косоглазия. А без шрама выглядел бы симпатичным: смесь азиатских и кавказских черт, широкие плечи, нос с горбинкой.

В магазине появился Симура, забрал с хлебного стеллажа белый батон, завис у витрины с нарезками.

– Колбасы мне сырокопченой и сыра, – попросил он продавца со шрамом.

Тот дотянулся до товара, достал упаковки и…

Дальнейшее заставило Катю задуматься.

Продавец со шрамом буквально впился взглядом в Симуру. И тот ощутил чужое внимание. Они смотрели друг на друга. Затем Симура расплатился картой, сгреб покупки и вышел вон.

На площади он прервал молчание, обратился к Кате и Гектору:

– Спасибо за приезд. К матери моей сейчас отправимся все вместе? – Он оглянулся на магазин. Продавец со шрамом вышел наружу и не спускал с них глаз. – Я ей звонил с дороги. Она дома.

– Отлично. Навестим для начала твою мать, – принял его предложение Гектор.

А Катя… она сама все оборачивалась на продавца со шрамом, когда садилась в машину. При Симуре на площади она решила не обсуждать с мужем сцену в торговом зале. По пути поделиться тоже не успела: буквально через три минуты мотоцикл Симуры, следовавший впереди них, затормозил у двухэтажного кирпичного дома за трехметровым забором, опутанным сверху колючей проволокой.

Глава 12
Мать

Катя впоследствии вспоминала встречу с матерью Серафима, Аксиньей Елисеевой, в девичестве Бодаевой, со смешанным чувством. Они с Гектором сразу очень много узнали о прошлом семьи и одновременно явились свидетелями тяжелой, крайне болезненной, почти чудовищной сцены между матерью и сыном.

На звонок Симуры в калитку грянул злобный лай псов.

– Мать, загони своих кобелей! – крикнул Серафим. – Я к тебе в гости с друзьями!

Они ждали снаружи. Их не впускали.

– Дом ваших родителей? – уточнила Катя.

– Отец построил его для себя и семьи еще до моего рождения. – Симура вновь нажал звонок калитки, долго не отпускал. – Сюда, в коттедж с ванной и со всеми удобствами, он перевез бабку с дедом с Кручи. Бабка моя была цыганкой из табора, певица хора. Отсюда ее «Скорая» в старости увезла в больницу. А вам здешние наврут – в доме ведьмы она скончалась.

– Нет, нам о ее смерти ничего не известно, на ферме в Лушево нам лишь сообщили, что она цыганка с Целины, из Казахстана, – мягко ответила Катя. – Вы здесь провели часть детства?

– Да, отсюда меня родители возили в школу в Тарусу. Отец мне построил беседку в саду, играть и решать задачи по математике даже летом, в каникулы. Резную, она похожа на дом на Круче наших стариков, тоже голубая, ажурная.

– У вашего отца имелся ведь еще сын от первого брака? – осторожно продолжила Катя.

– Брат Тимур когда-то тоже жил здесь. А затем папа его отослал в Москву учиться. Тетя Света его опекала в Москве. Но он умер еще до моего рождения. Я лишь его фотки видел.

– Отец особняк на тебя записал? – словно между прочим поинтересовался Гектор, разглядывая колючую проволоку на заборе.

– Нет, не успел. Но он мой по наследству, – ответил Серафим. – И матери тоже. Папа ведь с ней не успел тогда развестись. Мы сонаследники. Она безвылазно торчит здесь со дня его смерти.

– Ваша мать больше не выходила замуж? – Катя подняла голову и вслед за Гектором оценила колючую проволоку наверху – ржавая… с прежних времен она на заборе, и ее не меняли. И крыша дома из некогда добротной импортной металлочерепицы вся в заплатах от протечек.

– Я ж сказал вам в кафе: она пьет. Но к ней разные мужики ходят постоянно. Она теперь здесь местная…

– Кто? – спросил Гектор.

– …шлюха.

– Не надо мать оскорблять, парень. – Гектор обернулся к нему.

– Но вам ведь полная правда нужна для расследования. Лучше я вам выложу факты, чем местные доброхоты. Мать всем дает, кто ее захочет. Наверное, она отцу мстит подобным образом. Распутством.

