Кейт Максвелл
Тише

Посвящается моим родителям

Мир во сто крат безумнее, чем кажется, Он так неисправимо многогранен. Я чищу Мандарин, делю на дольки, выплевываю косточки И чувствую, как опьяняюще разнообразна жизнь.

Луис Макнис, «Снег»

Kate Maxwell

HUSH

© Kate Maxwell 2022

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Савина Е., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Один

Он совершенно на меня не похож. Вот что самое поразительное! Я ожидала увидеть хоть какие-то знакомые черты: дряблые мочки ушей, почти отсутствующую верхнюю губу. Хоть что-нибудь, что говорило бы: «Я – наполовину ты». Но когда акушерка передает мне маленький теплый комок, я смотрю в глядящие на меня с явным укором чернильные глаза и совсем его не узнаю.

Нас везут в послеродовую палату на шесть мест, разделенных тканевыми ширмами, и оставляют там. Сил нет, но заснуть не получается; я лежу и разглядываю крошечного незнакомца через прозрачные стенки пластиковой кроватки для новорожденных. Три часа ночи. За окнами с запотевшими стеклами шуршат колеса лондонских автомобилей. Начинает накрапывать дождь; его шелест напоминает вежливые аплодисменты.

Первой приходит мама. Она вваливается в палату с распростертыми объятиями и мокрым от слез лицом.

– Ты уже придумала имя? – спрашивает она, с умилением наблюдая, как малыш сопит, потягивается, открывает темные глаза и заходится в крике.

Я мотаю головой, и она берет его на руки и начинает покачиваться, переступая с ноги на ногу, – совсем как я вчера, когда он еще был внутри меня. Я разворачиваю мягкий полосатый джемпер, который она ему связала, и толстовку с огромной надписью «МАМА» от моей средней сестры Ребекки.

Мама фотографирует нас на мой телефон и вскоре уходит; я публикую самый удачный кадр в соцсетях. Вот она я – в выцветшей футболке, легинсах для беременных и с вымученной улыбкой; а вот и он – завернутый в пеленку младенец со сморщенным от плача личиком. Осталось придумать подпись. Может, веселенькое «Встречайте!» с указанием его веса и роста? Или: «Люблю бесконечно!» с длинным шлейфом из сердечек, как в посте девушки с курсов подготовки к родам, опередившей меня на неделю? В итоге я выбираю одно слово, хотя оно и похоже на необоснованное заявление, хотя от него веет безнадежным оптимизмом. «Мы».

Даже если акушерок и разбирает любопытство, вида они не показывают. Впрочем, меня это не задевает. На их месте я уже давно рисовала бы на запотевших окнах генеалогические древа, перебирая в голове варианты семейных драм. Он бросил ее, как только на тесте проступили две полоски? Она переспала с первым встречным, чтобы забеременеть? Он умер от сердечного приступа или погиб в автокатастрофе?

А может, для них вполне привычно, когда одинокая женщина под сорок с полагающимися по сценарию криками производит на свет ребенка в бассейне родильного отделения. Времена изменились, верно? Подростки теперь не беременеют – невозможно залететь через Snapchat. Теперь им на смену пришли спохватившиеся карьеристки с кризисом среднего возраста, которые поступают в родильное отделение в одиночестве, а уходят вдвоем.

Пять семейных пар, которые делят со мной палату, сразу все подмечают. Я ловлю на себе любопытные взгляды соседок, ковыляющих в туалет мимо моей кровати; слышу через тряпичные «стены», как они судачат обо мне, думая, что я сплю.

– Бедняжка, – со вздохом повторяет одна из них. – Совсем без поддержки. Я бы так не смогла!

Пускай болтают, я не против. Я живу в подвешенном состоянии между известным «до» и еще неведомым «после». Занятно послушать предположения о том, кто я и что меня ждет в дальнейшем, интересно заглянуть в их мир, который мог бы быть и моим, сложись обстоятельства по-другому.

И знаете что? У них тоже не все шоколадно. За умильным воркованием и мечтами о светлом будущем кроется гнетущее напряжение; оно расползается, словно пятно от красного вина. Девушка чуть за двадцать рыдает в телефон, после того как новоиспеченный отец уходит, мельком взглянув на кресло из кожзама, предназначенное для остающихся на ночь посетителей. Худосочная француженка убеждает мужа дать ребенку вычурное многосложное имя – попробуй выкрикнуть такое на детской площадке! В качестве компенсации мужу предлагается выбрать второе имя, хотя все знают, что оно нужно только для крестин и свадеб. И конца этим дебатам не видно.

Я, в свою очередь, вовсе лишаюсь собственного имени на целых тридцать шесть часов – время пребывания в послеродовом отделении.

– Как чувствует себя мамочка? – спрашивают медсестры, щупая мой пульс или подкладывая ребенка мне под руку (его ноги при этом болтаются где-то у меня под мышкой), чтобы ему было удобнее брать сосок. Такой метод кормления называется «захват мяча».

Я хочу ответить, что чувствую себя порванной в клочья, но это прозвучало бы слишком мелодраматично. Поэтому просто спрашиваю, когда остановится кровотечение. Услышав, что это произойдет примерно через три-четыре недели и что нужно немедленно сообщить им, если замечу сгусток крупнее пятидесятипенсовой монеты, я стараюсь придать лицу нейтральное выражение.

Моего ребенка, который пока не может лишиться имени за неимением оного, медсестры называют «Ребенок». Не «ваш ребенок» или «этот ребенок» – просто «Ребенок».

– Вы скоро будете узнавать Ребенка по крику, говорят они. – Но его мяукающее хныканье ничем не отличается от звуков, издаваемых другими младенцами в палате. Когда он не плачет, уставившись на меня оскорбленным взглядом, и не высасывает из моей груди, как сейчас, драгоценные капли молозива, то почти беззвучно лежит спеленатый в прозрачной коробке. Иногда я даже забываю о его присутствии.

На второй день, около часа дня, когда спешащие на обед офисные работники начинают выбивать чечетку на тротуарах, нас выписывают.

Я собираю вещи, укладываю ребенка в автолюльку, и, едва волоча ноги, ползу по коридору. Идти тяжело; все тело болит и ноет. Из палаты выглядывает медсестра:

– Вам помочь? Вас кто-нибудь встречает?

Я пытаюсь выпрямиться, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощной. Эх, надо было соглашаться, когда Ребекка предлагала забрать нас из роддома!

– Спасибо, все в порядке, – отвечаю я, приподнимая автолюльку с ребенком: смотри, мол, он практически ничего не весит.

К моему удивлению, тревожная сигнализация на выходе не срабатывает, никто нас не останавливает, и мы спокойно выныриваем из двойных больничных дверей в октябрьский день. Я опускаю автолюльку на тротуар у бордюра. Ребенок тут же морщит крошечное личико, сжимает кулачки и открывает рот, но я не слышу его крика из-за шума улицы. Проходящая мимо женщина с коляской бросает на меня неодобрительный взгляд. А я стою в ожидании свободного такси, растерянно переводя глаза с ребенка на поток машин.

Два

Август в Ист-Виллидж. Низко висящая луна похожа на фонарь; повсюду вонь от уличного мусора и рвоты. Все на пляже – кроме нас с Нейтаном. Прошагав один квартал на запад и два на юг, я увидела его в очереди за лобстер-роллом[1] в новой забегаловке, где одна из стен была затянута рыболовной сетью, а на столах стояли баночки с приправой «Олд Бэй».

Тем летом подзабытые лобстер-роллы вдруг вернулись в моду, став главным гастрономическим трендом. Весной шеф-повара манхэттенских ресторанов сходили с ума от дикого лука – тоненьких, сорванных в близлежащих лесах и лугах стебельков, которые увядали к вечеру того же дня. Прошлой зимой буквально во всех заведениях города подавали брюссельскую капусту. Звездный час лобстера настал, как писали в прессе, благодаря невиданному росту популяции этих ракообразных в теплых прибрежных водах штата Мэн.

– Глобальное потепление – это вкусно, согласись? – сказал Нейтан, в два счета расправившись со своей порцией и пожирая глазами мою. Я невольно прикрыла тарелку рукой.

– Что нового? – спросила я.

– Тусил с Брайсом и собаками. Планировал очередную фотосессию.

– Кого продвигаешь на этот раз?

– Новый бренд бритвы с доставкой по почте. Учредитель красавчик. Очень перспективный проект.

Два бокала спустя, в баре за углом, я наконец улучила момент, воспользовавшись паузой в разговоре, и выпалила:

– Я все-таки возвращаюсь домой. Идея с лондонским клубом в силе, и Лекс хочет, чтобы я этим занялась. Значит, там и решу все вопросы с ребенком – найду донора, сделаю ЭКО. Так будет лучше. Давно пора.

Нейтан покачал головой.

– Твое место – здесь. Ты можешь сделать все это здесь!

– Так я и собиралась…

– Извини, Стиви. Мне и правда очень жаль… Джесс уже знает?

– Нет. Я ей еще не говорила.

– Вот когда скажешь, тогда и поверю, что ты в самом деле уезжаешь.

В воскресенье вечером я спустилась в метро и села на поезд шестого маршрута до Канал-стрит, чтобы поехать к моей сестре Джесс – она намного старше. Ее аскетичная квартира в Трайбеке[2] напоминает рабочий кабинет. Интерьер в серых тонах – от ковра на паркете в гостиной до дивана в форме буквы L и занавесок. Никаких предметов декора или фотографий, ни одного образца горных пород, которые я коллекционировала последние пять лет; лишь пара абстрактных картин с черно-фиолетовыми спиралями на стене в гостиной.

Я сидела на диване, наматывая на палец прядь волос.

– Судя по твоему виду, малышка, ты хочешь мне что-то сообщить. – Джесс с улыбкой захлопнула ноутбук и скинула лакированные туфли на шпильках.

– Да так, ничего особенного. Соскучилась – вот и приехала тебя повидать.

Мы болтали о стартапах, в которые инвестирует компания Джесс, о некоммерческой организации, пригласившей ее в совет директоров. О Мики – девушке, которую она опекала с одиннадцатилетнего возраста. Мне было столько же, когда Джесс переехала в Нью-Йорк. Два раза в месяц по выходным сестра водила ее в музей или в кино, наставляла на путь истинный, давала советы насчет поступления в колледж.

– Сэм не звонил? – спросила Джесс.

– С чего бы?

– Просто я думала…

– Просто он тебе нравился. Ты считала, что он мне подходит. Но мы уже много месяцев не вместе и сходиться не планируем. Так что смирись.

– Как скажешь.

– А ты знаешь, что скоро будет пять лет, как я живу в Нью-Йорке?

– Конечно.

– Я уже забыла, как говорить на правильном английском!

– Рано или поздно это случается со всеми.

Я вдохнула поглубже.

– Джесс, я возвращаюсь домой. Мы открываем клуб в Лондоне, и Лекс хочет поручить руководство мне.

Сестра бросила взгляд на созвездия городских огней за окном.

– Вот как… Хотя это не такой уж сюрприз – ты давно намекала, что подумываешь вернуться, – вздохнула она. – Эх, Стиви, мне так нравилось жить с тобой в одном городе! Надеюсь, ты это знаешь. И пусть встречались мы не слишком часто, мысль о том, что ты всего в паре кварталов от меня, грела душу…

– Ты ведь понимаешь, что упускать такой шанс нельзя. Это огромный карьерный рывок! Лекс обещает мне полную свободу действий. Мой звездный час.

– Похоже на то. Я и правда горжусь тобой, малышка. Только вот… Господи, как же мне будет тебя не хватать!

Джесс привлекла меня к себе и заключила в объятия. Теперь они длились дольше, в них чувствовалась уверенность. Я вдруг вспомнила, как тоскливо мне было в детстве после ее переезда в Нью-Йорк. Что, если мое решение вернуться на родину – своего рода месть? Я словно наказывала ее за прошлое. Сбегала. А ведь в последние пять лет мы наконец стали так близки!

– И еще кое-что, Джесс…

Мы никогда не говорили о детях. У Джесс было все, что она хотела. Головокружительная карьера и самореализация на ниве благотворительности. Верные друзья. Деньги и время, чтобы ими наслаждаться. Мне казалось, что она считает деторождение чем-то скучным, досадной помехой, которая отвлекала бы ее от жизни. Что есть лучшие способы оставить свой след.

Я была уверена, что сестра отнесется к моему решению равнодушно. Надеялась, что она не расстроится. Я никогда не мечтала о такой жизни, как у нее: Джесс наверняка это давно поняла.

Но когда я сказала, что хочу завести ребенка и что все уже спланировала, ее бокал вдруг, словно в замедленной съемке, выскользнул из руки и со звоном ударился о деревянный пол, разлетевшись на тысячу осколков. Такая реакция застала меня врасплох.

