Евгений Зубарев
Наш человек в Киеве

© Евгений Зубарев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть первая

Глава 1

– Почему я? Почему в феврале? Почему вообще туда нужно лететь из Петербурга? Почему не нанять местных? Там что, все умерли?

– Да, там все умерли. Ты фильмы про зомби видел? Вот там точно такие сейчас ходят, именно как зомби. Одно отличие – зомби обычно молча мозг тебе выедают, а эти в процессе ещё кричат про то, что Америка с ними и что Евросоюз их одобряет…

Директор смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением и поминутно бросал нервный взгляд на часы.

– Палыч, двойной гонорар плюс командировочные. Соглашайся. И не говори мне, что ты боишься.

– Вообще-то я не боюсь, – соврал я. – Просто хочу точно знать, ради чего рискую…

На самом деле я даже не набивал себе цену – я лишь хотел услышать в первоисточнике, что конкретно меня ждёт. Вариантов предполагалось несколько, но все были какие-то безрадостные.

– Если меня примут, что будет: тюрьма или просто высылка?

– Тюрьма только для аборигенов, у кого гражданство местное. Пока, во всяком случае. Птицина вот всего лишь выслали в Россию неделю назад, правда, довольно жёстко, – осторожно подбирая слова, сообщил директор. – Но ничего уголовного не предъявляли.

– Избили, изувечили, издевались, или обошлось? – так же осторожно подбирая слова, спросил я.

– С Птициным? Ну, челюсть гуманитарно сломали при задержании, по почкам прошлись демократично. И ещё два ребра у него вроде бы треснули, но это не точно…

Мы оба помолчали, думая каждый о своём.

– Но мы оплачиваем лечение и протезирование, – торопливо добавил директор.

Я рефлекторно потрогал челюсть. Терять ей, конечно, после трёх переломов за последние четыре года было нечего, но ведь каждый раз больно. И, кстати, там у меня минус два зуба спереди, которые я всё никак не вставлю вот уже полгода.

Директор снова посмотрел на часы, потом коротко вздохнул:

– Ещё премии обещаю – по итогам каждого месяца, сколько продержишься там. Пятьдесят процентов плюсом к обычным расценкам.

– Ладно, я готов. Чего не сделаешь ради торжества тоталитаризма. Когда вылетать?

– Сегодня. У тебя самолёт через четыре часа, вообще-то. Билеты заказаны, получи их в отделе кадров, у Танечки.

Вот так у нас дела делаются, ага. К чему был весь этот душещипательный разговор, если директор всё решил за меня, причём за пару часов до того, как я вошёл к нему в кабинет?

Дома я не сильно задержался – дежурный чемоданчик всегда под кроватью. Запасные аккумуляторы, камера, штатив, носки, документы, наличные.

Смартфон я вычистил, пока ехал на такси в аэропорт. Чистка требовала внимания и сосредоточенности – сейчас столько дурацких приложений, что норовят записать всю твою жизнь поминутно. А зачем тайной политической полиции бывшего братского народа знать, к примеру, где и с кем я провёл вчерашний вечер?

Заказ гостиницы тоже оказался несложным делом – это всё я сделал в аэропорту, выбрав отель поближе к центру Киева, поскольку именно там происходят все интересующие нас события.

Надо сказать, цены на номера меня удивили – я был уверен, что так безбожно обдирают туристов только в Москве да Петербурге, но нет, глядите, соседи из списка независимых от всего на свете республик уже подтягиваются.

В накопителе аэропорта у меня было время подумать, что я буду говорить по прилёте пограничникам в Жулянах. Почитав, что пишут в Сети, я понял, как мне повезло – Танечка заказала рейс именно в маленький и старый киевский аэропорт в Жулянах. Он расположен в черте города и славится спокойным отношением пограничников к приезжим. А вот большой и сравнительно новый аэропорт «Борисполь», напротив, был известен дикими выходками персонала по отношению к русским. Если, конечно, верить комментариям безвинно пострадавших, которые они потом публиковали в Сети.

Один из таких комментариев жертвы украинской демократии я даже сохранил себе в телефон, рассчитывая использовать в публикации.

«Меня зовут Михаил, я из Краснодара. Я ездил в Киев осенью, получилось неудачно и даже оскорбительно. Итак, рассказываю, как было дело.

Прилетел я в Борисполь. Украинский пограничник взял мой российский паспорт, небрежно полистал его, а потом вдруг спросил:

– Чей Крым?

Я промолчал – читать лекцию про народное волеизъявление смысла не было. Тогда пограничник начал возить моим раскрытым паспортом по поролоновой подушке с чернилами, пока на месте фотографии и моего имени не образовалась сплошная синяя клякса. После этого он вернул мне паспорт со словами:

– Москалям нечего делать в приличной стране…

Вот так меня не пропустили через границу. И я ещё почти сутки ждал обратный самолёт в Россию.

А ещё при проверке багажа украинские таможенники специально сломали мою скрипку, с которой я должен был выступать в Киевской консерватории. Они там, внутри скрипки, искали наркотики, при этом очень веселились, приговаривая:

– Ах, не смешите наши пейсы…

У меня вопрос ко всем пользователям на этом европейском форуме: скажите мне, пожалуйста, – на Украине что, совсем уже умом тронулись? Или это лично мне просто так не повезло?»

…Наверное, Михаилу из Краснодара действительно не повезло. Российские пограничники в Пулково и, тем более, белорусские в Минске мною не заинтересовались, хотя по поводу наших я тоже немного волновался – пара забытых и потому не оплаченных автомобильных штрафов всегда всплывает в самый неподходящий момент. Но обошлось.

Усевшись в кресло самолёта, я оценил летевшую со мной в Киев публику. На три четверти это были мужики с мрачными физиономиями. Надо думать, украинцы – гастарбайтеры: это было ясно по медным загорелым лицам и рукам, простой одежде, грубым причёскам под горшок. Конечно, я легко мог бы изобразить кого-нибудь из них, но для этого как минимум был нужен украинский паспорт.

В голливудском блокбастере мой персонаж непринуждённо отобрал бы паспорт у работяги и прошёл границу без проблем. В моей суровой реальности мне нужно было думать о том, как пересечь границу с рязанской мордой и русским паспортом в руках.

Соседи вполголоса переговаривались между собой с интонациями старух 90-х годов, у подъезда рассказывавших друг другу истории про бесчинства банды в их районе.

– Его завернули, прикинь!

– Да ты шо?

– Паспорт ещё порвали, а обрывки в унитаз спустили.

– Какой паспорт, русский?

– Нет, у него два было. Украинский порвали. Сказали, вали в свой Крым, ты теперь русский оккупант.

– А он?

– А он рад был, что хоть один паспорт оставили. Прикинь, в его положении, и вообще без документов остаться!

– Мрак. Я бы этого погранца, да рожей об стойку…

– Ну и сел бы как террорист…

Мои соседи в салоне самолёта оказались лицами с двойным гражданством – простыми, но предприимчивыми людьми, которые для удобства зарабатывания на хлеб насущный получили гражданство и России, и Украины. Но и предприимчивость иногда выходит боком. Никого не трогает то обстоятельство, что два паспорта у тебя – исключительно в целях заработка.

Поразительно, как легко развалилась интернациональная советская империя, как быстро и жёстко мечтательных интернационалистов превратили в отвратительных шовинистов. И никто не сказал обманутым и униженным людям из полыхающих окраин хотя бы «простите». Горбачёв совершенно искренне удивлялся, за что его ненавидят на одной шестой части суши.

Но моих попутчиков макроисторические процессы, судя по всему, интересовали мало, по большей части разговоры крутились вокруг рублей и квадратных метров. Хотя – не без налёта политэкономии.

– …У москалей богато сейчас, – донеслось сзади. – Я весь этот сезон в Подмосковье плитку клал на двух объектах. Так эту плитку самолётами возили, прямо из Италии.

– Да, москалики в три горла жрут. Никак не подавятся…

Самолёт пошёл на посадку, а я так ничего и не придумал. Подумалось, что я совершенно точно не пройду пограничный контроль. Был бы я украинским пограничником – сам себя не пропустил бы. Жрущий в три горла москалик не должен топтать святую киевскую землю.

«Боинг» чуть покряхтел перед посадкой, попав в турбулентность, и я вдруг понял, что все эти геополитические хлопоты совсем убили во мне аэрофобию, которой я, конечно, страдал, как любой разумный организм. Но сейчас я боялся не вероятной авиакатастрофы, а конкретных мужиков в зелёных фуражках.

Самолёт сел безупречно штатно, и нас тут же выпустили по трапам прямо на лётное поле. Я уж подумал, что простой сельский быт Западной Украины пустил корни даже в столичном аэропорту, и до здания аэровокзала мы пойдём пешком по бетонке. Но нет, минут через десять, за которые я успел окоченеть на февральском ветерке, подъехал видавший виды автобус, а следом – ещё два, столь же потёртых.

Я сел в последний автобус, цепляясь за каждый возможный шанс. Например, утомлённый большой группой людей пограничник – это тоже вполне себе возможность.

Серое одноэтажное здание аэровокзала, похоже, не отапливалось вовсе. Я встал в хвост очереди и получил возможность понаблюдать за пограничниками.

Каждый из них сидел в одной из десяти будок, выстроенных в линию. Восемь оказались заняты мужчинами, две – женщинами.

К женщинам я сразу решил не идти – чёрт разберёт, что у них там в голове, когда они на гражданской работе, а уж когда в форме, это вообще инопланетяне.

Почти все пассажиры держали в руках синие украинские паспорта. Предупредительным красным семафором горел только мой российский паспорт и ещё три аналогичных у мамы с двумя школьниками сразу впереди меня.

Из восьми пограничников – мужиков в шеренге пропускных будок только один выглядел самым расслабленным – он совершал плавные, даже какие-то закруглённые движения руками, будто танцевал, при этом жевал резинку и рассеянно, но по-доброму всем улыбался.

Настала моя очередь идти за красную черту, и я нерешительно поплёлся к застеклённой будке.

У таможенника было гладкое округлое лицо. Он был почтительно приветлив и благожелателен. Однако, когда я выложил перед ним на стойку свой паспорт, вся его расслабленность куда-то пропала – он даже резинку выплюнул в салфетку, с откровенной враждебностью взглянув на меня.

– Цель поездки?

– Туризм, – неожиданно для себя брякнул я. Пограничник поднял вверх кустистые чёрные брови:

– Туризм? В Киев? В феврале? Придумайте что-нибудь пооригинальнее, гражданин…

Он повернулся налево, куда не поворачивался ни разу, пока я за ним наблюдал в очереди, и достал здоровенный деревянный штамп.

Я шумно вздохнул и показал ему на свой рот:

– Медицинский туризм. Зубы еду к вам делать. Зубы! У вас когда-нибудь болели зубы?! У меня уже год как не проходят.

Пограничник положил штамп на стол и со странным, живым интересом взглянул на меня. Я раскрыл рот пошире, потом развёл руками.

– А почему в Киев-то, шо не дома? – поинтересовался он, и я увидел, как жутко выглядят его собственные зубы.

– У вас в пять раз дешевле. Наши стоматологи зажрались совсем. Пять тысяч долларов за зуб требуют.

– Пять тысяч?! Тогда за два своих зуба ты у нас сможешь квартиру купить.

– Да мне не до квартиры, поверьте. Зубы надо делать, понимаете?

Он с минуту смотрел на меня, потом вдруг положил страшный штамп обратно в левый угол и повернулся направо, за правильным штампом.

– Удачного лечения, – сказал он, возвращая паспорт. Хотя по лицу было видно, что в полной мере веры мне нет всё равно.

Я благодарно улыбнулся ему во все свои оставшиеся зубы и почти побежал к выходу.

Таксист, молодой армянин на стареньком «Опеле», узнав, что я из России, завёл осторожный разговор о том, как же это плохо, что испортились отношения между Россией и Украиной. Потом последовали дежурные слова о том, что простому народу весь этот февральский переворот был не нужен.

– А кому переворот был нужен?

– Наверное, всем этим мордам в телевизоре.

Через двадцать минут он высадил меня у «Гостевого дома на Бессарабке» на улице Кропивницкого, дом 14. Эта поездка обошлась мне всего в пять долларов, причём я даже не торговался. На прощание дал таксисту сверх пятёрки баксов ещё сто рублей, просто так, и он взял их с благодарностью, а не презрением, как взяли бы в нашей столице. «Брату передам, он в Москве халтурит».

Я вышел из машины, не с первого раза захлопнув дверь – каждый раз при расставании с таксистом дилемма: то ли ударить дверью посильнее, чтоб закрылась наверняка, то ли проделать это деликатнее, чтобы нервы водителя не страдали…

Я взял чемодан и пошёл к освещённой уличным фонарём табличке «Улица Кропивницкого, дом 14».

Под ноги мне вдруг бросилось невнятное, большое и очень лохматое существо. Когда я запнулся об него первый раз, я понял, что оно ещё и мягкое. Когда споткнулся об него ещё два раза подряд, понял, что существо меня запомнило.

– Бандера! Бандера! Куда ты, скотиняка! Ах ты ж, дрянь подзаборная, – мимо меня по тротуару быстро пробежала озабоченная женщина.

Я не стал закладывать скотиняку, затаившуюся за моим чемоданом. Вид у дворняги был виноватый, но когда я протянул руку, чтобы погладить – приободрить, она резко отпрянула в сторону и скрылась в кустах неподалёку. Под мордой у неё я успел заметить небольшую банку с еле угадываемыми надписями, на кудрях болтались патриотичные жёлто-синие ленты. А ещё мне показалась, что в зубах она держала банкноту.

«Приличный отель», как утверждалось в Сети, оказался замаскирован под обычную хрущёвку. На входе меня встретила мощная железная дверь. В полумраке угадывались какие-то вздорные опознавательные знаки, старательно намекающие на платное проживание.

Я позвонил в звонок. Открыла заспанная женщина. Она, ничего не спрашивая, провела меня по коридору, распахнула дверь моей комнаты и тут же ушла в неведомое. Я успел пробормотать «спасибо» и «до свидания».

Мой «отель» возле Бессарабской площади, который я заказал ещё в Пулково за пятьсот гривен в сутки, оказался пошлым хостелом. И это за такие деньги! Впрочем, сразу я не стал ругаться, – было неохота, да и не с кем, честно говоря.

Бросив вещи в небольшой полуподвальной комнате с единственным окном, я собрался было поспать на кровати, занимавшей добрую половину комнаты, но тут, конечно, позвонил директор моего родного новостного агентства.

Разговор оказался коротким, но содержательным.

– Молодец, что прошёл пограничников, нам с тобой здорово повезло. Первый материал нам нужен уже сегодня, он нужен позарез. Так что бросай шмотки и сразу иди снимать что угодно. Срочно. Нам нужен украинский читатель! И ты его нам приведёшь…

Я бросил вещи в комнате, взял камеру и пошёл снимать что угодно.

После Петербурга вечерние киевские улицы показались мне необычайно тёмными. Я некоторое время двигался наугад, едва не натыкаясь на редких прохожих, прошёл насквозь уже закрытый Бессарабский рынок и вышел на Крещатик. Широкий проспект оказался перекрытым для транспорта – там стояла большая разборная сцена, а перед ней толпилось несколько десятков юношей и девушек в нетрезвом и весёлом ожидании праздника.

– А кто тут у нас такой скучный?! А кто тут у нас не скачет?! Кто не двигается под музыку, тот – кто?! – заорал вдруг мегафон мне прямо в ухо.

В полумраке жёлтых фонарей, включённых даже здесь, на центральном проспекте Киева, вполнакала, я разглядел упитанного мужика в камуфляжной куртке и при этом в розовой шапочке, с микрофоном в руках. Он гавкал на всех в мегафон, укоряя за малоподвижность.

– Мы любим Украину? Да?! Да! Не слышу!

– Да!!!

– Кто с нами не двигается под музыку, тот есть кто? Тот приехал оттуда?

– Откуда?

– Тот приехал с востока! Значит, кто с нами не двигается под музыку, тот нам кто? Кто? Да тут есть киевляне, украинцы есть?!

– Есть!

– Кто с нами не двигается под музыку, тот москаль! А москаль кто?

– Враг!

– Молодцы! Поехали дальше!

Публика – в основном девушки-подростки – на все вопросы и реплики отвечали задорным смехом. Даже когда они кричали про «врагов» и «москалей», они хихикали. А когда со сцены врубили, наконец, музыку, толпа подростков и в самом деле начала скакать, скандируя: «Кто не скачет, тот москаль!»

Помнится, когда директор напутствовал меня в эту командировку, он много чего говорил, в том числе и про подобную идеологическую накачку, но мне, честно говоря, не очень в это верилось. Но вот, поди ж ты, в самом деле скачут, да ведь как задорно.

– Ты почему не скачешь?!

Вопрос был адресован всё тем же затейником персонально мне. Я было отмахнулся, но он вовсе не шутил:

– Кто не скачет, тот москаль! Надо скакать!..

Девушки вокруг меня принялись скакать с удвоенной энергией, потом одна, в футболке с надписью «Патриотический дансинг», схватила меня за руку и попыталась втащить в толпу перед сценой.

– Нужно танцевать, скакать, нужно весело двигаться! Ну что же вы стоите, так нельзя, как вы не понимаете!

Я неуклюже потоптался на месте, и она разочарованно замерла рядом со мной.

– Почему вы не танцуете? Вы откуда к нам приехали?

– Из Минска, – честно признался я, не уточняя исходную точку своего путешествия.

– Ну вот, хороший город Минск, а вы его позорите. Надо танцевать! Вы просто не знаете, как у нас тут весело, и ни о чём не надо думать.

У меня вдруг что-то щёлкнуло в голове, и я уточнил у неё, перекрикивая музыку:

– Нужно, чтобы было весело, и ни о чём не надо было думать?!