Лязг. Грохот. Собачий лай. Калитка распахнулась. Они увидели Аксинью Елисееву, пьяную, еле державшуюся на ногах. Катя подумала: если Аксинья родила сына в девятнадцать, то сейчас ей всего сорок один год. А перед ними опухшая, растолстевшая, опустившаяся «тетя Мотя»! От юности, привлекательности ничего не осталось. Лишь волосы – густые, длинные, до поясницы. Ими она, подобно русалке, наверное, и соблазнила годившегося ей в отцы Елисеева… Волосы тоже поредели, спутались, а лицо ее выглядело словно смятая бумага.

– Мама, здравствуй. Я звонил, и я здесь. Впусти нас. – Симура двинулся на мать.

Во дворе у забора две большие клетки – в них метались, гавкали ротвейлер и алабай.

– Кого с собой притащил? Кто они? – прохрипела Аксинья Елисеева.

– Это мои знакомые. Они мне помогают разобраться с нашим семейным делом. Ты знаешь, о чем я. Они вместе со мной докажут мою невиновность в убийстве отца. С дороги!

Пьяная женщина попятилась, давая возможность им всем войти лишь на пятачок у самой калитки, дальше не пустила. Царапнула по Кате взглядом и уставилась на статного, высокого Гектора. Поправила на голове криво сидящий ободок – бархатный, засаленный, но от «Дольче и Габбана», роскошь прежних времен. Пьяные попытки кокетства… Жесты, позы… Сильно накрашенные глаза, мутные от спиртного, массивная золотая цепочка на шее. Облезший бордовый лак на обломанных ногтях. Запах, от нее исходящий – смесь перегара, табака, пота и приторных духов. Аксинья Елисеева улыбалась Гектору, демонстрируя желтые, прокуренные зубы.

– Нанял частных детективов себе, сынок? На какие шиши? – Она разговаривала с Симурой, но не спускала глаз с Гектора.

– Они оба профессионалы. Расследовали убийства. Они поприсутствуют, а мы поговорим, мама.

– О чем? Явился не запылился, как тогда в Тарусу с теткой Светой, – выпереть меня из дома?

– Мы с теткой не собирались тебя выгонять отсюда. Она и в Тарусу пригласила тебя повидаться, намеревалась…

– Выходит, она и тебя к рукам крепко прибрала? Светка – мастерица! Она братцем твоим единокровным командовала. В койку его, дурня, затянула, привязала к себе, стерва жадная! А Гена-то ворона вороной. Не подозревал тогда про шашни сестрицы московской со своим наследничком.

– Мама, мой брат давно покойник. Оставь его. Лучше давай поговорим про наши дела семейные, – оборвал ее Симура.

– О чем мне с тобой, убийцей, толковать? – Кокетливая, жалкая, распутная улыбка, адресованная Гектору, погасла на устах Аксиньи Елисеевой. Лицо ее потемнело, ожесточилось.

– Я отца не убивал, мама! Я тебя всегда уверял: я невиновен!

– А кто ж тогда его на Круче сжег, если вы там вдвоем были? И больше никого!

– Я его не убивал!

– Им можешь заливать. – Пьяная Аксинья ткнула в сторону Кати. – А я тебя видела, когда сообщили мне. И менты мне сказали: в крови отца ваш сын с ног до головы. До смерти не забуду. Я ужаснулась: кого я родила в муках на свет? Дитя или мутанта? Адское отродье? И немудрено, учитывая обстоятельства твоего появления на свет, Сима.

– Обстоятельства? – Катя решила вмешаться в дикий диалог матери и сына. – Откройте сыну их.

– Его отец… Гена мой, меня ж изнасиловал, – выпалила Аксинья Елисеева.

– Мама! – ахнул Симура.

– На корпоративе новогоднем. Напоил меня шампанским, дуру, девчонку. Предложил отвезти домой на тачке. Джип-то наш помнишь, сынок? Мне бы, идиотке, поостеречься: он меня и в офисе часто зажимал, трогал. За грудь хватал, в лифчике соски щупал. Домогался меня. Но стояла новогодняя ночь, петарды рвались в сугробах… Башка моя кружилась от шампанского, я согласилась. А Гена меня прямо в джипе, где тебя потом в детское кресло сажал, на заднем сиденье изнасиловал. Залетела я от него. Не желая родила тебя, убийцу!

– Врешь! – Симура побледнел. Он повысил голос: – Мне тетка совсем иначе ваше знакомство описывала. Отец тогда с бабой Раей сожительствовал. Годы их связь тянулась. А тебе замуж за него самой хотелось, назло твоей матери!