Я нашла под раковиной бумажные полотенца и совок. Налила сестре воды. Тут в дверь позвонили. Когда я открыла, курьер доставки вручил мне пакет с едой.

Я наблюдала, как Джесс макает в соевый соус кусочек сырого тунца и тот становится из розового коричневым.

– Извини, Стиви. Не знаю, что на меня нашло. Уж больно это неожиданно. Все-таки такой серьезный шаг… – Она скрестила руки на груди. – Но я за тебя рада. Честное слово!

– Я сделаю все сама, – зачем-то добавила я.

– А что насчет отца?

– Воспользуюсь услугами донора спермы. Это все равно что онлайн-знакомство без риска быть отвергнутой – ну и, само собой, без секса.

– Я смотрю, ты все продумала.

– Это моя давняя мечта.

– Мне так жаль, что ты не… Впрочем, не важно. Мама уже знает? А папа?

– Нет. Не вижу смысла говорить им раньше времени. Может, ничего и не получится, учитывая мой возраст.

Тонкая, сдержанная улыбка.

– Ребенок, – сказала Джесс.

Я кивнула. Да.

Три

Через три дня после нашего возвращения из больницы у меня заканчиваются отговорки.

Ребекка барабанит мне в дверь своим фирменным «тук-тук-тук».

– Привет, мамочка! Тебе очень идет эта толстовка! – заявляет она с порога. Я мысленно поздравляю себя, что сообразила надеть подарок сестры, получив ее сообщение. – Ну, где он?

Я машу рукой в сторону спальни.

– Спит.

Ребекка на цыпочках направляется туда, и я плетусь следом. Приоткрыв дверь, она тут же выхватывает взглядом плетеную люльку.

– Ой, Стиви, – умиляется она. – Какой красивый!

Малыш просыпается и начинает плакать. Видя, что я не собираюсь брать его на руки, Ребекка склоняется над люлькой.

– Может, он проголодался? – спрашивает она, вопросительно подняв голову, как будто ей и правда интересно.

Я смотрю на свой телефон. До следующего кормления – полчаса, прошло ровно два с половиной после предыдущего. «Прикладывайте новорожденного к груди восемь-двенадцать раз в сутки», прочитала я в интернете и выбрала золотую середину: десять.

– Еще не время, – отвечаю я.

Всем своим видом выражая неодобрение, Ребекка качает его на руках, и вместе с ней раскачиваются из стороны в сторону ее черные с проседью волосы – слишком длинные для женщины под пятьдесят.

– Думаю, пока его лучше кормить по требованию, Стиви. Он еще совсем кроха.

Я неохотно расстегиваю бюстгальтер, беру ребенка из рук сестры, пальцами открываю ему рот и прижимаю к своему истерзанному соску. Ребекка выкладывает на блюдо принесенные капкейки и ставит чайник.

– Почему никто не предупреждал, что кормить грудью так больно! – говорю я, резко втягивая воздух и откидываясь назад. – Может, я делаю что-то не так?

Ребекка сдвигает на кончик носа очки в черепаховой оправе и внимательно изучает мои молочные железы – сначала правую, затем левую. Примерно так же наш отец разглядывал коров перед дойкой.

– По-моему, все в норме, – заключает она. – Ты советовалась с акушеркой?

– Да. Одна из них как раз приходила вчера. Проверяла его уздечку языка.

– Уздечку языка? Это что-то новенькое!

– Если она слишком короткая, ребенок не может высовывать язык. Акушерка сказала, что все в порядке – мол, со временем привыкну. А тебе тоже было больно? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– Честно говоря, не помню. Если и было, то совсем недолго. Мне нравилось кормить грудью. Я кормила Лили до года, а Пенни – до полутора лет. Даже не хотела прекращать. Под конец люди в кафе уже начали странно на нас коситься, но мне было все равно.

Знакомьтесь: моя сестра, воплощение материнской доблести.

– Хотя, боюсь, твоя грудь уже никогда не будет прежней, – жизнерадостно сообщает она. – Точно тебе говорю. Если бы женщины знали, как сильно изменятся их тела после беременности и рождения детей, ни одна бы на это не решилась. Ну а как прошли твои роды, Стиви? Наверное, нелегко было совсем одной. Не понимаю, почему ты не позвала меня – или не наняла доулу. Хоть какая-то поддержка.

Я пожимаю плечами.

– Хотела сделать все сама. Но это была настоящая пытка, если ты и правда хочешь знать. Я думала, что рожу в два счета – главное, правильно дышать. Однако все эти хваленые техники гипнородов[3] оказались полной туфтой.

– А мне они помогли.

– Я пыталась вдыхать через нос и выдыхать через рот, представлять себя распускающимся цветком, концентрироваться на свете в глубине пещеры – или в конце туннеля, или что там еще предлагал этот аферист в своем подкасте. Но когда я закрыла глаза, то увидела лишь черную дыру. С дыханием тоже все пошло наперекосяк. Я пыхтела как начинающий аквалангист. Стоило мне подумать, что все под контролем, как подступала очередная схватка, и я вновь принималась дышать как бегущая собака.

– А почему не согласилась на эпидуралку?

– Наслушалась всяких историй – мол, не сможешь тужиться, или ребенок будет вялым. В конце концов, многие женщины рожают естественным путем. Ты, например.

Я не хотела, чтобы Ребекка обскакала меня в вопросе родоразрешения. Да и что тут сложного? Во время беременности я познакомилась на вечеринке с одной девушкой, которая сравнила роды с интенсивной тренировкой у станка: «Знаешь, как это бывает? Когда пот заливает глаза и ручьями стекает на пол, когда все тело болит, и ты уверена, что, если потянешься еще хотя бы на дюйм, точно себе что-нибудь порвешь. Ты думаешь, что не выдержишь больше ни секунды! А потом все заканчивается; тебя охватывает восторг, эйфория, экстаз. И ты вдруг понимаешь, что оно того стоило!»

Я не раз вспоминала ее слова на протяжении бесконечных дня, ночи и еще одного дня, проведенных в серой комнате с фитболом и опущенными занавесками, – когда корчилась от боли, выла и умоляла его наконец родиться… Никому нельзя верить!

– И ты тоже, – парировала Ребекка.

Я опускаю часть истории, в которой акушерка вышла из палаты и оставила меня одну – именно в тот момент, когда я больше всего в ней нуждалась! Как долго ее не было? Час? Минуту? Я знаю, что если начну об этом рассказывать, то уже не смогу остановиться, как заевшая пластинка.

– Ближе к концу я умоляла их наложить щипцы, – продолжаю я. – Но акушерка заявила, что он выйдет на следующей потуге. И, слава богу, оказалась права – потому что я уже была готова сдаться. А потом опустила глаза и увидела, что вода в бассейне стала алой, как после китового побоища.

«Молодец, мамочка! – похвалила меня акушерка. – А вот и ваш сынок!» Не успела я возразить, что здесь какая-то ошибка – ведь у меня девочка, – как она передала мне ребенка. Мальчика. Новорожденного мальчика. Который сучил ножками, верещал, жил свою маленькую жизнь. Он был таким огромным – слишком огромным для моего живота! И я взяла его на руки.

Покормив ребенка, я передаю его Ребекке, и он засыпает у нее на руках.

– Когда приезжает Джесс? – спрашивает она.

– Через пару недель. Она прислала цветы. И вот это. – Я показываю на огромную коробку с изображением стульчика для кормления. – А еще нашла ночную няню, которая через неделю-другую должна приступить к работе.

– Ночная няня? Ничего себе! – В голосе Ребекки звучало такое благоговение, словно сама Королева собралась почтить меня своим визитом. – Честно говоря, я удивилась, что Джесс не приехала еще во время твоей беременности.

– Она хотела. Но я ее отговорила: сказала, что смотреть пока особо не на что и лучше подождать до родов.

– Ну и правильно. Должно быть, для нее это так непривычно. Так далеко от ее образа жизни – я про ребенка. Ответственность. Необходимость о ком-то заботиться.

– Она и заботится! О своей компании, сотрудниках. О Мики…

Ребекка вздыхает.

– Сама потом поймешь, – говорит она с улыбкой.

Мне и так понятно, кто из двоих сестер больше знал об ответственности, – начиная с подросткового возраста! Джесс была такой прилежной, такой серьезной; приходя из школы, она запиралась в своей комнате и молча корпела над учебниками при свете настольной лампы. Я любила рисовать, лежа на ковре у ее двери, в надежде, что она выйдет и похвалит мой рисунок.

Частенько Ребекка, прислонившись к дверному косяку, сушила феном свои секущиеся волосы, вытягивая их расческой.

– Сделаешь за меня домашку, когда закончишь свою? – спрашивала она у Джесс. И, если ответ был отрицательным, угрожающе шипела: – А то я все расскажу!

Я не знала, что именно и кому она могла рассказать, но дверь тут же открывалась, и оттуда высовывалась рука Джесс.

– Давай сюда.

Ребекка встает, собираясь уходить.

– Вот увидишь, Стиви, из тебя выйдет прекрасная мама! Будет непросто, но я тебе помогу. Живу я рядом, да и девочки мечтают посидеть с малышом.

Я киваю.

– Ну пока, мамочка! – говорит она. – Пока, мой сладенький! Надеюсь, к моему следующему приходу у тебя уже появится имя. Скоро он станет похож на тебя, Стиви. В первые полгода все младенцы на одно лицо.

Как только на лестнице стихают ее шаги и внизу хлопает входная дверь, он заходится в плаче.

Четыре

Вылетая в Нью-Йорк, я не стала просить Джесс встретить меня в аэропорту. Надеялась, что она и так это сделает, учитывая важность события; к тому же у нее был номер моего рейса.

Зал прилетов гудел разноголосицей акцентов и незнакомых языков. Я медленно шла сквозь толпу, рассматривая написанные от руки плакаты с именами и таблички с названиями гостиниц, выглядывая из-за воздушных шаров и орущих младенцев.

Она не приехала.

На всякий случай я еще раз обошла зал, подождала, взяла себе кофе, чтобы немного взбодриться: в Лондоне было уже одиннадцать вечера, и я валилась с ног от усталости. Смахивая слезы – может, Джесс вообще не хотела, чтобы я приезжала в Нью-Йорк? – я сделала третий круг по зоне прилетов. Затем нехотя двинулась к стоянке такси.

Мчащие по автостраде машины были такими огромными, что на их фоне деревянные дома вдоль обочин казались пляжными хижинами. Вскоре мы уже неслись в пересечению света и тени под арками Бруклинского моста. Как в замедленной съемке, справа проплывали огни Манхэттена с царапающими ночное небо высотками. На пару минут я забыла о Джесс, потому что наконец-то была там – я была там! – и сердце едва не выпрыгивало из груди.

Водитель выставил мои чемоданы на обочину. Я покатила их по пандусу к жилому комплексу Джесс, уставшая и сбитая с толку.

Наконец двери лифта открылись на ее этаже. Заправив за ухо прядь карамельных волос, она с распростертыми объятиями шагнула мне навстречу.

– Стиви!

На мгновение прижав меня к груди, Джесс отступила.

– Ты приехала! – сказала она.

Со временем обида улеглась: я простила Джесс за неявку. Наверняка у нее была тогда важная встреча, или прием у врача, или другое дело, которое нельзя перенести. А может, она просто не любила встречи в аэропорту, с их бьющими через край эмоциями. «Но я непременно выясню, что она любит, – подумала я. – Узнаю ее получше». Это желание было одной из причин моего приезда.

В любом случае дуться не имело смысла: теперь мы стали соседками по квартире. Я планировала жить у нее, пока не найду собственное жилье и работу с возможностью продления визы.

– Постоянно напоминаю себе, что на этот раз ты приехала не на пару недель каникул, – сказала однажды Джесс вскоре после моего приезда.

Мы гуляли по кварталу, пили кофе из бумажных стаканчиков, и сестра показывала мне новые заведения, которые появились за время моего отсутствия, – магазин, кофейня, два коктейль-бара. Этот город не знал покоя, он бесконечно совершенствовался!

– Ничего, если я поживу у тебя, пока не встану на ноги? – спросила я максимально небрежным тоном.

– Конечно! Что за дурацкий вопрос? – Она остановилась и повернулась ко мне. – Мы же столько лет об этом мечтали! По крайней мере, я.

В памяти всплывает эпизод из первой поездки в Нью-Йорк: мы с лучшей подругой Мирой курим одну на двоих сигарету, шагая по мощеной улице; нам по двадцать один – вся жизнь впереди. Мы возвращаемся с концерта – Джесс ходила с нами и даже оплачивала выпивку. После концерта она уехала, и я долго смотрела на красно-желтый шлейф габаритных огней ее такси. Выхватив у меня изо рта сигарету, Мира сказала тогда:

– Спорим, ты сюда переедешь? Когда-нибудь ты будешь жить здесь.