– Ну конечно, именно так! – согласилась она и принялась танцевать вокруг меня, ритмично двигая толстыми бёдрами. Она была совсем не в моем вкусе – коренастая, скуластая, коротко стриженная. Я всё так же неловко потоптался ещё немного на месте, но ей быстро надоело меня уговаривать, и она переключилась на зрителей рядом.

– Что стоим? Все танцуем! Кто не скачет?..

– Тот москаль!

– Слава Украине!..

– Героям слава!

Я осторожно отошёл в сторонку, к стене массивного сталинского здания. На табличке в свете разноцветных фонарей от сцены читалась надпись: «Київська міська державна адміністрація». Красный – синий – зелёный, красный – синий – зелёный.

Рядом со мной чиркнули спичкой, пахнуло табаком, потом вдруг стихла музыка, и я услышал ироничный вопрос:

– Чому не танцуем?

Спрашивал рослый мужик в камуфляже, и я решил, что он тоже из организаторов, но тот быстро объяснился слегка заплетающимся языком.

– Скажи, дебилы?

Я на всякий случай промолчал, но он продолжил, упрямо мотая головой, как будто я с ним спорил:

– Да дебилы же!

– Ну, есть немного, – осторожно согласился я.

– Вот, а я о чём говорю! – обрадовался он. – Я в Польше четыре года как живу, нормально там всё у меня, квартира, машина, работа. Уехал отсюда, понимаешь. В Киев приезжаю, могилки там проведать родительские, друзья ещё остались кое-какие. Но вот уже не хочется приезжать, понимаешь? – начал всерьёз объяснять мне он свои резоны, но тут снова грянула музыка.

Он махнул рукой, с нехорошим прищуром вглядываясь в танцующих перед собой подростков. Когда снова случился перерыв, он быстро повернулся ко мне, будто проверяя, не убежал ли я: – Пошли, брат, выпьем. Я – Иван, столяр, – протянул он мне широкую ладонь.

Я немного поразмыслил и согласился.

– Пошли, пошли, брат, – обрадовался он. – Ты же русский человек! А какой русский человек после такого безобразия не должен выпить?! Не должен – обязан!

Глава 2

Явившись поздним вечером в хостел после съёмок странного действа на Крещатике и пары-тройки дринков с Иваном, я решил всё же поругаться с местной администрацией – ну ведь это же очевидный обман – предлагать жалкий хостел под видом приличного отеля.

Но потом размяк, сидя на кровати, и слегка подуспокоился.

В конце концов, комната была у меня отдельной, в ней имелся душ и туалет, а то, что в коридоре отсвечивало ещё примерно десять таких комнат, меня никак не задевало – они все оказались пустыми, двери в них были приоткрыты, и в темноте виднелись лишь аккуратно заправленные кровати. Я был единственным обитателем этого заведения.

Да, ещё в моей комнате имелся телевизор. Он был старым, квадратным, большим, но, судя по горящим диодам под надписью «сеть», работал.

Я встал с кровати, нашёл на подоконнике пульт и нажал на кнопку «Вкл».

– …геть всех москалей! Никакой пощады врагам украинского народа!..

На экране бесновался местный фюрер – худощавый брюнет в вышиванке ругался и плевался в меня с экрана почему-то на фоне географической карты с данными температуры и белёсыми циклонами.

Я послушал его с минуту и осознал, что это действительно прогноз погоды, просто каждые два-три сообщения о погоде в конкретных областях Украины ведущий перемежает парой предложений о необходимости борьбы с сепаратизмом и москалями.

– На окупованих територіях немає снігу. Ще там немає води, немає продовольства. Діти сепаратистів сидять голодні в підвалах, їх школи зруйновані. Там немає порядку і цивілізації, там панує русскій мір, що рушит все живе…

Говорил этот синоптический фюрер как бы на украинском, но по построению фраз и подбору слов было ясно, что речь идёт об исковерканном русском языке – мне все слова в его злорадной речи были понятны без перевода. Он откровенно радовался тому обстоятельству, что после очередных артиллерийских обстрелов со стороны украинской армии мирные жители русскоязычных регионов Украины прячутся в подвалах вместе с детьми.

Стало грустно – почти так же, как в самолёте полдня назад, или как час назад на Крещатике, или полчаса назад в кафе с Иваном.

С точки зрения аборигенов, я был типичный москаль – говорю по-русски, бандеровцев и прочих нацистов на дух не переношу, да и в принципе от национальной политики меня подташнивает. А местная публика, как я уже успел заметить, напротив, обожает поговорить на эти темы и использует любой повод.

Возвращаясь с Крещатика, я зашёл в ночной магазин купить плюшек да чая. Продавщица рассмотрела мою банковскую карту – она была, разумеется, оформлена на русском языке, там имелись слова «Санкт-Петербург» и прочие улики.

– Та вы шо, с России к нам приехали? – всплеснула она толстыми ручками.

– Ну да, из России, – признался я осторожно.

– Политический эмигрант, наверное? Бежали от Путина? – подсказала она мне самую убедительную версию.

– Э-э, вроде так, да, – на всякий случай согласился я.

– Ах, как же вы там, бедные, живёте, – снова всплеснула она руками. – Ведь у вас же всё запретили, даже мясо и сыр!

– Почему всё запретили?

– По телевизору показывали: Путин запретил ввозить в Россию продукты, санкции на нас наложил. А своего-то у вас нет ничего. Бедный ты, сынку, – пожалела она меня. – У меня сало отборное, бери, недорого, очень вкусное. А вот сыр, смотри, в России такой не продают. А ещё солонина…

Я едва успел остановить её, пока она выкладывала на прилавок свой санкционный товар.

Купить, конечно, в итоге пришлось намного больше, чем я рассчитывал, иначе она меня не поняла бы.

И вот сейчас я резал сало тонкими ломтиками (действительно, вкусное), сверху накладывал сыр (оказался российским, производства какого-то белгородского совхоза) и думал о том, что финал моей миссии здесь совершенно очевиден – меня сцапает СБУ или другая политическая полиция в ближайшие пару дней. Уж больно я выделяюсь среди местных истинных арийцев.

По телевизору закончился прогноз погоды, и тут же, даже без прокладки в виде рекламы, началось какое-то политическое шоу. Несколько мужчин, наряженные, естественно, в национальные костюмы, то есть буквально в шаровары и вышиванки, начали одновременно кричать друг на друга. Я разобрал слова «москаль» и «Путин», всё остальное было нечленораздельно, хотя русские слова и проскакивали. Но потом ведущий злобно гавкнул на них на украинском языке, и они послушно затихли.

Затем под титром «Юрий Сиротюк, партия „Свобода“» пухленький мужичок в истрёпанной жизнью вышиванке и таких же потёртых шароварах с растянутыми коленками вдруг произнёс очень внятную речь, глядя с экрана мне прямо в глаза:

– Всякая мразь, что говорит и думает по-русски, должная быть физически уничтожена. Я это говорил ещё десять лет назад, в 2006 году, я это повторяю и сейчас. Слышишь меня ты, русская мразь? Ты будешь уничтожена повсюду, не только в Украине, а всюду в мире!..

Я выключил телевизор. Интересно получается, подумалось мне. Украинский национализм многие сочувствующие оправдывают тем, что он будто бы возник после крымских событий, когда жители полуострова проголосовали на референдуме за бегство с Украины подальше от националистов. Но вот же человек вам в лицо признаётся, что призывал убивать русских на Украине ещё десять лет назад. Сам признается, без принуждения. И таких упоротых, как этот тип, здесь, на Украине, вырастили десятки, если не сотни тысяч. Значит, если бы крымчане не освободились из смертельных киевских объятий, гореть им сейчас, как горели русские граждане Украины в Одессе два года назад, в ходе переворота, или русские под обстрелами гаубиц в Донецке и Луганске.

Есть известная история про бабушку, которая пережила Холокост в белорусском посёлке, сожжённом дочиста представителями одной известной европейской цивилизации. Она сказала бессмертные слова, которые надо бы высечь в граните: «Милый мой внучок, попробуй понимать жизнь так, как она есть, ничего за других не додумывая. Жизнь на самом деле проще, чем ты думаешь. Поэтому, если кто-то когда-нибудь будет говорить, что хочет убить тебя и твоих друзей, – поверь ему сразу. Не ищи объяснений, почему на самом деле тот человек имеет в виду совсем другое. И пусть твои друзья не рассказывают друг другу, что это просто какая-то ненастоящая политика, или игры, или какое-то недопонимание разных мировых культур. Нет! Если некие люди говорят вам, что хотят убить вас, вам надо верить этим людям. Просто поверьте! Сразу. И либо бегите, либо защищайтесь. Но только не ждите, когда вас начнут убивать».

Я проснулся от назойливого пиликанья будильника в телефоне и довольно долго соображал, как так получилось, что я сплю, одетый, на кровати в какой-то маленькой тёмной подвальной комнатушке.

Потом я быстро умылся, переоделся и, вернувшись к кровати, открыл ноутбук. Директор вчера вечером убедительно просил присылать по материалу ежедневно, но где здесь набрать интересных событий на каждый день, я ещё не понимал.

Впрочем, в Сети все варианты на это утро нашлись довольно быстро. У меня даже оказался выбор между акцией ларёчников в защиту малого бизнеса и маршем жертв русской агрессии. Но потом, покопавшись среди прочих анонсов, я увидел замечательное объявление:

«В помещении Киевского городского дома учителя (ул. Владимирская, дом 57) пройдёт массовое мероприятие с участием официальных лиц – депутатов всех уровней, чиновников, а также местной элиты. Будут руководитель фракции ВО „Свобода“ в Киевсовете Юрий Сиротюк, народный депутат Украины Андрей Ильенко, группа „Хорея казацкая“, кобзари Тарас Силенко, Василий Лютый, Святослав Силенко, лидер группы „Тень Солнца“ Сергей Василюк и группа „PoliКарп“ и другие».

Националисты в Доме учителя – что может быть познавательнее для примерных учеников? Я захлопнул ноутбук, взял камеру и, поразмыслив, ещё и штатив. Он, конечно, неудобный и тяжёлый, но знаем мы эти мероприятия с участием официальных лиц – пока все не выговорятся, мероприятие не закончится, а руки у меня не казённые.

В дверях на улицу мне попалась уборщица, она же администратор хостела – немолодая грузная женщина в линялом халате со шваброй и ведром в натруженных руках.

– Ох, молодой человек, здравствуйте. Хорошо, что я вас встретила. Вы ведь не уезжаете? – она подозрительно покосилась на штатив в чехле у меня за спиной и сумку с камерой в левой руке.

– Здравствуйте, вроде нет, ещё не уезжаю.

– А когда уезжаете?

Меня удивила её настойчивость, но я ответил максимально честно:

– Недели через две, наверное.

– Ах, значит, продлевать будете? Меня, между прочим, Алёной Григорьевной зовут, – обрадовалась она и поставила швабру с ведром на пол.

Я уж подумал, что она хочет денег за продление прямо сейчас, но она улыбнулась и торжественно сказала мне:

– Вы нам за три дня аванс переплатили, оказывается. Нужно меньше было платить. А если вы ещё на две недели остаётесь, то мы ещё меньше возьмём, скидка вам полагается. Вы же не съедете от нас?

До меня дошло, что меня тут любят как единственного клиента и не хотят терять. Разбежались клиенты-то после Революции Достоинства.

– Вообще, я думал съехать, поискать место подешевле, – мстительно признался я. – Но если вы дадите скидку…

– Дадим-дадим, вдвое ниже будет вам всё – и проживание, и стирка, и уборка, и охрана, – затянула Алёна Григорьевна перечисление своих платных услуг, но я прервал её кивком.

– Я согласен, спасибо. Мне надо идти.

– А куда? – спросила она меня вдруг с какой-то сельской простотой.

Было ясно, что она хочет понять, кто я такой и зачем приехал в Киев. Но ведь я так и не продумал нормальной легенды – версия с зубами мне вдруг показалась совсем неубедительной для этой чуткой, видавшей виды женщины.

– Я – физик-ядерщик, приехал сюда по делу государственной важности, – вспомнил я свою вузовскую специальность.

– С нашими государственными людьми будете встречаться? – всплеснула она руками.

– Да, но это неофициально, – сообщил я с максимально суровым выражением лица.

– Вот я всегда говорила, что все эти ссоры между Россией и Украиной только для виду. А на самом деле мы сотрудничаем, правда ведь? Вы не подумайте на всех, я русская, дети мои русские, да мы тут все русские, нет у нас никакой злобы к русским, откуда, ведь мы сами русские… – затараторила она обрадованно, и я не стал её ни в чем разубеждать, а просто пошёл наверх по лесенке из этого тёмного полуподвала, помахав вниз на прощание свободной рукой.

Я дошёл до первой попавшейся «Пузатой хаты»[1] и, пока завтракал там, размышлял, не свалял ли я дурака со своей легендой. Пойдёт ли Алёна Григорьевна в местное гестапо сразу или немного подождёт.

Допив компот, я пришёл к выводу, что она сообщит обо мне только по истечении срока моего проживания, то есть как минимум через две недели, иначе потеряет кучу денег. А никакое гестапо возмещать чужие убытки никогда не будет.

Выходя из столовой, я увидел у стены знакомую лохматую скотиняку. Рыжая дворняга, скорбно ссутулившись, сидела у дверей, положив грустную морду на банку с мелочью. Банка была привязана к лохматой груди жёлто-синими лентами, ещё несколько таких ленточек украшали туловище пса в самых неожиданных местах от передних лап до хвоста.

На моих глазах сердобольная бабушка, выходя из столовой, потянулась к банке, бросив туда несколько монет. Дворняга не шелохнулась, только сделалась совсем несчастной, и тогда бабушка полезла в кошелёк. Выудив оттуда несколько бумажек, она стала искать среди них самую мелкую, одногривенную, когда рыжая морда вдруг метнулась с места вертикально вверх, как кобра, цапнула в зубы несколько банкнот прямо из неловких морщинистых рук, после чего пулей понеслась по Крещатику, петляя между прохожими точь-в-точь как умная самонаводящаяся ракета уходит от ракет ПВО.

– Ах ты, гадина какая! – завопила потрясённая бабушка, бросившись вслед за дворнягой на удивление энергично, будто всю жизнь только и бегала за собаками, ворующими деньги.

– Стой, скотиняка! Держите её, люди добрые! Держите её!

Бабушка утряслась за собакой куда-то в сторону Майдана, а я неторопливо пошёл в противоположную сторону, по дороге размышляя о вероятности встретить двух разных рыжих дворняг-попрошаек в одном городе.

Дом учителя на улице Владимирской оказался типовым домом культуры, которых в Советском Союзе было по одному проекту понастроено несчитано от Одессы до Магадана.

Несмотря на предполагаемый официоз, мероприятие неожиданно привлекло огромное количество народу – уже на подходе к зданию во дворах клубились толпы чубатых хлопцев и тётеньки в распахнутых пуховиках – чтоб было видно вышиванку. Мелькали также граждане с гитарами, дудками и даже лютнями, насколько я мог опознать этот редкий музыкальный инструмент.

При входе в здание никто вопросов не задавал, но после гардероба я увидел посты охраны из добрых молодцев с чубами и дубинками наперевес возле каждой из дверей, ведущей в актовый зал.

Понаблюдав за ними с минуту, я понял, что молодцы не спрашивают документы или приглашения, но строго оценивают публику по внешнему виду. Так, длинноволосого юношу в обтягивающих джинсах и такой же приталенной кофточке, да ещё в розовых очках и с тоннелями в каждой мочке, обозвали хипстером и прогнали переодеваться.

Я вытащил камеру из сумки, положил штатив на плечо, выпятил свою многострадальную челюсть вперёд и пошёл к ближайшей двери.

Молодцы безропотно расступились, а один даже придержал дверь, чтоб мне было удобно заходить в зал со штативом.

В зале на узкой площадке перед сценой уже выстроилась шеренга телекамер, и операторы оттуда смотрели на меня отнюдь не дружелюбно.

– Ты откуда тут взялся, людина? – с неожиданной злобой спросил меня ближайший коллега, огромного роста громила в красных шароварах, красно-белой вышиванке и с чубом размером с гребень динозавра. – Семь камер только аккредитовали, для тебя тут места нет, ты же видишь…

– Ну, парни, я втиснусь аккуратно, не помешаю, – с максимальным дружелюбием предложил я, осторожно расставляя штатив и навешивая на него камеру.

– «Парни», – передразнил меня мой чубатый собеседник. – Ты москаль, что ли?

– Почему москаль, я не москаль, я вовсе не москаль, – бормотал я вполголоса, как заклинание, продолжая установку и настройку камеры.

– Потому что правильно говорить «хлопцы». А «парни» говорят только москали.

Я решил теперь вообще помалкивать, но публика в зале собиралась долго, и операторы скучали.

– Ты на кого работаешь? – снова спросил меня всё тот же разговорчивый громила.

Я было покрылся испариной, но потом до меня дошло, что вопрос невинный – меня всего лишь спрашивают, на какое издание я работаю.

– Болгарское радио «Авторевю», – отозвался я как можно более равнодушным голосом. Накануне я нашёл в Сети единственную в Болгарии крупную радиостанцию, сайт которой закрылся на реконструкцию на полгода. Поэтому они вещали только в офлайне, и мне показалось логичным нарисовать себе удостоверение с логотипами именно этой станции и со своим именем.

– А на хрена снимать видео для радиостанции? – снова удивился не в меру любопытный сосед.

– В радиопередачах заказчики ставят только звук, конечно. Ну, а вообще они ещё и продают моё видео коллегам, кому оно требуется, – рассказал я свою легенду, слегка запинаясь.

