Фрэнсис Бернетт
Маленький лорд Фаунтлерой

© Перевод. А. Курышева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1

Сам Седрик вовсе об этом не подозревал. При нем это ни разу даже не упоминалось. Он знал, что его папа – англичанин, потому что так ему сказала мама; вот только папа умер, когда Седрик был таким маленьким, что он почти ничего о нем не помнил, кроме того, что папа большой, голубоглазый, с длинными усами и что так весело было кататься по комнате у него на плече. После смерти папы он обнаружил, что с мамой о нем лучше не говорить. На время болезни отца Седрика отослали из дома, а когда привезли обратно, все уже кончилось, и его мать, которая тоже тяжело болела, едва начала вставать с постели, чтобы посидеть в своем любимом кресле у окна. Она побледнела и осунулась, на красивом лице не осталось и следа прежних ямочек, печальные глаза казались огромными. Одета мама была в черное.

– Душенька, – сказал Седрик (папа всегда называл ее этим словом, и мальчик тоже привык так говорить), – Душенька, папе лучше?

Он почувствовал, как задрожали ее руки, и, повернув кудрявую голову, взглянул ей в лицо. В его выражении было что-то такое, от чего Седрику захотелось плакать.

– Душенька, – повторил он, – ему лучше?

И тут вдруг любящее сердечко подсказало ему обвить руками мамину шею, осыпать ее лицо поцелуями и прижаться мягкой щекой. Так он и сделал, а мама положила голову ему на плечо и горько разрыдалась, сжимая его в объятиях так, словно никогда больше не сможет отпустить.

– Да, ему лучше, – всхлипнула она, – ему теперь очень-очень хорошо, но вот нам… у нас с тобою никого не осталось, кроме друг друга. Совсем никого.

И тогда, несмотря на малые свои годы, он понял, что его большой, красивый, молодой папа никогда уже не вернется, что он умер, как умирали другие люди, о которых он порой слышал, хоть ему и невдомек было, отчего приключалось с ними такое удивительное несчастье.

Мама всегда начинала плакать, когда Седрик упоминал о папе, и потому он втайне решил, что лучше не заговаривать о нем очень уж часто; а еще он понял, что нельзя позволять ей сидеть без движения и молча глядеть в очаг или в окно. Они с мамой почти никого в округе не знали и жили, вероятно, очень одинокой жизнью, но мальчик этого не осознавал, пока не подрос и не услышал, почему их никто не навещает. Ему рассказали, что его мама – сирота и что она никого не знала в целом свете, когда папа на ней женился. Она жила компаньонкой у богатой старой дамы, которая относилась к ней не по-доброму; однажды капитан Седрик Эррол, зашедший с визитом, увидел, как юная красавица взбегает по лестнице со слезами на ресницах, и она показалась ему такой милой, невинной и грустной, что он не сумел ее забыть. После множества странных происшествий, когда мама с папой уже хорошо узнали друг друга и были крепко влюблены, они поженились, хоть этот брак и навлек на них ярость кое-каких влиятельных людей. Однако пуще всех гневался отец капитана, который жил в Англии. Очень богатый и важный старый аристократ, он славился своим ужасным характером и горячей ненавистью к Америке и американцам. У него было еще два сына, оба старше, чем капитан Седрик, и по закону фамильный титул и поместья, роскошные и изобильные, переходили к старшему сыну, а если тот скончается, то к среднему, – поэтому, хоть капитан Седрик и происходил из такой важной семьи, он едва ли мог сам надеяться на богатство.

Но так случилось, что природа наделила младшего сына дарами, которых пожалела для его старших братьев. У него было красивое лицо и прекрасная статная, изящная фигура; лучезарная улыбка и веселый ласковый голос; отважный и щедрый человек с самым добрым во всем мире сердцем, он, казалось, каждого нового знакомого влюблял в себя. Старшие же братья, напротив, не отличались ни красотой, ни добротой, ни умом. Мальчиками в Итоне[1] их не особенно любили, а позднее в университете им не было дела до учебы, так что они истратили зря уйму времени и денег, но даже не обзавелись истинными друзьями. Они беспрестанно разочаровывали и позорили старого графа, своего отца; старший сын не приносил благородному имени никакой славы, и не вызывало сомнений, что ему суждено вовеки оставаться эгоистичным бездельником и транжирой, лишенным всякого достоинства и благородства. «Как горько, – думал старый граф, – что все таланты и добродетели, сила и красота достались лишь младшему сыну, которому уготовано самое скромное наследство». Иногда он почти начинал ненавидеть очаровательного юношу, столь щедро одаренного всем тем, что должно было бы идти рука об руку с влиятельным титулом и роскошными поместьями; и все же в самой глубине своего гордого и упрямого старческого сердца он очень любил младшего сына. Повинуясь капризу, он отослал его в путешествие по Америке; ему хотелось ненадолго отдалить Седрика от себя, чтобы не сердиться, постоянно сравнивая его с братьями, которые в то время доставляли ему уйму неприятностей своими дикими выходками.

Но минуло полгода, и старику стало одиноко; он втайне затосковал по сыну и, желая снова его увидеть, написал капитану с приказом возвращаться домой. Его послание разминулось в дороге с письмом, которое капитан в ту же самую пору отослал отцу, – в нем он рассказывал о том, что влюбился в очаровательную американку и собирается на ней жениться. Получив такие вести, граф пришел в совершеннейшую ярость. Как бы ни был ужасен его нрав, он за всю жизнь никогда еще не давал ему такой воли, как в те минуты, когда читал письмо капитана. Присутствовавший при этом камердинер графа даже подумал, что его вот-вот хватит апоплексический удар – настолько он обезумел от гнева. Целый час старик бушевал, словно разъяренный тигр в клетке, а потом сел за стол и составил ответ, в котором повелел сыну вовек не приближаться к своему бывшему дому и никогда более не писать ни ему, ни братьям. «Можешь жить как хочешь, – заявил он, – и сгинуть, где тебе вздумается, но ты останешься навсегда вычеркнут из семьи и до конца своих дней не получишь от отца никакой помощи».

Капитан крепко опечалился, прочтя это письмо: он питал самые теплые чувства к Англии и горячо любил свое прекрасное родовое гнездо. Он любил даже и вздорного старика-отца и сопереживал его разочарованиям, но сразу понял, что в будущем милостей с его стороны ждать нечего. Поначалу молодой человек даже не знал, что ему делать: его растили не для труда, да и делового опыта у него недоставало,– но зато он обладал недюжинной храбростью и решительностью. Поэтому он продал свой чин в английской армии и, после некоторых неудач найдя работу в Нью-Йорке, женился. Жизнь его теперь разительно отличалась от тех лет, что он провел в Англии, но он был молод и счастлив и надеялся, что упорным трудом многого добьется в будущем. Седрик Эррол поселился в маленьком домике на тихой улочке, где и увидел свет его малютка-сын, и все складывалось так по-простому чудесно и весело, что он ни разу не пожалел даже на мгновение о том, что взял в жены очаровательную компаньонку той богатой старой дамы просто потому, что она очень милая и нежная и что они полюбили друг друга. Жена его и вправду была сама доброта, а маленький сын рос похожим на них обоих. Хоть он и родился в таком невзрачном, дешевом маленьком жилище, но казалось, что на свет еще не появлялось более везучего малыша. Во-первых, он никогда не хворал и не доставлял никому даже малейших хлопот, во-вторых, все не могли нарадоваться на его кроткий, ласковый нрав, а в-третьих, он рос хорошеньким, будто картинка. На свет он появился не с лысой головкой, как многие младенцы, а с пушком нежных, мягких золотых волос, которые завивались на концах и к шестимесячному возрасту лежали у него на макушке крупными колечками. У мальчика были большие карие глаза, длинные ресницы и умильное личико, а спинка и ножки оказались такими крепкими и сильными, что к девяти месяцам он уже научился ходить. Он отличался манерами столь похвальными для такого малютки, что общение с ним доставляло истинное удовольствие. Казалось, он всех и каждого считает своим другом, и, когда с ним на прогулке заговаривал незнакомец, он окидывал его из коляски добрым и серьезным взглядом, а потом расплывался в чарующей дружелюбной улыбке. Поэтому каждый, кто жил по соседству от его родной тихой улочки, – даже торговец из бакалейной лавки на углу, имевший репутацию самого хмурого существа на свете, – рад был увидеть его и поговорить с ним. А малыш от месяца к месяцу становился все краше и все занятнее.

Когда он подрос до того, что стал выходить гулять с няней, ведя за собою на веревочке игрушечную тележку, одетый в коротенький белый килт[2] и белую широкополую шляпу поверх золотых кудряшек, все вокруг восхищались тем, какой он крепенький, красивый и розовощекий. Няня, вернувшись домой, рассказывала его матушке, как важные дамы останавливали свои экипажи, чтобы полюбоваться на малыша и поговорить с ним, и как их приятно удивляло, когда он отвечал им в своей милой добродушной манере, словно давним знакомым. Очаровательней и забавней всего была та бесстрашная легкость, с какой он заводил друзей. Рождалась она, вероятно, из доверчивой натуры и доброго сердечка, которое умело сопереживать всем до единого существам и желало каждого окружить тем же уютом, какой нравился ему самому. Чувства других людей представлялись ему открытой книгой. Пожалуй, отчасти он научился этому у матери и отца, с которыми проводил дома немало времени и которые всегда были добры, внимательны и благородны. Он ни разу не слышал дома резкого или обидного слова; его любили, ласкали и воспитывали с неизменной нежностью, и потому его юную душу переполняли доброта и искренность. Отец его всегда называл матушку ласковыми именами, и он сам привык обращаться к ней так же; он видел, как папа бережет маму и окружает ее заботой, и это приучило его тоже заботиться о ней.