– С чего ты взяла? – удивилась я.

Если честно, раньше мне это и в голову не приходило. Я всегда надеялась, что Джесс вернется в Лондон. Однако во время той поездки стало очевидно, что она и не думает возвращаться.

И вот я в Нью-Йорке, так что Мира, возможно, была права.

– Учти, – сказала я сестре, – я останусь, только если найду работу.

Джесс всегда любила сложные задачи, и я стала одним из ее проектов. А мое трудоустройство – ее миссией. То и дело она вставляла в разговор неожиданные вопросы, изображая интервьюера на собеседовании.

– Что вам больше всего нравилось в предыдущей работе? – спрашивала Джесс, когда мы изучали афишу местного кинотеатра. – Где вы видите себя через пять лет? – продолжала она, когда мы стояли в очереди у салат-бара.

– Не знаю, Джесс, – смеялась я. – В Нью-Йорке. Можно я отвечу: «В Нью-Йорке»?

– Ты напрасно скромничаешь и преуменьшаешь свои заслуги. Это так по-британски! – заявила она однажды вечером. – Ведь у тебя большой опыт успешной работы на телевидении. Я понимаю, что ты больше не хочешь этим заниматься, но телепроизводство – очень многогранная сфера! Масса компаний мечтают заполучить специалиста с твоими навыками.

Джесс взяла в руки свой «блэкберри».

– «Есть вакансии?» – произнесла она вслух, вбивая тему электронного письма, прежде чем разослать его всем своим контактам.

– Спасибо! – сконфуженно пробормотала я.

– Лекс! – воскликнула вдруг она. – Вот кто нам нужен.

Мы с Лексом встретились два дня спустя. Он был, как выразилась Джесс, «серийным предпринимателем» и как раз занимался организацией закрытого делового клуба для стартап-индустрии Нью-Йорка – так называемой «Кремниевой аллеи».

Помещение клуба, по словам Лекса, находилось еще «в процессе», поэтому он предложил встретиться в новом подпольном баре, вход в который был закамуфлирован под телефонную будку позади прачечной самообслуживания. Миновав ряды тянувшихся от пола до потолка свертков одежды в прозрачных пакетах, я прошла внутрь.

– Добрый день! У меня встреча с Лексом Адлером.

На дальнем конце оцинкованной барной стойки сидел мужчина, сосредоточенно молотя по клавиатуре своего «блэкберри».

– Лекс?

– Стиви! Спасибо, что согласилась встретиться в этой дыре!

– А мне здесь нравится – почти как в родных лондонских пабах с замызганным ковролином. – Я положила куртку на круглый табурет и села.

– Что будешь? Джин? Виски? Водку?

– Джин, пожалуйста.

– Тогда советую попробовать вот это. – Лекс показал на свой бокал. – Еще два, – сказал он бармену. – Ты ведь недавно в Нью-Йорке? Кажется, около недели? И как тебе тут?

– Прекрасно! – ответила я. – В Нью-Йорке постоянно чувствуется приток адреналина – то ли из-за кофе, то ли из-за ярко-голубого неба. Лондон в это время года хмурый и дождливый. Впрочем, он такой вне зависимости от сезона.

– Мне кто-то рассказывал, что Манхэттен построен на скале, в которой заключено невероятное количество энергии – вроде это как-то связано с особенностями сцепления молекул. Видимо, поэтому мы все здесь немного чокнутые.

– Разве? – Я глотнула коктейль. – И правда вкусно! – На языке ощущался аромат ночного луга.

– Давай немного расскажу тебе о проекте, – начал Лекс. – По сути, это джентльменский клуб цифровой эпохи. Прежде всего мы хотим создать сообщество единомышленников, своего рода племя. Мы нашли потрясающее здание в центре Флэтайрона[4] – сейчас там идет ремонт. Днем это будет рабочее пространство для всех желающих – с диванами, удобными креслами, складными столами, а также комнатами для деловых встреч с почасовой арендой и телефонными кабинками в ретро-стиле, где можно спокойно поговорить. Традиционный офис становится пережитком прошлого, особенно для предпринимателей из нашей целевой аудитории. Между прочим, экономический спад нам только на руку – люди не хотят вваливать деньги в огромные офисные помещения. Так что сейчас просто идеальное время для такого бизнеса!..

Итак, члены клуба будут сидеть за своими макбуками, программируя будущее. Пить кофе. В перерывах играть в пинг-понг. А по вечерам дегустировать сезонное меню с фирменными бургерами, крафтовым пивом, музыкой…

Я рассказала ему о похожем клубе в Лондоне, куда ходила целый год, – Джесс подарила мне годовой абонемент на день рождения. Мы с Мирой частенько зависали допоздна в одной из обшитых деревянными панелями комнат. Я вспомнила, как кивала при встрече сидевшим у бара завсегдатаям, как приятно было чувствовать себя одной из них, нажимать кнопку звонка, произносить свое имя и слышать щелчок открываемой двери.

– Кстати, отличная идея! – оживился Лекс. – Надо будет взять на вооружение! Хотя в Нью-Йорке тоже есть неплохие заведения подобного рода.

– Я пока ни в одном не была. И публика здесь, по-моему, другая – айтишники вместо креативщиков.

– Скорее, креативные айтишники. Хотя, по сути, ты права. Да и подход у них другой: работа как игра, а не наоборот. Мы празднуем работу. Хочешь сидеть за ноутбуком в десять вечера? Прекрасно!

– Пожалуй, – неуверенно сказала я, с ностальгией вспомнив Лондон, где компьютеры включались и выключались в строго определенные часы, а границы не были размытыми.

– Но чтобы все получилось, нужны правильные люди. И вот здесь-то на сцену выходишь ты, Стиви. Я ищу человека, который взял бы на себя создание клубного сообщества, свел вместе разных людей. К примеру, стартаперов или программистов – только не аутичных компьютерных фриков, из которых и слова не вытянешь. Причем стартапы должны быть в «подходящих» сферах: музыка, мода, еда, искусство. С достойной финансовой поддержкой. Можно пригласить пару-тройку венчурных инвесторов – много не надо. В общем, классных ребят. Амбициозных. Веселых. Таких, как мы. Кстати, что насчет твоих нью-йоркских знакомых? Думаешь, их заинтересует подобный проект?

– Вполне возможно. Я знаю уйму людей, которые переехали сюда из Лондона. К тому же среди моих коллег немало американских экспатов, вернувшихся потом на родину. Извечный «человекообмен» между Лондоном и Нью-Йорком.

Я почти не соврала: у меня действительно было несколько местных знакомых и друзей друзей. Хотя в основном я общалась с Джесс – зато Джесс, похоже, знала всех. Лекс наверняка прекрасно это понимал. Возможно, поэтому и решил меня подключить.

– Все они интересные, умные люди, – продолжала я, – и приняли бы эту идею на «ура».

Лекс заказал картофельные шарики тейтер-тотс – «что-то вроде жареной картошки». Их подали в картонной коробке, с щедрой порцией расплавленного сыра цвета яичного желтка. Лекс макнул одну картофелину в сырный соус, и я последовала его примеру.

– Джесс много о тебе рассказывала. Твой послужной список впечатляет! – сказал он.

Сестра основательно перекроила мое резюме. «Я всего лишь придала ему американский вид, – заявила она с улыбкой. – Стиви, нельзя просто указать фамилию, должность и название телепрограммы. Люди не будут читать между строк! Ты обязательно должна написать: “руководила такими-то проектами”, “получала такие-то награды”».

– Продюсер – именно тот, кто мне нужен для этой роли, – продолжал Лекс. – Но теперь у меня вопрос к тебе, Стиви: кто ты? Что заставляет тебя вставать по утрам – конечно, помимо, кофеина? Почему нам стоит выбрать тебя?

Не получу работу – останусь без визы. И тогда ровно через восемьдесят один день мне придется улететь домой на обратном рейсе до Хитроу. По счастью, уроки Джесс не прошли даром.

– Лекс, я профессионал с огромным опытом, и мне есть чем гордиться. Но знаете, что я больше всего любила в своей работе? Сам процесс объединения талантливых людей вокруг общей идеи, от замысла до продажи одному из каналов. Иначе говоря – создание и сплочение команды. Как раз то, чем вы планируете заниматься.

Лекс кивнул.

– Лучше и не скажешь. Ну тогда последний вопрос. Допустим, я – потенциальный клиент. Почему я должен вступать в клуб? Попробуй меня убедить.

Так, что сказала бы Джесс на моем месте?

– У нас всего пятьсот клубных карт, и их очень быстро разбирают, – начала я. – К нам уже присоединились несколько крупных игроков. Конкретные имена назвать не могу, скажу лишь одно: наш клуб становится местом, где будут собираться ключевые лица отрасли. Членство в клубе дает ряд привилегий… Если вступите сейчас, сделаю вам скидку в размере вступительного взноса.

– Неплохо, Стиви! Мне в команду нужны такие умные люди, как ты. И хотя у меня есть еще несколько кандидатов на эту вакансию, я склонен выбрать тебя. К тому же ты британка – а ведь именно британцы изобрели закрытые джентльменские клубы! Инвесторы будут в восторге.

Лекс глянул на часы, пробормотал что-то об очередной назначенной встрече и попросил счет.

– Хочу, чтобы через полгода у нас был лист ожидания для желающих вступить в клуб. – Он улыбнулся. – Или по крайней мере чтобы люди думали, что этот лист есть.

Пять

Дзынькает микроволновка. Я встаю с кресла, делаю четыре шага до кухни, устанавливаю рычажок таймера на пять минут, переключаю мощность с разморозки на максимальный подогрев и ползу обратно. За неделю до моих родов Ребекка набила мне морозилку пластиковыми контейнерами с домашними рагу и супами. И теперь каждый день, ровно в полдень, я достаю один из них и разогреваю в микроволновке. Контейнеры не подписаны, так что каждый обед – лотерея, хотя и беспроигрышная. Через две минуты, вне зависимости от содержимого, по квартире неизменно начинает распространяться запах школьной столовой. И тогда я пытаюсь угадать. Сегодня это картофельный суп с луком. Опять.

Благодаря морозилке, спорадическим онлайн-покупкам с доставкой на дом и внушительным запасам бакалеи я могу продержаться хоть целую вечность. Теперь моя квартира – это весь мой мир площадью семьсот квадратных футов. Я знаю каждую трещинку на паркете, каждое пятнышко на каждой белой стене.

Дни и ночи поделены на трехчасовые периоды. Сорок минут кормления – если раньше это была мучительная агония, как после выстрела в грудь, то теперь в меня будто вонзают пчелиное жало, и я всякий раз вздрагиваю. Смена подгузника – черноватая кашица первых дней уже приобрела цвет мокрого песка.

Затем нужно помочь ему срыгнуть; я кладу крошечное тельце себе на колени животом вниз и с нажимом провожу основанием ладони по спинке, от ягодиц к лопаткам. Или, перевернув его на спину, делаю «велосипед» – то есть поочередно сгибаю ему ножки, прижимая их к животу, как научила акушерка, нагрянувшая вчера с неожиданным визитом. Правда, эффект от моих усилий почти нулевой: лишь изредка он отрыгивает немного воздуха, а чаще всего проводит следующие полтора часа, брыкаясь и пронзительно вереща.

Я изо всех сил пытаюсь его успокоить: прижимаю к себе, отворачиваясь от покрытой пушком головы, чтобы не чувствовать исходящий от нее странный прелый запах; запихиваю ему в рот пустышку, которую он упорно выплевывает. Если он продолжает плакать, я несу его в спальню, кладу в плетеную люльку, закрываю дверь в надежде, что соседи ничего не слышат, и жду начала следующего трехчасового цикла. Тогда я вновь занимаю пост у окна в старом, плюющемся конским волосом кресле (давно собиралась обтянуть его велюром с анималистичным принтом, теперь это вряд ли когда-нибудь случится), и обреченно несу свою вахту с красными от недосыпа глазами…

Я живу на втором этаже, в крайнем из четырехэтажных террасных домов викторианской постройки. Все дома в ряду одинаковые и различаются лишь цветом дверей и степенью обшарпанности. Между припаркованными у обочин «фордами-фокусами» и «фольксвагенами-гольфами» обычно стоят пара мусорных контейнеров, до верху заполненных треснувшими раковинами, старыми досками и обрезками медных труб.

– Строительный мусор – всегда хороший знак, – одобрила Ребекка, когда я показала ей квартиру, откликнувшись на предложение об аренде примерно через месяц после возвращения из США. – Джентрификация[5]!