– Херню ты какую-то несёшь, – подытожил громила, разглядывая меня с нехорошим интересом.

– Почему?

– Потому что, чтобы писать нормально звук, ты сейчас должен отнести на сцену и в президиум по радиомикрофону как минимум. Или прокинуть туда проводной микрофон. А ты тут пишешь с пятидесяти метров какое-то говно строго с «пушки» и думаешь, что я идиот, да?

– У меня украли весь звук, – со скорбной физиономией объяснил я. – Номер ночью обнесли, оставили только камеру, потому что я её под подушкой хранил. – Придётся заказчику брак отправлять, а что делать?

На моё счастье, на сцену вышли музыканты – близнецы моего соседа, потрясая чубами и шароварами. Заиграла громкая музыка, и разговаривать стало невозможно.

Музыканты сыграли сразу три украинские народные песни подряд, но публику в аудитории это ничуть не утомило. Напротив, многие зрители вставали с мест и бешено аплодировали после каждой песни, то ли выпрашивая повторное исполнение, то ли демонстрируя патриотизм.

Потом к трибуне вышел Юрий Сиротюк. Я узнал скандального депутата из телевизора, хотя сейчас, в отличие от своего телевизионного образа, он был одет цивильно – джинсы, пиджак, обычная сорочка без патриотической раскраски. Но этот свой скромный вид депутат тут же компенсировал необычайно агрессивной речью:

– Я не понимаю, как на втором году войны кацапоязычное быдло ходит тут и разговаривает по-русски. Я не понимаю, как может «вата» говорить: «Давайте перейдём на русский». И мы победим Путина? Эта война – за украинскую политику. Пока мы не станем разговаривать на своей земле только на мове, пока будем вести себя как диаспора, пока будем позволять лишним – неважно, какие они, Аваков или Саакашвили – руководить на нашей земле, порядка, мира и справедливости не будет. Надеюсь, что мы выиграем две эти войны – войну за отвоевание украинцами Украины и… Слава Украине!..

Музыканты на эмоциях вскочили со своих стульев и начали стоя играть на лютнях и гитарах что-то бравурное, маршевое, отчётливо напоминающее Wenn die Soldaten.

– Україна первише всього! – заорали музыканты со сцены, и этот клич слился в могучее: «Слава!», которое, в свою очередь, преобразилось в звонкое «Хайль!», эхом прокатившееся по залу от стены до стены.

Скажи я хоть слово по-русски, меня бы немедленно, думаю, забили бы этими самыми лютнями и гитарами.

Я не стал дожидаться перерыва, выключил камеру, быстро сложил штатив и удалился прочь, с максимально озабоченным видом поглядывая на часы.

Глава 3

Посещение Дома учителя мне очень не понравилось. Было ясно, что я совершаю ошибку за ошибкой, и всё это кончится быстрее, чем я предполагаю. Не видать Алёне Григорьевне моих денег даже за две недели, если я тут буду так глупо ошибаться.

Для начала мне следовало действительно купить выносной микрофон – ведь если я работаю для радио, хоть бы и болгарского, хороший звук для меня должен быть обязателен.

Но даже эта задача оказалась непростой – среди множества специализированных магазинов, торгующих в Киеве подобной техникой, две трети оказались закрыты. На витринах у них висели разнообразной формы, но одинакового содержания таблички: «Аренда».

Наконец, в каком-то крупном торговом центре я нашёл приличный радиомикрофон, но он стоил совершенно безумных денег, которые я был не готов платить даже ради такого важного дела, как убедительная легенда. Кончилось всё тем, что я купил двадцатиметровый шнур и обычный микрофон на подставке. На подставку для микрофона с двух сторон наклеил распечатанные загодя логотипы радио «Авторевю», ещё один лого приспособил на саму камеру. С учётом удостоверения на болгарском и английском языках, висевшего у меня на шее, я теперь ничуть не напоминал ненавистного аборигенам москаля, и это меня немного успокаивало.

Всё время, пока я бродил по киевским магазинам, мне не давала покоя одна мысль. Как так может быть, что подавляющее большинство простых людей в частных разговорах со мной убедительно говорят о том, что не хотят разрыва с Россией, но при этом политики, которых эти люди якобы выбрали, яростно требуют не просто разрыва отношений, а полноценной войны с Россией?

Это выглядело какой-то шизофренией, раздвоением национального сознания. Добавляло красок в эту шизофрению и другое обстоятельство – по телевизору и на официальных мероприятиях все говорили строго на украинском языке или на суржике. При этом в частных беседах повсюду – на работе, в магазине, в кафе – все без исключения говорили на русском.

Это был какой-то театр, где все актёры старательно играли свои роли, но перед кем они так старались, я ещё не понимал.

В конце концов, любопытство взяло верх над осторожностью, и я решил провести опрос на эту тему прямо на улицах Киева. Кроме того, я был уверен, что такой опрос станет хитом в Рунете, и директор агентства хотя бы на время перестанет упрекать меня в тунеядстве и разгильдяйстве.

Я вернулся на Крещатик, установил штатив и поставил камеру так, чтобы в кадре был виден Майдан и разные узнаваемые киевские здания. Размотал свежекупленный провод, взял микрофон с болгарскими наклейками и, бодро улыбаясь, отважно шагнул в сторону первого своего в Киеве респондента – симпатичной молодой девушки. Она неспешно вышагивала своими длинными ногами мимо витрин и всем своим видом показывала, что свободного времени у неё просто завались.

– Добрый день, вас беспокоит болгарское радио «Авторевю». Не ответите нам на такой вопрос: как вы считаете, нужно ли Украине восстанавливать нормальные отношения с Россией? И если да, почему ваши политики считают иначе?

Девушка поначалу ответила мне на улыбку, но вслушавшись в вопрос, вдруг отскочила от меня, как от прокажённого.

– Я с москалями на такие темы не разговариваю! – обойдя широким полукругом мой штатив с камерой, она быстро зашагала прочь. Вот так заторопилась вся сразу.

Я смотрел ей вслед с изумлением, не понимая, что во мне вызвало такую реакцию. Да, с зубами у меня не очень, улыбка пока не голливудская, но те же два потерянных слева и справа зуба можно увидеть, только когда специально показываю, так-то дефекта не видно. Но ведь что-то во мне явно пугало добропорядочных киевлян.

Следующей жертвой стал седой высокий мужчина в потрёпанном плаще из 90-х годов, красивый и уверенный, а-ля Ален Делон. Он оказался разговорчивей и откровенней:

– Ты москаль, что ли? Здесь такие вопросы только ваши задают.

– Но как бы вы ответили на этот вопрос?

– Никак. Я тебе отвечу, а ты потом это покажешь по своему телевидению. И что будет потом? Я человек серьёзный, у меня бизнес.

– А что будет потом?

– Да ты дурак совсем, москалик. Или блаженный. Или прикидываешься, я вот тебя не пойму…

До меня вдруг дошло, что он просто боится отвечать на камеру. И длинноногая девушка тоже боялась, но прятала свой страх за деланой агрессивностью.

Я опустил камеру и тут же услышал от своего седого респондента обстоятельный разбор ситуации на Украине.

– Война простым людям не нужна, конечно. Война нужна только политикам.

– Так ведь вы же этих политиков и выбрали?

– Кто это «мы»? Я их не выбирал.

– Вы не ходили на выборы?

– Нет, конечно. Какой смысл? Из кого там было выбирать-то?

– А за каких политиков вы бы стали голосовать?

– Они должны быть вроде вашего Путина. Чтоб снаружи жёстко со всеми врагами разбирались, а внутри страны – чтоб не давали пикнуть всякой мрази. Так победим.

Я совершенно запутался и некоторое время тупо смотрел на него, а он на меня. Наконец я спросил:

– Как вы догадались, что я москаль?

– У тебя сзади парашют болтается, Штирлиц хренов, – захихикал он и тоже пошёл от меня прочь.

Я снял камеру и начал складывать штатив, когда на меня вдруг из ближайшего переулка целенаправленно вышли трое молодых парней в камуфляже.

– Будь здоров, громадянин. Вы с какого канала? – спросил один из них с позабытой мною уже интонацией уличного хулигана. В Питере, кстати, я на такой вопрос отвечаю просто: «С канала Грибоедова».

– Здравствуйте. Я от болгарского радио, «Авторевю» называется, – вежливо объяснил я.

– А будьте так ласковы, покажите нам своё удостоверение, – все с теми же блатными ужимками уличного гопника продолжил молодой человек, демонстративно почёсывая жутковатый шрам на шее, видимо, чтоб я его увидел и испугался.

– А вы, собственно, кто такие? Полиция? – решил возмутиться я.

– Мы народная дружина. А вот ты что за фрукт? Что ты тут снимаешь, вопросы какие-то задаёшь прохожим?

– А что, нельзя? У вас же вроде демократия, как у нас в Болгарии, можно всем гутарить…

– Гутарить?!

– Ну, балакать?

– Балакать?! Ты, наверное, хотел сказать – размовлять? По-украински так…

Я приуныл. Изображать болгарского украинца у меня явно не получалось. Гопник в камуфляже продолжил беседу, как бы незаметно отжимая меня своим худосочным корпусом к переулку.

– Не знаю, что там у вас в Болгарии размовляют. Если ты, конечно, из Болгарии. Да вы там, в Болгарии, кстати, с москалями взасос целуетесь. А у нас тут с ними война. Показывай-ка своё удостоверение, или сдаём тебя в полицию.

Я пожал плечами, встав на месте покрепче:

– Я – журналист и полиции не боюсь.

Но удостоверение всё-таки вытащил из-за пазухи и повесил снаружи на куртку.

Наглый юнец со шрамом взял моё удостоверение в руку, вытянув шнур бейджа на всю длину, так что мне начало чувствительно резать шею, и после минуты пристального разглядывания заявил:

– Херня какая-то. Я сам такое могу распечатать на цветном принтере. Пошли в полицию, а по пути поговорим. Расскажешь нам всё за себя, карманы нам покажешь, телефон…

Меня вдруг завёл этот хамский тон, от которого я уже отвык со времён горячих 90-х.

Я вырвал у него из рук своё удостоверение, поставил сумку с камерой на брусчатку, положил рядом штатив в чехле и резко толкнул гопника в плечи освободившимися руками:

– Попробуй, сучонок, отведи меня куда-нибудь…

Юноша явно не ожидал отпора и от неожиданности сделал шаг назад. На него с чутким вниманием смотрели два его подельника, готовые, как водится, и бежать, если тот побежит, и нападать, если он нападёт.

– Ты что, москаль, не подчиняешься требованиям народного дружинника?

– Не-а, – ответил я ему, широко улыбаясь.

Я не стал ждать атаки, а первым ударил слева своим коронным свингом. Дружинник мешком осел на асфальт, запрокинув побледневшее лицо к серому февральскому небу. Его товарищи с преувеличенной заботой принялись хлопотать возле него, не поднимая на меня глаз. Я поднял сумку и штатив и быстро пошёл в сторону площади Независимости.

Пересидеть досадное происшествие я решил в очередной «Пузатой хате», что попалась мне на пути. Дешёвая столовая была полна народу, туда на обед, похоже, явился офисный люд со всей округи, столики были заняты все до одного. Я подсел за столик с немолодой крашеной блондинкой, предварительно вежливо, хотя, может, и многословно, спросив разрешения.

– Конечно, садитесь, – отозвалась она весело. – Заодно расскажете мне, как дела в Москве.

Я шумно вздохнул и сел за столик, осторожно устраивая там свой поднос. Потом всё-таки спросил:

– Как вы все тут узнаёте, что я москаль?

Она заулыбалась, вполне доброжелательно глядя на меня:

– У вас очень правильная русская речь. Правильные интонации, ударения. Ну и акцент, конечно, его ни с чем не спутаешь. У нас последние годы так не говорят. Происходит смешение и упрощение языка. В Киев приехало много жителей окраин, они сейчас доминируют не только в политике, но и в бытовом общении. Эти люди говорят на маргинальном языке. Этих людей на этом языке называют гопниками.

– Вы – филолог? – догадался я.

– В прошлом – да, учитель русского языка. Сейчас бухгалтер. Олеся.

– Очень приятно, я – Игорь. Значит, дело в моей речи? Теперь-то мне всё ясно, спасибо, – кивнул ей я и принялся за суп, тщательно следя, чтоб не звякала ложка и ничего не хлюпало. Хотелось произвести хорошее впечатление на единственного доброжелательного человека, встретившегося мне за последние три дня.

– Так расскажите мне, Игорь, как там у вас, в Москве, сейчас дела? – всё так же весело попросила Олеся, принимаясь за свой чай.

Я решил ей не врать, потому что здорово устал от вранья и актёрства.

– Я из Петербурга. У нас там сейчас холоднее, чем у вас. А так в целом всё похоже.

– Да ладно, похоже. У меня полно друзей и в Москве, и в Петербурге. И у вас нацики с факелами, я знаю точно, по городам пока не ходят.

Я отложил ложку и уставился на неё. Потом всё-таки спросил:

– Смело вы выражаетесь. А вдруг я из СБУ и сдам вас в местное гестапо?

– Чушь. В Киеве надо бояться не СБУ, а вышиваты. Знаете, ходят такие, в шароварах или в камуфляже.

– Знаю, да. А вам-то они чем досадили?

– Мне лично пока ничем. Но они раздражают, понимаете? Самим фактом своего существования. А ещё мне приходится переучивать всю свою бухгалтерию с русского языка на какой-то вздор. Вы бы видели эти термины. «Користувачі фінансової звітності», прости господи.

Она допила чай, встала:

– Ешьте уже свой суп, я же вижу, что мешаю вам его есть с удовольствием. Ещё увидимся, наверное, я здесь всегда обедаю. Удачи.

Она ушла, и я начал есть свой суп с удовольствием.

Пообедав, я глянул в Сети анонсы, и выяснилось, что через полчаса у Оболонского суда пройдёт акция, на которой схлестнутся борцы за равноправие и неонацисты из «Правого сектора». Радикалы в ходе так называемого «Марша равенства», прошедшего минувшим летом в Киеве, жестоко избили два десятка милиционеров и несчитанное количество представителей сексуальных меньшинств, но были, как ни странно, задержаны, и теперь их всерьёз собрались за это судить. Такую удачу упускать было нельзя, и я понёсся на метро, потому что тратить деньги на такси мне внезапно стало жалко. Настиг приступ скупости, со мной это бывает периодически.

Оболонский районный суд города Киева разместился рядом с типовым советским жилым домом, хрущёвской пятиэтажкой, отделанной такой знакомой плиткой, что я даже подошёл вплотную к стене и потрогал её руками, вспоминая ощущения детства. Двадцать лет я прожил в таком доме, пока не переехал в другой, такой же типовой, но иного проекта. Да здравствует Советский Союз, который будет жить вечно на одной шестой части мировой суши, аминь.

А вот к роскошному пятиэтажному зданию суда мне подойти не удалось, как не удалось это и десятку активистов «Правого сектора», выстроившихся клином перед цепочкой полицейских. Все правосеки были одеты в камуфляж или чёрные куртки с нацистскими эмблемами, и я насторожился, ожидая увидеть знакомые морды с Крещатика. Но юных гопников я не увидел – все здесь были взрослыми мужчинами за сорок, поэтому разговаривали обстоятельно и даже вежливо.

– Вот я хочу пройти в суд. Я же имею право? Суд у нас европейский, публичный, верно? Почему же вы меня туда не пускаете, а, пан полицейский, какова этому причина?

Пан полицейский вежливо улыбался и отвечал не менее обстоятельно:

– Вы, уважаемый громадянин, будете там, в суде, вести себя непотребно. А мы тут обеспечиваем порядок, нам беспорядка в суде не надо.

– Громадяне, что же это делается, – картинно вскидывал руки к небесам чубатый активист. – Гомосекам можно в суд, а честным гражданам нельзя! Где справедливость?!

– Да ведь вы же их бить будете, проходили мы с вами уже всё это, – устало отвечал ему полицейский.

– Будем бить, да, – легко соглашался чубатый нацик. – Потому что не будет на святой украинской земле места москалям, жидам да гомосекам! Вобьём всех в землю до ноздрей! Смерть ворогам!

Я вскинул камеру на плечо и начал снимать эту сцену. Рядом со мной работала ещё одна камера с логотипом DW, но когда нацик снова начал предметно прохаживаться по «жидам и гомосекам», я услышал за спиной резкий женский голос:

– Олексий, это не снимай. Давай перебивки нам собери.

Мой коллега тут же отвернул камеру, сосредоточившись на «перебивках» – деталях крупным планом, они всегда нужны для последующего монтажа.

Я доснял этот эпизод и повернулся посмотреть, кто там командует. Командовала оператором маленькая светловолосая девушка в сине-белой куртке с лого DW на всех возможных местах. Она перехватила мой взгляд:

– Привет. Я тебя не видела раньше. На кого ты работаешь?

Я решил говорить резко и отрывисто, чтобы мой акцент и слишком грамотная речь больше меня не выдавали.

– Привет. На болгарское радио. «Авторевю» называется.

– Ага. А я Дина. Работаю на Deutsche Welle. Приехала из Германии.

Я кивнул ей и пробормотал:

– Я Игорь.

– Ты в Киеве живёшь?

Изображать болгарина я не решился.

– Да, в Киеве. А где ты выучила русский?

– Родители русские, уехали двадцать лет назад туда, – пожала узенькими плечами она. – А где ты подцепил болгарскую халтуру?

– В Сети меня сами нашли, предложили поработать, – аккуратно сформулировал я свою легенду.

– Сколько платят? – деловито вмешался в разговор оператор Дины.

– Сто баксов за готовый репортаж, – сообщил я, мысленно удвоив ставки родной конторы.

– А текст ты тоже пишешь? – уточнила Дина.