Поэтому когда Седрик понял, что папа больше не вернется, и увидел, как ужасно печалится мама, то в глубине своего доброго сердечка решил, что надобно делать все возможное, чтобы ее порадовать. Он едва вышел из младенческого возраста, но эта мысль руководила им всякий раз, когда он забирался к ней на колени, целовал ее и прятал у нее на шее свою кудрявую головку, когда приносил игрушки и книжки с картинками, чтобы показать ей, когда тихо сворачивался клубочком рядом с нею на диване. Он был слишком мал, чтобы придумать что-нибудь еще, и делал что мог, но и сам не представлял, какое дарил ей этим утешение.

– Ах, Мэри, – как-то призналась она их старой служанке, – я уверена, он по-своему пытается мне помочь, невинное дитя. Я это точно знаю. Порой он смотрит таким ласковым вопросительным взглядом, будто жалеет меня, а потом подходит приласкать или показать что-нибудь. Мне кажется, он все понимает, мой маленький мужчина.

Седрик рос, и у него все прибавлялось милых привычек, которые веселили и занимали его знакомых. Он был своей матушке таким верным наперсником, что она не могла и пожелать иного. Они вместе гуляли, беседовали и играли. Еще совсем малышом он выучился грамоте и с тех пор по вечерам лежал на ковре перед камином, читая вслух то рассказы, то большие книги, какие читают люди постарше, а иногда и вовсе газету; часто в такую пору Мэри из кухни слышала, как миссис Эррол заливается веселым смехом, слушая его забавные комментарии.

– Да уж и вправду, – рассказывала Мэри бакалейщику, – как тут не хохотать? Такой он уморительный, а как выражается-то старомодно! Вечор того дня, как объявили нового кандидата в президенты, явился он ко мне на кухню, встал у очага в позу, ни дать ни взять портрет – ручонки в кармашках, моська серьезная, будто у судьи, – и говорит: «Мэри, – говорит, – я весьма интересуюсь выборами! Я, мол, публиканец, и Душенька тож. А ты, Мэри, публиканка?» А я ему говорю: «Уж извиняйте, я самая что ни на есть димикратка!» И тут он так на меня глянул, что меня аж до самого сердца пробрало, и говорит: «Мэри, – говорит, – это погибель для страны!» И с тех пор ни единого денька не проходит, чтоб он не спорил со мною про мои убежденья.

Мэри души в нем не чаяла и очень гордилась им. Она помогала его матушке с того самого дня, как он родился, а после смерти отца стала им и поварихой, и горничной, и няней, и всем на свете. Она гордилась крепкой, изящной фигуркой малыша, его очаровательными манерами и особенно светлыми кудрями, которые спадали на маленький лоб Седрика и шелковыми локонами ложились ему на плечи. Мэри охотно трудилась с раннего утра до позднего вечера, помогая миссис Эррол шить и чинить ему костюмчики.

– Ну прямо вылитый ристакрат! – говаривала она. – Вот не сойти мне с места, ежели кто хоть на Пятых авенях сыщет малютку краше да с такой благородной походкой. Все, от мала до велика, вслед ему глядят, когда он шагает по улице в своей черной бархатной юбочке из старого хозяйкиного платья – головка вскинута, кудряшки россыпью сияют. Маленький лорд, да и только!

Седрик не знал, что выглядит как маленький лорд, он вообще не представлял, что такое «лорд». Лучшим другом его был торговец из лавки на углу – тот самый хмурый бакалейщик, вот только с ним он никогда не хмурился. Звали его мистер Хоббс, и Седрик относился к нему с большим уважением и даже восхищением. Он почитал его весьма богатым и влиятельным человеком, ведь у него в магазине продавалось столько всякой всячины: и чернослив, и инжир, и апельсины, и печенье,– а еще у него была лошадь с фургоном. Седрику нравились и молочник, и булочник, и торговка яблоками, но мистера Хоббса он любил пуще всех и так крепко с ним сдружился, что ходил навестить его каждый день и часто оставался надолго, обсуждая всякие насущные вопросы. Даже удивительно, как им удавалось отыскивать столько тем для разговоров – взять, к примеру, хоть Четвертое июля[3]. Стоило завести речь про Четвертое июля – и казалось, конца и края этому не будет. Мистер Хоббс придерживался весьма нелестного мнения о «британцах»; он изложил Седрику всю историю революции, полную чудесных патриотических рассказов о вероломстве врага и героизме революционеров, и даже процитировал порядочный кусок Декларации независимости. Седрик так заслушался, что глаза у него сияли, щеки раскраснелись, а кудряшки, которые он то и дело теребил от волнения, превратились в спутанный золотистый ком. Вернувшись домой, он едва дождался ужина – так ему хотелось поделиться услышанным с мамой. Пожалуй, именно мистер Хоббс пробудил в нем интерес к политике. Бакалейщик любил читать газеты, вследствие чего Седрик немало знал о том, что делается в Вашингтоне; и мистер Хоббс всегда сообщал ему, исправно ли президент выполняет свои обязанности. А уж когда случились выборы, их энтузиазму вовсе не было предела, и, вне всяких сомнений, без мистера Хоббса и Седрика страна просто-напросто развалилась бы. Бакалейщик водил его смотреть процессию с факелами, и многие из ее участников после вспоминали крепко сбитого мужчину, стоявшего под уличным фонарем, – он держал на плече симпатичного маленького мальчика, который увлеченно кричал и размахивал в воздухе шапочкой.

Вскоре после этих выборов, когда Седрику было семь с лишним лет, одно очень странное происшествие самым чудесным образом переменило всю его жизнь. Что любопытно, случилось оно как раз в тот день, когда он беседовал с мистером Хоббсом об Англии и королеве, и мистер Хоббс выразил весьма суровое мнение об аристократии, особенно презрительно отозвавшись о графах и маркизах. Утро выдалось жаркое; поиграв в солдатики с друзьями, Седрик пришел в лавку отдохнуть и обнаружил, что мистер Хоббс сверлит гневным взглядом передовицу «Иллюстрированных лондонских новостей» с изображением какой-то придворной церемонии.

– Пускай их себе фуфырятся, пока могут! Однажды они свое получат, когда те, кого они растоптали в пыль, поднимутся с колен и проглотят их с потрохами – и графов, и маркизов, и герцогов, и всех подобных! Осталось недолго, так что лучше бы им поостеречься!

Седрик устроился, как обычно, на высоком табурете, сдвинул шапочку на затылок и сунул руки в карманы, неосознанно подражая мистеру Хоббсу.

– Вы очень много встречали маркизов, мистер Хоббс? – спросил Седрик. – А графов?

– Нет, – ответил тот презрительным тоном, – не доводилось. Ух, если б я поймал тут у себя хоть одного! Не потерплю никаких кровожадных тиранов среди своих бочек с крекерами!

Он был так горд этой своей убежденностью, что с вызовом огляделся и утер испарину со лба.

– Может, они бы не стали графами, если бы знали, как это плохо, – сказал Седрик, ощутив смутное сочувствие к бедственному положению неизвестных графов.

– Еще чего! – воскликнул мистер Хоббс. – Им бы только бахвалиться! Это у них в крови. Дурное они племя.

В самый разгар беседы в лавке появилась Мэри. Седрик вначале решил, что она зашла купить сахару, но нет. Вид у нее был бледный и чем-то взволнованный.

– Идем-ка домой, крошка, – сказала она, – хозяйка тебя кличет.

Седрик соскользнул с табурета на пол.

– Она хочет, чтобы я с ней погулял, Мэри? – спросил он. – Хорошего вам утра, мистер Хоббс. Я еще зайду.

Его очень удивило, что Мэри глядит на него так растерянно и без остановки качает головой.

– Что такое, Мэри? – сказал Седрик. – Это ты из-за жары?

– Нет, – ответила та. – Только с нами творится чегой-то чудное.

– У Душеньки от солнца разболелась голова? – с тревогой спросил мальчик.

Но дело оказалось не в этом. Добравшись до дома, он увидел, что перед дверью стоит экипаж, а в их маленькой гостиной кто-то разговаривал с его мамой. Мэри спешно отвела его наверх и нарядила в лучший летний костюмчик из фланели кремового цвета, повязала вокруг пояса красный шарф и расчесала кудрявые локоны.

– Лорды, выходит? – слышал Седрик ее бормотание. – Дворяне, знать всякая. Ох, да чтоб им провалиться! Лорды, вот те на… беда-то какая…

Это весьма озадачило мальчика, но он не сомневался, что мама объяснит ему, отчего весь этот переполох, и потому позволил Мэри причитать, не засыпая ее вопросами. Закончив одеваться, он сбежал вниз и прошел в гостиную. В одном из кресел сидел высокий худой пожилой джентльмен с острыми чертами лица. Матушка стояла рядом – она была бледна, на глазах блестели слезы.

–Седди!– воскликнула она, бросилась к сыну и, заключив его в объятия, осыпала тревожными и испуганными поцелуями.– Ох, Седди, милый мой!

Высокий пожилой джентльмен поднялся из кресла и окинул Седрика пронзительным взглядом, потирая острый подбородок костлявой ладонью. Казалось, увиденное его не разочаровало.

– Итак, – медленно проговорил он наконец, – вот он – маленький лорд Фаунтлерой.

2

Никогда еще ни один маленький мальчик не пребывал в таком изумлении, как Седрик в ту неделю, что последовала за визитом незнакомца. Никогда еще не случалось ни у кого на свете такой странной, такой диковинной недели. Во-первых, мама рассказала ему очень любопытную историю. Пришлось выслушать ее два или даже три раза, прежде чем он все хорошенько понял. Седрик не мог даже представить, что подумал бы обо всем этом мистер Хоббс. Начиналась она с графов: его дедушка, которого он никогда не видел, оказался графом. И старший брат его папы тоже в свой черед стал бы графом, если б не разбился, упав с лошади, а после его смерти графом стал бы другой дядя Седрика, вот только он внезапно скончался в Риме от лихорадки. Тогда графом сделали бы его собственного папу, если бы только он был жив; но, раз они все умерли и остался один только Седрик, получалось, что после смерти дедушки графом должен будет стать он – а пока его станут величать лордом Фаунтлероем.