В будние дни жизнь на моей улице проходит по одному и тому же сценарию. Все начинается с пиликанья сигнализации и звона ключей в замках. В восемь тридцать – выезд в школу: рыжий мальчишка едва поспевает за отцом, который никогда не оборачивается; мать торопливо загоняет в машину дочек с хвостиками на макушках. В полдень – почтальон со своей красной тележкой, в два – «плавающий» перекур у ремонтников, в три сорок пять – возвращение подростков, виртуозно владеющих ненормативной лексикой.

С наступлением темноты по дороге начинают шелестеть электромобили, подбирая и высаживая пассажиров. А в промежутках между этими событиями, в любое время дня, то паркуются, то отъезжают фургоны доставки, скрашивая мое заточение.

Пока я доедаю суп, ребенок спит. Через дорогу курьер в коричневой униформе открывает задние двери фургона и вытаскивает маленькую картонную коробку. Пропикивает штрихкод и звонит в дверь. Никто не открывает. Он оставляет посылку за мусорным баком на колесиках. Я могла бы сделать целое состояние на краденых посылках, будь у меня возможность выходить из дома!

Беру телефон и открываю приложение. На экране всплывает розовое личико новорожденного младенца в полосатой роддомовской шапочке. «А вот и наша принцесса! Слегка задержалась, по королевской традиции, – гласит подпись под фото. – Ее зовут Клио, в честь музы истории». Меня охватывает чувство вины. Мой собственный ребенок по-прежнему без имени, причем список приемлемых вариантов продолжает расти, а не сокращаться.

Прокручиваю новостную ленту. Тарелка овсянки с голубикой: завтрак в Нью-Йорке. Полуторагодовалый малыш вполоборота. Смеющаяся пара. Два сообщения от друзей. И тут мигает белый конвертик нового письма.

Моя рассылка с уведомлением о длительном отпуске «по семейным обстоятельствам» возымела эффект. С тех пор как я оставила работу, поток писем сократился до жалкого ручейка, который затем усох до двух-трех сообщений в день.

Заходя в почту, я непременно вспоминаю открытку от Лекса, присланную за день до моего выхода в декрет. На ней был изображен мужчина, который смотрит на экран компьютера с надписью: «У вас ни одного долбаного письма». «Счастливого отпуска!» – написал Лекс.

И все же привычка проверять электронный ящик оказалась сильнее. С тех пор как я начала заниматься клубом, у меня не было времени на личную переписку. Скопившиеся за эти пять лет письма от друзей и родственников давно затерялись среди уведомлений о прочтении и корпоративных рассылок. Но вот два новых письма, и оба не имеют отношения к работе. Одно от Ребекки: отправленный всем знакомым фотоотчет о суши-вечеринке с ночевкой в честь дня рождения Лили. Второе – от моей подруги Дженны из Нью-Йорка.

Стиви! Прости, что давно не писала. Я правда собиралась – с тех пор, как увидела твое фото в инстаграме[6] пару недель назад. Поздравляю!!! Чудесный малыш! Я так за тебя рада! Как ты его назвала? Как у тебя дела??? Я слышала столько разных историй о первых неделях с новорожденным… Тебе удается хоть немного поспать? Как ты себя ЧУВСТВУЕШЬ? Говорят, после родов происходит всплеск материнских гормонов, вызывающих ощущение безумной любви и нежности. У тебя тоже так?

Столько вопросов… Я не тороплю с ответом – знаю, тебе сейчас не до этого. Просто хотела сказать, что часто думаю о тебе. Вспоминаю, как мы ходили на пляж и ты рассказывала о своей мечте стать мамой… Ты сделала это, Стиви! Сама, без чьей-либо помощи! Я тобой очень горжусь!

Целую. Дженна

И тут он заходится в плаче – это первый послеобеденный приступ. Я закрываю письмо, склоняюсь над люлькой и беру его на руки. Долгое время после рождения глаза у малыша оставались сухими, но теперь из них брызжут горячие слезы, словно капли расплавленного свинца. Я держу его на вытянутых руках, осматривая с ног до головы.

– Мой сын, – говорю я вслух.

Звучит как-то неубедительно – будто это не утверждение, а вопрос. Я кладу его обратно в люльку. Достаю пустышку из стерилизатора возле чайника. Он сосет ее пару секунд и выплевывает. Я иду к радиоприемнику и прибавляю громкость.

Если мои дни можно сравнить с чистилищем, то ночи – настоящий ад. Когда ставни закрыты, а за окном – тишина, моя квартира превращается в пещеру. Я читала, что младенцы должны учиться различать день и ночь, поэтому не включаю свет. Может, его огромные черные глаза обшаривают комнату в поисках информации о сухом, холодном мире, куда он недавно попал? Но нет – они крепко зажмурены. Зато широко разинутый рот похож на лопнувшую велосипедную шину. Из маленьких красных губ вырывается бесконечный вой.

По ночам он превращается в тирана. Его вопли – словно рев канонады. Этот концерт может длиться четыре, пять, а то и шесть часов.

Но не сегодня.

Сегодня он идет на рекорд. Ночью, после семичасового марафона, когда я испробовала практически все из полутора миллионов вычитанных в интернете советов на тему «Как заставить вашего малыша уснуть» – плотно пеленала его (вдруг ему холодно), оставляла лежать голеньким (вдруг ему жарко), включала свет, укачивала на руках, ворковала над ним, пела извлеченные из дальних закутков памяти колыбельные, снова и снова давала ему грудь, – и каждая клеточка моего тела молит об отдыхе, а за окном начинает светать, я открываю шкаф, свечу внутрь фонариком айфона и, опустившись на колени, начинаю хватать обувь и отшвыривать за спину, словно рою могилу.

Пара лаковых шпилек, сапоги до колена с наборным каблуком, босоножки на четырехдюймовой платформе… Останки былой жизни. Я продолжаю, пока нижняя полка шкафа не пустеет. Затем подхожу к кровати и беру стоящую рядом на полу плетеную люльку. Он смотрит на меня и от удивления перестает плакать. Я замираю. Он снова начинает орать. Я возвращаюсь к шкафу, ставлю люльку в освободившуюся нишу и закрываю дверь.

Шесть

– Сроки поджимают, – сказал Лекс. – Надо бы ускориться.

Мы шли по Восьмой авеню на встречу с дизайнером интерьеров. Был декабрь – к тому времени я уже месяц как работала. Мне удалось привлечь всего пятьдесят человек, и Лекса это не устраивало. Он хотел, чтобы к открытию, запланированному на начало года, в клубе насчитывалось шестьсот членов: шестьсот годовых взносов. Месяц назад речь шла о пятистах! Я начинала понимать, что постоянное повышение планки – его излюбленный modus operandi[7].

– Расскажи, как ты их ищешь, – попросил Лекс.

Он шагал, глядя прямо перед собой и сжимая под мышкой скейтборд. Я вертела головой по сторонам, с любопытством провожая глазами каждый ларек с замороженным йогуртом, каждую бело-оранжевую трубу, извергающую клубы пара, каждого таксиста, орущего: «Иди на хрен, урод!» Остров стоимостью в триллион долларов, с колдобинами на дорогах и выщербленными тротуарами, бесстыдно показывал мне всю свою подноготную.

– Хожу на мероприятия для IT-предпринимателей, на тусовки стартаперов, деловые вечеринки, – сказала я. – Будет тебе шестьсот человек, обещаю! Лекс, не волнуйся. Говорю же, у меня все схвачено.

Мы ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти дорогу.

– Классные ботинки! – сказала мне стоящая справа женщина.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Никогда мне не привыкнуть к нью-йоркской манере делать комплименты незнакомцам! Я сказала ей, что купила ботинки в дискаунтере за треть первоначальной цены. Теперь они стали частью моего нового стиля, попыткой влиться в местную городскую среду, выглядеть модно и ухоженно.

– Спасибо за наводку! – улыбнулась она.

Да неужто в этом городе, где совершенно незнакомые люди запросто заводят разговор прямо на улице, не найдется жалких шесть сотен знакомых знакомых и друзей друзей, желающих вступить в «первое офлайн-сообщество цифровой эры»?

– А что люди вообще говорят? – продолжал Лекс. – Как им сама идея?

– Нравится, но они хотят посмотреть, как это будет выглядеть на практике. Говорят, это все равно что покупать квартиру только по фото в интернете, да еще и у риелтора-новичка.

– Меня-то они знают! И я не новичок – у меня есть опыт, достижения!

– Знают. Но говорят, что это другое. И твой прежний опыт не считается. Будет гораздо проще, когда мы начнем приглашать их на ознакомительную экскурсию по будущему клубу. Жаль, что ремонт еще не закончен. Презентации в PowerPoint и адреса им явно недостаточно.

– Хорошо. Давай поторопим сегодня дизайнеров – пусть сократят срок работ на пару недель.

– Было бы здорово.

– Знаешь, Стиви, что нам еще нужно? Громкое имя. Это как с кино, понимаешь? Главное – заполучить вожака, а остальные подтянутся. Ну, так кто твой Джордж Клуни?

– Я над этим работаю.

– Найди его – или ее – к концу недели, – подытожил Лекс.

Пока мы ждали в вестибюле, я написала Джесс: «Как насчет пробежки завтра утром?»

Дизайнер Роб вынул широкую доску с пришпиленными к ней образцами бархатных и клетчатых тканей, а также фотографиями канделябров, честерфилдских диванов и оленьих рогов. Преобладающим цветом был кроваво-красный. Не то бордель, не то шотландский охотничий домик. Лекс дважды обвел глазами образцы против часовой стрелки.

– Итак, наша задача – создать дизайн-проект делового клуба цифровой эры, – сказал Роб.

– Верно, – настороженно кивнул Лекс. – И?..

– Так вот, мы взяли за основу лондонские джентльменские клубы девятнадцатого века. Добавили щепотку американских первопроходцев, частичку переселенцев Среднего Запада – они, по сути, и были стартаперами своей эпохи. Отсюда шотландская клетка и оленьи рога.

– Допустим, – задумчиво произнес Лекс. – Стиви, а ты что думаешь?

– По-моему, это выглядит слишком уж современно; сейчас многие рестораны и бары в центре города оформлены в таком околовинтажном стиле с налетом старины.

– Вот именно, – подхватил Лекс. – Я вижу здесь Америку. Вижу Британию. Вижу модное нынче стремление к самодостаточности.

– Отлично! – обрадовался Роб.

– Но я не вижу цифровых технологий, – сказал Лекс. Он пригубил кофе, указал на доску и добавил, на пол-октавы повысив голос: – Где здесь цифровые технологии, Роб?

– Ну, мы установили кучу розеток. А еще есть разборные перегородки, с помощью которых можно сделать на втором этаже несколько отдельных комнат для переговоров…

– Я должен видеть цифровую эру, Роб. Я должен ее чувствовать. Мне нужно нечто большее, чем розетки для моего ноутбука. Все эти мрачные тона и бархатная обивка напоминают мне о клубах для высшего общества. Не забывайте, наш клуб – это место работы и отдыха для представителей айти-сообщества. Днем они могут разрабатывать здесь свои идеи, а по вечерам – общаться и заводить полезные знакомства. Это не какой-нибудь бар, куда приходят, чтобы наклюкаться до потери сознания. Верно, Стиви?

– Верно.

– Я не имею ничего против темы американских первопроходцев. Но я хочу, чтобы ты ее как-то модернизировал. Хочу, чтобы на стенах висели не оленьи рога и полотна старых живописцев, а картины современных художников. И мотивационные надписи – но только в качестве элементов декора, с офигенными шрифтами. «Что бы ты сделал, если бы не боялся?» Наподобие такого. Ясно?

– Ясно.

– Окончательные варианты дизайн-проекта должны быть готовы до Рождества. Успеете?

– Без проблем, Лекс. Я не подведу.

Когда мы вышли из здания, Лекс махнул на прощание левой рукой и укатил на своем скейтборде, уворачиваясь от такси и проскальзывая между пешеходами. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

До переезда в Нью-Йорк я никогда не занималась бегом. В первую же субботу после моего прилета Джесс предложила мне присоединиться к ней на пробежке. И когда я, покачав головой, заявила, что никогда никуда не бегаю – разве только за отъезжающим автобусом, – она так расстроилась, что я передумала и согласилась.

Как ни странно, бегать мне понравилось: это была возможность провести время с Джесс и спокойно поболтать, а еще познакомиться с неизвестными районами города. Уезжая из Лондона, я дала себе слово оторвать наконец пятую точку от дивана и вернуть телу былую стройность. Бег пришелся как нельзя кстати. Поначалу я каждое утро кряхтела и пыхтела, но вскоре уже могла семенить трусцой, а затем начала бегать по-настоящему – сначала с Джесс, а потом и без нее.