– О, сынуля! Тебе тетка Света в постели и не то еще про меня на ушко нашепчет. Я желала выскочить замуж за Генку-цыгана? Любовника матери?! – Пьяная, почти потерявшая над собой контроль Аксинья – мать, женщина, вдова – подбоченилась: – Мне было девятнадцать лет. Я танцами в Тарусе занималась. Танго, вальс… Я выиграла областной конкурс красоты. А твой папик – лысый, с брюхом, жаба жабой! Скопидом! Если бы не залет… не ты в моем животе, чертов зародыш, я б на него и не глядела даже. За мной парни ухлестывали вроде этого красавца, под два метра! – Аксинья ткнула пальцем в Гектора, хранившего молчание. – Добивались моего внимания! Увивались за мной! Жениться предлагали!

– А ты в отца влюбилась. И ты его бешено ревновала, – не отступал Серафим. – Ты на моих глазах на него с ножом кухонным из ревности бросилась! И когда мы с ним от тебя сбежали в дом Тиграна, ты за нами бросилась следом! Отца «изменщиком» обзывала, прикончить грозилась. И ты…

– Ну, что я?

Стоп. Катя замерла. Истерика, хвастовство Аксиньи… их вдруг как будто ножницами отрезало. Аксинья словно разом протрезвела. Короткий вопрос задан сыну ледяным тоном.

– …это ты его убила, – тихо произнес Симура.

– Гадина… отморозок… меня, мать родную… при посторонних смеешь обвинять… – Аксинья сжала кулаки и шагнула к сыну.

– Отец тебя бросил! Разводился, а ты его отдать другой женщине не могла. Ты его убила. Я часто размышлял, повзрослев… Облить горючкой – только ты способна… никто больше. Явилась на Кручу… и расправилась с ним.

– Сволочь ты! – заорала Аксинья. – Правильно мы с матерью от тебя, твари лживой, тогда отказались! Не захотела я с тобой больше дела иметь. Ты меня в убийстве обвиняешь… Подонок! Ты сам его убил на Круче! Он ведь довел тебя. Ты забыл про его издевательства? Давил он тебя дома, словно червя, да, видно, мало! И на Круче, куда вы вдвоем от меня скрылись, он над тобой изгалялся. Наверняка воспитывал тебя, пьяный, уму-разуму учил. Он ведь обожал всех учить, давить, командовать! Он лупил тебя. А ты ему отомстил. Подкараулил его сонного!

– Отец меня не бил. Мы с ним рыбачили. Поймали сома. Я его вез в лодке в брезенте. – Симуру всего трясло от волнения. – Тебе отлично известно: отец на меня никогда руку не поднимал. Он и на тебя руки не поднимал! И с бабой Раей всегда вежливо обходился. А она его еле терпела. Я в ее глазах читал злость. Отец при мне лишь однажды сорвался на твою подругу.

– Евдоха меня тогда защищала. Она всегда стояла за меня, а не за Генку с Арькой!

Катя вновь насторожилась: в бедламе семейного скандала внезапно мелькнул призрак Ариадны Счастливцевой, исчезнувшей без следа. И возник новый фантом – некая Евдоха, подруга Аксиньи.

– Помнишь Евдоху? – продолжала Аксинья. – Генка ей врезал, клыки передние почти выбил. Я ее в ванной у нас дома умывала, вся раковина в крови… А ты, поганец, глазел. А потом уполз наверх решать свои задачки по математике. Хоть бы посочувствовал. Я Евдоху таблетками от боли пичкала, а ты улыбался, созерцая ее лицо перекошенное, синячищи ее… Ты ж сострадания к людям не ведаешь. Евдоха, подружка моя, Генку тогда засудить могла за побои, посадить в тюрягу. Она меня пожалела, я ее на коленках молила не вмешивать ментов… А ты, гаденыш, вырос и нанял себе бывших легавых и сейчас при них смеешь меня, мать, обвинять в убийстве! Еще слово вякнешь – я тебя прокляну!

– Мать!

– Прокляну! – Аксинья на нетвердых ногах приблизилась к сыну. Заглянула ему снизу в глаза. – Ну? Рискнешь?

Симура молчал. Его мать тоже. Бешено лаяли псы в клетках.