Когда ему об этом сказали, мальчик изрядно побледнел.

– Ой! Душенька, – признался он, – мне бы не хотелось быть графом. Другие мальчики ведь не графы. Можно я тоже не буду?

Но оказалось, что уклониться невозможно. Тем вечером, сидя у открытого окна и глядя на свою убогую улочку, они с матушкой долго беседовали об этом. Седрик сидел на низком стульчике, по привычке обхватив руками коленку, с лицом озадаченным и необычайно раскрасневшимся от упорных размышлений. Дед послал за ним, чтобы его привезли в Англию, и мама считала, что он должен поехать.

– Потому что, – сказала она, окидывая улицу печальным взглядом, – я знаю, что твой папа этого хотел бы. Он очень любил свой дом. И есть еще много причин, которых маленькому мальчику не понять до конца. Было бы мелочно и гадко с моей стороны не пустить тебя туда. Когда ты станешь взрослым, то поймешь почему.

Седрик с грустью покачал головой.

– Мне будет очень жаль расстаться с мистером Хоббсом, – сказал он. – Боюсь, он будет скучать по мне, а я – по нему. Я по всем буду скучать.

Когда на следующий день снова явился мистер Хэвишем – поверенный графа Доринкорта, приехавший по его приказу забрать лорда Фаунтлероя в Англию, – Седрик узнал от него множество всяких вещей. Но почему-то его совсем не утешило, что он будет очень богатым, когда вырастет, что у него повсюду будут замки, роскошные парки и глубокие шахты, величественные поместья и земельные владения. Он думал о своем друге мистере Хоббсе и вскоре после завтрака отправился в лавку повидать его, объятый тревогой.

Он застал бакалейщика за чтением утренней газеты и подошел с весьма серьезным видом. Ему искренне казалось, что мистер Хоббс будет потрясен тем, какая судьба его постигла, и всю дорогу до лавки он размышлял, как наилучшим образом сообщить эту новость.

– Здравствуй-здравствуй! – сказал мистер Хоббс. – Утречко!

– Доброе утро, – ответил Седрик.

Он не стал, как обычно, забираться на высокий табурет, а присел на ящик с крекерами, обхватив рукой коленку, и несколько мгновений сидел так тихо, что мистер Хоббс наконец вопросительно посмотрел на него поверх газеты.

– Здравствуй! – повторил он.

Седрик собрал в кулак все свои душевные силы.

– Мистер Хоббс, – сказал он, – помните, про что мы с вами разговаривали вчера утром?

– Хм, – ответил мистер Хоббс, – по-моему, про Англию.

– Да, – сказал Седрик, – но вот в ту самую минутку, когда за мной пришла Мэри, – помните?

Мистер Хоббс потер ладонью затылок.

–Как будто про королеву Викторию и ристакратов.

– Да, – с некоторым колебанием подтвердил Седрик, – и про… про графов, помните?

– Было дело, – отозвался мистер Хоббс, – и их помянули добрым словцом, а как же!

Седрик залился краской до самой кудрявой челки. С ним никогда в жизни еще не происходило ничего настолько неловкого. Он даже слегка побаивался, что и мистеру Хоббсу тоже станет немножечко неловко.

– Вы сказали, – продолжил он, – что не пустили бы никаких графов сидеть на ваших бочках.

– Сказал! – горячо подтвердил мистер Хоббс. – И верно! Пускай только попробуют – я им покажу!

– Мистер Хоббс, – сказал Седрик, – один из них сидит сейчас на этом ящике!

Бакалейщик едва не подскочил со стула.

– Что? – воскликнул он.

–Да,– заявил Седрик с приличествующей случаю скромностью,– я – один из них… или стану, когда вырасту. Не хочу вас обманывать.

У мистера Хоббса сделался встревоженный вид. Он резко встал и пошел посмотреть на градусник.

– Да это ртуть тебе в голову дала! – воскликнул он и, обернувшись, вгляделся в лицо своего юного друга. – День и вправду жаркий! Не дурно ли тебе? Не болит ли чего? Когда у тебя это началось?

Он положил широкую ладонь мальчику на голову, отчего тому стало еще стыднее.

– Спасибо, – сказал Седрик, – но мне не дурно. И с головой тоже все хорошо. Мне очень жаль, но это правда, мистер Хоббс. Вот зачем Мэри вчера позвала меня домой. Маме все рассказал мистер Хэвишем, а он адвокат.

Мистер Хоббс упал обратно на стул и промокнул лоб носовым платком.

–У кого-то из нас двоих точно солнечный удар! – воскликнул он.

– Вовсе нет, – возразил Седрик. – Придется нам с этим смириться, мистер Хоббс. Мистер Хэвишем приехал из самой Англии, чтобы нам рассказать. Его послал мой дедушка.

Мистер Хоббс ошеломленно уставился в искреннее, серьезное личико своего собеседника.

– Кто же он, твой дед?

Седрик засунул руку в карман и осторожно вынул листок бумаги, на котором что-то было выведено его собственным округлым неровным почерком.

– Мне трудно запомнить, поэтому я тут написал, – сказал он, а потом медленно зачитал вслух: – «Джон Артур Молиньё Эррол, граф Доринкорт». Так его зовут, и живет он в замке, даже в двух или трех замках, кажется. А мой покойный папа – его младший сын. И мне не пришлось бы становиться лордом и графом, будь мой папа жив, а папе бы не пришлось, если бы были живы два его старших брата. Но они все умерли, и не осталось никого, кроме меня, – ни одного мальчика, – поэтому мне придется стать графом. И дедушка послал за мной, чтобы я приехал в Англию.

Мистеру Хоббсу с каждым словом становилось все жарче и жарче. Тяжело дыша, он утирал платком лоб и лысину. До него начало доходить, что случилось нечто необычайное, но, когда он глядел на маленького мальчика, с невинным видом сидящего на ящике из-под крекеров, и видел, что тот ничуть не изменился, а остался в точности таким же, как вчера, – просто симпатичным, веселым, храбрым малышом в голубом костюмчике с красной лентой на шее, – у него в голове никак не мог уложиться смысл всех этих речей о дворянстве. Еще больше его поразила бесхитростная простота, с которой Седрик рассказал эту новость, очевидно не понимая всего ее грандиозного значения.

– Ка… как, ты сказал, тебя зовут? – спросил мистер Хоббс.

– Седрик Эррол, лорд Фаунтлерой, – ответил Седрик. – Так меня назвал мистер Хэвишем. Когда я вошел в комнату, он сказал: «Вот он – маленький лорд Фаунтлерой!»

– Да уж, – сказал мистер Хоббс, – чтоб мне… лопнуть!

Так он выражался всякий раз, когда его что-нибудь особенно изумляло или впечатляло, и в такой ошеломительный момент ему не пришло в голову ничего другого.

Седрику это восклицание показалось весьма подходящим. Он так сильно уважал и любил мистера Хоббса, что восхищался абсолютно всем, что слетало с уст бакалейщика. У него было еще слишком мало опыта общения с другими людьми, чтобы понять, что иногда тот использует несколько необычные выражения. Он знал, конечно, что мистер Хоббс разговаривает не так, как его мама, но ведь его мама – леди, а он смутно подозревал, что леди во всем отличаются от джентльменов.

Седрик с тоской поглядел на мистера Хоббса.

– Англия ведь очень-очень далеко, да? – спросил он.

– На том краю Атлантического океана, – ответил бакалейщик.

– Это ужасней всего, – признался Седрик. – Мы с вами, наверное, еще долго не увидимся. Мне не нравится об этом думать, мистер Хоббс.

– Даже лучшим друзьям приходится разлучаться, – заметил бакалейщик.

– Что ж, – сказал Седрик, – мы с вами дружим уже долгие годы, ведь так?

– С самого твоего рожденья. Тебе, верно, двух месяцев от роду не было, когда ты первый раз на нашей улице появился.

– Эх, – вздохнул Седрик, – я тогда даже не думал, что придется становиться графом!

– Как считаешь, – спросил мистер Хоббс, – увильнуть никак не выйдет?

– Боюсь, что нет, – ответил Седрик. – Мама говорит, что этого хотел бы папа. Но если уж мне придется стать графом, одно я сделать могу – попытаюсь быть хорошим графом. Я не буду становиться тираном. И если вдруг когда-нибудь начнется новая война с Америкой, обязательно попробую ее остановить.

Беседа вышла долгой и серьезной. Оправившись от первого потрясения, мистер Хоббс повел себя вовсе не так сурово, как можно было бы ожидать, он постарался смириться с положением вещей и задал великое множество вопросов. Седрик сумел ответить лишь на малую часть, и в конце концов бакалейщик принялся разъяснять их себе сам, а поскольку к теме графов, маркизов и дворянских владений он относился с известным жаром, многие из его объяснений наверняка поразили бы мистера Хэвишема, случись этому пожилому джентльмену их услышать.