– С твоим приездом моя жизнь заиграла новыми красками, – сказала Джесс, когда мы встретились на следующее утро после моей встречи с Лексом. – Я словно заново знакомлюсь с городом. Как я тебе завидую! Полностью поменять жизнь, начать с чистого листа…

– А что бы ты сделала по-другому, если бы могла повернуть время вспять?

– Хм… Даже не знаю, – задумалась она, вмиг посерьезнев. Затем, как будто прогнав всколыхнувшиеся в душе воспоминания, улыбнулась. – Я тебе рассказывала о парикмахерше-гадалке?

– О гадалке, которая еще и стричь умела? Нет, не рассказывала. Я бы запомнила!

– Мне ее посоветовала подруга через пару месяцев после моего переезда в Нью-Йорк. Так вот, эта мадам сделала мне расклад Таро, а потом – «удачливую стрижку».

– Что-что?

– Удачливую стрижку.

– Я думала, мне послышалось!

– Бред, правда? Не помню, что там сказали карты – «вы приехали издалека», и все в таком роде, – но результат стрижки меня не впечатлил. Я пришла с длинными волосами до плеч, а ушла с челкой от уха до уха и крысиным хвостиком.

– Ну вот… А я уже хотела попросить телефончик…

– Не знаю, что послужило причиной столь неудачного преображения: мои невеликие шансы на успех или ее скромные парикмахерские навыки. На прощание она дала мне коробок спичек – каждый вечер я должна была зажигать по одной, глядя в зеркало, и самоактуализироваться. Да, именно так она и сказала. Но, глядя на свое отражение, я могла только плакать. Целых два года потом отращивала волосы до прежней длины! Так что вот мой ответ: если бы я могла повернуть время вспять, то не стала бы делать ту стрижку. Не последовала бы совету подруги.

– Зато есть что вспомнить!

– Это точно. Такое только в Нью-Йорке бывает.

– А что за подруга посоветовала тебе ту гадалку?

– Селия. Мне ее не хватает, хотя она и была немного чокнутая.

– Почему вы больше не дружите?

– Наши пути разошлись. Очередная дружба, канувшая в омут времени. Я не очень-то умею поддерживать знакомства.

– Ерунда! Ты уже сто лет знаешь Лекса… да у тебя здесь сотни друзей!

– Это так, – кивнула она. – Однако некоторые из тех, кого я… Впрочем, это отдельный разговор. Может, в другой раз. Ну что, погнали?

– Джесс, расскажи что-нибудь еще о своих первых месяцах в Нью-Йорке, – попросила я, пыхтя позади нее. Сегодня она была более разговорчивой. Вероятно, под воздействием эндорфинов. – Представляю, что здесь творилось в конце восьмидесятых. Ты небось ходила с квадратными от удивления глазами!

– О боже! Я уже смутно помню те годы – столько воды утекло. Но глаза у меня и правда порой лезли на лоб. Тогда это был совершенно другой город; ты бы его не узнала. Опасный – особенно в некоторых районах; пугающий – это ощущалось на физическом уровне. Повсюду граффити, даже на автобусах и вагонах метро.

– Теперь работы их авторов висят в Нью-йоркском музее современного искусства.

– Ха-ха! Так и есть! Честно говоря, я была далека от местной субкультуры – офисная работа на Манхэттене, деловые костюмы… Случайная встреча с той гадалкой не в счет. Хотела бы я рассказать, что регулярно тусила в заляпанных краской лофтах в Сохо, но мое знакомство с богемной жизнью ограничивалось чтением колонки о стиле в газете. Многое из того, что ты слышала о Нью-Йорке тех лет, прошло мимо меня.

– А как же вечеринки, ночные клубы?

– Конечно, я туда ходила! – Она на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к звучащим в памяти ритмам давно минувшей ночи. – Впрочем, тебе лучше об этом не знать.

– Почему?

– В те годы… на вечеринках… все равно, что… – Джесс перевела дыхание. Теперь она бежала быстрее, и я с трудом за ней поспевала. – Это как старперские танцы родителей на школьной дискотеке. Разве нет?

– Конечно, нет! Расскажи!

– Думаю, я пыталась компенсировать унылую юность, – сказала она наконец. – Что-то вроде второго подросткового возраста. В Лондоне я была тихоней. Да и здесь поначалу вообще никого не знала, кроме коллег, – а специалисты в сфере консалтинга, как правило, не склонны танцевать на столах.

– Представляю, как тебе было одиноко!

– А потом я нашла друзей. Сначала одного-двух, потом сразу всех.

– Сразу всех?

– Да. В том числе Селию. – Джесс явно не собиралась развивать тему.

Я надеялась, что такие беседы продолжатся, даже когда мы перестанем жить вместе. Ведь мне пора было съезжать, учиться жить самостоятельно. Уже два с половиной месяца я спала в ее гостевой комнате. Пришло время вернуть квартиру в полное распоряжение Джесс и найти собственное жилье.

– Кажется, ты хотела со мной о чем-то поговорить? – спросила Джесс, когда мы свернули на ее улицу и перешли на шаг. – Какие-то вопросы по работе?

– Если ты, конечно, не против. Ты и так уже столько для меня сделала!

– Не говори ерунды! – сказала она. – Мне приятно чувствовать себя нужной.

– Ну тогда ладно. В общем, речь о привлечении новых членов. Я не представляю, как достичь озвученных Лексом показателей. Я сказала ему, что у меня в Нью-Йорке куча знакомых. Но, если честно, все они сейчас стоят передо мной.

– Стиви, Лекс предложил тебе работу, потому что ему понравился твой творческий подход. Он сразу понял, что из тебя выйдет отличный представитель клуба. Да и потом – чем отличается продажа членства в еще не построенном клубе от продажи телеканалу идеи сериала или ток-шоу?

– Ты права. Продавать я умею. Только вот… эта его воронка продаж! Лекс постоянно про нее талдычит. Где я ему возьму столько потенциальных клиентов?

– О, это несложно, – ответила Джесс, открывая дверь в свой жилой комплекс. – Я помогу.

Семь

День, следующий за днем получения письма от Дженны, – по-настоящему черный. Беспрестанные слезы – его и мои – и оглушительный рев. От дикой усталости у меня все болит – кожа, кости, даже глазные яблоки.

Я так сильно его хотела! Я сделала все возможное и невозможное, чтобы его получить. Я хочу сдать его обратно.

Закрыв глаза, я мысленно подхожу к паспортному контролю и показываю свою грин-карту. «Добро пожаловать домой, мадам». Качу свой маленький чемодан к веренице желтых такси. Еду вдоль рядов белых надгробий в сторону красного моста…

Нет. Я делаю то, что должна.

Решительно отгоняю себя от заманчивого оконного карниза над вспученной мостовой. Открываю глаза. Возвращаюсь к своим обязанностям.

Следующий день, и тот, что после, и еще один, и еще, сливаются в бесконечную череду неотличимых дней. И все же я рада, что по крайней мере испытываю хоть какие-то чувства.

– Стиви, что-то ты совсем раскисла.

Я позвонила Нейтану, потому что он единственный из моих знакомых без предвзятости и родительского опыта.

– Что я наделала!

– Как что? Родила ребенка. Создала новую жизнь!

– А теперь хочу вернуть свою старую!

– Не глупи, Стиви. Ну конечно, не хочешь.

– В кого я превратилась? Я так скучаю по работе, по людям. Разговорам. Обмену мнениями. Даже совещаниям. По нормальной одежде. Поверить не могу, что лондонский клуб уже открылся, а я его еще не видела!

– Ты ведь только что родила, Стиви! Ты никогда не собиралась довольствоваться карьерой. Ты хотела большего. Ты хотела ребенка.

– А теперь смотрю на него и ничего не чувствую.

– Да ладно, не будь к себе так строга. Я, конечно, не эксперт, но уверен, что далеко не все родители ощущают мгновенную связь с ребенком.

– Я думала, у меня будет именно так! Думала, все произойдет само собой. Может, сложнее полюбить кого-то, когда не знаешь, кто передал ему вторую половину генов?

– Тебе сложнее, потому что ты справляешься с этим в одиночку.

– Я чувствую себя самозванкой. И не могу об этом ни с кем говорить. Кроме тебя… и интернета.

Интернет – такой себе друг. Когда я вбивала в поисковике: «нет материнских чувств», «не испытываю привязанности к новорожденному», «не люблю своего ребенка», – выдаваемые результаты на первый взгляд успокаивали и вселяли надежду. Это, мол, вариант нормы, многие женщины через это проходят, не вините себя; сам факт поиска такой информации доказывает, что вы хорошая мама. И пусть вы пока равнодушны к ребенку, вас это хотя бы беспокоит. Далее шел список вопросов для диагностики моего состояния, и мне всегда не терпелось проверить, сколько галочек я поставлю на этот раз.

Низкий уровень окситоцина из-за недостатка тепла и заботы в третьем триместре – да.

Затяжные роды – да.

Травмирующие роды – хм, а разве бывают другие?

После чего на экране появлялось предложение «обратиться за помощью» и перечень бесплатных телефонных номеров и адресов электронной почты. Тогда я возвращалась назад и кликала на следующую страницу.

Но если начинала рыть глубже, интернет менял свое мнение. Если вы не начнете проявлять любовь к своему ребенку с первой же минуты после его рождения, последствия могут быть необратимыми. Вы должны смотреть ему в глаза, постоянно говорить с ним ласковым, воркующим голосом; постоянно практиковать контакт «кожа к коже» – иначе лишите ребенка главной опоры. Он будет до конца жизни считать себя недостойным любви.

Когда я натыкалась на такие странички, то захлопывала ноутбук и звонила Нейтану.

– Стиви, пожалуйста, не замыкайся в себе! Рассказывай обо всем, обо всех своих чувствах, – говорит Нейтан. – А насчет других людей… Просто делай вид, что все в порядке, и оно само наладится.

– Думаешь, он знает? У него такой осуждающий взгляд…

– Не говори ерунды! Ну откуда ему знать?

Нейтан умолкает, ожидая, пока по едва проснувшимся улицам Манхэттена с ревом промчится ранняя машина. В Лондоне уже полдень – время рабочего совещания в клубе, когда вся команда из пяти человек собирается в закутке на втором этаже. Интересно, будут ли они говорить обо мне? Будут ли гадать, что я сказала бы о заявке очередной перспективной клиентки, о потенциале ее связей и знакомств?.. Что решила бы Стиви: за или против?

– Кстати, – продолжает Нейтан, – почему мы говорим о нем так, будто у него нет имени? Как ты его назвала? Поверить не могу, что ты мне до сих пор не сообщила!

– У него и правда нет имени.

– Ему ведь почти три недели!

– Оно ему пока не особо нужно. Детей регистрируют в течение шести недель после рождения.

– Ну и что? Разве тебе не хочется как-то называть его уже сейчас?

– Никак не могу принять решение. Я думала, будет проще выбрать ребенку имя, если не нужно спрашивать чьего-либо одобрения. Никто не скажет: «Рекс звучит как собачья кличка; Спайк вообще идиотское – а вдруг он решит стать гинекологом?». Но оказалось, что так еще сложнее.

– По-моему, ты просто боишься давать ему имя.

– С чего мне бояться?

– Потому что, получив имя, он станет реальным.

Руки ребенка вскинуты над головой, рот приоткрыт во сне. И он вполне себе реальный.

– Я пока недостаточно хорошо его знаю, – говорю я.

– Стиви, он все равно будет таким, каким будет. Не важно, как ты его назовешь. Ну хоть какие-то варианты у тебя есть?

– Джона, Ноа, Габриель[8]…

– Что-то библейское? Хотя зачатие-то и правда было непорочным. Погоди секунду.

Звук открывающейся двери.

– Приветик! Как дела? Латте, пожалуйста.

Он сейчас в кофейне на Томпкинс-сквер-парк – там еще табличка висит: «Дети, оставшиеся без присмотра взрослых, получат эспрессо и бесплатного щенка».

– И на меня возьми! – говорю я.

– Ха-ха.

Я заходила туда почти каждое утро после пробежки вдоль Ист-Ривер, когда первые лучи солнца скользили по воде, высвечивая обрубки деревянных свай старого пирса. Затем я возвращалась в квартиру, вооружившись картонным стаканчиком с латте и повысив до максимума уровень эндорфинов в крови. По субботам мы с Нейтаном встречались здесь спозаранку, брали кофе и шли в парк, чтобы обсудить события прошедшей недели.

– А если серьезно, Нейтан… Ты не можешь принять решение за меня? Я где-то читала, что двадцать процентов родителей жалеют о выбранном для ребенка имени.

– Хочешь, чтобы я взвалил на себя всю ответственность?

– Ты ведь его крестный отец.

– Я?! Впервые слышу.