– Нет, я им отдаю только видео. Дальше они сами сочиняют, – подстраховался я на случай претензий по содержанию.

– Ну, тогда нормальный расклад. Мне вот меньше полтинника за съёмочный день обламывается, да ещё в гривнах, – пожаловался оператор.

– Лёша, а ты на бюджетных киевских каналах не хочешь поработать за пять евро в день?! – вдруг рявкнула на него Дина.

Олексий вздрогнул и быстро пошёл менять точку съёмки.

Клин «правосеков» пришёл вдруг в движение и попёр на полицейских. Я поднял камеру и пошёл работать. Полицейские оборонялись очень деликатно, даже не пытаясь использовать дубинки, висевшие у них на поясе.

С обеих сторон доносились примирительные крики: «Да вы шо, хлопцы, спокойно!», «Тихонько-тихонько», «Не дозволено дальше!».

Возня продлилась минут десять и закончилась ничем. Я разочарованно опустил камеру, оглядываясь по сторонам. Дина ткнула меня в плечо:

– Вон там стоит Маша, у ограды, с плакатиком. Она лесбиянка, активистка, красавица. Возьми у неё интервью. Она тебе все чётко расскажет, кто тут и зачем, отличный спикер для любого уличного сюжета. Мы всегда её работаем, безотказная девушка.

Я благодарно кивнул и в самом деле пошёл к активистке Маше с заранее включённой камерой.

Маша нервно курила, стоя возле помпезной ограды здания суда. Когда она поняла, что я направляюсь к ней, заметно вздрогнула и затянулась сигаретой, прикрывая лицо.

– Болгарское радио, – успокоил её я. Она, действительно, успокоилась, поправила чёлку, выбившуюся из-под вязаной шапки, и робко улыбнулась:

– Ничего, что я в кадре курю?

– Не проблема.

Я дал ей затянуться ещё пару раз, затем спросил:

– Что вы ожидаете от суда? Какого наказания для виновников?

– Наказание определит суд, – ответила она осторожно.

– Так у вас на плакатах написано, что дело не передано в суд.

Она щелчком отбросила сигарету в сторону.

– Да, пять дел было возбуждено по нападению на участников марша. И они до сих пор не переданы в суд.

– Так, может, они прекращены?

– Мы надеемся, что нет.

Она отвечала скучно и предсказуемо, поэтому быстро мне надоела. Перед тем, как отойти, я спросил:

– Вы ведь боитесь «правосеков», верно? Даже сейчас, когда рядом стоит милиция?

– Боюсь. Они нападают на беззащитных и слабых. Нападают на всех, кто защищает права человека. И милиция тут не поможет, милиционеры сами нациков боятся.

Я опустил камеру, и девушку тут же прорвало:

– Господи, вы бы знали, какие они все мрази. Они били меня несколько раз, по лицу, в живот били, ребятам нашим ломали ноги, представляете? Возле дома отлавливали и ломали им ноги железными прутьями, отрывали уши, если видели тоннели там, сожгли наш микроавтобус…

Она стала рассказывать подробности, и я послушал их минут пять, ужасаясь, конечно, но также дожидаясь и паузы в её внезапной яростной обвинительной речи. Когда она, наконец, умолкла, я спросил:

– А вот в Одессе «правосеки» людей сожгли. Тоже нарушили права людей вроде как. Тех, кто выступал против украинского национализма. Вы русскоязычных антифашистов тоже защищаете или только за своих вступаетесь?

Она отшатнулась от меня, как от прокажённого, помолчала с минуту, выуживая сигарету из кармана куртки. Я тоже молчал, но не уходил. Тогда она ответила:

– Это грязная политика, мы в это не лезем. Не надо мне задавать провокационные вопросы.

Я кивнул ей на прощание и пошёл прочь.

Глава 4

На следующий день я первым делом залез на сайт DW, поглазеть, что за сюжет получился у Дины с Олексием. Ведь, помимо поганых москалей, которых никому в мире уже не жалко по определению, неонацисты призывали вбить в землю до ноздрей жидов и гомосеков, а вот за это в толерантной Европе полагалось а-та-та.

Но никакого а-та-та в Европе не случилось – все эпизоды, где украинский неонацист Алексей Бык со товарищи упоминал евреев и гомосексуалистов, в этом репортаже были тщательно вырезаны.

В результате постороннему зрителю оказалось невозможно понять, в чём вообще состоял конфликт, случившийся перед входом в Оболонский суд между нациками и полицией. Об этом вопрошали многочисленные комментарии немцев под репортажем из Киева, а им содержательно отвечали более информированные и потому крайне злые представители киевского ЛГБТ-сообщества.

Впрочем, администрация немецкого телеканала через пару часов нашла самое простое и очевидное решение проблемы – она просто удалила сюжет со своего сайта. Во всяком случае, когда я зашёл туда после завтрака, по сохранённой ссылке появлялась невинная история об открытии в Киеве памятной доски какому-то очередному европейскому философу. В этом сюжете особо подчёркивалось, как быстро движется к Европе украинская нация, как активно вдохновляется Украина европейскими ценностями, а в финале давалась краткая справка о том, почему во всех проблемах Украины виновата Россия.

Я захлопнул крышку ноутбука и некоторое время тупо смотрел в облупившуюся побелку потолка своей комнаты. Там, в белёсых следах извёстки, я искал ответы на извечные вопросы русского интеллигента.

Впрочем, кто виноват и что мне теперь следовало делать, я уже знал. Ведь с утра я получил очередное строгое напутствие от директора агентства:

– Сделай, наконец, нам хитовый репортаж. Пока тебя читают хреново. А нам нужен трафик, расширение аудитории. Нам нужно, чтобы на тебя бежал читатель вприпрыжку. Ищи необычные повороты, давай нам эксклюзив, чтоб читатель ждал тебя каждый день и визжал от возмущения, если тебя не будет.

Я, конечно, пообещал исправиться, но что тут можно было снять такого, чтобы наш читатель побежал вприпрыжку или даже завизжал, мне было неясно.

В анонсах на сегодня тоже не нашлось ничего интересного – сплошные пресс-конференции в информагентствах, куда нужно было заранее аккредитовываться. Мне эта процедура казалась слишком опасной, и я пока не придумал, как её обезопасить. Сайта у моей болгарской радиостанции, конечно, пока ещё нет, но телефоны-то в Европе работают.

В итоге я решил просто прогуляться по центру с камерой в руках. Штатив оставил в хостеле, взяв с собой лишь небольшой пакетик для камеры, куда и уложил её, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

После часа блужданий по центру города я услышал неподалёку гул толпы и гавканье мегафона. Двигаясь на звук по широкому проспекту, я вышел к большому сталинскому зданию, возле которого на широком тротуаре стояла толпа примерно в сотню человек. Выглядели эти люди неважно – одетые в старые китайские пуховики, вязаные шапочки ещё советских времён, какие-то совсем убитые ботинки, стоптанные даже снаружи. Многие держали плакаты на русском языке, и между собой они общались тоже, разумеется, по-русски, но вот лозунги в сторону фасада административного здания скандировали строго на украинском.

Я подошёл поближе ко входу и прочитал надпись: «Киевска миська рада». С другой стороны входа виднелась табличка, извещавшая, что здесь также размещается Киевская городская государственная администрация. Я узнал это место – совсем недавно здесь отплясывали подростки на вечернем «Патриотическом дансинге».

Городской парламент и исполнительная власть уживаются в одном здании – это какое-то чудо мироздания, такого симбиоза я не видел ни в одной стране мира.

Я вытащил камеру из пакета и начал снимать акцию протеста. Впрочем, акция была на удивление вялой, плакаты ничего не объясняли: «Ждём мы от Кличко ответ, а его всё нет и нет», «Кличко, не буди лихо, пока оно тихо!», «Власти скрывают!».

Перед входом в администрацию стояла группа скучающих полицейских в тёмных куртках с капюшонами. Увидев мою камеру, они все дружно накинули капюшоны на головы и повернулись спиной. Впрочем, я успел снять несколько крупных планов полицейских, так что зачем они от меня так демонстративно прятались, я не понял. Возможно, это просто рефлексы, приобретённые силовиками после Майдана, когда некоторое время революционные граждане ходили к полицейским по домам и избивали их там вместе с домочадцами за поддержку кровавого москальского режима Януковича. Сейчас вроде ситуация успокоилась, но наука в сочетании с живительными оплеухами всегда запоминается надёжнее, чем без них.

– О, пресса до нас снизошла, дивитесь, люди! – услышал я хриплый голос за спиной.

Позади меня стоял мужик с мегафоном в руках, видимо, лидер этих активистов.

– А что, пресса вас игнорирует? – поддержал его я, снимая сцену с плеча. Он отменно смотрелся на фоне своей толпы – грустный, замёрзший, унылый мужичок в драной кепке и с подклеенным синей изолентой мегафоном.

– Кличко дал приказ всем журналюгам: нигде про нас ничего не рассказывать! – пожаловался он мне. – Никто не пришёл, видите. Журналисты у нас прислуживают власти, не осталось в Киеве честной прессы.

– Ну что ж, вот вам честная пресса, давайте, рассказывайте, в чём у вас проблема, – обрадовался эксклюзиву я, вставая поудобнее перед ним и выстраивая кадр поудачнее.

– А вы что за пресса, откуда? Больно говор у вас подозрительный. Вы, простите, случайно не москаль? – выдохнул он мне в лицо застарелым перегаром, попутно сканируя меня и мою камеру красными тревожными глазками.

Я мысленно грязно выругался, но вслух выразился аккуратнее:

– Громадянин, твою мать! Ты хочешь, чтобы о ваших проблемах узнали в обществе или нет?! Чего ты боишься, если у тебя вроде и так всё уже отняли, что могли?!

– Точно, москаль. Наши так не говорят, – уверенно подытожил он и повернулся к своим.

– Вот этому никаких интервью не давайте! – закричал он в мегафон, указывая на меня пальцем. – Это москаль, он проник к нам из Москвы, не верьте ему!

Толпа возмущённо загудела, а из группы полицейских ко мне смело шагнули сразу двое:

– Документы предъявите, гражданин, – сказали они мне по-русски.

Я опустил камеру и выудил из-за пазухи удостоверение болгарского радио. Мужик с мегафоном стоял рядом, вытягивая шею, чтобы лучше всё видеть.

– А, так це ж болгарский журналист. Работайте спокойно, – с видимым облегчением и поэтому громко сообщил всем молоденький сержант, возвращая мне удостоверение.

– Ошибка вышла, громадяне! Можно с этим разговаривать, це болгарский журналист. Не москаль! – снова поднял мегафон мужичок.

Из злобной мстительности я не стал записывать с ним интервью, хоть он и ходил за мной потом по пятам, откровенно напрашиваясь.

Я нашёл в толпе милую бабушку, которая так обрадовалась камере и моему вниманию, что стала рассказывать мне всю свою жизнь.

Я узнал, что у неё дочка и внучка живут в Ростове, а сама она «после заварухи» не рискнула уезжать из Киева, потому что ждала от застройщика оплаченную ещё в 2013 году квартиру. Акция обманутых дольщиков, вот что это было.

– Мне смешно слышать, как вас тут москалём обзывали. Они все запуганы, дурачки, не понимают, что не москали для нас самый страшный враг. Самый страшный враг – это наше правительство, наша бандитская власть, – заявила женщина в камеру.

Я удивился этой смелости, но она спокойно и честно мне все объяснила:

– Я уеду отсюда к лету. Всё уже ясно, не будет тут никогда ни порядка, ни спокойствия. И квартиры мне, конечно, не видать, я же не дура, всё понимаю…

Потом за мной начал ходить какой-то жуткий зловонный бомж в солдатской шинели и кирзовых сапогах, но в вязаной шапочке вместо аутентичной ушанки.

– Позвольте, я дам вам интервью, пан журналист, – с застенчивой улыбкой предлагал он.

Сначала я брезгливо отмахивался, но потом мне стало интересно, и я спросил его, о чём он хочет рассказать.

– Есть большая проблема в Киеве. Но про неё почти не говорят, власти скрывают, Порошенко лжёт.

Заинтригованный, я всё-таки поднял камеру на плечо и поставил его в кадре на фоне толпы, как раз начавшей скандировать что-то злобное в адрес властей.

– Я вижу только одну проблему в нашем городе, – сообщил мне этот фрик с абсолютно серьёзным выражением на мятом лице. – Мировая популяция кенгуру насчитывает свыше тридцати миллионов особей, так? А в Киеве проживает всего три миллиона человек. Если кенгуру решатся, наконец, напасть на нас, каждому киевлянину придётся драться с десятью кенгуру одновременно. Я не уверен, что мы сможем выиграть эту битву. Вы вообще видели, как дерутся кенгуру? Лучше бы вам этого не видеть, это страшное зрелище. Донесите нашу озабоченность по этому поводу до кого следует в Москве, пожалуйста. Пусть Путин пришлёт к нам своих вежливых зелёных человечков, и они помогут нам победить этих сраных кенгуру. Иначе мы все погибнем, вы хоть это понимаете?

Я молча снял камеру с плеча и пошёл обедать.

Глава 5

Возле Верховной Рады на грязном заснеженном асфальте клубилась толпа, точнее, две чётко различимые толпы: одна – с красными флагами и надписями «5.10», другая – с чёрно-жёлтыми флагами, а также украинской и нацистской символикой.

Толпу с красными флагами окормлял со сцены посредством огромных аудиоколонок миллионер Геннадий Балашов. Я сразу узнал его, хотя до сих пор только слышал про «украинского Жириновского».

Он стоял на скамейке перед толпой соратников в роскошном длинном чёрном пальто и с видимым отвращением смотрел на запрокинутые к нему лица.

– Украинцы, учитесь работать! Вот подошли ко мне и спрашивают, что делать – денег нет, пенсии нет. Да, надо брать в руки котомку, чемодан с товаром и торговать, не стесняться. Корону снять с головы украинцу надо. Надо перестать орать, что мы тут пассионарная нация. Никто нас в мире не считает пассионариями. Нищетой нас считают. В Польше последние места дают, потому что украинец ничего не может. Вот до чего нас довели. А нам кричат: «Слава Украине!» «Позор Украины» – вот во что мы превратились. Мы с вами позором стали всего человечества, потому что давно ничего не производим, кроме дерьма!..

Я пробился поближе, пытаясь увидеть и зафиксировать гневную реакцию толпы на обидные слова, но вокруг меня никто и не думал обижаться. Люди внимательно слушали и даже аплодировали в коротких паузах своему кумиру.

Впрочем, националисты, конечно, подобных речей не стерпели. Со стороны их митинга к Балашову вдруг направилась группа упитанных боевиков в чёрных куртках, послышались было звуки ударов, но быстро выяснилось, что миллиардер готов и к такой дискуссии. Из припаркованных рядом машин высыпали крепкие молодые люди в чёрных шапочках с надписью белым «5.10». Они рванули наперерез нацикам, встретив их возле скамейки, и там, под одобрительные возгласы своего хозяина, принялись профессионально и жёстко лупить неповоротливых чубатых неонацистов.

Я только поднял камеру на плечо, как почувствовал толчок в спину.

– Не надо это снимать, хлопчик. Не расстраивай меня.

Позади меня стоял очередной спортсмен в шапочке «5.10» и хмурил страшное, испещрённое старыми шрамами лицо, пока я возвращал камеру на место.

Тогда он показал мне большой палец и, ловко ввинчиваясь в толпу, энергично устремился к месту сражения.

Впрочем, там уже всё было кончено: националисты, хотя и продолжали выкрикивать что-то злобное и угрожающее, отступали к Мариинскому парку, утаскивая с собой раненых товарищей. Спортсмены их не преследовали, а спокойно стояли, ожидая команды, возле скамейки.

– Молодцы, ребята! Вот так мы будем побеждать всегда! Голосуйте за партию «5.10», будет порядок и закон, – подытожил итоги сражения Балашов, пружинисто спрыгнул со скамейки и в плотном окружении своих бойцов направился к чёрному лимузину.

– Работать надо, украинцы! Работать, а не митинговать! – донеслось до нас прощальное, прежде чем захлопнулись дверцы машины.

Толпа вокруг меня вдруг закружилась, пришла в движение и буквально понесла к ограждению здания парламента. Я решил было, что это на нас снова напали националисты, воспользовавшись отъездом отряда спортсменов, и мы убегаем от них, но всё оказалось проще и циничнее.

– Подходим по одному, предъявляем паспорт.

Меня подтащило прямо к здоровенному мужику с большой папкой в руках. Он заглянул мне в лицо, потом в папку, потом снова мне в лицо и заорал:

– Паспорт же нужен, сказал ведь сто раз!

– Нет паспорта, – пробормотал я виновато.

– Да и чёрт с ним, – сказал другой тип рядом и чёткими быстрыми движениями отсчитал мне из пачки двести гривен новенькими бумажками.

– Отходи, не задерживай, – заорали мне нетерпеливо в уши со всех сторон.

Действительно, в руках у меня оказались двести гривен, и до меня вдруг дошло, за что именно я их получил.

Толпа вокруг быстро рассасывалась, хотя отдельные её представители никуда не спешили, а с блаженными улыбками распечатывали прямо здесь, перед парламентом, фунфырики с каким-то пахучим спиртосодержащим снадобьем и употребляли его вовнутрь.

– Эй, косорыловку будешь? И ты, это, деньги-то убери в карман, не свети так, – укорил меня строгий голос рядом.

Я обернулся. Рядом допивал жидкость из фунфырика очередной манифестант, пожилой и, судя по необычайно опухшей физиономии, совсем уже спившийся гражданин.

– А что, если не спрятать – вернутся и отнимут, что ли?

– Кто, эти? Нет, эти не отнимут. Есть тут кому отнять, – вздохнул мой собеседник. Он наклонился ко мне и прошептал: – Демон тут ходит. Небольшой такой, но ловкий, как чёрт.