Однако мистеру Хэвишему и без того хватало причин удивляться. Всю свою жизнь он провел в Англии и не привык к американцам и американским обычаям. В деловых отношениях с графом Доринкортом он состоял почти сорок лет и знал все о его роскошных поместьях, богатстве и влиянии, а потому питал собственный холодный деловой интерес к маленькому мальчику, который в будущем должен стать наследником и владельцем всего этого – следующим графом Доринкортом. Ему было известно все о том, как разочаровали графа старшие сыновья, как прогневал его американский брак капитана Седрика и как старик до сих пор ненавидел бедную юную вдову. Он упоминал о ней лишь в самых едких и жестоких выражениях и убедил себя, что она обычная простолюдинка, которая заманила его сына в свои сети, прознав о его благородном происхождении. Сам пожилой адвокат вполне допускал, что это действительно так. За свои годы он повидал великое множество жадных, корыстных людей и об американцах придерживался нелестного мнения. Когда коляска привезла его на захудалую улочку и остановилась у порога дешевого маленького домика, он испытал искреннее потрясение. Просто-напросто страшно было представить, что будущему хозяину замков Доринкорт, Уиндхем-Тауэрс, Чорлуорт и множества других великолепных поместий выпало родиться и вырасти в столь невзрачном жилище по соседству с бакалейной лавкой. Он спросил себя, каким тот окажется ребенком и каков характер его матери. Ему, честно сказать, вовсе не хотелось с ними знакомиться. Он гордился благородным семейством, которому столь долгое время оказывал юридические услуги, и ему было бы в высшей степени досадно помогать женщине вульгарной и охочей до денег, лишенной всякого почтения к родине покойного мужа и чистоте его родового имени. Мистер Хэвишем очень уважал это древнее и влиятельное имя, пусть и был всего лишь невозмутимым, проницательным, деловитым пожилым адвокатом.

Когда Мэри провела его в маленькую тесную гостиную, он огляделся весьма критически. Комната была обставлена просто, но по-домашнему уютно. На стенах он не увидел ни пошлых узорчатых обоев, ни дешевых вульгарных картин; все немногочисленные украшения отличались хорошим вкусом, и большую часть этих милых вещиц, судя по всему, создали женские руки.

«Пока что совсем неплохо,– сказал он себе,– но, возможно, в здешней обстановке верховодил вкус капитана». Однако, когда вошла хозяйка дома, он начал думать, что она и сама вполне могла обладать хорошим вкусом. Не будь он таким сдержанным и чопорным пожилым джентльменом, он бы, пожалуй, вздрогнул, увидев ее. В своем простом черном платье, ладно скроенном по стройной фигуре, миссис Эррол походила на молодую девушку, а вовсе не на мать семилетнего ребенка. Лицо у нее было красивое, юное и печальное, большие карие глаза глядели невинно и мягко, а в глубине их пряталась грусть, которая так и не исчезла до конца с тех пор, как скончался ее муж. Седрик привык к этой грусти; он видел, как она исчезает, лишь иногда – когда играл или болтал с мамой и вворачивал какое-нибудь старомодное выражение или длинное словцо, почерпнутое из газеты или разговоров с мистером Хоббсом. Он любил длинные слова и всегда радовался, когда удавалось ее рассмешить, хоть и не понимал, что в них смешного,– ему-то они казались весьма серьезными. Жизненный опыт научил адвоката моментально оценивать характер людей, и, едва увидев мать Седрика, он понял, что старый граф очень ошибался, считая ее женщиной вульгарной и алчной. Мистер Хэвишем никогда не был женат и даже ни разу не влюблялся, но у него не возникло никаких сомнений, что эта юная красавица с ласковым голосом и грустным взглядом вышла за капитана Эррола лишь потому, что любила его всем своим пылким сердцем, и ни единожды не подумала о том, как выгодно быть женой графского сына. Поняв, что она не доставит ему никаких затруднений, он начал надеяться, что, возможно, и маленький лорд Фаунтлерой в конечном итоге не станет таким уж тяжким испытанием для своего благородного семейства. Капитан был хорош собой, молодая мать оказалась очаровательна, так что и на мальчика, пожалуй, тоже будет приятно посмотреть.

Когда он рассказал миссис Эррол о причине своего визита, она ужасно побледнела.

– О, неужели вы его у меня заберете? – воскликнула она. – Мы так друг друга любим! Он приносит мне столько радости! У меня больше ничего нет. Я старалась быть ему хорошей матерью. – Ее нежный юный голосок дрогнул, на глаза навернулись слезы. – Вы не представляете, сколько он для меня значит! – добавила она.

Адвокат прочистил горло.

– Я обязан предупредить вас, – сказал он, – что граф Доринкорт не слишком… не слишком благосклонно к вам относится. Он человек пожилой, и его предрассудки весьма сильны. Он всегда особенно недолюбливал Америку и американцев и очень разгневался, узнав о женитьбе сына. Мне жаль, что я принес такие неприятные вести, но он решительно настроен с вами не видеться. Согласно плану, лорд Фаунтлерой станет получать образование под надзором деда; жить он будет с ним. Граф привязан к замку Доринкорт и проводит там больше всего времени: он страдает подагрой и воспалением суставов и не жалует Лондон. Таким образом, лорд Фаунтлерой будет, весьма вероятно, по большей части жить в Доринкорте. Граф предлагает вам поселиться в особняке Корт-Лодж – он расположен в прекрасном месте и не слишком далеко от замка. Также граф назначит вам разумное содержание. Лорду Фаунтлерою разрешается навещать вас – с тем единственным условием, что вы не будете ни навещать его сами, ни переступать черту замкового парка. Как видите, никто не разлучает вас с сыном, и поверьте, мадам, эти условия не так строги, как… как могли бы быть. Уверен, вы понимаете, сколь велики будут преимущества подобного окружения и образования для лорда Фаунтлероя.

Мистер Хэвишем слегка тревожился, что она начнет рыдать или устроит сцену, как могли бы сделать иные женщины. Это он знал по опыту, и от зрелища женских слез ему всегда бывало досадно и неловко. Но нет, она лишь отошла к окну и отвернулась на несколько мгновений, и он понял, что она пытается взять себя в руки.

– Капитан Эррол очень любил Доринкорт, – наконец заговорила она. – Он любил Англию и все английское. Разлука с домом всегда оставалась для него болезненной раной. Он гордился своим домом и своим именем и хотел бы… Я знаю, он бы хотел, чтобы его сын повидал эту прекрасную древнюю страну и получил воспитание, достойное его будущего положения. – Потом она вернулась к столу и, запрокинув голову, поглядела высокому адвокату в лицо смиренным взглядом. – Мой муж хотел бы этого, – сказала она. – И моему малышу это послужит на пользу. Я знаю… я уверена, граф не будет настолько жесток, чтобы пытаться отучить его любить меня; и я знаю – даже если бы он попытался, – что мой малыш слишком похож на своего отца, чтобы его можно было испортить. У него добрая и преданная натура, искреннее сердце. Он не разлюбит меня, даже если нам запретят свидания, а пока мы будем видеться, я не буду слишком сильно страдать.

«Она почти не думает о себе, – подумал мистер Хэвишем. – И для себя совсем ничего не просит».

– Мадам, – сказал он вслух, – ваша забота о сыне весьма похвальна. Он поблагодарит вас за нее, когда вырастет. Уверяю вас, лорда Фаунтлероя окружат заботой и вниманием, и все усилия будут приложены к тому, чтобы он рос счастливым. Граф Доринкорт радеет о его здоровье и удобстве не меньше, чем вы сами.

– Надеюсь, – каким-то надломленным голосом произнесла кроткая юная мать, – что граф полюбит своего внука. У Седди очень ласковый нрав, и он всегда был окружен любовью.

Мистер Хэвишем вновь кашлянул, прочищая горло. Он с трудом мог представить, чтобы разбитый подагрой вспыльчивый старик хоть кого-нибудь полюбил. Но адвокат понимал, что самому же графу будет выгоднее пусть и в своей вздорной манере, но проявить доброту к ребенку, который однажды станет его наследником. А еще он знал, что если Седрик хоть немного оправдает ожидания и послужит к чести семьи, то дед будет им гордиться.

– Уверяю вас, лорду Фаунтлерою понравится жизнь в Англии, – ответил он. – Граф распорядился поселить вас достаточно близко для частых свиданий именно потому, что заботится о его счастье.

Он постыдился повторить те слова, что использовал граф, – в них не было ни доброты, ни вежливости – и предпочел облечь предложение своего покровителя в более мягкую и деликатную форму.

Еще одно небольшое потрясение ожидало мистера Хэвишема, когда миссис Эррол попросила Мэри найти и привести мальчика, и та объяснила, где он.

– Да отыскать-то его легче легкого, мэм, – сказала она, – он с мистером Хоббсом, верней всего, в лавке евоной на тубарете сидит да про политику толкует – а то играется тихонечко в углу с мыльцами, свечками да картофелинами, лапочка.

– Мистер Хоббс знает его с самого рождения, – сказала миссис Эррол адвокату. – Он очень добр к Седди, они большие друзья.

Вспомнив, как, проезжая мимо, мельком заглянул в бакалейную лавку и увидел бочки картофеля и яблок и множество всякой иной всячины, мистер Хэвишем почувствовал, что в нем снова поднимается беспокойство. В Англии сыновья джентльменов не водили дружбы с бакалейщиками, и это показалось ему весьма примечательным обстоятельством. Будет очень жаль, если ребенок обнаружит дурные манеры и тягу к компании простолюдинов. Одним из самых горьких унижений, которые старый граф испытал в своей жизни, было то, что его старшие сыновья предпочитали общество людей неблагородных. «Неужели, – подумал адвокат, – мальчик унаследовал их печальные наклонности вместо доблестных качеств собственного отца?»

Эта тревожная мысль крутилась у него в голове все время, пока он беседовал с миссис Эррол, дожидаясь появления Седрика. Когда открылась дверь, он даже помедлил мгновение, прежде чем взглянуть на него. Многие из знакомых мистера Хэвишема, пожалуй, весьма удивились бы, узнай они, какие любопытные ощущения он испытал, когда поднял взгляд на мальчика, кинувшегося в объятия матери. Его окатило волной будоражащих чувств. Он сразу же понял, что перед ним совершенно очаровательное дитя. Мальчик отличался необычайной красотой: крепкий, стройный, изящный, с мужественным личиком, высоко поднятой головой и храброй прямой осанкой. Он удивительно походил на отца, от которого унаследовал золотистые волосы, а вот карие глаза напоминали материнские, только в них не было и тени ее печали и робости. Он глядел на мир с невинной отвагой – так, будто вовсе не ведал страха и неуверенности.