– Разве я не говорила? У меня теперь вообще ничего в памяти не держится. Так ты не против?

– Конечно, не против! Я люблю детей.

– Нет, не любишь. Зато любишь меня.

– Что правда, то правда.

– Это всего лишь уловка, чтобы навсегда удержать тебя в моей жизни.

– Стиви, тебе не нужны никакие уловки. Но все равно спасибо. Я польщен. Честно!

– Ну слава богу, хоть с этим разобрались.

– Ладно, у меня идея: как насчет Ашера? На днях я свайпнул вправо одного Ашера в тиндере. И звучит вполне по-библейски[9], как ты любишь.

– Хватит издеваться. Хотя имя мне и правда нравится. Необычное. Можно сократить до Эша[10].

– Отлично! Думаешь, Эш ему подойдет?

– Вполне. Эш Стюарт. Звучит неплохо!

– Примерь ему это имя. Посмотри, как оно сидит. В общем, зови его Эшем ближайшие пару дней, а потом перезвони.

– Договорились.

– Кстати, ты из дому-то выходишь?

– А ты представляешь, что такое новорожденный младенец?

– Ты не ответила!

– Ну, я же не совсем отшельница. Даже гостей иногда принимаю! Недавно заходили Ребекка, Мира, еще пара человек…

Мира пришла с дочкой Беатрис, дня через два после Ребекки. «Встреча двух мамочек!» – написала она в смс. Но на деле оказалось иначе – и с виду, и по ощущениям. Мы словно были двумя театральными критиками с диаметрально противоположными мнениями об одной и той же пьесе. Беседа не клеилась. «Ты, наверное, ужасно устала», – сказала она, чтобы заполнить очередную паузу, а потом спросила меня о гормонах радости. «О, да-а!..» – протянула я с напускным энтузиазмом. Какое счастье, что Мира привела Беатрис! Малышка Беа в свои четыре была с ним так мила – не то, что я.

– Рад слышать, – говорит Нейтан.

– Знаешь, все говорили одно и то же.

– Почему у малыша нет имени?

– Не угадал. Они просили разрешения понюхать его головку, а потом говорили, что им хотелось бы закупорить его в бутылке – запах, не ребенка.

– Странное желание.

Я слышу, как хлопает дверь его квартирного комплекса, и тут же раздается гул приближающегося лифта.

– Так все-таки, сколько раз ты выходила из дома?

– Я не выходила.

– Что?! Стиви, какого черта! Ты сидишь взаперти уже ТРИ НЕДЕЛИ?

– У меня есть все, что нужно. Да и потом, это все равно невозможно.

– Что значит невозможно? Я, конечно, понимаю: выход куда бы то ни было с младенцем – тот еще головняк. Но разве так уж невозможно уложить его в коляску и покатить по улице? Всего пару недель назад ты управляла командой из – сколько их там было? – тридцати сотрудников, тридцати высокоэффективных миллениалов!

– Нейтан, теперь я совсем другой человек.

– Ты все та же.

– Я ужасно устала. Прошлой ночью он почти не спал.

– Покажи мне хоть одну не уставшую мать новорожденного!

– Я выйду, когда появится ночная няня, после того как хорошенько отдохну.

– Нет, сходи куда-нибудь сейчас. Сегодня! Для начала – хотя бы в магазинчик возле дома. Черт возьми, Стиви, там наверняка даже твой вайфай работает – мы могли бы болтать по видеосвязи всю дорогу туда и обратно. Иначе у тебя окончательно съедет крыша. Сделай это для меня, крестного отца твоего ребенка! Хорошо?

В конце концов из дома меня выкуривает пустая упаковка молока.

И мы с ним – с Эшем – проходим пятьдесят ярдов до магазинчика на углу. Я не спотыкаюсь о порог. Он не задыхается в тряпичном слинге. Он не плачет, и никто на нас не пялится. Я беру из холодильника бутылку полуобезжиренного, и хозяин магазина не спрашивает у меня на кассе, где отец ребенка и как его зовут. Затем мы возвращаемся в квартиру и открываем дверь ключом, который я благополучно не уронила.

Восемь

Груды присыпанного грязью слежалого снега отделяли тротуар от дороги. Вчера температура опустилась до минус одиннадцати.

В ожидании дюжины потенциальных членов клуба и журналиста я стояла возле нашего здания по 21-й Западной улице, которое больше не выглядело, как сгоревшая автопарковка и начинало приобретать вполне респектабельный вид.

– Привет! Вы Стиви?

Ко мне подошел высокий худощавый мужчина с небрежно свисавшей на лицо темно-каштановой челкой.

– А вы Нейтан Уокер?

– Собственной персоной, – сказал он, отбрасывая челку с глаз и протягивая мне руку.

После нашего разговора о привлечении новых членов клуба Джесс прислала длиннющий список из десятков имен, имейлов и телефонных номеров. Возле каждого имени стоял ее личный комментарий: «Скажи ей, что подруга по йоге передает привет!» или «Скажи, что Джесс позвонит или напишет насчет обеда».

Я получила ответ почти на каждое письмо с упоминанием имени Джесс. Один из положительных ответов пришел от «кинозвезды», если использовать терминологию Лекса: основательницы стартапа в сфере здорового питания с рекордной суммой инвестиций.

Затем подтянулись акулы пера. Нейтан Уокер писал о нас статью, которая должна была выйти в одном из глянцевых журналов в день открытия клуба.

– Стильное местечко!

Скользнув взглядом по изгибам винтажного дивана, он поднял глаза на стену, декорированную картинами модных художников. В центре висела канва с вышитой крестиком надписью: «Сто процентов не сделанных тобой выстрелов не попадут в цель».

– Какие у вас критерии приема? – спросил Нейтан. – Вы и в самом деле тщательно проверяете каждого кандидата или смотрите только на деньги?

– Естественно, мы всех проверяем, – ответила я, сощурив глаза.

Как выяснилось, беспардонно задавать вопросы в лоб было фирменным приемом Нейтана. Он мог бы запросто спросить у военного, сколько человек тот убил во время последнего боевого дежурства. Под конец он поинтересовался, сколько денег Лекс получил с продажи предыдущего бизнеса («Вполне достаточно или хренову тучу?»), какая у меня зарплата, какая у моего босса сексуальная ориентация («Так он гей или натурал?»).

– А может, здесь еще и клуб знакомств организовать? Как вам такая идея? – обратился он к одному из потенциальных инвесторов.

– Предлагаю подняться в наш бар на крыше, пока солнце не зашло! – громко вмешалась я.

Когда экскурсия завершилась, я рухнула в одно из кресел и вдруг заметила, что Нейтан все еще здесь: сидит на столе для пинг-понга и что-то строчит в блокноте. Заметив мой взгляд, он поднял большой палец вверх.

– Отличная работа!

Я рассмеялась.

– Нет, серьезно! Когда редактор поручил мне написать о вашем проекте, я подумал: «Вот скукотища! Заранее представляю: кучка технарей и пиво в конференц-зале!» Но это и правда классная задумка. От клиентов отбоя не будет!

– Возможно. Если напишете о нас что-нибудь лестное. И если еще не успели всех распугать своими вопросами.

– Да ладно, не сердитесь. Я всего лишь делаю свою работу. К тому же они знают, что я не вхожу в пакет услуг. Если, конечно, вы не предложите мне бесплатное членство.

– Разве в кодексе журналистской этики не прописаны неподкупность и беспристрастность?

– Правила созданы для того, чтобы их нарушать! Могу я хотя бы пригласить вас чего-нибудь выпить? Хочу загладить вину.

Мы зашли в бар неподалеку и сели напротив друг друга.

– Чувствую себя как на свидании, – сказала я.

– Это и есть свидание, – ответил Нейтан. – Правда, дружеское. Так что, пожалуйста, не надо в меня влюбляться! И давай на «ты». Я привожу сюда всех новичков из редакции. «Негрони»[11] здесь просто отпад.

– Давно ты в Нью-Йорке? – спросила я, изучая меню.

– Целую вечность. Приехал учиться в Нью-Йоркском университете и с тех пор тут. А ты?

– Четыре месяца. Иногда жалею, что не приехала лет двадцать назад. Пропустила все самое интересное!

– Что, например? Разгул преступности, наркоту и Энди Уорхолла? Переехать в Нью-Йорк никогда не поздно. Конечно, сейчас здесь немного гламурнее, чем в две тысячи десятых. И убийств куда меньше – хотя лично меня это весьма огорчает. К тому же приходится отдавать две трети зарплаты за аренду, и поэтому все переезжают в Бруклин. Но это всегда будет самый необычный и крышесносный город на планете, а в местном метро всегда будут водиться крысы.

– Крысы размером с кошку! Кстати, откуда ты родом?

– Из Айовы. Слышала о таком штате?

– Конечно! Один из тех, что называют американской глухоманью.

– Ха! Я обычно не так его описываю. Американская глухомань – сомнительный комплимент.

– Ты прав, извини.

– Ничего, по сути, это так и есть. Не за что особо держаться. Кукурузные поля да коровы – вот, пожалуй, и все… Тебе «Негрони»?

– Да, пожалуйста. А ты рос в сельской местности?

– Ага. Мои родители выращивают кукурузу – как и мои братья и сестры. Нас пятеро.

– Мои тоже фермеры. В основном занимаются молочными продуктами.

– Надо же, какое совпадение!

– Ты поддерживаешь отношения с семьей?

– Не сказал бы, что мы очень близки. Я среди них вроде паршивой овцы. Они не в восторге от моей сексуальной ориентации. А ты?

– Я натуралка.

– Да я не об этом! Но спасибо за информацию. Как тебе местный рынок знакомств?

– Пока не знаю.

– Ничего, у тебя еще все впереди. А как насчет родных – общаешься с ними?

– И да, и нет. Моя самая старшая сестра, Джесс, живет здесь. У нее своя квартира в Трайбеке. Я временно поселилась там.

– Значит, вы теперь соседки.

– Да, но я скоро съеду – хочу жить отдельно.

– Куда, если не секрет?

– В Ист-Виллидж.

– Так и я там живу!

Я не стала говорить Нейтану, что мы с «соседкой» не говорили уже пять дней – и даже не обсуждали квартиру, которую я нашла.

Неделю назад я отправила Джесс имейл с темой: «Зацени, Ист-Виллидж!», но так и не получила ответа. И саму ее тоже не видела. Она отменила наши утренние пробежки (мол, у нее деловые совещания за завтраком), и мы теперь совсем не пересекались: когда одна приходила домой, другая уже спала.

Возможно, она просто устала от меня, от моей одежды в стиральной машине, моей еды в холодильнике, потеснившей ее миндальное молоко. Бедняжка Джесс давно привыкла жить одна. Ну наконец-то! Представляю, с каким облегчением сестра прочла мое письмо. Пора и честь знать! Вполне понятно, почему она не удостоила меня ответом.

Завтра мы с ней увидимся, напомнила я себе. Она пригласила меня на званый ужин – очередное благотворительное мероприятие.

Мы сидели в том кафе до трех ночи, пока нас не вышвырнул бармен.

– Я всего лишь пытаюсь привить этому мегаполису утраченные ценности, – сказал Нейтан в ответ на мою благодарность за то, что нашел мне такси. – Тем более скоро мы будем соседями.

Позвонит ли он снова? Стоит ли мне позвонить первой?

На следующий день, где-то после обеда, зазвонил мой мобильник. Это был Нейтан.

– Привет, подруга! Как дела?

С тех пор мы болтали, обменивались имейлами, смешили и подкалывали друг друга каждый божий день.

Девять

Меня часто спрашивают, когда я впервые поняла, что хочу ребенка. Наверняка этот вопрос гораздо чаще задают матерям-одиночкам. Возможно, кто-то просыпается однажды с мыслью: «Мне срочно нужен ребенок!» Но только не я. Я хотела его всегда.

Мое собственное детство было одновременно счастливым и несчастливым. Я родилась через одиннадцать лет после моей сестры Ребекки – судя по всему, случайно, хотя родители никогда мне этого не говорили и никогда бы не сказали. Они успели напрочь забыть о подгузниках и бессонных ночах, и вдруг такой «сюрприз».

Мой отец, очевидно, испытывал ко мне неприязнь. Он старался быть добрым, но у него не очень-то получалось. Я всегда замечала фальшь: едва заметное раздражение в голосе, натянутую улыбку.

Мои же старания явно перекрывали отцовские. Ровно в четыре я ждала его у амбара с термосом чая. В школе усердно зубрила формулы, даты и стихи в отчаянной – и, как оказалось, удачной – попытке превзойти скромные ожидания учителей и стать лучшей в классе. Отец придавал образованию огромное значение. Образованию и религии. Недостаток первого он с лихвой компенсировал избытком второго.