– Охмуряет? – брякнул я наобум в некотором замешательстве.

– Да нет, что он, баба, что ли. Не охмуряет, нет. Чёрт – он отнимает! Как темнеет, он тут как тут. Держишь в руках деньги – всё, считай, нет их у тебя. Подчистую всё уносит, сатана.

Его, как типичного алкоголика, быстро повело даже от такой малой дозы, что была в пузырьке, и он устало сел прямо на грязный асфальт, грозя неведомому чёрту грязным пальцем.

– Врёшь, не возьмёшь!

Повалил мокрый снег, и я вдруг осознал, как замёрз.

Пока я шёл по площади, до меня доносилось заунывное: «Суровые годы уходят борьбы за свободу страны, за ними другие приходят, они будут тоже трудны…»

То ли они сами себя пародируют, то ли поэт гениально попал в точку, и слова воистину стали народными?

Я шёл по улице Грушевского, расталкивая каких-то невнятных назойливых прохожих, почему-то застревающих у меня на пути, пока до меня не дошло, что я иду посреди целой толпы попрошаек.

– Подай на оборону Родины, пан!

–Ветерану АТО[2] подайте!

– Купите стричку, всего десять гривен, дети вязали, деньги пойдут на оборону от москалей!..

Я с трудом прорвался сквозь эту шумную пахучую толпу и присел за столик под навесом от какого-то фастфуда, чтобы переждать там внезапную напасть.

Попрошайки, похоже, мигрировали поближе к самодеятельному мемориалу Небесной сотне на Институтскую улицу.

– …непростым является вопрос о том, какие факторы служат толчком к началу миграции этих животных. Период кормления для них в Мариинском парке ограничивается обычно фотопериодом, соотношением светлого и тёмного периодов суток. С наступлением сумерек кормовая база сокращается, редкий прохожий рискнёт зайти в парк вечером. Тогда происходит перемещение популяции туда, где кормовая база остаётся неизменной или даже растёт…

Я обернулся. Позади меня сидел благообразного вида маленький сухонький старичок и блаженно улыбался, глядя на проходящих мимо «ветеранов АТО».

– Добрый день. Вы мне это всё рассказываете или кому?

По повадкам это был городской сумасшедший. Меня, казалось, он не слышал и, похоже, даже не видел. И рассказывал не видимой мне аудитории:

– …во время миграционного периода у животных происходят изменения в физиологии и в поведении. Животные, которым обычно свойственно территориальное поведение, заметно снижают свою агрессивность. Это делает возможным их объединение в стада и стаи. Иногда у мигрирующих животных образуются смешанные стаи, в которые входят не только разные виды одного отряда, но и представители разных классов животных. Вы можете видеть смешанную стаю «бездомных жителей Донбасса» и «ветеранов АТО», но встречаются и более экзотичные перемешивания, например, волонтёры ЛГБТ и цыганский табор…

Я достал из сумки ноутбук и начал набрасывать репортаж про митинги у Рады для родной редакции. Увидев, что я угнездился основательно, ко мне вышел официант. Пока он принимал заказ, я показал ему глазами на старичка.

– Это у вас местная достопримечательность?

– Да он тихий, бормочет, не мешает особо. Или вам мешает?

– Нет-нет, всё нормально.

– Это, между прочим, известный наш киевский учёный, профессор зоологии Степан Гопала из института Шмальгаузена. Его там, в институте, подсидели нехорошо, выперли, в общем, этой осенью, и он теперь свои лекции всем на улицах рассказывает.

– Вы студент? – догадался я.

– Аспирант. Из этого же института. А Степан Семёнович у нас вёл семинары эволюционной морфологии позвоночных и зоогеографии, – подробно ответил официант.

Он ушёл готовить мне заказ, а я минут пять покопался в Сети, отыскивая информацию о профессоре. Оказалось, действительно, подсидели несчастного зоолога, спихнув с довольно хлебной должности заведующего кафедрой. И сделали это украинские националисты, хлынувшие в столицу из провинции после переворота 2014 года и устроившие там так называемые люстрации – расправы по политическим или этническим поводам.

И ведь как цинично выперли – обязали бедолагу сдавать ежегодную переаттестацию не на русском и даже не на английском, а на украинском языке. Это притом, что никто и никогда не переводил на украинский язык термины эволюционной морфологии, больше того, этих переводов не существует в принципе, потому что украинский язык – это сравнительно новый диалект.

Я обернулся к профессору в наивной надежде завязать разговор:

– Скажите, профессор, есть ли будущее у украинской науки? Как будет на украинском языке dinosaurum?

Он по-прежнему меня не слышал – сидел, подперев ладонью белое анемичное лицо, и строго хмурился, глядя на прохожих, видимо, усматривая в их передвижениях нарушения каких-то фундаментальных зоологических законов. Потом он встал, по-прежнему не обращая на меня внимания, и ушёл, слегка прихрамывая, куда-то в сторону Верховной Рады.

Девушки-редакторы, дежурившие на выпуске вечером, дважды возвращали мне этот репортаж с пометкой: «Вообще ни хрена не понятно, Игорь! Перепиши уже человеческим языком, про что там у тебя происходило».

И только к ночи, после очередной правки, я получил, наконец, радостное известие: «Ладно, мы поняли, что понятнее уже не будет, ставим как есть. Береги психику, ты нам нужен здоровым».

Глава 6

Утро началось неожиданно: в комнату постучали. Я подлетел на кровати, быстро натянул джинсы, рубашку. Мелькнуло, что нужно сбросить на заводские настройки смартфон, но потом решил, что успею – дверь в мою комнату, как ни странно, была крепкая, из цельного дерева, и сломать её было бы не просто, две-три минуты свободы она бы мне дала точно.

Стук повторился, стал более настойчивым.

– Кто там?

– Да это же я, Алёна Григорьевна. Слышала, как вы ночью кашляли. Так я принесла вам горячих сливок с гренками.

Я открыл дверь, внутренне всё ещё ожидая увидеть за широкой спиной Алёны Григорьевны силуэты в камуфляже или, хуже того, в штатском. Но за её спиной не было видно ничего, кроме облупившейся зелёной краски на неровной стене в тесном коридоре.

Алёна Григорьевна стояла передо мной по стойке смирно, наряженная в свежевыстиранную вышиванку, под которой виднелись широкие белые брюки. Типажу Оксаны из повести великого русского писателя Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» она вполне соответствовала. В качестве черевичек, правда, выступали китайские кроссовки, но образ в целом это не портило.

В руках Алёна держала поднос с двумя мисками – в одной парили горячие сливки, в другой виднелись наваленные горкой поджаристые аппетитные гренки.

– Откушайте, Игорь! Здоровья вам!

Она с поклоном протянула мне поднос, и я на автомате взял его, слегка обалдев от театральности этой сцены.

– Больше не беспокою, – сказала она, сделав потом отчётливую видимую паузу, в ожидании, что я всё же предложу ей остаться.

– Спасибо, Алёна Григорьевна!

– Ой, да можно просто Алёна! Какие наши годы, – сказала она, кокетливо склонив голову набок, и я обмер от ужаса, всерьёз предположив, что это она ко мне таким образом клеится.

Я сделал два шага назад, поставил на стол поднос и встал рядом по стойке смирно, вопросительно глядя на неё. Она всплеснула ручками:

– Вы так похожи на моего покойного мужа, полковника ВВС! Он тоже всегда демонстрировал военную выправку, даже в быту. Сейчас почти не осталось таких людей, даже среди действующих военных. Все какие-то сутулые, тощие задохлики. Ушла порода, – подытожила она горько.

Мне опять пришла в голову пошлая мысль, но Алёна вдруг поскучнела лицом и сказала, грустно глядя мне прямо в глаза:

– Больше не беспокою, кушайте, – и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Сливки оказались божественны, гренки тоже. Я выпил и съел всё без остатка, после чего сел за компьютер читать анонсы.

Самым многообещающим выглядело мероприятие с участием беженцев Донбасса – бежавших от гражданской войны жителей Донецкой и Луганской областей. Около миллиона из них подались в Россию, а ещё примерно столько же – в соседние области Украины и в Киев.

Ни в России, ни на Украине беженцам не оказывали, по их мнению, должного внимания и заботы, поэтому они довольно часто выступали с публичными акциями. Впрочем, насколько известно, главной заботой беженцев в России было получить российское гражданство. Эта процедура невероятно формализована и растянута во времени. А вот чего хотели беженцы на Украине, мне ещё предстояло узнать.

Судя по анонсу, акция была назначена возле здания Верховной Рады на два часа дня, но сидеть в хостеле до обеда я не хотел – Гоголь его знает, что ещё взбредёт в голову Алёне Григорьевне.

Поэтому я умылся сам, затем тщательно вымыл обе миски и поднос, выставил их на стол на салфетке, после чего быстро собрался и прошмыгнул по коридору на улицу не замеченным. Там светило солнце и в целом, наконец, потеплело, так что я с большим удовольствием прогуливался по Крещатику, разглядывая прохожих, когда вдруг, не доходя пары сотен метров до Рады, увидел тощего высокого юношу с красным флагом в руках.

Он стоял на крыльце магазина и с каким-то жутким, тоскливым надрывом читал стихи Маяковского, заметно сутулясь и вжимая голову в плечи, если кто-то из прохожих поворачивался к нему.

Есть ли страна, где рабочих нет,
где нет труда и капитала?!
Рабочее сердце в каждой стране
большевистская правда напитала…

Я достал камеру из пакета и начал съёмку, попутно опрашивая его. На вопрос, кто ты такой, он, резко выпрямившись во весь рост, ответил: «Я – коммунист». На лице у него были видны свежие и старые ссадины, и вообще он выглядел, как человек, которого регулярно бьют – не насмерть, а так, чтоб не отсвечивал.

Вот и сейчас на шум из магазина вышли два упитанных охранника в камуфляже.

– Ты опять сюда пришёл? Иди к Раде, там таких придурков полно!

– У Рады нацики, они сказали, что убьют, если ещё раз приду.

– А здесь мы тебя грохнем. Иди-иди отсюда, не мешай покупателям.

Охранники аккуратными, можно сказать, нежными пинками столкнули молодого человека с крыльца и остались там покурить.

Я, с камерой на плече, их тоже заинтересовал. Меня они громогласно осудили за съёмку.

– Вы же видите, человек не в себе, он дурачок. А вы снимаете. Всё вам, журналюгам, жареное подавай. А человека лечить надо, а не кино снимать!

Услышав это, юноша снова дерзко выпрямился во весь рост, поднял красное знамя повыше и принялся буквально выплёвывать стихи Маяковского в ненавистные ему лица охранников:

Не страшны никакие узы.
Эту правду не задуть, как солнце никогда
ни один не задует толстопузый!..

– Хлопец, не снимай это, будь ласков, – взмолились, глядя на меня, охранники с крыльца. – Увидит начальство где-нибудь, уволят же нас нафиг. Или ты хочешь, чтобы мы его тут прибили? Мы прибьём, нам нетрудно.

Я опустил камеру.

– Как тебя зовут, – спросил я юношу, когда он сделал паузу в своём речитативе.

– Андрей.

– А где твои товарищи? Где другие коммунисты, Андрей?

Он опустил знамя, опёрся древком на асфальт и с тяжёлым вздохом ответил с интонациями Мальчиша-Кибальчиша:

– Не осталось больше у меня товарищей. Кого забили после переворота, кто сам уехал. Говорят, осталось в Киеве подполье небольшое, но меня туда не допускают. Боятся, что хвост приведу.

– Тебя, наверное, нацики часто бьют?

– Бывает, да, – признал он неохотно.

– Так ведь забьют же однажды насмерть, – предположил я. Он снова вздохнул, но, на удивление чётко проговаривая слова, ответил:

– Всех не запугаешь! Всех не забьёшь! Рабочий класс победит!

– Так ведь ты сам видишь: всех коммунистов здесь, в Киеве, уже запугали и забили, – указал ему я на очевидный факт.

– Значит, я тоже погибну. Коммунистам не привыкать отдавать жизнь за свои идеалы…

С таким персонажем, как этот правоверный коммунист, я столкнулся впервые в жизни. То есть я, конечно, встречал идейных граждан, но вот чтоб два года с момента нацистского переворота публично высказывать то, что здесь, в Киеве, боятся проговорить шёпотом на кухне…

Такой отваги я не видел ни в одной из своих командировок по миру, включая Китай, Сомали или Венесуэлу. Это можно было бы сравнить, например, с выходом коммуниста с красным флагом к зданию рейхстага в Берлине в 1940 году. Тамошние гестаповцы, конечно, немного удивились бы, но дальше бы действовали без задержки по отработанной схеме – подвал, допрос, тюрьма, расстрел или лагерь смерти. В современном Киеве эта схема не сильно отличалась, но вот же чудо – коммунист Андрей стоял передо мной вполне себе живой, разве что слегка отбитый на голову.

– Пойдём куда-нибудь в кафе, поболтаем? – предложил ему я.

Он замешкался, и я догадался, почему.

– Не волнуйся, я угощаю.

– Мне не нужны подачки, – высокомерно ответил он, но слюну сглотнул.

– Это будет платой за интервью, обычное дело, не переживай, – успокоил его я. Он недолго раздумывал. По пути я уговорил его свернуть красный флаг и засунуть его в мой чехол со штативом.

Мы прошли метров триста в поисках подходящего заведения, пока он сам не подсказал мне место:

– Вот там хорошая столовая, дешевле, чем везде, и вкусно кормят.

Заведение оказалось без названия, но действительно популярное – нам пришлось отстоять очередь к стойке с подносами и едой, а потом очередь к кассе. Но результат был выше всяких похвал.

Первые минут десять мы оба молча и жадно ели – я никогда в жизни не пробовал такого наваристого аппетитного харчо и таких сочных пирожков с жареными потрошками, а когда перешёл к фаршированным кабачкам, просто погрузился в гастрономическую нирвану. Причём стоило мне это все меньше пяти долларов за нас обоих.

– Я, пожалуй, теперь только сюда буду обедать приходить, – начал я разговор, заметив, что Андрей доел второе блюдо.

Он кивнул, аккуратно обмакнув салфеткой тонкие губы.

– Сюда многие наши ходили. Хозяин был сочувствующий. Но после заварухи нас попросили сюда не ходить. По одному ещё можно, а чтоб собрания пролетариата проводить – уже нельзя.

Я оглядел зал. В глубине дверей, ведущих в кухню, показалось бледное округлое лицо с тревожными мелкими глазками, буравящими наш столик.

– Да, это он. Смотрит, волнуется, – не поднимая головы, сказал Андрей. – Но всё в порядке, мы же не проводим собрание, мы просто поесть пришли.

– Может, тебе уехать отсюда стоит? Ты молодой, здоровый, в любой стране нормально устроишься, – предложил я.

– Уехать – значит сдаться, – начал заводиться он, поднимая голову. – Нацики захватили власть в Германии, когда все уехали.

– Так ведь отсюда, с Украины, тоже все уехали уже – три миллиона эмигрантов за два года. С кем ты остался, никого нет уже из твоих товарищей, сам же видишь, – удивился я.

– А может, и уеду, – признал он вдруг, опустив голову. – Просто я и тут никому не нужен, а за границей – тем более. Вот приеду я к вам в Россию, и что? Будто если я у вас в России начну за коммунизм агитировать, я что, не огребу? Огребу, ещё как, видел в новостях, как у вас коммунистов метелят полицаи на демонстрациях.

Я пропустил мимо ушей очередное разоблачение себя как москаля, но за свободу слова в России вступился:

– У нас как минимум три легальные коммунистические партии действуют вообще-то. Одна, кстати, в парламенте представлена, из бюджета официально финансируется. Ходят себе на Первое мая толпами во всех городах, никто их не метелит. Метелят экстремистов всяких. А официальных коммунистов из КПРФ никто не обижает, не выдумывай.

– Да разве же это коммунисты, – горько отозвался он. – Это же типичные ревизионисты и соглашатели, капиталистические подпевалы и оппортунисты. Хуже того, они антисемиты и религиозные фанатики. Где там у них коммунизм, в каком месте?

– Тебе не угодишь. Но в любом случае нацикам в России такой воли не дают, как здесь. Националистов в России не видно и не слышно сейчас.

– Насчёт этого – согласен, нациков у вас прижали. Но ведь Путин не вечен. Что будет, когда он уйдёт? У вас тогда начнётся такая же херня, как и здесь.

– Не начнётся. Нам уезжать из страны уже некуда, так что порядок наведём по месту жительства.

– Мы вот тоже думали, что наведём порядок сами. А когда нацики начали наших людей по одному вылавливать и убивать, как-то не нашлось адекватного ответа.

Он помолчал, а потом произнёс с какой-то тёмной, искрящейся злобой:

– Нам бы нужно было тоже их убивать, понимаешь? А мы все струсили. Надо было тоже убивать! Их же было сначала немного, ну, сто, ну, двести отморозков. Надо было их просто убивать, мразей, они бы быстро кончились!

– Да вам бы полиция не позволила. Здесь только нацикам можно убивать…

– Это верно, полицаи за них, – согласился он. – У нас в итоге к маю 2014 года, ещё даже до того, как они сожгли людей в Одессе, была перебита вся верхушка. Ну, то есть, кого убили, кого искалечили, кого запугали, а кто бежал. Мы вот в Киеве тогда остались без руководства вообще…

Он снова замолчал, внимательно рассматривая свои исцарапанные руки. Я не торопил его. Больше всего мне хотелось достать сейчас камеру и снять для наших избалованных зрителей эти настоящие, живые эмоции, но было понятно, что это невозможно.

– У вас же оставались какие-то авторитетные персонажи в руководстве компартии, – сказал я осторожно.