«Никогда еще не встречал такого красивого и породистого ребенка», – подумал адвокат. А вслух сказал лишь:

– Итак, вот он – маленький лорд Фаунтлерой.

После этого чем больше он видел маленького лорда Фаунтлероя, тем больше тот его удивлял. Мистер Хэвишем почти ничего не знал о детях, хоть и немало нагляделся их в Англии – хорошеньких девочек и румяных мальчиков, которые воспитывались под строгим надзором учителей и гувернанток. Порой они бывали застенчивы, а порой – слегка шумливы, но никогда не вызывали у церемонного, чопорного старого адвоката особенных эмоций. Возможно, личная заинтересованность в судьбе маленького наследника заставила его присмотреться к Седрику тщательнее, чем к другим детям; так или иначе, он заметил, что наблюдает за ним с большим любопытством.

Седрик не знал, что за ним наблюдают, и вел себя в своей обычной манере. Когда их представили друг другу, он дружелюбно пожал мистеру Хэвишему руку и ответил на все его вопросы с той же приветливой готовностью, с какой отвечал мистеру Хоббсу. Он не проявлял ни особой застенчивости, ни излишней настырности и, словно взрослый, с интересом прислушивался к беседе, когда мистер Хэвишем разговаривал с его матерью.

– Мальчик как будто очень зрелый для своих лет, – заметил адвокат.

– В чем-то так и есть, мне кажется, – сказала миссис Эррол. – Он всегда все схватывает на лету и немало времени проводит со взрослыми. Есть у него забавная привычка использовать длинные слова и выражения, которые он где-нибудь прочел или услышал, но и играть он тоже любит. По-моему, он довольно умен, впрочем, иногда ведет себя очень по-мальчишески.

При следующем визите мистер Хэвишем убедился в том, что она права. Когда его коляска завернула за угол, он увидел стайку ребят, объятую заметным волнением. Двое мальчиков готовились бежать наперегонки, причем одним из них был маленький лорд, и шумел он при этом не хуже любого из своих товарищей. Они со вторым мальчишкой стояли плечом к плечу, выставив вперед одну ножку.

– Раз, приготовиться! – закричал судья. – Два, внимание! Три… марш!

Мистер Хэвишем обнаружил, что высовывается из окна коляски с любопытством, удивившим его самого. Ему не припоминалось, чтобы он в своей жизни видел что-то подобное: красные чулочки его милости лорда Фаунтлероя так и замелькали над землей, когда он бросился вперед по сигналу; ладошки его были стиснуты в кулаки, лицо поднято навстречу ветру, а светлые кудри развевались за спиной.

– Давай, Сед Эррол! – вопили мальчишки, приплясывая на месте и повизгивая от азарта. – Давай, Билли Уильямс! Давай, Седди! Давай, Билли! Давай! Давай! Давай!

– Кажется, он победит, – произнес мистер Хэвишем. Вид мелькающих красных чулок, вскрики мальчишек, отчаянные усилия Билли Уильямса, коричневые чулочки которого не следовало сбрасывать со счетов, ибо они по пятам следовали за красными, – все это его несколько разволновало. – Честное слово, я… я даже надеюсь, что победит! – добавил он, как-то смущенно кашлянув.

В это самое мгновение стайка пляшущих и подпрыгивающих мальчишек подняла совершенно дикий вой. Одним последним лихорадочным прыжком будущий граф Доринкорт добрался до фонарного столба на углу улицы и коснулся его, а всего лишь через какие-нибудь две секунды на столбе повис, обхватив его руками, запыхавшийся Билли Уильямс.

– Трижды ура Седди Эрролу! – кричали ребята. – Ура Седди Эрролу!

Мистер Хэвишем откинулся на спинку сиденья и лукаво улыбнулся.

– Браво, лорд Фаунтлерой! – сказал он.

Когда его экипаж остановился перед дверью дома миссис Эррол, победитель и побежденный как раз подходили туда в сопровождении галдящих друзей. Седрик шел рядом с Билли Уильямсом, что-то ему втолковывая. Его радостное лицо густо зарумянилось, кудри прилипли к разгоряченному влажному лбу, руки были засунуты в кармашки.

–Знаешь,– говорил он, очевидно желая облегчить неудачливому сопернику тяжесть поражения,– я выиграл, должно быть, потому что у меня ноги немножко длиннее твоих. Наверное, в этом все дело. Я ведь на три дня старше тебя, и от этого у меня примущество. Потому что я на три дня старше.

Такое объяснение, казалось, утешило Билли Уильямса, и он снова заулыбался; даже походка его стала более уверенной, словно в этом соревновании он победил, а не проиграл. Было в Седрике Эрроле что-то такое, отчего людям становилось легче на душе. Даже в разгар триумфа он помнил, что побежденному совсем не так весело, как ему самому, и его соперник тоже хотел бы думать, что при иных обстоятельствах мог бы одержать верх.

Тем утром мистер Хэвишем имел с победителем гонки довольно долгую беседу, которая заставила его еще не один раз улыбнуться и потереть подбородок костлявой рукой.

Служанка зачем-то вызвала миссис Эррол из гостиной, и адвокат с Седриком остались наедине. Поначалу мистер Хэвишем не знал, что сказать своему маленькому собеседнику. Следовало, пожалуй, упомянуть несколько вещей, которые могли бы подготовить его к встрече с дедом и к предстоящим грандиозным переменам. Он видел, что Седрик не имеет ни малейшего понятия, с чем столкнется, оказавшись в Англии, и какая жизнь его там ожидает. Ему пока даже не объяснили, что его мать будет жить отдельно. Казалось, что будет лучше подождать с этой новостью, чтобы дать ему оправиться от первого потрясения.

Мистер Хэвишем расположился в кресле по одну сторону от открытого окна, с другой стороны стояло кресло побольше – в нем-то и сидел теперь Седрик, глядя на адвоката. Он устроился в самой глубине большого мягкого сиденья, откинув кудрявую голову на спинку, скрестив ноги и засунув руки глубоко в карманы по привычке, заимствованной у мистера Хоббса. Пока мама была в комнате, он очень внимательно наблюдал за мистером Хэвишемом и, когда она вышла, продолжил глядеть на него с вежливым участием. После ухода миссис Эррол наступила недолгая тишина; казалось, Седрик изучает мистера Хэвишема взглядом – а уж мистер Хэвишем определенно изучал Седрика. Он никак не мог решить, о чем пожилому джентльмену говорить с маленьким мальчиком, который бегает наперегонки, носит никербокеры[4] и красные чулки и ножки которого еще не достают до пола, когда он сидит в кресле, – если только он не усядется на самый краешек.

К его облегчению, Седрик внезапно начал разговор сам.

– А вы знаете, – спросил он, – что я не знаю, что такое граф?

– Не знаешь?

– Нет, – признался Седрик. – И мне кажется, если кто-то собирается стать графом, ему следует знать, что это такое. Правда ведь?

– Что ж… да, – согласился мистер Хэвишем.

–Вы не могли бы…– вежливо попросил Седрик,– не могли бы мне разыснить? – Иногда, используя взрослые слова, он не совсем правильно их произносил. – Как человек становится графом?

– Изначально его делают графом король или королева, – сказал мистер Хэвишем. – В общем и целом графом становится тот, кто хорошо послужил своему суверену или совершил какое-нибудь великое деяние.

– Ой! Прямо как президент!

– В самом деле? Разве так у вас избирают президентов?

– Да, – радостно ответил Седрик. – Если человек очень хороший и много всего знает, его выбирают президентом. И ходят процессии с факелами, и оркестры играют, и все произносят речи. Я раньше думал, что, может быть, стану президентом, но вот стать графом не думал никогда. Я ведь не знал про графов, – добавил он торопливо, чтобы мистеру Хэвишему не пришло в голову, что Седрик проявляет невежливость, не желая становиться графом. – Если б я про них знал, то уж наверно подумал бы, что хорошо бы им стать.

– И все-таки граф очень во многом отличается от президента, – сказал мистер Хэвишем.

–Правда?– спросил Седрик.– А чем? Для них не делают процессиев с факелами?

Мистер Хэвишем тоже положил ногу на ногу и неторопливо свел кончики пальцев, решив, что и в самом деле настало время дать мальчику кое-какие разъяснения.

– Граф – это очень важная персона, – начал он.

– И президент тоже! – откликнулся Седрик. – Процессии с факелами тянутся на целых пять миль, и там ракеты пускают, и играет оркестр! Мистер Хоббс водил меня смотреть.

– Граф, – продолжал мистер Хэвишем, чувствуя, что почва почему-то ускользает у него из-под ног, – часто имеет впечатляющую родословную…

– А что это такое? – спросил Седрик.

– Он происходит из очень старой семьи – чрезвычайно старой.

–А!– Седрик еще глубже засунул руки в карманы.– Наверное, как та женщина, что продает яблоки возле входа в парк. Осмелюсь сказать, у нее впечатляющая рыдословная. Она такая старая, что вы бы удивились, как она может стоять на ногах. Мне кажется, ей сто лет, но она все равно продает яблоки, даже когда дождь. Мне ее очень жалко – и остальным мальчикам тоже. Как-то раз Билли Уильямсу подарили почти целый доллар, и я попросил его покупать у нее яблоки на пять центов каждый день, пока не кончатся деньги. Получилось двадцать дней, хотя яблоки ему уже через неделю надоели. Но потом мне повезло – какой-то джентльмен дал мне пятьдесят центов, и тогда я стал сам покупать у нее яблоки. Всегда жалко, когда человек очень бедный, да еще и с рыдословной. Она у нее такая впечатляющая, что сидит аж в костях – она сама говорила – и от дождя ныть начинает.