Но что бы я ни делала, он сохранял дистанцию. Словно радуга, к которой невозможно приблизиться, сколько ни иди.

Однако он вел себя так не со всеми. С Ребеккой он был совершенно другим, хотя она едва не завалила выпускные экзамены, тайком курила сигареты в ванной и так громко врубала песни Spandau Ballet[12], что окна дрожали. Правда, Ребекка всегда знала меру. Для отца она была светом в окошке. Его лицо озарялось при звуке ее голоса.

Отец происходил из семьи потомственных фермеров-арендаторов. А мать, которая на два года старше, была подающей надежды ученицей школы для одаренных детей. Мечты о карьере пришлось отложить, когда однажды на скачках в День подарков[13] она познакомилась с отцом – очевидно, праздничная атмосфера изрядно повлияла на ее способность к критическому мышлению. В течение следующих пяти лет они успели пожениться и родить двоих детей.

В старших классах, когда на горизонте смутно замаячили карьерные перспективы, я как-то спросила у Ребекки, почему мама никогда не работала. «Когда мы с Джесс пошли в школу и у нее появилось свободное время, она начала учиться на ветеринара», – ответила Ребекка. Но когда ей стукнуло тридцать семь, вдруг родилась я, и учебу пришлось бросить.

Они переехали на новую ферму в соседнем графстве, в двадцати минутах езды от ближайшей деревни. «Срок аренды закончился», – вот и все, что сказала мне мама, когда я попыталась выяснить причины такого решения. Каждое утро в семь часов Ребекка уходила в школу. А Джесс, для которой получать отличные оценки было так же естественно, как дышать, вскоре после моего рождения отправили в школу-интернат с полным пансионом и стипендией. Отец начинал работать еще затемно и возвращался после захода солнца. В основном мы с мамой были одни: женщина и ребенок у окна.

Я часто думаю о ней, сидя в кресле с ребенком на руках. Чувствовала ли она то, что я почувствовать не могу?

Эш спит. Я беру телефон и набираю ее номер.

– Алло?

– Мам, это Стиви.

– Девочка моя, я давно собиралась… А ты уже выбрала имя?

– Эш.

– Эш… Как название дерева?

– Как деревья у нас на ферме.

– Эш Стюарт. Он же Стюарт, да?

– Ну конечно! Тут без вариантов.

– Ну и замечательно! Тогда я расскажу папе, можно?

– Да.

– Расскажу ему вечером. Эш… Ему понравится. Как вы там?

– Он растет, меняется. Голова покрылась волосиками – как пушок на персике. А вчера я заметила у него под ногтями грязь, будто он копался в земле.

– Помнится, у тебя тоже так было.

Мы молчим. За окном грохочет мусоровоз.

– Это тяжело, мам.

– Знаю. Ты ведь совсем одна. Если бы я только могла…

– Я не прошу у тебя помощи. К тому же через пару дней придет ночная няня. Джесс договорилась.

– Ночная няня?

– Она остается на всю ночь – принимает эстафету, так сказать, – чтобы я могла поспать. Будет приходить с понедельника по пятницу.

– Понятно. Что ж, это точно поможет.

– Джесс говорит, все ее нью-йоркские друзья нанимают таких нянь, даже если у них есть партнер. Я тут недавно задумалась, каково тебе было, когда я родилась. Папа вечно на работе, Джесс уехала…

– Помню, что уставала. Валилась с ног. Ты ужасно плохо спала. Мне ведь было столько же, сколько тебе сейчас, когда ты появилась на свет.

– Знаю. Но ты, по крайней мере, к этому возрасту уже была экспертом по грудному вскармливанию!

– Детка, если честно…

Я представляю, как она наматывает на палец белый телефонный провод и смотрит в окно кухни, из которого виднеется высокий холм за нашим садом и силуэты пасущихся на вершине коров.

– …я не кормила тебя грудью, – договаривает она наконец. – Тогда это стало немодным. К тому времени уже появились прекрасные молочные смеси.

– Вот как? – Моя грудь под туго натянутой кожей вдруг наливается молоком.

– Прости, я думала, ты знаешь. Разве я тебе не говорила? К тому же Ребекка хотела помогать, и это был один из способов ее привлечь. Дважды в день, до и после школы, она сама кормила тебя из бутылочки. Надеюсь, ты не обижаешься? Тебе это точно не причинило никакого вреда.

– Нет, конечно! Почему я должна обижаться?

Я кормлю грудью его, но она не кормила меня.

Решено! К черту грудное вскармливание! Я навсегда отлучу его губы от моих кровоточащих сосков, и плевать на мастит, которым меня пугала патронажная медсестра. Брошу кормить грудью еще до прихода ночной няни. Хоть человеком себя почувствую!

– Мам?..

– Что, моя хорошая?

– А ты меня сразу полюбила? Или только со временем?

– Ох, Стиви…

– Просто… Ладно, забудь! Извини за дурацкий вопрос.

– Стиви. Милая моя девочка. Это была любовь с первого взгляда!

На протяжении последующих недель и месяцев я буду часто вспоминать мамины слова. Она никогда не давала мне повода усомниться в ее любви. Ее порывистые, крепкие объятия мгновенно согревали, словно тепло от зажженного в Рождество камина. «Иди сюда, моя хорошая!» А как она радовалась моим малейшим достижениям! Например, когда я впервые нарисовала десять пальцев у человечка или дом с четырьмя окнами. «Какая же ты умница, Стиви!»

Но по мере моего взросления мы все реже проводили время вместе; промежутки между этими эпизодами постоянно увеличивались. Я чаще и чаще оставалась наедине с собой.

– Мамочка, давай поиграем! – просила я, когда она сидела на диване с чашкой чая или помешивала что-то на плите.

Иногда она откладывала свои дела, и мы переставляли мебель в кукольном домике Ребекки или лепили пиццу из пластилина. В такие моменты я чувствовала себя самым счастливым ребенком на свете.

Однако скоро – слишком скоро – она с тяжелым вздохом поднималась с пола, а я смотрела на нее снизу вверх, мечтая продлить эти волшебные мгновения. А порой она подолгу сидела, уставившись в пространство – возможно, размышляла, чего могла бы достичь, кем стать, сложись все по-другому.

Даже тогда я все понимала. Ей было нелегко; она была гораздо старше матерей моих подруг – тридцать семь считалось тогда солидным возрастом. Тем более что все это она уже делала: играла в «Лего», помогала с домашкой, ходила на родительские собрания и на выступления балетного кружка. Она делала все это давным-давно и не планировала повторять.

А на заднем плане маячила тень отца. «Опять ты ее балуешь, Мэри!» – раздраженно говорил он, и я невольно втягивала голову в плечи, заслышав дамоклов меч его голоса.

Но твердо знала: в случае чего мама непременно примчится ко мне, погладит по голове, коснется кончиками пальцев моих веснушек. «Это волшебные пуговки, Стиви». Она любила меня, и я это видела – видела всегда.

И все же, немного повзрослев, порой задумывалась: можно ли любить кого-то и одновременно считать обузой? Можно ли предпочитать свою прежнюю жизнь, в которой его или ее еще не было? И приходила к выводу, что верно и то и другое.

Десять

Благотворительный ужин Джесс проходил в фешенебельном отеле. Стоявший на входе швейцар в фуражке любезно направил меня к лестнице, ведущей в банкетный зал. Я намеренно пришла пораньше, чтобы мы с Джесс успели поговорить до прихода гостей.

– Выглядишь потрясающе! – сказала я.

Короткое черное платье с ассиметричным верхом, безупречная прическа и макияж – не верилось, что ей почти пятьдесят. Я пожалела, что выбрала рукава-крылышки и длину до колен – на ее фоне мой наряд выглядел слишком старомодно, слишком по-лондонски. Наверняка все подумают, что это я – старшая сестра.

– Спасибо, что пришла, Стиви! – сказала Джесс, целуя меня в щеку.

Но ее голос звучал отстраненно; оглядывая комнату, она нервно теребила золотые браслеты на правом запястье. Возможно, ей сейчас не до меня, предположила я. Она думает лишь о гостях.

– Тебе помочь? – спросила я.

– Нет-нет. Все под контролем.

– Может, принести тебе выпить? Ты слишком напряжена.

Она покачала головой:

– Никогда не пью на таких мероприятиях. Вот увидишь, я расслаблюсь, как только все придут.

– Впервые наблюдаю тебя «в деле», – сказала я. – То есть в рабочей обстановке.

– Да. Надеюсь, не разочарую.

– А кто придет?

– Крупные бизнесмены и представители творческих кругов с тугими кошельками, – ответила сестра и добавила: – Правда, они друг друга не знают.

Я подумала, что сидеть за одним столом с кучей незнакомых людей немного странно.

– Джесс, мы можем поговорить буквально пару минут? Ты же получила мое письмо о том, что я нашла квартиру? Знаю, давно было пора съехать – и так загостилась.

Не успела она ответить, как вошел один известный актер. Я сразу его узнала – любой бы на моем месте узнал этого красавчика с внешностью Кена. «Наверное, дверью ошибся», – подумала я, когда он скинул пальто и передал его официанту. Но тут новоприбывший радостно воскликнул:

– Джесс!

Сестра шепнула мне на ухо:

– Бери на заметку: он инвестирует в информационные технологии. Расскажи ему о клубе.

Следом пришел известный режиссер, который зачем-то назвал мне свое имя, хотя в этом не было никакой необходимости. И вот вся компания в сборе: десять важных персон из Нью-Йорка и мы с Джесс. Далее я целых полчаса наблюдала, как моя сестра курсирует между гостями, невзначай касаясь их плеч рукой и представляя людей друг другу. Сама же я слонялась от одной группки к другой, раздавая неловкие приветствия.

Когда всех пригласили к столу, комната уже гудела от смеха и разговоров, словно школьный двор во время перемены. Прислушиваясь к беседам, я начала понимать стратегию Джесс. У всех собравшихся было что-то общее: художник вынашивал идею бизнеса, бизнесмен коллекционировал картины; главный редактор только что вернулся с кинофестиваля в Марфе[14], где режиссер планировал снимать свой следующий фильм.

Я клевала салат с утиной грудкой, слушала, как основатель фонда дает телеведущей консультацию по спасению брака, а известный актер советует редактору организовать «Музей журнала», поскольку сфера глянца находится под угрозой исчезновения.

– А вы чем занимаетесь? – спросил он меня, когда выдалась пауза. – Наверняка чем-то перспективным.

Вскоре общий разговор возобновился, и я вдруг поняла, что является движущей силой этого ужина и позволяет гостям Джесс быть такими открытыми: вовсе не взаимный интерес к стартапам или искусству, а опыт достижения успеха. Они обитали на одной широте, дышали одним воздухом. У них даже интонации были схожи: они понимали друг друга с полуслова.

А сама Джесс – дочь фермера, молча сидевшая у дальнего края стола на семейных трапезах, застенчивая тихоня, порой такая робкая даже со мной, – непринужденно болтала и смеялась, запрокинув голову. Она была в своей стихии. Она была одной из них.

Легонько постучав ножом по своему бокалу, Джесс поднялась со стула.

– Благодарю вас всех, что пришли. – Голос ее, по обыкновению, был немногим громче шепота. Гости невольно затихли, обратившись в слух. – Я очень рада видеть, что вам приятно общество друг друга. Надеюсь, вы успели познакомиться с моей младшей сестрой Стиви и уже знаете о бизнес-клубе, который она открывает вместе с Лексом Адлером – с ним некоторые из вас тоже знакомы.

Я покраснела, кивнула официанту, кружившему вокруг с вином, и глянула через стол на Джесс, прошептав одними губами: «Спасибо!» Но Джесс уже опустила глаза в свои записи и ничего не заметила.

– Итак, для чего я вас здесь собрала? Во-первых, чтобы рассказать о фонде, которым руковожу, – продолжила она. – Я приготовила целую речь и даже запаслась шпаргалками, – Джесс помахала кипой исписанных листков, – но не буду их использовать. Вместо этого я расскажу вам о Мики – молодой девушке, с которой познакомилась благодаря фонду.

Слушая Джесс, я забыла о других гостях. Я не могла отвести от нее глаз – никто из нас не мог. Моя сестра, вдохновенно раскинув руки, держала внимание всех собравшихся.

– Поздравляю, Джесс! – сказала я, когда гости разошлись. – Чудесный вечер! А твоя речь… Мне не терпится снова повстречаться с Мики! И еще: я, конечно, знала, что у тебя есть влиятельные друзья, но сегодня был просто «полный отпад», как сказал бы Лекс. Он лопнет от зависти, когда я ему расскажу!

– Пусть приходит на следующую встречу.

– В общем, спасибо, что пригласила! И спасибо тому, кто не смог прийти и освободил местечко для меня.