– Да, были, конечно, разные фигуры, но они на самом деле ничего не решали. Они только ныли в президиумах, что ай-ай-ай, «наступает фашизм», «мы все как один должны остановить его». Особенно красиво это получалось у них на международных конференциях. Знаешь, как это бывает где-нибудь в Германии, в тепле и безопасности. «Европа должна вспомнить, к чему приводит поддержка фашизма», и прочее бла-бла-бла. А Европе было насрать – у неё свои задачи, и среди них нет такой задачи, как борьба с фашизмом на Украине. Европе интереснее другое. Фашисты им безразличны, больше того, фашистов они прямо поддерживают, дают им деньги, оружие, всё что угодно!

Он распалился, снова гордо поднял лохматую голову, привстал из-за стола, и на нас начали оглядываться с соседних столиков.

– Надо уходить, – быстро сказал я ему.

Он тут же встал, и мы пошли на выход. Но далеко не ушли – неподалёку от выхода нас нагнал коротенький толстенький мужик с острыми маленькими тревожными глазками на широком лоснящемся лице.

– Андрей, я же просил не устраивать здесь политических собраний, – прошипел он еле слышно, придержав Андрея под руку.

– Извини, Василий, случайно разошёлся. Так-то мы просто поесть пришли, – откликнулся Андрей, примирительно подняв тонкие руки прозрачными ладонями вверх.

– Смотри, мне неприятности не нужны, ты знаешь, – с нажимом добавил хозяин, с подозрением разглядывая меня.

– Всё было очень вкусно. Спасибо, товарищ, – сказал я ему совершенно искренне.

– «Товарищ», – передразнил он меня. – Не знаю я, какой ты мне теперь товарищ, если ты – москаль. Идите уже оба с богом, не отсвечивайте тут лишний раз.

Уже на улице, у дверей столовой, мы с Андреем попрощались. Я вернул ему флаг, он засунул его под мышку и быстро ушёл, повернув в ближайший переулок.

Я не успел попросить его о контакте, но потом подумал, что, может, и правильно – часто такие безумные активисты являются агентами политической полиции. Он бы сдал меня в тот же день, а мне это надо? Меньше контактов, спокойнее спишь.

С другой стороны, интервью с реальным коммунистическим подпольем – это была бы очень крутая журналистская удача. Хотя Андрей же сам признавал, что до подполья его не допускают – значит, не доверяют. И тому, видно, есть причины.

Я брёл по улице, размышляя о превратностях коммунистической идеи в странах бывшего СССР. Поразительно, конечно, с какой быстрой готовностью бывшие коммунисты превратились в настоящих капиталистов, какими их раньше изображали на карикатурах или в советских художественных произведениях. Стали беспринципными, жадными, наглыми. И как же быстро вместе с коммунизмом бывший СССР покинул интернационализм – особенно в азиатских республиках. И как странно, что национализм в самых гнусных его формах предпочли не заметить в цивилизованной Европе – ни откровенный апартеид русскоязычного населения в Латвии и Эстонии, ни военизированные отряды штурмовиков на Украине с их точным копированием нацистской символики, слоганов и прочего ксенофобского антуража.

Неожиданно для себя я добрёл до здания парламента, где уже началась акция переселенцев из замученного гражданской войной Донбасса. Несколько десятков человек стояли вдоль ограждений, держали в руках самодельные плакаты и как-то на редкость робко скандировали: «Украина – общий дом, почему я стал бомжом?» Особенно старался мальчишка лет десяти, да и остальные дети были намного активнее взрослых.

Когда я достал камеру, энтузиазм взрослых переселенцев совсем сошёл на нет. Они внезапно замолкали, опускали глаза, отступали из шеренги в сторону, прикрывая лица, но не осмеливаясь делать мне замечания за съёмку в упор.

Через минуту мне стала понятна причина этой робости – рядом с шеренгой переселенцев стояли несколько наци, штурмовиков в камуфляже. Они громко выговаривали этим людям на украинском языке, что им не следовало бежать из Донбасса, а надо было брать в руки оружие и убивать сепаратистов.

Рядом были припаркованы армейские грузовики, и солдаты оттуда внимательно наблюдали за акцией.

Я записал на видео короткий комментарий у молодой пары, бежавшей из Пéсков – посёлка, в котором наступающие на Донецк подразделения армии Украины и батальоны националистов разместили тяжёлую артиллерию. Именно оттуда артиллеристы Вооружённых сил Украины (ВСУ) из дальнобойных гаубиц обстреливали Донецк, лупя стокилограммовыми снарядами прямо по жилым кварталам миллионного города. Естественно, что «сепаратисты» пытались отбить посёлок и выбить гаубичные батареи, размещённые в Песках.

Результатом этих боев стали разрушенные дома тысяч местных жителей.

Катя и Александр бежали из Песков сначала в Краматорск, потом в Харьков, потом в Киев. И всюду им прямо говорили, что государство не обязано им помогать.

На камеру Катя мне сказала всё довольно аккуратно, а вот когда я камеру убрал, выговорилась от души:

– Мы же с вами понимаем, кто начал эту войну. Это же регулярная армия Киева пришла к нам в Донецкую область, причём вместе с нациками явилась. То есть они пришли нас истреблять за то, что мы не кричим «слава нации, москаляку на гиляку» с утра до вечера. Они нам там всё разрушили, а теперь говорят: мы тут ни при чём, это всё Россия. Это что – Россия нас расстреливала? Нет, мы всё отлично видели – кто, куда, из чего и когда стрелял.

Я, конечно, спросил их, почему они бежали в Киев, а не в Москву. Катя ответила:

– Я любила свою страну, пока моя страна не сошла с ума. Но жить я всё равно хочу на Украине. А Москва для меня слишком большой город, там легко потеряться, я этого боюсь. Надеюсь, у нас этот дурдом однажды закончится, и мы вернёмся домой.

Александр на этих словах покачал головой и заявил, что «этот дурдом не закончится уже никогда».

– Надо уезжать отсюда, я жене это давно говорю. Думаю, нам надо рвануть в Германию. Выучим язык, будем работать, не важно, кем и где. Хуже, чем здесь, всё равно уже не будет.

Я совершенно искренне пожелал удачи этим ребятам, а они очень настойчиво попросили меня не включать их откровения в репортаж.

– Нам нужно время, чтобы уехать, понимаете? Нацики даже здесь покоя не дают, сами видите.

Впрочем, неожиданно нашлись переселенцы посмелее. Многие вдруг говорили о том, что раз Порошенко подписал Минские соглашения, он должен признать русские республики и прекратить боевые действия.

– Закон о компенсациях за разрушенный дом есть, но он не работает. По закону мы все имеем право на компенсацию, если жилище разрушено нашей армией в ходе АТО. Но этот закон не действует – доказать, что твой дом разрушен армией, невозможно. И процедура выдачи компенсаций не прописана, – внятно разъяснил мне проблему один из этих бедолаг.

Другие взахлёб пересказывали слухи о том, как в Донбассе «сепаратисты» на российские деньги помогают восстанавливать дома.

– На Донбассе у сепаратистов жильё восстанавливают, завозят стройматериалы и ещё помогают с ремонтом. Мне фото показывали соседи по улице. Деньги из России на восстановление дают!

– Ну, это могут врать специально, сомнительно всё это.

– Чушь, ничего там не восстановят уже никогда, валить надо отсюда. В Германию, Польшу, Чехословакию, куда угодно.

– Сейчас «Минск-2» подписали, федерализацию! Получается, что не было смысла вообще воевать. Зачем вся эта заваруха тогда была нужна? Они сейчас говорят – вот тебе 400 гривен, сними на них жилье. Вы мне дом разрушили, вы мне его и постройте заново, козлы!

Один рослый, крепко сбитый мужик лет сорока, не пугаясь стоящих рядом нациков, вдруг прямо мне сказал, что думает и про правительство, и про войну, и про националистов, развязавших гражданскую войну.

А закончил он прямо как на трибуне, резкими громкими лозунгами.

– Мрази все. Нацисты тоже мрази! И пусть мне кто-то из них скажет, что они не мрази! – подняв огромные кулачищи к небу, грозно закричал он.

На него смотрели со страхом и восхищением.

– Эй, ты! Ты, да, я тебе говорю! Ты сам мразь! Сепарская мразь, что ты тут скулишь, скотина, по морде давно не получал? – раздался звонкий юный голос со стороны штурмовиков, и я автоматически поднял камеру на плечо, ожидая снять яростную драку или жестокую расправу, кому как повезёт.

Но ничего не случилось вообще. Рослый крепкий мужик опустил голову и попятился куда-то в сторону, остальные переселенцы тоже вдруг смолкли, беспокойно поглядывая по сторонам.

Глава 7

Теоретически по выходным я мог особо не надрываться – редакции, как правило, хватало какой-нибудь небольшой новости с парой фотографий. Но в эту субботу украинский сегмент интернета взорвался с самого утра: «Третий майдан!», «Новая революция!», «Восстание в Киеве!». Заголовки будоражили воображение.

Обнаружив эту истерику за утренним просмотром анонсов, я с сожалением отставил горячие сливки с гренками, схватил камеру, пронёсся по коридору под изумлённым взглядом Алёны Григорьевны и в буквальном смысле побежал на Крещатик.

Пока я нёсся, мне успел дважды позвонить директор с гневными вопросами: где материал и почему я, ленивая скотина, ещё не на месте событий.

Увы, на Майдане ничего особенного не происходило. Ну да, вместо трёх обычных палаток с пикетчиками там их стояло пять штук. Ну, сцена на площадке под стелой была украшена немного большим количеством плакатов, чем обычно. Ну, на Крещатике прибавилось количество героев Восточного фронта. Но в целом это никак не выбивалось за границы повседневной суеты Майдана.

Я сделал несколько фотографий смартфоном, переслал их в редакцию, потом позвонил девчонкам на выпуск и отдиктовался небольшой новостью. Писать большой материал было явно не о чем.

В ответ в третий раз позвонил директор.

– Почему в украинских СМИ истерика, а у нас на сайте – тишина? У тебя там революция или концерт самодеятельности?

– Да нет тут никакой революции, – оправдывался я. – Или мне надо тут все лично возглавить, чтобы что-то у них завертелось?

– Ищи организаторов, делай с ними большое интервью. Никто у нас здесь не может понять, кто это такие. Сделай так, чтоб мы были первыми. Не спи, иди работай.

Я вернулся к подножию стелы, вокруг которой стояли палатки, и начал искать лидеров намечающихся беспорядков. Но никто из праздношатающихся вокруг людей не выглядел руководителем. Все они охотно отвечали мне, что начальство где-то рядом, стоит лишь как следует поискать, но не давали никаких примет или контактов этого самого начальства.

Я засунул голову в ближайшую палатку. Там, прямо на грязном полу, валялись новенькие спальные мешки, коробки с консервами, какая-то пёстрая литература, наваленная кучей, и листовки в пачках.

На одной из пачек с листовками сидел уже известный мне киевский зоолог, профессор Степан Гопала из института Шмальгаузена, и говорил на чистом русском языке, обращаясь к коробке консервов:

– …в животном мире Украины, как и в политике, в реальности никакого выбора у самки нет, как нет и политической свободы на Украине. Энтомологи неоднократно наблюдали, как самки чешуекрылых давали оплодотворить себя нескольким самцам, не осмеливаясь отталкивать никого из них, как не отталкивают политики самых разных спонсоров, не рискуя отказать никому, просто из элементарного чувства самосохранения. У ночных бабочек также было замечено, как самка сидела абсолютно безучастно, пока вокруг неё летало много самцов. Когда же один, наконец, опускался к самке, остальные исчезали, как исчезает иллюзия свободы после прихода к власти даже самых оголтелых либералов…

– Господин Гопала! Я – журналист. Не расскажете нашим читателям о социал-дарвинизме в украинской политике? Пожалуйста!

Авторитетный учёный повернулся ко мне, свет из тамбура палатки осветил бледное лицо. Мне показалось, что он усмехнулся тонкими бесцветными губами, и даже подмигнул мне.

– Примечательно, что в мире людей иллюзий не меньше, чем в мире насекомых. Женщины в мире людей, как правило, отказывают духовным или физическим уродам – самцам, так же поступают и самки насекомых. Хотя большое значение в человеческом обществе имеют деньги, наследство, родство, но многочисленные примеры из животного и политического мира свидетельствуют о том, что выбор все равно всегда делает самец, даже если он духовный или моральный урод, как и большинство украинских политиков, – сообщил мне профессор довольно бодрым голосом, но потом вдруг затих.

Я постоял ещё с минуту в неудобной позе, просунувшись в палатку наполовину. Всемирно известный учёный молчал, тупо глядя перед собой, в пирамиду коробок с консервами. Через несколько минут мне стало скучно, затекли ноги, и я выбрался наружу.

Там ничего принципиально не изменилось. По-прежнему вокруг с деловым видом энергично бегали мужики в камуфляже с разным необычным хламом в руках, а на лавочках или даже прямо на тротуарной плитке сидели и призывно щурились местные дамы в мехах или синтепоновых куртках. Я стеснительно отводил от них взгляд.

Потом мне стало очевидно, что с таким настроем интересный репортаж я сегодня не сниму. Тогда я отважно сунулся в самую большую палатку на Майдане.

Внутри там оказалось практически пусто. Лишь в самом тёмном её углу, метрах в пяти от входа, храпел рослый бородатый мужик в камуфляже. От этого мужика даже на таком расстоянии отчётливо разило перегаром, и я разочарованно выбрался наружу.

Возле знаменитой стелы Майдана широким полукругом были расставлены скамейки. Я сел на одну из них. Вокруг по-прежнему происходила некая суета – кто-то тащил покрышки, кто-то нёс доску. Несколько человек рядом клеили огромный транспарант на боковую стенку стелы. На транспаранте было написано: «Смерть ворогам!», а чуть ниже: «Импичмент!».

Но все это выглядело как-то не по-настоящему, очень театрально. Стороннему наблюдателю могло показаться, что эти люди вокруг не шины, пачки и доски таскают, а декорации к фильму под названием «Третий Майдан». Участникам представления это всё было неинтересно, я это чувствовал буквально своей кожей, а также матрицей своей видеокамеры.

Спокойно посидеть на скамейке мне не удалось.

– Почему тут сидим? – вдруг услышал я возмущённый голос за спиной. – Никто тут не сидит! Революция сама себя не сделает! Нужно работать!

Я повернулся посмотреть, кто же это такой тут командует. Командовал невзрачный, стриженный под горшок мужичок в демисезонной кургузой синей курточке. Он строго смотрел на меня и указывал куда-то в сторону Крещатика:

– Там две машины пришли, нужно разгрузить. Бочки, дрова, продукты, листовки.

– Я – журналист. И за вас вашу революцию делать не буду, – ответил ему я максимально злобно, внезапно представив на его месте директора агентства.

Потом до меня дошло, что мужичок, видимо, и есть один из руководителей таинственного «Третьего Майдана», и я спросил его об этом.

От вопроса он отмахнулся:

– Нет у нас руководителей – руководитель революции у нас народ.

– Неизвестные отцы? Понимаю.

Я вытащил камеру из пакета и тут же включил её, забросив на плечо:

– Пару слов для болгарского радио скажите. Какие цели вы ставите, кого представляете, кто у вас союзник, кто враг?

Мужик приосанился, одёрнул потёртую курточку и всерьёз начал зачитывать мне официальную речь на украинском языке. Я уловил слова «враги», «народ», «власть» и «революция».

– Скажите хоть пару слов на русском, я мову не разумею, – взмолился я.

– А вот это плохо. Потому что эта, Третья революция, будет национальной, украинской. И русскому языку здесь не будет места, как не будет места всему москальскому, жидовскому и американскому, – сообщил он мне, что интересно, по-русски, сурово сдвинув жиденькие брови.

Потом он пошёл к машинам командовать разгрузкой, а я остался сидеть на лавочке, размышляя, почему все эти деятели не вызывают у меня ни малейшего интереса или, тем более, серьёзного к себе отношения.

Я немного поснимал ещё суеты на Майдане, а потом в четвёртый раз позвонил директор, и я бегом отправился искать ближайший «Макдоналдс», чтобы срочно отправить видео и текст через халявный макдаковский вайфай.

Вернувшись на Майдан, я заметил, как резко вдруг выросла в размерах толпа на площади. Вокруг палаток уже стояли плотные шеренги из дрищеватых юношей в балаклавах, а над палатками развевались флаги Украины, «Свободы», «Правого сектора» и ещё каких-то не известных мне националистических объединений. Кроме того, людей в камуфляже слегка разбавили граждане в вышиванках, нацепленных зачастую поверх курток.

Вокруг одной из палаток люди в национальных костюмах всерьёз водили хоровод, распевая что-то мелодичное, но очень грустное. Рядом бренчал на гуслях мужик в странном красном балахоне, похожем на костюм палача из театральной постановки про Средние века.

– Эй, приятель, как жизнь?

Я повернулся. Перед мной стояла Дина в своей форменной сине-белой курточке с логотипами Deutsche Welle на всех возможных местах. Она была одна, без привычного оператора Олексия рядом.

– Привет, Дина. Жизнь кипит, видишь, Третий Майдан собирается, – показал я вокруг.

Она ухмыльнулась, проводила равнодушным взглядом очередного строителя баррикад с жёрдочкой на плече, потом повернулась ко мне.

– Мы это не снимаем. Нам это не интересно. Видно же, что постановка.

– Можно подумать, предыдущие майданы начинались иначе, – попробовал вызвать её на спор я. Но она не завелась. Ей всё это было скучно.

– Не знаю, может быть. Но нам сказано сюда не лезть. И ребятам из BBC тоже так сказали. Странно, что твои болгары тебе это заказали, – сказала она, с видимым удивлением глядя мне прямо в лицо, как будто ей внезапно стало все ясно про мою гнусную москальскую сущность.