Мистер Хэвишем несколько растерялся, глядя в невинное и серьезное личико своего собеседника.

– Боюсь, ты не до конца меня понял, – объяснил он. – Говоря «впечатляющая родословная», я имею в виду не пожилой возраст, а то, что имя этого человека очень давно известно миру; его обладатели упоминаются в истории своей страны на протяжении нескольких сотен лет.

– Прямо как Джордж Вашингтон, – сказал Седрик. – Я всю жизнь про него слышу, но он жил даже еще до моего рождения, его очень-очень давно все знают! Мистер Хоббс говорит, он останется в веках – из-за Декларации независимости и из-за Четвертого июля. Видите ли, он был очень храбрый человек.

– Первый граф Доринкорт, – торжественно объявил мистер Хэвишем, – получил графский титул четыреста лет назад.

–Ну и ну!– воскликнул Седрик.– Как давно! А Душеньке вы про это сказали? Ей это будет крайно интересно. Мы ей расскажем, когда вернется. Она любит слушать интересности. А что делают графы после того, как им дают титул?

– Многие из них помогали монархам править Англией. Некоторые были очень храбрыми и сражались в великих битвах в стародавние времена.

–Вот это я бы хотел попробовать,– признался Седрик.– Мой папа был солдат и очень храбрый, такой же храбрый, как Джордж Вашингтон. Может, это оттого, что он стал бы графом, если б не умер. Как славно, что графы храбрые. Храбрость – это большое примущество. Раньше я немножко боялся – знаете, как в темноте, – но потом стал думать про солдат революции и про Джорджа Вашингтона, и это меня вылечило.

– Быть графом иногда полезно еще и по другой причине, – медленно проговорил мистер Хэвишем, не отрывая от мальчика внимательного взгляда. – У некоторых графов много денег.

Ему было любопытно узнать, понимает ли его маленький друг ту огромную власть, которой обладает богатство.

– Это очень хорошо, – невинно сказал Седрик. – Хотелось бы мне, чтобы у меня было много денег.

– Вот как? – спросил мистер Хэвишем. – Для чего же?

– Ну, – начал Седрик, – с деньгами можно столько всего сделать. К примеру, та же торговка яблоками. Будь я очень богат, я бы купил ей палаточку, чтобы поставить над прилавком, и маленькую печку и давал бы ей доллар каждый раз, как идет дождь, чтобы она могла в этот день оставаться дома. А еще… о, я бы купил ей теплый платок. Чтобы у нее кости так не ныли. Ее кости не такие, как наши, – они болят всякий раз, когда она двигается. Это очень неприятно, когда кости болят. Если бы мне хватило денег на все это, наверное, кости у нее поправились бы.

– Кхм! – сказал мистер Хэвишем. – А что еще ты сделал бы, если бы разбогател?

– Ой! Очень много всего. Конечно, купил бы Душеньке всяких красивых вещей, игольниц, и вееров, и золотых наперстков, и колец, и энциклопедию, и карету, чтобы ей не приходилось ждать трамваев. Если бы ей нравились розовые шелковые платья, то и их бы купил, но она любит черный цвет. Но я бы привел ее в большой магазин, чтобы она все посмотрела и выбрала, что ей захочется. А еще Дик…

– Что за Дик? – спросил мистер Хэвишем.

– Дик чистит обувь, – объяснил его милость, заметно оживившийся от разговоров обо всех этих заманчивых возможностях. – Он такой добрый, самый добрый на свете. Он работает на углу улицы в центре города. Я его уже много лет знаю. Один раз, когда я был очень маленький, мы гуляли с Душенькой, и она купила мне красивый прыгучий мячик, а я его уронил, и он отскочил на самую середину улицы, где кареты и лошади. Я расстроился и заплакал, потому что был очень маленький – я тогда еще в шотландской юбочке ходил. А Дик чистил сапоги какому-то господину и вдруг крикнул: «Эй, привет!» – и как кинулся за мячом прямо между лошадей! Поймал его, вытер своей курткой, отдал мне и сказал: «Не горюй, малец!» Душеньке он этим очень понравился, и мне тоже, и с тех пор каждый раз, когда ходим в центр, мы его навещаем. Он говорит: «Эй, привет!» – и я говорю: «Эй, привет!» – и мы немножко болтаем, и он рассказывает, как идут дела. В последнее время они идут плохо.

– И что бы ты хотел для него сделать? – спросил адвокат, потирая подбородок и улыбаясь загадочной улыбкой.

– Ну… – задумался юный лорд Фаунтлерой и с деловым видом выпрямился в кресле, – я бы выкупил долю Джейка.

– А Джейк кто такой?

– Компаньон Дика, но хуже компаньона на всем свете не сыскать! Это Дик так говорит. Он портит репутацию предприятия, а еще он шильничает. Он обманщик, и от этого Дик сердится. Вы бы тоже сердились, если бы чистили обувь что есть силы и никогда не шильничали, а ваш компаньон все время шильничал. Людям нравится Дик, а Джейк не нравится, поэтому иногда они не приходят второй раз. Так что, будь я богат, я бы выкупил долю Джейка и заказал Дику мировую вывеску. Он говорит, что с мировой вывеской далеко можно пойти. А еще я бы купил ему новой одежды и новых щеток, чтобы он мог начать с чистого листа. Он говорит, что просто хочет начать с чистого листа.

Невозможно было представить себе ничего более искреннего и невинного, чем эта милая история, в которую мальчик то и дело с самой простодушной серьезностью вставлял словечки и выражения своего друга Дика. Казалось, у него не возникает и тени сомнения, что его пожилому собеседнику она будет столь же интересна, как ему самому. Вообще-то мистеру Хэвишему и вправду становилось все любопытней и любопытней, но его интересовали главным образом не Дик и торговка яблоками, а этот добрый маленький лорд, голова которого под гнездом золотых локонов так полнилась добросердечными планами помощи своим друзьям, что он, казалось, совершенно забыл о себе.

– Но что же… – попытался адвокат еще раз, – что бы ты купил себе самому, если бы разбогател?

– Ой, много всего! – торопливо ответил лорд Фаунтлерой. – Но сначала я бы дал Мэри денег для Бриджет – это ее сестра; у нее двенадцать детей, а муж без работы. Она приходит к нам и плачет, а Душенька дает ей всякие вещи в корзинке, и тогда она опять начинает плакать и говорит: «Благослови вас Господь, моя красавица!» А еще, я думаю, было бы славно подарить мистеру Хоббсу золотые часы на память обо мне, а еще пенковую трубку. А еще я бы хотел собрать отряд.

– Отряд? – изумился мистер Хэвишем.

– Как на марше республиканцев, – пояснил Седрик, все больше воодушевляясь. – Я бы раздал всем нашим мальчикам факелы и мундиры и себе тоже взял. И мы бы маршировали и выполняли разные команды. Вот что я хотел бы для себя, если бы разбогател.

Тут открылась дверь, и в гостиную вошла миссис Эррол.

– Простите, что была вынуждена так надолго вас оставить, – сказала она мистеру Хэвишему, – но ко мне пришла одна бедная женщина, у которой случилось большое горе.

– Этот юный джентльмен, – сказал мистер Хэвишем, – рассказывал мне о своих друзьях и о том, что сделал бы для них, будь он богат.

– Бриджет тоже его подруга. Это с ней я разговаривала на кухне. У нее ужасное несчастье – муж болен ревматической лихорадкой.

Седрик соскользнул со своего большого кресла.

– Пойду повидаюсь с ней, – сказал он, – спрошу, как он себя чувствует. Он очень хороший, когда не болеет. Я ему обязан – как-то раз он вырезал мне из дерева сабельку. У него талант.

Мальчик выбежал из комнаты, и мистер Хэвишем тоже поднялся на ноги. Было видно, что у него что-то на уме. Мгновение он колебался, но наконец заговорил, сверху вниз глядя на миссис Эррол:

– Перед тем как покинуть замок Доринкорт, я побеседовал с графом, и он дал мне кое-какие указания. Он желает, чтобы его внук радовался перспективе своей жизни в Англии и будущему знакомству с ним. Мне поручено внушить его милости, что эта жизненная перемена принесет ему богатство и удовольствия, приятные любому ребенку; если он выскажет какие-то пожелания, я должен их исполнить и сказать, что это сделал для него дед. Я понимаю, что граф ожидал вовсе не этого, но, коль скоро лорд Фаунтлерой хочет помочь этой бедной женщине, уверен, граф будет недоволен, если его желание останется неисполненным.

Снова, как в прошлый раз, он не стал повторять в точности слов самого графа. На самом деле его сиятельство сказал:

– Втолкуйте мальчишке, что я подарю ему все, чего он захочет. Пусть он поймет, каково быть внуком графа Доринкорта. Покупайте все подряд – что бы ему ни понравилось; набейте его карманы деньгами и скажите, что это сделал его дед.

Графом двигало далеко не бескорыстие, и, имей он дело с натурой менее чуткой и добросердечной, чем маленький лорд Фаунтлерой, такое обращение могло бы нанести непоправимый вред. Мать же Седрика была слишком добра, чтобы заподозрить подвох. Она подумала, что одинокий и несчастный старик, все дети которого погибли, всего лишь хочет проявить доброту к ее малышу, завоевать его любовь и доверие. Ее весьма порадовала возможность помочь Бриджет, и еще большую радость принесла мысль о том, что удивительное богатство, которое свалилось на ее мальчика, подарило ему шанс делать добро тем, кто острее всего в этом нуждается. На очаровательном юном лице миссис Эррол вспыхнул горячий румянец.