Катя почти жалела об их с Гектором участии во всем происходящем…

– Пошел вон, говнюк! – властно, совсем трезво приказала Аксинья Елисеева сыну. – И своих знакомцев забирай. Не то я на вас собак спущу. А посмеешь со Светкой, теткой – любовницей своей, затеять дележку нашего дома по суду с адвокатами, явлюсь в Москву. Сердце из груди вырву и ей, гадине ненасытной, и тебе – выродку. Убийце!

Глава 13
Дом ведьмы. Странности начинаются

Выгнанные взашей, Катя и Гектор за воротами негостеприимного дома Елисеевых хранили молчание. Серафим вытер рукавом байкерской куртки глаза. Слезы или пыль дорожную смахнул? У него зазвонил мобильный, он глянул на дисплей – искаженные черты его лица разгладились. Он отошел в сторону. «Завтра вернусь, – донеслось до Кати и Гектора. – И я по тебе сильно скучаю. Но мне необходимо задержаться… Целую… твои сладкие губы… И еще ты знаешь где».

Возбуждение, юношеское нетерпение, нежность… Кате невольно сразу пришли на ум слова его матери Аксиньи про тетку-любовницу. Светлана Елисеева – сколько же ей лет? Правда, она не родная сестра его отца, а троюродная, разница в возрасте у них с братом может оказаться солидной. Но она в оные времена опекала еще старшего сына Елисеева Тимура, погибшего при невыясненных пока обстоятельствах, и вроде соблазнила его, по обвинениям Аксиньи. Неужели и двадцатидвухлетний Симура – звезда кафедры теории чисел – попал в ее сети? Аксинья, пусть и пьяная, яростная, неистовая в своей озлобленности, но она им сейчас не лгала про сестру бывшего мужа. А Симура в кафе выдал им неправду насчет наплевательского отношения тетки к нему – воспитаннику, чьей опекуншей и законным представителем она являлась в детстве и распоряжалась его имуществом. «Он именно с ней общается по телефону… И в кафе тогда тоже они ворковали. Тетке Свете Бродяга Кэнсин столь пылко обещает вернуться и целует ее губы. Невероятно! Нет, нет… У него наверняка есть подружка – сверстница», – одернула себя в размышлениях Катя. Но следующая фраза Симуры: «Плевать нам на сплетни, я люблю каждую твою морщинку, каждую складочку на теле» – заставила ее вернуться к своим подозрениям.

Катя вопросительно посмотрела на Гектора. Шлемоблещущий тоже все слышал. Но оставался невозмутим.

– Наши планы на вечер? – поинтересовался он коротко, когда Симура закончил беседу и вернулся.

– Я звонил с дороги и бабе Рае, – ответил тот. – Она удивилась. Всполошилась. Согласилась встретиться. Правда, только завтра. Сегодня она допоздна в своем офисе. Заявила мне, что у нее в цехе крупные неполадки с оборудованием. Баба Рая расстроена: бизнес для нее – все. Она человек дела. Трудоголик. Железная леди у нас в семейке. Завтра в восемь она нам рандеву назначила.

– Вечера? – уточнил Гектор.

– Утра. – Симура развернул мотоцикл. – И не дома, и не в офисе. У поворота на Птичий мыс. Ей удобно, по пути в цех.

– Бабушка разве живет не с дочерью? – Катя кивнула на дом Елисеевых за колючей проволокой, охраняемый алабаем и ротвейлером.

– Они с моей матерью когда-то ютились в однушке в хрущевке – заметили, наверное, развалюхи. А затем баба Рая начала работать у отца в фирме. Она брала кредиты в банке и построила сама себе коттедж рядом с возводимым тогда экоотелем, воспользовалась его инфраструктурой, подключилась к их водопроводу, электричеству. Еще до моего рождения она свила собственное гнездо.

– Плюс-плюс. В восемь, с первыми лучами солнца, – кивнул Гектор. – А слабо, самурай, сгонять в дом ведьмы на ночь глядя? Прямо щассс?

– Хотите видеть, где убили отца? – Симура обернулся к Кате.

– Да. – Катя твердо кивнула. Гектор Шлемоблещущий под занавес желает понаблюдать Симуру на месте трагедии. Пытается закончить день с максимальной пользой для их авантюрного предприятия.

– Выдвигаемся, – почти приказал Гектор. – Дорогу-то, самурай, найдешь?