Я напрягся, отвёл глаза и осторожно объяснился:

– Я сам сюда пришёл, болгары мне это не заказывали. Мало ли что тут случится, продам тогда видос кому-нибудь.

Она понимающе кивнула:

– Ага, понятно. Ловишь, значит, удачу за хвост. Кстати, можно будет русским это продать. Но расслабься, тут ничего такого не случится. Они потусят с недельку и уберутся сами. Вот увидишь.

– А кто это такие, у вас там, в европах, не говорят?

Она пожала остренькими плечиками:

– Нацики какие-то, но совсем уже доморощенные, посконные. Им не нравится Европейский союз, их бесят евреи, капитализм, ну и прочее подобное им тоже не нравится.

– Поэтому шансов победить у них нет? – догадался я. – Им не принесут печенек из Европейского союза?

– Этим – точно не принесут. Скорее, пришлют пару грузовиков национальной гвардии, вполне достаточно будет для разгона. И никто в ЕС по этому поводу не пикнет, как ты, наверное, догадываешься.

Тем временем к нам приблизился хоровод вышиванок, вовлекающий в себя всё новых участников. Добродушная с виду тётенька осторожно попыталась взять Дину за рукав, но Дина резко вырвала руку и с неожиданно брезгливым выражением на хорошенькой мордочке отскочила от тётки ко мне за спину.

– Мы сегодня не танцуем, – объяснил я тётеньке, грозно подняв перед ней руки, как медведь, и тётя, нисколько не обидевшись, поскакала себя дальше в толпу за следующими жертвами.

– Не любишь танцы народов мира? – бросил я вопрос за спину.

– Ненавижу. Вообще вымораживает меня от всего такого, национального, – созналась Дина оттуда, из-за моей спины. – Гусли эти сраные, костюмы дебильные, лица даунов, – с неожиданной и страстной ненавистью заявила она.

Я повернулся посмотреть на её лицо. Оно выглядело соответственно – с таким выражением либо убивают людей, либо едят пауков, а то и женятся на нелюбимых.

– Тебя что, в детстве содержали в танцевальном народном приюте имени Леси Украинки? Откуда такие эмоции? – удивился я.

– Просто не люблю, – явно соврала она, не вдаваясь в объяснения.

– Ты водку пьёшь? – вдруг спросила она меня заинтересованно.

Я посмотрел на часы.

– Так рано – нет. После шести нормально будет. Сейчас рано ещё. Не полезет, понимаешь. Извини.

– Ну, тогда я пошла.

Она сделала пару шагов, потом повернулась, бросила с усмешкой, как подачку:

– Бесплатный совет. Ночью здесь будет интересней, чем днём.

Я благодарно поклонился ей в пояс, она хмыкнула и ушла в сторону Крещатика.

Я решил последовать совету и тоже ушёл с площади Независимости в хостел, где проспал часов до девяти вечера. Затем тщательно изучил содержимое своих карманов и выложил оттуда всё, включая телефон и документы. Взял только камеру, предварительно зачищенную от старых съёмок, и запасной аккумулятор.

Если я верно понял Дину, сегодня ночью этот самый Третий Майдан должны были разогнать. Поэтому давать в руки местному гестапо лишние улики мне совсем не хотелось.

Вечерний Крещатик сиял витринами и новыми фонарями, поставленными совсем недавно вместо разбитых два года назад во время путча. Но вот на Майдане фонари были выключены – видимо, чтобы не создавать демонстрантам дополнительных удобств. Впрочем, активисты и не нуждались в милостях от городской администрации – повсюду на площади тарахтели генераторы, дававшие ток десяткам мощных прожекторов.

Кроме того, по площади были расставлены бочки, в которых жгли дрова. Ещё играла музыка – какой-то боевой украинский шансон. Во всяком случае, я разобрал слова «война», «стрелять», «москаль» и «смерть», что как бы намекало.

Непосредственно перед площадью стояла жидкая цепочка демонстрантов, из которой меня неожиданно строго окликнули:

– Це кто таков?

– Це пресса, – отозвался я аутентично, заодно помахав камерой у них перед носом.

– Проходи, – согласились со мной силуэты в сумраке, и я прошёл.

Зашёл я очень вовремя – среди тарахтения генераторов вдруг послышались звуки совсем других движков, помощнее, и на площадь заехали три тентованных грузовика. Машины встали неподалёку от стелы, не глуша двигатели.

Фары грузовиков были направлены на лагерь бунтовщиков, и в их свете стало видно мелькание десятков силуэтов в форме с дубинками в руках.

– А-а-а! – грозно отозвалась на это невидимая мне толком толпа.

– Граждане митингующие, просьба очистить территорию! – раздалось из темноты не менее грозное в мегафон сначала по-украински, затем по-русски.

– А вот хрен тебе!

– Это кто там гавкает!

– Слава Украине!

– Киев, вставай!

– Смерть ворогам!

Я поднял камеру, включил её и понял, что она не пишет – экран не реагировал на мои истеричные нажатия на кнопку «запись». В этот момент солдаты национальной гвардии пошли в атаку, начав разбирать ближайшую к себе палатку. Из палатки, громко и грязно матерясь, внезапно полезли здоровенные, пьяные и злые мужики. В свете фар грузовиков было видно, что у мужиков в руках тоже есть дубинки, а также что-то ещё – мне вот показалось, что даже палицы или какое-то аналогичное средневековое оружие. Началось рукопашное сражение, на которое я мог лишь смотреть и материться не менее экспрессивно, чем его участники.

Неподалёку нашлась пустая скамейка, и я сел на неё, изучая настройки камеры. Почему она не пишет, я так и не понял, зато понял, что сегодня зачистить майдан у власти не получится – в атаку на солдат вдруг пошли какие-то несметные силы, отсиживавшиеся до того то ли в палатках, то ли в кафетериях неподалёку.

Армейские грузовики эта толпа вынесла за пределы площади буквально на руках, а солдат аккуратными, но действенными оплеухами отогнала ещё дальше, куда-то в проулки, после чего некогда грозный голос в мегафоне сменил тональность и начал примирительно предлагать договариваться и хотя бы не жечь костры на площади.

– Граждане митингующие, мы же договаривались с вашим руководством – соблюдать общественный порядок, не жечь костры, не подвергать опасности общественные здания…

– С жинкой своей договариваться будешь, чтоб она тебе минет почаще делала, – весело кричали ему в ответ.

Очень скоро вокруг меня бурлила толпа в две-три тысячи энергичных, крепких спортивных мужчин, и это производило сильное впечатление – во всяком случае, я бы на месте военных не рискнул атаковать такую толпу без трёхкратного перевеса.

А ещё через полчаса эта энергичная толпа куда-то схлынула, оставив после себя послегрозовое ощущение: стихия ушла, но ещё погромыхивает в небесах гром, намекая, что всегда может вернуться и повторить.

Впрочем, перед сценой народ толпился в прежнем количестве, и я пошёл туда, на ходу разглядывая экран камеры в тщетных попытках понять, почему она не работает.

В толпе уже не было видно спортсменов, а взгляд натыкался всё больше на пузатых мужичков в камуфляже или на каких-то вздорных хипстеров в кожанках и галифе, похожих на «красных» или «белых» персонажей художественных фильмов про гражданскую войну в России в прошлом веке. Отличали от прототипов их только балаклавы – сто лет назад лица было прятать ещё не принято, все мерзости делались глаза в глаза и от души.

В этой красочной толпе громко и на разные голоса поносили жидов, москалей и американцев. А за сценой я отчётливо слышал, как кого-то жестоко били. То есть били без шуток – задавались какие-то резкие вопросы, потом следовали звучные удары и ясно слышимые ответные вопли избиваемого:

– Я не москаль, вы меня спутали! Я не москаль, вы меня спутали!

Тем временем на сцену вышел знакомый мне мужик в кургузой синей курточке, один из неизвестных отцов. Он взял микрофон и, кивая за сцену, откуда по-прежнему доносились страшные вопли, сообщил собравшимся:

– Среди нас есть ещё один москальский агент.

Толпа забурлила, зашевелилась, вспыхнула огоньками сигарет.

– Где, кто?

– Вот он, – заявил все тот же мужик и ткнул микрофоном прямо в меня.

Я обмер, осторожно оглядываясь вокруг. В ночном сумраке видно было плохо, но я всё же разглядел, как ко мне, протискиваясь сразу с двух направлений, двигаются патрули из хипстеров, с дубинами и в балаклавах.

Бросить камеру и бежать было чисто инстинктивным желанием, но я его подавил. Не могут же эти питекантропы забить болгарского журналиста прямо на центральной площади своей столицы. Русского – могут, это уже ясно, но болгарского нельзя, ЕС ведь не одобрит.

Главное – не признаваться, кто я такой. Я – болгарский журналист. Болгарских журналистов убивать нельзя.

– Вот он, скотина, берите его! – снова начал тыкать микрофоном в меня мужик со сцены, и я всё же переложил камеру в правую руку, чтобы успеть поработать удобной левой, если будут убивать по-настоящему.

– А-а-а, сволочи, уберите руки! – заверещал кто-то позади меня.

Я обернулся и посмотрел, как принимают под руки пожилого толстенького громадянина в вышиванке, надетой поверх плаща.

– Этот москальский агент говорил тут только что, что нам надобно сжигать жидов, а не москалей. Он говорил, что надо сжечь сначала посольство Израиля, а потом уже москальское. Он – провокатор! Он – москальский агент! – объяснил со сцены диспозицию неизвестный отец.

Москальского агента стали воспитывать прямо на месте, и я отошёл в сторонку, чтобы не прилетело и мне по ошибке. Но мне всё-таки прилетело – точнее, не мне, а камере. Я сумел удержать её в руках, но удар получился неслабый, погнули штангу микрофона.

– Прощу прощения, пан журналист, случайно вышло, – оправдался ближайший ко мне хипстер, молотя худосочными ручками по упитанному москальскому агенту.

Агент прикрывал голову от ударов, но отважно гнул свою линию:

– Жечь жидов сначала надобно! А вы сами агенты Кремля, если не понимаете главного!

Голос из толпы рядом со мной неожиданно громко согласился:

– Этих тоже надо жечь, верно он говорит, да! Но сначала жечь всё же москалей. А если сейчас начать с жидов, что скажет Америка с Европой?

Я отошёл ещё дальше в сторону, сосредоточившись на камере. А она вдруг заработала. Ей, видимо, тоже не хватало хорошего пинка от прогрессивных европейских революционеров.

Я включил камеру и поднял её на плечо. Москальского агента увели куда-то за оцепление сцены, и туда я идти не рискнул. Зато на сцену стали выходить совершенно отвязные фрики.

Седой дедушка в неизбывной для Киева камуфляжной куртке, но также с огромным золочёным крестом в руках, долго взбирался на сцену, используя крест как посох, а когда, наконец, взобрался, заорал вдруг без микрофона так громко, что я вздрогнул и сам едва не перекрестился, хоть и атеист.

– Наше правительство по телевизору говорит по-русски! Это предательство! Нужно немедленно запретить русский язык на телевидении, в кино, везде! Украинцы должны быть хозяевами, господами в своей стране!

Толпа радостно взвыла, заголосила:

– Так! Тут господар украинец!

– Москаляку на гиляку!

– Тут говорити треба по-украински.

– По-российски говорят лише окупанти!

Одновременно с этим народным подъёмом внезапно начались танцы – на сцене и рядом с ней организаторы снова начали водить хороводы из каких-то усталых бабушек и пузатых дяденек. Что бабушки, что дяденьки хороводили ровно так, как это делают дети в детском саду под присмотром воспитателей – и топочут вроде энергично, и подпрыгивают, где надо, и даже смело подпевают фонограмме, – но делают всё это без должного уважения к историческому моменту. Всё ж таки Третий Майдан, Революция Достоинства, вот это всё.

Впрочем, длилось недолго – минут через двадцать бабушки с дедушками организованно построились и молчаливой зловещей колонной двинулись к огромному блестящему чёрному автобусу, вставшему, в нарушение всех возможных правил, прямо посреди пешеходной зоны площади Независимости. Там началась какая-то привычная и постыдная для Киева суета со списками, фамилиями и купюрами, но я не стал это снимать, потому что рядом с автобусом стояло около десятка штурмовиков, и все они смотрели в мою сторону.

Я уже собрался уходить в хостел, когда на сцене появился мой герой – недобитый москальский агент в вышиванке поверх плаща. Даже в неверном свете прожекторов на его лице был различим огромный синяк под левым глазом. Ещё были видны пятна грязи на плаще и штанах. Похоже, досталось гражданину от патриотов серьёзно.

Но никакой переоценки ценностей со сцены не прозвучало. Пожилой громадянин с удивительным упрямством на круглом простодушном лице заявил всем нам, что он вовсе не сломлен и готов защищать свои европейские ценности так же решительно, как и до избиения патриотами Украины.

– Я был самым активным участником всех предыдущих майданов, которые победили именно благодаря таким, как я!

Толпа ахнула и развернулась к сцене, изучая синяки на лице и отпечатки подошв на одежде оратора.

– Я не агент Москвы! Агенты Москвы – вон там, в Верховной Раде! Они нас скоро сожрут, если мы будем молчать. Ещё раз скажу вам, кто у нас враги и воры, и кто виноват. Виноваты жиды, которые вошли в Раду и душат нас! Их надо сжигать первыми!

Из толпы раздались отдельные жидкие хлопки и крики: «Правильно!»

– Кто у нас главный враг? Жиды! И это надо прямо говорить! И нечего нам тут рассказывать про агентов Москвы! Меня тут на Майдане каждый третий знает! Я не боюсь говорить правду! Хоть бейте, хоть убейте – жидов надо жечь! А будете мешать народу, выкинем как собак, под зад ногой! Мы тоже евроинтеграторы, они нам помогают, поэтому мы победим! – заявил он под бурные аплодисменты.

Я пробился поближе к сцене. Мне очень хотелось задать этому питекантропу несколько уточняющих вопросов, но к нему, как оказалось, было не подойти – вокруг собралась целая толпа апологетов, и все они выпрашивали у него автографы, как у голливудской кинозвезды.

Круглое лицо громадянина светилось от счастья, синяк под глазом подсвечивал синим. Ручку евроинтегратору дали, но он никак не мог сосредоточиться на подписании листовок и кепок, а всё кричал и кричал в микрофоны, которые ему услужливо подсовывали организаторы акции:

– Так победим! Жидов жечь! Потом москалей! Слава Украине! Смерть ворогам! Так?

– Так! – отвечала жутким рёвом толпа.

Потом раздался звон битого стекла. Голоса вокруг запели какую-то маршевую песню, и снова зазвенело разбитое стекло на улице рядом. Из центра площади в сотый раз донеслось: «Слава Украине!» Кого-то громко тошнило прямо возле сцены.

Я выключил камеру и, сам не ожидая от себя, вдруг крикнул:

– Всем спасибо, все свободны!

Эта известная цитата из известного в России и, разумеется, на Украине тоже, анекдота произвела удивительное действие – все вокруг на Майдане на минуту затихли. Но потом, конечно, снова разорались.

Когда я уже уходил с площади, услышал голоса за спиной:

– Я его не знаю, ты расскажи.

– Ну, хорошо. Значит, представь себе… Серое, промозглое, дождливое, слякотное, холодное, раннее майское утро. Центральная площадь концлагеря «Освенцим». Всех заключённых, как водится, пригнали, построили, пересчитали. По традиции каждого десятого расстреляли. Потом тишина. Дождь. Слякоть. Выходит на трибуну начальник концлагеря, подходит к микрофону. Медленно снимает фуражку, мнёт её в руках: «Такое дело, мужики! Даже не знаю, как сказать. Такое дело, господа европейцы… Война, в общем, вчера закончилась! Так что, всем спасибо, все свободны!»

Глава 8

Мне предстояла вторая бессонная ночь. Накануне, днём в воскресенье, поспать тоже не удалось – неожиданно разболелся зуб, и до меня дошло, что настало время выполнять обещание, данное доброму украинскому пограничнику в Жулянах.

Алёна Григорьевна любезно подсказала, где расположена ближайшая платная стоматологическая поликлиника, и я явился туда с опухшей щекой и надеждой во взоре.

– Будем резать, не дожидаясь перитонита, – радостно прокомментировал мой внешний вид местный хирург, узнав, что я платёжеспособен. А когда он услышал, что я готов оплатить наличными протезирование двух ранее погибших зубов и протезирование удаляемого сейчас, он обрадовался так, будто киевское «Динамо» выиграло у московского.

– Сейчас проведём калькуляцию, не волнуйтесь, у нас всё будет точно, как в аптеке, – услышал я перед тем, как упасть в наркозный сон.

В хостел я вернулся к вечеру, выпотрошенный и морально, и физически, причём физически в двух местах кряду – в кошельке и в ротовой полости. Утешало одно – стоимость подобного лечения в Петербурге, действительно, превышала киевскую раза в два с половиной.

Алёна Григорьевна, увидев мою распухшую теперь уже во всех местах физиономию, опять всплёскивала ручками и бегала по хостелу с топлёными сливками, как с каким-то волшебным эликсиром, но у меня уже не было сил сопротивляться.

И вот когда я блаженно умирал на кровати под волшебное щебетание хозяйки и местного телеканала, раздался телефонный звонок, и директор агентства своим фирменным скучным голосом спросил:

– Палыч, ты там совсем обалдел уже в своём безделье? Какие-то сраные революционеры на Майдане целый отель уже захватили, а мы это узнаем от РИА «Новости»?! На хрена тогда ты нам нужен там, в Киеве?! Я не уверен, что тебя ждёт премия по итогам этого месяца. Больше того, я не уверен, что нам не придётся посылать в Киев более подвижного корреспондента.