– О! – воскликнула она. – Граф так добр! Седрик очень обрадуется. Он всегда любил Бриджет и Майкла. Они весьма достойные люди. Я часто сожалею, что так мало могу для них сделать. Майкл очень трудолюбив, когда здоров, но он болеет уже очень давно – ему нужны дорогие лекарства, теплая одежда и хорошее питание. Они с Бриджет не потратят зря ни цента из того, что вы им пожалуете.

Мистер Хэвишем сунул худую ладонь в карман сюртука и вытащил оттуда объемистый бумажник. На его обычно сосредоточенном лице застыло загадочное выражение. По правде говоря, он задумался о том, что сказал бы граф Доринкорт, узнай он, какой стала первая исполненная просьба его внука. Ему трудно было представить, что подумал бы об этом сварливый, избалованный, эгоистичный старый дворянин.

– Не знаю, вполне ли вы осознаете, – сказал он, – что граф Доринкорт чрезвычайно богат. Он может позволить себе абсолютно любой каприз. Думаю, ему было бы приятно знать, что мы не откажем лорду Фаунтлерою в его прихоти. Если вы позовете мальчика, я дам ему пять фунтов для этих людей – разумеется, с вашего разрешения.

– Это же двадцать пять долларов! Они им покажутся целым состоянием. Я едва верю, что все это наяву.

– Еще как наяву, – подтвердил мистер Хэвишем со своей суховатой улыбкой. – Жизнь вашего сына коренным образом переменилась, и в его руках оказалась теперь огромная власть.

– Но ведь он такой маленький… – ахнула миссис Эррол. – Он совсем еще ребенок. Как же мне научить его верно ею распоряжаться? Мне даже страшно. Милый мой Седрик!

Адвокат тихо кашлянул, прочищая горло. Его искушенное, черствое старое сердце дрогнуло при виде робости и испуга в ее нежных карих глазах.

– Мадам, – сказал он, – насколько я могу судить по своей сегодняшней беседе с лордом Фаунтлероем, будущий граф Доринкорт будет думать о других не меньше, чем о собственной благородной персоне. Пусть он пока еще ребенок, но мне кажется, что ему можно доверять.

Мать вышла за Седриком и привела его обратно в гостиную. Уже из коридора до мистера Хэвишема донесся его голос.

–У него воспилительный ревматизм,– объяснял он.– Это самый ужасный ревматизм, какой только бывает. И он все думает про то, что ренту платить нечем, и Бриджет говорит, что от этого у него еще больше воспиление. А Пат мог бы наняться работать в магазин, будь у него приличная одежда.

Когда Седрик вошел, на лице его читалась искренняя тревога. Было очевидно, что ему очень жаль Бриджет.

– Душенька сказала, вы хотели меня видеть, – сказал он адвокату. – Я разговаривал с Бриджет.

Мгновение мистер Хэвишем в нерешительности глядел на него с высоты своего роста. Его одолело странное смущение. Все-таки, как сказала мать Седрика, он и вправду был очень мал.

– Граф Доринкорт… – начал он, а потом невольно перевел взгляд на миссис Эррол.

Тут мама маленького лорда Фаунтлероя вдруг опустилась на колени подле сына и нежно обняла его за плечи.

– Седди, – сказала она, – граф – твой дедушка, папа твоего папы. Он очень-очень добрый, он любит тебя и хочет, чтобы ты тоже его любил, потому что все его сыновья, три его маленьких мальчика, умерли. Он хочет, чтобы ты рос счастливым и других делал счастливыми. Он очень богатый, и ему хочется, чтобы у тебя было все, чего ты пожелаешь. Так он сказал мистеру Хэвишему и передал ему для тебя много денег. Теперь ты можешь дать денег Бриджет, чтобы она заплатила ренту и купила Майклу все, что нужно. Разве не замечательно, Седди? Правда, он добрый? – И она поцеловала сына в круглую щечку, тотчас загоревшуюся румянцем радостного изумления.

Седрик перевел взгляд с матери на мистера Хэвишема.

– А можно сейчас? – воскликнул он. – Можно я сейчас же их ей отдам? Она уже уходит!

Мистер Хэвишем вручил ему деньги – свежие, новенькие зеленые банкноты, скрученные в аккуратную трубочку.

Седди стрелой метнулся из комнаты.

– Бриджет! – услышали они его оклик, когда он влетел в кухню. – Бриджет, погоди минутку! Вот тебе деньги. Это чтобы ты заплатила ренту. Мне их дедушка дал. Для тебя и Майкла!

– Ох, мастер Седди! – ошеломленно воскликнула Бриджет. – Да ведь тут два с половиною десятка долларов! Где же хозяйка?

– Думаю, мне следует пойти и все ей объяснить, – сказала миссис Эррол.

Она тоже вышла из комнаты, и мистер Хэвишем на какое-то время остался один. Подойдя к окну, он задумчиво посмотрел на улицу. Ему представлялось, как старый граф Доринкорт сидит в огромной, величественной, мрачной библиотеке своего замка – одинокий, разбитый подагрой, окруженный великолепием и роскошью, но никем не любимый, потому что за всю свою долгую жизнь он сам никого по-настоящему не любил, кроме себя; он был эгоистичен, капризен, высокомерен и гневлив; ничто не интересовало его, кроме него самого и его удовольствий; все его богатство и власть, все преимущества благородного имени и высокого ранга казались ему лишь средством развлечь и ублажить себя; а теперь, когда он стал стариком, все эти радости и наслаждения принесли ему лишь болезнь, раздражительность и неприязнь к миру, который и сам его решительно недолюбливал. Несмотря на величие его титула, не бывало еще на свете более непопулярного старого дворянина, чем граф Доринкорт, да и более одинокого пришлось бы поискать. Он мог бы заполнить дом гостями, если бы пожелал, мог бы давать роскошные обеды и устраивать грандиозную охоту; но он знал, что люди, которые примут его приглашение, будут втайне бояться его хмурого стариковского лица и саркастических язвительных речей. Он обладал острым языком и желчным характером, и ему нравилось глумиться над людьми и выводить их из себя, когда они оказывались в его власти, высмеивать их чувствительность, гордыню или робость.

Резкий, суровый нрав старого графа был отлично знаком мистеру Хэвишему, и, глядя в окно на тихую узенькую улочку, адвокат невольно вспомнил о нем. Ярким контрастом встал перед его мысленным взором образ веселого, симпатичного малыша, который сидит в слишком большом для него кресле и невинно, по-доброму и без прикрас рассказывает о своих друзьях – Дике и торговке яблоками. Мистер Хэвишем подумал о колоссальном доходе, прекрасных, величественных поместьях, о власти вершить добро и зло, которые со временем окажутся в маленьких пухлых ладошках лорда Фаунтлероя, по обыкновению засунутых глубоко в карманы.

– Все очень изменится, – сказал он себе. – Все очень сильно изменится.

Вскоре Седрик и миссис Эррол вернулись в гостиную. Настроение у мальчика было самое приподнятое. Он уселся в кресло между матерью и адвокатом и завел свой обычный чудной разговор, сложив руки на коленях и сияя от удовольствия, которое доставила ему восторженная реакция Бриджет.

–Она расплакалась!– объявил он.– И сказала, что плачет от радости! Я никогда не видел, чтобы от радости плакали. Мой дедушка, наверное, очень добрый. Я и не знал, что он такой добрый. Мне теперь даже… даже конфортнее становиться графом. Я почти рад… почти совсем рад, что им буду.

3

За последующую неделю Седрик еще не раз убедился в многочисленных преимуществах графского титула. Казалось, он просто неспособен осознать до конца, что у него едва ли теперь может возникнуть желание, которого он не сумел бы с легкостью удовлетворить; на самом деле, пожалуй, этого он так и не понял. Однако, побеседовав несколько раз с мистером Хэвишемом, он уяснил, что может исполнить все, чего ему хочется прямо сейчас, – чем и занялся с простодушным восторгом, обеспечив мистеру Хэвишему неистощимый источник развлечений. На неделе, оставшейся до отплытия в Англию, пожилой адвокат переделал множество самых диковинных дел. Ему еще долго вспоминалось то утро, когда они вдвоем отправились в центр города навестить Дика, а также послеобеденный визит к торговке яблоками с впечатляющей родословной и то, как они изумили ее, остановившись у прилавка и сообщив, что скоро у нее появятся навес, печка, теплый платок и некоторая сумма денег – последнее известие показалось ей особенно чудесным.

– Ибо мне предстоит отплыть в Англию и стать там лордом, – благодушно объяснял Седрик. – И я не хотел бы думать про ваши кости каждый раз, как идет дождик. У меня кости никогда не болят, так что я не знаю, насколько это больно, но я очень вам сочувствую и надеюсь, что вы поправитесь.

Когда они отошли, оставив лоточницу охать и ахать, не веря собственному счастью, он сказал мистеру Хэвишему:

– Она такая добрая. Один раз, когда я упал и поцарапал коленку, она мне дала яблоко за так. Поэтому я ее все время вспоминаю. Мы ведь всегда помним тех, кто сделал нам добро.

Этому честному, простодушному малышу даже не приходило в голову, что на свете бывают люди, не помнящие добра.

Разговор с Диком вышел весьма захватывающим. У него как раз опять возникли трудности из-за Джейка, и благодетели нашли его в подавленном настроении. Помощь, которую с невозмутимым видом пообещал Седрик, показалась пареньку столь чудесным решением всех проблем, что от изумления он едва не лишился дара речи. Лорд Фаунтлерой изложил цель своего визита крайне просто и без всякой напыщенности. Мистер Хэвишем, молча стоявший рядом, был весьма впечатлен его прямотой. От новостей о том, что его старый приятель стал лордом, а если доживет, то не избежит и графского титула, Дик вздрогнул и выпучил глаза, так широко разинув рот, что у него с головы свалилась кепка. Поднимая ее с земли, он издал весьма примечательное восклицание – точнее, примечательным оно показалось мистеру Хэвишему, а Седрик слышал его и раньше:

– Хорош заливать-то!