Симура нахлобучил свой черный мотоциклетный шлем. Гектор и Катя сели во внедорожник.

Лес, лес, лес… сумерки сгущались. А они мчались по разбитому проселку, рассекавшему чащу. Впереди – красные габаритные огни мотоцикла. Он вел их за собой. Ни одной машины не попалось им навстречу. В просвете среди деревьев – узкая багряная полоса на темнеющем вечернем небе. Похожая на длинную кровавую рану… от косы-литовки… Взмахнули ею и… распороли осенние тучи…

Лесной проселок сменился заросшей колеей с выбоинами и ямами, полными воды. Мотоцикл впереди вилял, объезжая их. Никто сюда не заглядывал с давних пор. Потом и колея закончилась, они ехали сквозь лес и внезапно уперлись в гнилой черный забор, потемневший от непогоды. Симура остановился. Гектор тоже. Достал из армейского баула фонарь, помог Кате выбраться наружу. Вековые ели окружали их. В заборе среди буйных кустов – еле заметная калитка. Ни замка, ни цепи на ней. Симура попытался ее открыть, у него не получилось. Калитку плотно опутали заросли, обвил засохший вьюнок.

– Выбить ногой проще пареной репы, – заявил Гектор. – Тебе, правда, ее потом на место прилаживать придется, молотком стучать. Не оставлять же двор настежь. А давайте махнем через забор? Легко.

Но Симура упрямо пытался открыть калитку.

– Пенаты, зашибись! – Гектор плечом отодвинул его и потянул калитку на себя. Гнилое дерево затрещало. Гектор дернул сильнее и, ломая ветки кустов, разрывая вьюн, расширил проход. Симура первым юркнул боком в щель.

– Катюша, осторожно, здесь гвоздь ржавый торчит сбоку, – предупредил Гектор.

Катя в сумерках, естественно, не заметила никакого гвоздя. Гектор снова мощно дернул калитку, встал спиной к деревянному столбу, отгораживая от него Катю. Прижимаясь к мужу, она протиснулась на участок. А Гектор повернулся, включил фонарь и посветил на столб. Он ощупывал здоровенный ржавый гвоздь, вылезший наружу и согнутый под необычным углом. Катя видела в свете фонаря: Гектор изучает именно место сгиба, касаясь его пальцами. Что его привлекло в старом гвозде?

Впереди маячили сплошные заросли. Катя попыталась продраться сквозь них. Ветки хищными пальцами моментально вцепились в ее длинные волосы, распущенные по плечам.

– Тихонько, не дергай. – Гектор бережно освободил ее. – Иди прямо за мной.

И он начал продвигаться вперед, прокладывая всем корпусом сквозь сплошные заросли кустов путь для себя и Кати. Сбоку тоже трещали ветки: Бродяга Кэнсин ломился на свой участок. Вокруг царил мутный, душный, сырой сумрак, их частоколом обступали со всех сторон старые деревья с узловатыми стволами, покрытыми зеленым мхом. Кроны их были подобны шатру.

Дом ведьмы среди девственного леса, тронутого красками осени.

Стоп.

Катя замерла.

Деревенская изба в три окошка с резными наличниками, выкрашенная голубым цветом… Она отлично помнила описание Симуры в кафе, да и после он его повторил, сравнивая дом своих предков с беседкой, выстроенной для него в детстве отцом. Почти Пряничный домик из детской сказки, обиталище чудовища…

Но где же он?

Бревенчатый сруб под шиферной покатой крышей, представший перед их взором на участке, черный от дождей и непогоды, имел всего одно окно. Никаких резных наличников. На бревнах – следы коричневой краски… Дом ведьмы когда-то давно раз за разом красили обычным суриком. Сбоку прилепилась ветхая терраска. Крыльцо в три ступени – из бруса с навесом – довольно просторное, широкое.

Симура ошарашенно уставился на дом. На лице его – искреннее недоумение. Почти испуг.

– Мы с женой несколько иначе представляли пенаты по твоему описанию, – хмыкнул Гектор. – Где же резные наличники?

– Я… я не знаю… Они были! Я помню! – Симура обеими ладонями потер глаза, будто морок прогонял. – Дом не тот!

– В смысле – не тот? – спросил Гектор. – Мы не туда приехали? Ты ж вел нас. Мы следовали за тобой.

– Вел… Здесь была всегда одна дорога…

– Куда? К дому ведьмы? – Гектор разглядывал сруб, крашенный суриком, под шиферной крышей.