Я, конечно, тут же встал и пошёл на свою Голгофу, не забыв прихватить камеру в пакетике.

Над площадью смеркалось, народу было совсем уже немного, и я в панике, потеряв всякую осторожность, просто ходил уже и напрямую, по-москальски, спрашивал:

– Шановни, где тут у вас отель захватили, покажите мне скорее.

Впрочем, спрашивал – это было сильно сказано. Я, скорее, мычал про это. Шановни в ответ по большей части отпрыгивали в сторону, подальше от моей опухшей физиономии, многие при этом крестились, а атеисты указывали куда-то в сторону сгоревшего два года назад в ходе переворота и так и не восстановленного Дома профсоюзов.

В итоге милая барышня, раздававшая у стелы листовки за всё хорошее против всего плохого, довела меня до угла площади, показала оттуда на серое здание с золотыми вывесками и тут же сделала мне ручкой.

– Дальше вы сами, будь ласковы. Там какие-то мутные типы тусуются, мне туда идти совсем не хочется…

Я дошёл до отеля, возле которого на самом деле бродило множество мутных типов, все как один в камуфляже, и при этом с оружием – были видны пистолеты в кобуре на поясе у многих и даже укороченные версии «Сайги» за плечами у некоторых. На меня и мою видеокамеру эти люди внимания не обращали или делали вид, что я им не интересен.

Я спокойно прошёл через распахнутые стеклянные двери в холл отеля и уткнулся в ещё одну большую группу вооружённых мужчин в камуфляже. Они стояли плотной стеной напротив жидкой шеренги полицейских и беседовали о своём революционном праве на оккупацию частной собственности.

– Когда революции в 2014 году понадобилась гостиница «Украина», революционные силы её просто заняли, и полицию никто не спрашивал…

– Сейчас ситуация другая, майдан закончился, надо порядок наводить, анархия погубит государство, – полицейский, усатый седой майор в форме старого образца, говорил подчёркнуто мягко, как говорят с детьми, когда не хотят скандала, а хотят убедить их прекратить делать глупости и слушаться взрослых.

Я поднял камеру на плечо и включил запись. На меня покосились и боевики, и полицейские, но никто из них не высказал вслух своего неудовольствия – все были заняты беседой.

– …Майдан не закончился! Как жировали барыги, так и жируют! Мы на Восточном фронте кровь проливаем в боях с русскими, а вы тут в тылу, в тепле, в безопасности, развлекаетесь за наш счёт! – эту фразу простонал худой боевик с нервным, дёрганым лицом. Он и сам весь как-то нервно дёргался – переступал ногами на месте, хватался за кобуру. Так ведут себя наркоманы или психопаты.

Майор брезгливо поморщился, глядя в его сторону, но ровным тихим голосом ответил:

– У полиции задачи в Киеве тоже непростые. Преступность выросла, нам надо защищать людей. А вы заняли два этажа отеля да ещё ресторан. Владельцы несут убытки, так нельзя.

– Да владельцы за нас! Что вы тут придумали, пан полицейский! Хлопцы, а ну, давайте сюда этих владельцев, пусть сами расскажут!

После минутной возни в центр холла вытолкали испуганного администратора в светло-сером костюме-тройке, белоснежной рубашке и начищенных до блеска туфлях.

– Говори, за нас ты или за кого? Ты вообще за революцию или за барыг с Банковой?

– Я, собственно, конечно, за революцию. Но вы и нас поймите – постояльцы съезжают, в ресторане даже уборку произвести не можем, вооружённые люди спят прямо на полу, в туалетах грязно…

– Пристрелю суку! – нервный боевик с отчётливым щелчком вскрыл кобуру и выудил оттуда огромный пистолет, что-то вроде Desert Eagle. Ну, или может, пистолет Стечкина – я в них не очень разбираюсь.

Майор полиции неуловимо резким и точным движением прихватил наркомана одной рукой за худосочную шею, а другой так же ловко и уверенно выдернул из его руки пистолет.

– Ну, мы же договаривались, господа революционеры, не делать резких движений, – сказал нам всем майор с немного наигранным возмущением. Он вынул из пистолета магазин и принялся неспешно выщёлкивать оттуда патроны прямо на грязный кафельный пол отеля.

В холле отеля оказалась отличная акустика – я с удовольствием поработал камерой, присев на пол и снимая оттуда, как на полу звонко скачут патроны калибра девять миллиметров и как на это смотрят люди вокруг.

Люди вокруг, кстати, смотрели на майора с уважением.

Потом майор приотпустил шею нервного революционера, и тот сразу выскользнул, послушно нырнув в тень, куда-то к столикам ресторана.

Администратор внезапно осмелел и неожиданно громко высказал вслух всё, что, похоже, вертелось на языке у прочей публики:

– Господа, ну нельзя же так! У нас же бизнес, клиенты, налоги, в конце концов! Как же можно всё это отбирать у простых коммерсантов, будто вы коммунисты?! Вы же за европейский путь развития должны выступать, верно? Значит, без коррупции и насилия! Мы европейцы или кто?!

Публика вокруг, включая мужиков в камуфляже, опустила глаза и принялась неубедительно делать вид, что все собравшиеся здесь вообще ни при чём.

– Они ведь не просто вошли и тихо уселись в ресторане, нет! Они же сразу, как вошли, за стойку бара ломанулись. И там, как в кино, начали разливать друг другу всякие напитки, а то и пить из горла дорогие смеси, – горячо зашептал мне прямо в ухо чей-то взволнованный голос. – Это же какой-то беспредел!

– Значит, так, господа европейцы, – хриплым, но решительным голосом подытожил непростую коллизию полицейский, убирая огромный пистолет себе за пазуху. – Хватит революционной самодеятельности!

Он посмотрел на часы в своём телефоне и ещё энергичнее продолжил:

– Отель – это частная собственность. Если владелец отеля говорит, что мы все тут лишние, значит, мы все лишние, значит, выходим все наружу. Без вариантов. Если кому-то что-то неясно, будем сейчас объяснять индивидуально.

Несмотря на очевидную угрозу, на выход потянулись не все. Примерно половина народа из местной камуфлированной публики в холле всё-таки задержалась, задумчиво поглядывая по сторонам.

Майор достал из кобуры свой табельный пистолет Макарова и с мученическим выражением на лице передёрнул затвор. На многострадальный кафельный пол отеля упал очередной патрон.

– В народе меня зовут Тупой Хряк, – доложил майор. – Они меня так зовут за то, что я на самом деле тупой хряк. Внимание! На счёт «три» я, тупой хряк, начинаю зачищать гостиницу от посторонних, как умею!..

Он выстрелил из пистолета в потолок всего лишь дважды, но я немедленно вышел из лобби отеля одним из первых, хотя был на сто процентов уверен, что в меня майор первым стрелять не станет. Выглядел он, если честно, интеллигентным и ответственным офицером.

Тем не менее вместе со мной из отеля вышли почти все остальные посетители, включая большинство революционеров, а внутри осталось не больше десяти человек.

Тут же к дверям отеля как бы ниоткуда выбежали солидные мужчины в цветастых ливреях. Они быстрыми ловкими движениями перекрыли парадный вход массивными стульями и встали снаружи, неспешно раскуривая сигареты и всем своим видом показывая, что больше никто и никогда не войдёт сюда без брони, надёжно подтверждённой Visa или MasterCard.

Я перешёл на другую сторону проспекта и на автомате снял эту сцену для истории. Уже рассветало, поэтому картинка получалась, что надо.

Потом я пошёл обратно на Майдан, поскольку оттуда вдруг стали доноситься странные вызывающие звуки. Мне даже показалось, что там, на Майдане, сейчас убивают европейскую демократию – так убедительно и жарко вдруг закричали оттуда аборигены.

Они кричали не зря. Оказалось, что на площадь Независимости не подвезли дополнительные полевые кухни, а также пиво, хотя оно было обещано отдельно.

– Это саботаж! У меня пятьсот человек голодные и трезвые, как дураки, а ты мне лепишь про интриги санитарных инспекторов! Гнать их в шею! Прорывайся, как сможешь! – надсаживаясь, несколько картинно орал в телефон, стоя посреди площади, мой уже знакомый мужик в кургузой синей курточке.

Рядом стояло человек не пятьсот, но пятьдесят хмурых боевиков в камуфляже, действительно, злых и трезвых.

– Жрать уже давай, Семён. Рассвет, понимаешь, уже полощется, а мы ни в одном глазу!

– Мы так вообще не договаривались! Где наше пиво? По два литра в рыло в сутки обещано! Сёма, что за кидок на ровном месте?!

– Это не революция, а чёрт знает что такое!

Я не решился поднять камеру на плечо в такой ответственный момент – было очевидно, что революционеры не шутят. Да и снимать тут, честно говоря, было нечего: мрачные, нетерпеливые, одинаковые в своей злобности мужчины в потных мокрых камуфляжных костюмах, нервно прогуливающиеся в утреннем сумраке по площади Незалежности в поисках демократии.

Если это действительно можно будет однажды снять на видео, в итоге получится фильм столь любимого на Западе андеграунда. То есть унылый, но претенциозный и получивший яростную поддержку в СМИ фильм, который, как водится, никто не посмотрит, зато все положительно оценят, потому что так сейчас в обществе принято. И попробуй только возрази.

Я прошёл к сцене под стелой. Там тоже толпился народ, но уже более разнообразный – тощие юноши в балаклавах и с палками в руках, пенсионеры со злыми лицами, фрики в странных балахонах или, напротив, граждане, раздетые буквально до трусов, несмотря на холод и морось.

Один из таких фриков, упитанный мужичок в ярко-красном балахоне, похожем на сценический костюм Аллы Пугачёвой, залез на сцену и принялся энергично декламировать оттуда яркие резкие лозунги:

– Долой гнилую войну!

– Да здравствует справедливая война!

– Смерть продажным чиновникам!

– Слава хорошим чиновникам!

– Повернём оружие АТО на Киев!

– Добьём сепаратистов в Донецке!

– Слава Украине!

– Смерть ворогам!

Каждый второй его лозунг противоречил предыдущему, и я быстро утомился, перестав вслушиваться в слова оратора.

Небо вдруг протекло струями необычно холодного дождя, а когда ещё поднялся ветер, на площади стало совсем неуютно. Однако толпа вокруг меня не уменьшалась, люди всё прибывали и только вставали плотнее, сохраняя таким образом последнее тепло.

Я поднял камеру и огляделся. Собравшиеся стояли вплотную друг к другу, мужчины и женщины, подростки, парни и девушки, переминались с ноги на ногу и чего-то ждали. Разговоров почти не было слышно. То там, то здесь разгорались огоньки сигарет, озаряя сжатые губы и втянутые щеки. Потом в такт оратору со сцены над площадью ярко вспыхнули гигантские плафоны. Их было три: красный, синий и зелёный, в виде закруглённых треугольников. Толпа колыхнулась и замерла. Вокруг меня тихонько задвигались, гася сигареты. Плафоны на мгновение погасли, а затем начали вспыхивать и гаснуть поочерёдно: красный – синий – зелёный, красный – синий – зелёный…

Я ощутил на лице волну горячего воздуха, вдруг закружилась голова. Вокруг шевелились. Я поднялся на цыпочки. В центре площади люди стояли неподвижно: было такое впечатление, что они словно оцепенели и не падают только потому, что сжаты толпой. Красный – синий – зелёный, красный – синий – зелёный… Одеревеневшие запрокинутые лица, чёрные разинутые рты, неподвижные вытаращенные глаза. Они даже не мигали под плафонами…

Стало совсем уж тихо, и я вздрогнул, когда пронзительный женский голос неподалёку крикнул: «Слава Украине!» И десятки голосов откликнулись: «Слава Украине! Героям слава!» Люди на тротуарах по периметру площади начали размеренно хлопать в ладоши в такт вспышкам плафонов и скандировать ровными голосами: «Слава Украине! Смерть ворогам! Слава Украине! Смерть ворогам! Слава Украине! Смерть ворогам!»

Ритм вскриков и мигание плафонов завораживали до безумия. Я почувствовал, как сам начал вслух проговаривать ненавистные мне нацистские лозунги, настолько крики толпы вокруг оказались заразительны.

Кто-то упёрся мне в спину острым локтем. На меня навалились, толкая вперёд, к центру площади, под плафоны. Красный – синий – зелёный, красный – синий – зелёный…

И тут, наконец, я понял, что всё это необычайно весело. Мы все хохотали. Стало просторно, загремела музыка. Я подхватил славную девочку, и мы пустились в пляс, как давным-давно – беззаботно, чтобы кружилась голова, чтобы все нами любовались… Мы отошли в сторонку, и я не отпускал её руки, и совсем ни о чём не надо было говорить, и она согласилась, что Порошенко – очень странный человек. Терпеть не могу алкоголиков, сказала мне Дина…

Когда одуряющий морок почти захватил меня, рядом, почти у меня под ногами, разорвалась газовая граната. Из неё с шипением полез белый дым, и я на инстинктах рванул прочь сквозь толпу, прижав камеру к груди правой рукой и отчаянно пихаясь во все стороны левой.

Ненавижу слёзогонку – меня начинает выворачивать от одного её запаха.

Я успел продраться сквозь толпу, прежде чем там началась настоящая паника, и все вокруг начали топтать друг друга. Уже отбежав к Крещатику, заметил метнувшуюся в подземный переход тощую высокую фигуру.

Я побежал за ним и, конечно, нагнал его ещё в переходе – бегал он хреново, как, впрочем, и всё, что делал.

– Привет, Андрей, – сказал я негромко, присев рядом с ним на корточки.

Он моргнул воспалёнными злыми глазками.

– Ах ты ж гад, москаль! Как же ты меня напугал! – сказал мне коммунист Андрей.

Мы вместе поднялись наверх и вдруг увидели колонну оранжевых машин: поливальных цистерн, тракторов со щётками, фургонов, грузовиков, автобусов, набитых дворниками в оранжевых жилетах. Вся эта армия неторопливо двигалась по Крещатику и почти достигла перекрёстка с аллеей Небесной Сотни.

Жуткая колонна перестраивалась для атаки, но подготовка продолжалась слишком долго, и мы в ожидании развязки уселись на парапет пешеходного перехода.

Позиция была на редкость удобная, и я достал камеру.

Стоило мне поднять её на плечо, как к нам кинулось несколько спортивного вида мужчин в блестящих от дождя кожаных куртках.

– Шановний, очень прошу. Не надо тут ничего снимать, – сказал мне самый рослый и убедительный из них.

Я заглянул этому спортсмену в лицо и вдруг узнал его – он был среди тех энергичных крепких мужчин, что накануне успешно отбили атаку полиции на палатки Третьего Майдана.

Я послушно опустил камеру, пробормотав:

– Вчера же вы были на той стороне, – я показал рукой на площадь.

Спортсмен осклабился, глядя на меня сверху вниз со снисходительной ухмылкой:

– Нам что красные, что белые, лишь бы гроши платили.

Его приятели в ответ заржали, возвращаясь в авангард колонны, которая уже начала разворачиваться клином к стеле.

Во главе клина спортсмены поставили бульдозер и теперь суетились возле него, указывая водителю направление атаки и поднимая ковш на удобную высоту, чтобы одним махом снести потешные фанерные баррикады протестующих.

– Смотрите и учитесь, Андрей, как надо правильно разгонять неправильные демонстрации, – заметил я своему соседу негромко. – А то вы всё лезете с какими-то вздорными газовыми гранатами, флагами, стихами. Жизнью и здоровьем зачем-то рискуете. А ведь это просто бизнес. Он называется европейская демократия. Суть его перед вами: нанимаете тысячу спортсменов, и любой вопрос решён.

– Театр. Всё вокруг нас – какой сраный театр, – с горечью согласился Андрей.

– Да ладно, какой это театр. Цирк с конями, вот что это такое, – отозвался я, решительно вставая и запихивая камеру в пакетик. – Пойдёмте, позавтракаем где-нибудь вместе?

– Нет, спасибо. Я хочу сейчас досмотреть это представление до конца. Надо же и мне когда-то учиться европейской демократии, верно?..

Глава 9

Впервые за последние дни мне удалось нормально выспаться. Но хорошо много не бывает – после того, как я выплатил аванс протезисту, я оказался на финансовой мели. Я всё старательно подсчитал: денег осталось ровно на семь обедов в «Пузатой хате», зато после прохождения через эту голодную неделю из Петербурга ожидалось перечисление гонорара за мои первые сюжеты.

Разумеется, первое, что я увидел, явившись с утра на обед в «Пузатую хату», было объявление о повышении цен.

«Уважаемые посетители! К нашему большому сожалению, мы вынуждены поднять цены в нашей столовой. Причина – из-за блокады транзитных перевозок поставщики подняли цены на продукты на 15–20 %. Нам тоже пришлось это сделать. Но мы подняли цены лишь на 10 %, потому что мы ценим вас, наших клиентов. Оставайтесь с нами! Коллектив сети столовых „Пузатая хата“».

В очереди к кассе только и разговоров было, что о повышении цен.

– Твари последние эти активисты! Сами не работают и другим не дают!

– Олег, давай потише. Люди же слушают.

– Тише?! Они уже на голове у нас пляшут, а ты всё «тише, тише».

– В полиции сказали, будут разгонять блокировщиков.

– В полиции? Да они сами боятся этих тварей до усрачки!

Ругался на активистов рослый мужик в рабочем комбинезоне, а успокаивал его коллега в таком же комбинезоне, но вдвое меньших габаритов.

Рослого в очереди поддержали:

– Да сколько можно, натерпелись уже от этих уродов! Теперь из-за них ещё и цены повышают! – крикнула немолодая женщина в китайском пуховике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сеть дешёвых киевских столовых.

Вернуться

2

Антитеррористической операции.

Вернуться