Его милость немного смутился, но не потерял присутствия духа.

–Все сперва думают, что это неправда,– сказал он.– Мистер Хоббс решил, что у меня солнечный удар. Я и сам сначала не обрадовался, но теперь, когда привык, уже намного лучше. Сейчасний граф – мой дедушка, и он говорит, чтобы я делал все, что захочу. Он очень добрый, хоть и граф, и прислал мне с мистером Хэвишемом много денег, вот я и принес тебе столько, чтобы хватило выкупить долю Джейка.

Позднее Дик действительно ее выкупил и сделался владельцем предприятия – а также нескольких новых щеток, совершенно восхитительной вывески и рабочей одежды. Он, как и торговка яблоками с впечатляющей родословной, едва мог поверить своей удаче; вид у него был такой, будто он грезит наяву; он пялился на своего юного благодетеля во все глаза, словно боялся проснуться от этого великолепного сна. Возможно, он так и не поверил бы до конца, но тут Седрик протянул ладошку для прощального рукопожатия.

– Что ж, до свидания, – сказал он, стараясь говорить твердо, но его голос слегка дрогнул, а большие карие глаза часто заморгали. – Надеюсь, теперь дела пойдут хорошо. Мне жаль, что приходится уезжать так далеко от тебя, но я, может, еще вернусь, когда стану графом. И мне бы хотелось, чтобы ты мне написал, ведь мы всегда были с тобой добрыми друзьями. Если напишешь, то письмо надо отсылать по этому адресу. – Он подал ему листок бумаги. – И меня теперь зовут не Седрик Эррол, а лорд Фаунтлерой, и… и прощай, Дик.

Дик тоже захлопал глазами, но все-таки не смог прогнать влагу с ресниц. Он был необразованный чистильщик обуви и, даже пытаясь изо всех сил, пожалуй, не сумел бы разобраться, что именно чувствует, – возможно, поэтому он и не стал пытаться, а просто поморгал и сглотнул ком в горле.

– Досадно это, что ты уезжаешь, – хрипло проговорил он. Потом еще сморгнул. Потом поглядел на мистера Хэвишема и коснулся ладонью кепки. – Благодарствую, сэр, что привели его сюда, и за всю вашу помощь. Он… он мировой малец, – добавил Дик. – Завсегда мне нравился. И веселый такой… ну, в общем, мировой малец.

Когда они откланялись, он еще долго стоял и глядел, словно завороженный, вслед тоненькому силуэту малыша, который жизнерадостно вышагивал подле своего высокого чопорного сопровождающего. На глазах Дика блестели слезы, а в горле все так же стоял ком.

До самого дня своего отплытия его милость каждую свободную минуту проводил в бакалейной лавке с мистером Хоббсом. Атмосфера там царила мрачная: хозяин был заметно подавлен. Когда его маленький друг с торжественным видом преподнес ему прощальный подарок в виде золотых часов с цепочкой, бакалейщик даже не сумел выразить должной благодарности. Он положил коробочку себе на колено и несколько раз оглушительно высморкался.

– Там надпись есть, – сказал Седрик, – внутри. Я сам придумал, что написать. «Мистеру Хоббсу от его старейшего друга лорда Фаунтлероя. Пусть другу про меня всегда напоминает этот дар». Я не хочу, чтоб вы меня забыли.

Мистер Хоббс еще раз громко высморкался.

– Не забуду, – обещал он таким же хрипловатым голосом, каким говорил Дик. – Но и ты гляди не позабудь меня, когда окажешься у британских ристакратов.

– У кого бы я ни оказался, я вас не забуду, – ответил его милость. – Я провел с вами самые счастливые часы в своей жизни – или точно одни из самых счастливых. Надеюсь, вы когда-нибудь приедете меня навестить. Я уверен, дедушка будет очень рад. Может, он даже напишет вам, когда я ему про вас расскажу. Вы… вы же не возражаете, что он граф, правда? В смысле, вы бы не отказались из-за этого приехать, если бы он вас пригласил?

– Я бы приехал навестить тебя, – великодушно ответил мистер Хоббс.

Сошлись они на том, что, получив горячую просьбу графа приехать и погостить несколько месяцев в замке Доринкорт, он отставит в сторону свои республиканские предубеждения и сразу же возьмется собирать саквояж.

Наконец все приготовления были завершены; настал день, когда чемоданы отправились на пароход, а потом Седрику с мамой пришла пора садиться в ожидавшую у двери коляску. И вот тогда мальчика охватило странное чувство потерянности. Его мама довольно долгое время провела, запершись в своей комнате; когда она спустилась, глаза ее казались огромными и влажными, прелестные губы подрагивали. Седрик бросился к ней, а она наклонилась к нему; они обнялись и расцеловали друг друга. Он знал, что им обоим отчего-то грустно, но едва ли мог понять, в чем причина. И все же одну ласковую мысль ему удалось облечь в слова.

– Мы любили этот домик, правда ведь, Душенька? – сказал он. – И всегда будем его любить, правда?

– Да… да, – ответила она с тихой нежностью. – Да, мой хороший.

После этого они сошли в экипаж. Седрик сел близко-близко к ней, и, пока она смотрела в окошко на удаляющийся дом, он смотрел на маму, гладя и прижимая к сердцу ее ладонь.

А потом, казалось, почти в одночасье, они очутились на пароходе, среди невообразимой давки и суматохи: к сходням подъезжали кареты, высаживали пассажиров; пассажиры бурно переживали из-за багажа, который еще не приехал и теперь рисковал опоздать; повсюду грузчики таскали и перебрасывали огромные чемоданы и ящики; матросы разворачивали канаты и ловко сновали туда-сюда; отдавали приказания офицеры; на борт поднимались леди, джентльмены, дети и няньки – одни смеялись и были веселы, другие шли молча и печально, двое или трое даже плакали, промокая глаза платками. Куда бы Седрик ни поворачивал голову, всюду ему попадалось что-нибудь интересное – он разглядывал сложенные грудами канаты, свернутые паруса, длинные-длинные мачты, которые, казалось, почти упираются в высокое жаркое небо, и строил планы о том, как завести знакомство с матросами и раздобыть побольше сведений о пиратах.

Уже перед самым отплытием, когда он стоял у фальшборта на верхней палубе и наблюдал за последними приготовлениями, наслаждаясь суетой и криками моряков и портовых рабочих, его внимание привлек небольшой переполох среди стоявших неподалеку пассажиров. Кто-то торопливо прокладывал себе путь сквозь толпу, направляясь в его сторону. Между пассажиров показался юноша, в руке его мелькало что-то ярко-красное. Это был Дик, и до Седрика он добрался, совершенно запыхавшись.

– Я всю дорогу бежал, – сказал он. – Пришел тебя проводить. Дела идут отменно! Вот, купил тебе со вчерашней выручки. Возьмешь с собой, когда будешь со всякими франтами вращаться. Обертку я, правда, потерял, пока внизу через матросиков продирался. Вышвырнуть меня хотели. Это платок носовой.

Свою тираду Дик выпалил на одном дыхании. Тут послышался звон колокола, и он припустил обратно раньше, чем Седрик успел раскрыть рот.

– Покедова! – крикнул Дик напоследок. – Покрасуйся там перед франтами. – И исчез из виду.

Через несколько секунд они увидели, как он пробрался через толпу на нижней палубе и спрыгнул на землю за мгновение до отплытия. Уже на пристани парень обернулся и помахал им кепкой.

Седрик посмотрел на платок, который крепко сжимал в руке. Тот был из ярко-красного шелка, с узором из фиолетовых подковок и лошадиных голов.

Вокруг поднялся оглушительный гул, скрип и галдеж. Люди на пристани кричали друзьям, а те с парохода – обратно.

– До свидания! Прощайте! Прощай, старина! – повторяли, казалось, все до единого. – Не забывайте нас! Напиши, как доберешься до Ливерпуля. До свидания! Прощайте!

Маленький лорд Фаунтлерой перегнулся через фальшборт и замахал красным платком.

– Прощай, Дик! – что есть мочи крикнул он. – Спасибо! Прощай, Дик!

Огромное судно стало удаляться, люди снова загалдели, а мать Седрика опустила вуаль на глаза. На берегу продолжалась неописуемая сутолока, но Дик не видел ничего, кроме ясного детского личика и сияющих на солнце светлых волос, которыми поигрывал ветерок, и ничего не слышал, кроме сердечного юного голоса, кричавшего: «Прощай, Дик!» И вот уже неторопливый, степенный пароход увозил маленького лорда Фаунтлероя все дальше от родных мест – увозил в неведомую страну его предков.

4

Лишь в путешествии мать Седрика открыла ему, что они не будут жить под одной крышей. Когда он впервые об этом услышал, горе его оказалось столь велико, что мистер Хэвишем убедился в мудрости решения графа поселить миссис Эррол неподалеку от замка, чтобы сын с матерью могли часто встречаться. Было очевидно, что иначе мальчик не вынес бы разлуки. Но мать говорила с ним так нежно и ласково, так горячо убеждала в том, что будет совсем рядом, что через какое-то время страх расставания почти совсем перестал угнетать его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Город в Англии, где расположен Итонский колледж – престижная британская частная школа для мальчиков.– Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Килт – традиционное одеяние шотландских горцев. Юбочка, имитирующая килт, в то время была популярным предметом одежды для маленьких мальчиков.

Вернуться

3

День независимости, государственный праздник США. 4 июля 1776 года была принята декларация, объявлявшая о независимости США от Великобритании.

Вернуться

4

Никербокеры – широкие короткие брюки, собранные под коленом.

Вернуться