– Я по навигатору гнал к речной станции. В навигатор ее забил! – Потрясенный Симура обернулся. – Невозможно заблудиться. Речная станция внизу на Оке. Причал. Дед же мой был бакенщик! А дом их с бабкой рядом, на Круче.

И он ткнул в глубину заросшего участка.

– Но это не тот дом! – воскликнул он с дрожью в голосе.

– Наверное, вы все же ошиблись, – предположила Катя. – Мы свернули не туда.

– Мы не сворачивали! Вы ж свидетели: нет никаких поворотов в лесу. Но дом… дом другой! – Симура уже почти кричал. – Он был голубой. И окошки другие. Наличники я помню. Я же не сумасшедший!.. У меня с собой ключи от нашего дома. Но он не тот!

Он выхватил из кармана байкерской куртки связку ключей.

– После расследования полиция ключи твоей тетке Светлане вернула? – уточнил Гектор. – Хибара-то на тебя была записана, да? Ей, опекунше, и отдали, не матери с бабкой.

– Ключи от того дома. Настоящего. – Симура, казалось, не мог прийти в себя от шока. – А этот… другой!

– Ключи годятся к замку? Проверь сам, – велел ему Гектор.

Катя терялась в догадках: что происходит? Где они вообще? Куда занесла их нелегкая?

Симура медленно взошел на крыльцо. Сунул ключ в замок.

– Не подходит! – воскликнул он радостно. – Я ж говорю: дом… исказился!

Катя, словно в самом начале их знакомства с этим невероятным делом, ощутила холод внутри. Она не могла определить: пугает ли ее сейчас больше обстановка – сумерки, тени в кустах и дом ведьмы, изменившийся за одиннадцать лет до неузнаваемости, – или же его нынешний молодой хозяин? Во взоре Симуры недоумение и… страх.

Гектор поднялся на крыльцо. Проверил связку.

– Ключ от навесного замка. А здесь врезной, – пояснил он. Сам нашел в связке ключ, вставил, повернул, чуть нажал и… дверь со скрипом отворилась.

Симура попятился, едва не упал со ступенек.

– Ключ именно от этого замка, парень. – Гектор вытащил ключ, осмотрел его, затем посветил фонарем на дверь, на раму, оглядел замочную скважину. – Все чисто. Никаких следов взлома никогда не существовало. Полиция закрыла дверь на замок. Ключ они сначала изъяли, затем отдали твоей тетке.

– Но это другой дом! Я наш дом отлично помню! – Симура вновь истерически повысил голос. – Я ж не рехнулся!

– Ты с теткой, оказывается, все же мать навещал, пусть и в Тарусе, – напомнил Гектор. – Хотя нам с женой в Серебряном Бору и Сене рассказывал другое. А сюда ты не заглядывал все одиннадцать лет?

– Нет!

– Проверим дом внутри. Затем участок.

– Нет. Сначала участок!.. – Симура буквально слетел с крыльца. – Я внутрь сейчас не хочу… Не пойду я! Просто наваждение…

Он кинулся прочь от сруба из бруса в заросли.

Сумерки сменились тьмой. И уже не понять: то ли лес кругом, то ли сад заросший, запущенный. Кусты смородины – Катя споткнулась в них обо что-то. Ржавое корыто… ведро.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Расследование, о котором вспоминает Арсений Блистанов, описано в романе Т. Степановой «Великая иллюзия».

Вернуться

2

Подробно путешествие Кати и Гектора к Небесной горе Хан-Тенгри описано в романе Т. Степановой «Храм темного предка».

Вернуться

3

Голая правда (англ.).

Вернуться

4

«Бродяга Кэнсин» – манга Набухиро Мацуки.

Вернуться

5

Бакенщик – тот, кто обслуживает бакены. Бакен – разновидность буя – сигнальный знак, укрепленный на якоре для обозначения фарватера, мели на реках или озерах.

Вернуться

6

История, которую вспоминает Катя, подробно описана в романе Т. Степановой «Последняя истина, последняя страсть».

Вернуться

7

ПТСР – это психическое заболевание, возникающее у людей, переживших или ставших свидетелями тяжелых травматических событий – война, насилие, катастрофы, несчастные случаи или смерть близких.

Вернуться

8

Шестерка – шестое чувство на сленге военных.

Вернуться