– Стиви, пришли все, кого я приглашала.

– Джесс, мы можем поговорить?

– Прямо сейчас?

– Насчет моего письма про квартиру, которую я нашла, – ты его получила?

– Да. Прости, что не ответила. Мне было так…

– Некогда. Я понимаю.

– Тебе нужна помощь с залогом? Знаю я этих риелторов: если у тебя нет кредитной истории, они готовы три шкуры содрать.

– Спасибо, все в порядке. У меня были кое-какие накопления. Лекс предложил стать моим гарантом.

– Лекс? Почему ты не попросила меня?

– Джесс, ты и так для меня столько всего сделала!

– Когда ты съезжаешь?

– В воскресенье.

Немного помолчав, она со вздохом сказала:

– Знаешь, Стиви…

– Что?

– Ты ведь могла и остаться.

– Жить с тобой?

– Да.

– Но я думала…

– Я не рассчитывала, что ты останешься навсегда, и мы никогда не говорили о конкретных сроках, но я… ожидала, что ты поживешь у меня хотя бы полгода.

– Джесс, я полагала, ты мечтаешь вернуть квартиру в свое единоличное пользование! Не хотелось злоупотреблять твоей добротой.

– С чего ты взяла, что злоупотребляешь моей добротой? Между прочим, то письмо меня очень обидело. До глубины души! Ты ведь даже не говорила, что ищешь квартиру. Я была в полном недоумении.

– Я не хотела лишний раз тебя беспокоить! Ты приютила меня, волшебным образом нашла мне работу… Я решила, что пора для разнообразия сделать хоть что-то самой, а потом уже рассказать тебе – когда все будет улажено. Я думала, ты обрадуешься…

Она кивнула, сняла браслеты и положила их на стол.

– Слушай, я ведь еще могу отказаться, – сказала я. – Попробовать вернуть залог…

Джесс покачала головой:

– Нет. Тебе нужно собственное пространство, собственная жизнь. Я понимаю. Прости, что наговорила лишнего: это было несправедливо по отношению к тебе. Стиви, я рада, что ты сумела найти подходящее жилье. Хорошие квартиры на дороге не валяются.

– Я не уверена, что она такая уж хорошая…

– Район прекрасный, гораздо новее Трайбеки. Просто идеально для тебя. К тому же находится в старом добром Ист-Виллидж, где прошли мои лучшие годы.

– Дискотеки со старперскими танцами?

– Ха-ха! И это тоже. Думаю, некоторые улочки, особенно в самой восточной части, еще сохранили очарование той эпохи.

– Мы будем часто видеться… – Слова подбирались с трудом. Я снова ее теряла. – Даже чаще, чем теперь, – как раз потому, что не будем жить вместе. Нам просто придется находить на это время!

– Да. – Джесс явно мне не поверила. Она посмотрела на часы. – У меня деловой завтрак в семь тридцать. Нам пора.

Одиннадцать

Глядя на мои приготовления к приходу ночной няни, я с трудом поверила, что планирую мирно спать всю ночь напролет. Решив обойтись без помады, я наношу на свое мертвенно-бледное лицо тональный крем, расчесываю волосы и переодеваюсь. Сейчас придет моя спасительница, чтобы подарить мне самый ценный подарок: десять часов свободы. Меньшее, чем я могу ее отблагодарить, – привести себя в божеский вид.

Зато моя квартира практически безупречна, если не обращать внимания на облупившуюся местами краску и потертую мебель. Правда, у меня всего две комнаты – спальня и гостиная, – а эта дама наверняка привыкла к шикарным детским с креслами-качалками и забавными зверятами на обоях. Что ж, придется компенсировать скромность интерьера чистотой и уютом.

На футболке спереди проступают два мокрых пятна. Я прекратила грудное вскармливание три дня назад, но моя грудь, похоже, не в курсе. Когда Эш начинает хныкать, она набухает, и мне в итоге приходится использовать молокоотсос, одновременно приучая его к бутылочке. Пока он, извиваясь как червяк, с широко разинутым ртом тянется к моим соскам, я пытаюсь подсунуть ему их пластиковый аналог. Надеюсь, сегодня, когда мы будем в разных комнатах, грудь утихомирится как миленькая.

Девять часов. Звонок в дверь. Аллилуйя! Прежде чем открыть, я в ликовании совершаю круг почета по прихожей.

Ночная няня оказывается совсем не такой, как я представляла. Она настоящая великанша: гигантская фигура заполняет весь дверной проем, заслоняя падающий из коридора свет. Во время рукопожатия моя ладонь тонет в ее ручище. Рядом с ней я чувствую себя ребенком, а Эш, когда она его укачивает, и вовсе выглядит как мальчик-с-пальчик.

И все же, несмотря на пугающие размеры, она, похоже, милая и добрая. И никуда не исчезает, как вечно занятые акушерки в родильном отделении. Когда она баюкает Эша, гладит его пушистую головку, что-то шепчет ему – так тихо, что я не могу разобрать ни слова, как ни пытаюсь, – он сразу успокаивается.

Зато я почему-то напрягаюсь. У меня совершенно нет желания брать на руки своего ребенка, но видеть его на руках у кого-то другого немного странно.

– Похоже, ему очень удобно, – говорю я, стараясь не выдать недовольства.

– Я ведь уже давно этим занимаюсь… – Помнится, Джесс говорила, что благодарные клиенты прозвали эту няню «заклинательницей младенцев». – Хотите его подержать?

– Нет-нет, продолжайте.

Я стараюсь запомнить малейшие детали, чтобы потом использовать их самой: под каким углом согнут ее локоть, насколько сильно прижата ладонь к его головке.

– Как проходят первые недели после выписки? – спрашивает она.

– Спасибо, хорошо, – сухо отвечаю я. Что мне еще сказать? Что я на грани?

– Устаете, наверное? Ваша сестра сказала, что вы совсем одна.

– Думаю, все мамы устают с младенцами – не важно, одни они или нет.

– Конечно. Именно поэтому я и здесь. Ну а теперь расскажите мне о ночном режиме малыша.

Я вдруг чувствую себя как на экзамене, к которому не успела подготовиться.

– Если честно, у него нет никакого режима. Обычно около половины десятого я даю ему бутылочку. А дальше – как пойдет.

– Ну, это поправимо, – говорит она. – Я могу помочь наладить кормление по часам.

– Буду вам очень признательна.

– Скажите, вы его пеленаете?

– Нет, а надо?

– Некоторым малышам это нравится; им так уютнее – как будто они снова вернулись в материнскую утробу. И тогда они быстрее успокаиваются.

Сколько же я всего упустила!

– Научите меня?

– Конечно.

Няня кладет Эша на пеленку и, словно эксперт по оригами, ловко заворачивает его в ткань.

– Готово! Буррито с младенцем. Если хотите, можем еще пару раз сделать это вместе ближе к утру. – Она смотрит на часы и добавляет: – Думаю, вам пора баиньки.

До меня не сразу доходит, что речь обо мне.

С тяжелым вздохом, означающим «неужели мне и правда придется его покинуть», я подхожу к плетеной люльке и склоняюсь над Эшем.

– Спокойной ночи, мой хороший!

Я впервые его так называю.

– Не волнуйтесь, мамочка, с ним все будет в полном порядке, – заверяет она.

В ответ я улыбаюсь «храброй» улыбкой, толкаю дверь в спальню и закрываю ее за собой. Какое облегчение! Я ложусь на кровать и проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь в четыре. Груди – словно два шара для боулинга; верхняя часть пижамы промокла насквозь. Бегу в кухню и вынимаю из стерилизатора молокоотсос. Ночная няня сидит на диване, не отрывая глаз от «корзины Моисея».

– Все в порядке? – шепотом спрашивает она при виде меня.

– Не понимаю, почему молоко продолжает прибывать, – отвечаю я.

– Вы сказали, что перестали кормить грудью три дня назад?

– Да. Сначала убрала пару дневных кормлений. Мне кажется, молокоотсос только стимулирует выработку молока.

– Вам придется сцеживаться, если не хотите заработать мастит. Когда закончите, принесите молоко мне – покормлю малыша. Чего добру пропадать? Все лучше, чем сливать его в канализацию!

В течение следующего часа я сижу в ванной на унитазе, чувствуя, как силиконовые воронки то втягивают, то отпускают мои соски, и слушая злобное ворчание насоса. Я думаю о няне и ее всенощном бдении в соседней комнате. О том, что Эшу с ней, похоже, очень хорошо. За всю ночь я не услышала ни единого писка, хотя стены довольно тонкие. Неужели она так и просидит до утра у плетеной колыбели, готовая подхватить его на руки и утешить, едва он откроет глаза?

Я вручаю ей бутылочку со сцеженным молоком, и тут Эш начинает ворочаться.

– Как раз вовремя! – улыбается она.

Я встаю позади и наблюдаю, как она его кормит. Знаю, что стоять над душой неприлично, но почему-то не могу отвести взгляд. В голове не смолкает тихий писк: примерно так звучит пожарная сигнализация на севших батарейках. Возможно, у меня начинается мигрень.

– Хотите сами его покормить? – мягко спрашивает она.

– Нет, спасибо, – отвечаю я. – Мне надо поспать.

Прежде чем лечь в кровать, я набираю сообщение Джесс.

Можешь отменить ночную няню? Спасибо за заботу, но это не работает. Извини.

В спальне царят пустота и безмолвие. Шум в голове прекратился. Никто не сопит, никто не орет. Чем не блаженство? Ради этого стоит и потерпеть. Я стираю сообщение и закрываю глаза.

Я просыпаюсь от звука раздвигаемых занавесок и запаха тостов. Неужели я снова в больнице?

– Доброе утро, моя дорогая! – Возвышаясь надо мной, ночная няня ставит на прикроватный столик тарелку и передает мне Эша. – А вот и ваш малыш! Он прекрасно себя вел. – Эш смотрит на меня и вздыхает. Опять ты… – Ну а я тогда пойду. Увидимся вечером?

Я отвечаю не сразу. Несмотря на ночное сцеживание, я чувствую себя отдохнувшей. Должно быть, в общей сложности я проспала восемь с половиной часов. Восемь с половиной!

– Да. Спасибо!

Наконец-то ко мне вернулась энергия! Надо использовать ее на полную катушку, говорю я себе, когда няня уходит. Попробую применить все хитрости, которым она меня научила.

Я снова и снова пробую запеленать Эша, но у меня ничего не выходит – даже ролики с ютьюба не помогают. Он ерзает и дрыгает ногами, пока пеленка не сбивается в мятый бесформенный ком.

Не теряя самообладания, я ласково воркую, глажу его и качаю – на мой взгляд, в точности, как это делала няня. Однако результат опять практически нулевой. Где мне тягаться с профессионалами! Эш выгибает спину и размахивает руками, словно хочет наложить на меня заклятье, чтобы я исчезла, а на моем месте появилась она. Стоит мне взять его на руки и прижать к себе, он весь сжимается и начинает извиваться, как лобстер над кастрюлей с кипятком.

– Как вы сегодня? – спрашивает няня, когда я открываю ей вечером дверь.

– Гораздо лучше, спасибо! – отвечаю я; мне не хочется признавать поражение.

– Вот и хорошо, – говорит она и берет Эша на руки. Он сразу расслабляется. – С таким крохой главное – хорошо высыпаться. Это все меняет! Помню по себе.

– У вас есть дети?

– Дочь. Ей уже тридцать два!

– А внуки?

– Пока нет. Жду не дождусь. Ох, Эш, по-моему, тебе нужен чистый подгузник!

– Сейчас поменяю, – смущенно бормочу я.

Как можно было не заметить, что ребенок испачкал подгузник? Да что ж я за мать-то такая! Никудышная, безалаберная.

– Тяжело, когда приходится все делать самой, – сочувственно говорит няня, пока я выдергиваю из упаковки пару влажных салфеток.

Как ни странно, мои глаза вдруг наполняются слезами.

– Я ведь тоже была матерью-одиночкой, – добавляет она.

– Правда?

– Да. Хотя и не по своей воле. Так уж вышло. – Тень воспоминаний пробегает по ее лицу.

– И как вы справлялись?

– Честно говоря, с трудом. Особенно поначалу. Меня угнетала ответственность. И одиночество. Мой вам совет: соглашайтесь на любую помощь, кто бы ее ни предлагал. Зато мне не пришлось ее ни с кем делить. Знаете, в конце концов я поняла, какое это счастье. Мы были так близки! Мы и сейчас близки. И вы к этому придете. Станете друг для друга всем.

В ту ночь мне не спится. Тишина не успокаивает, а давит. Я привыкла реагировать на каждый писк, и когда не слышу ни звука, моя тревога зашкаливает. «Какое это счастье», – вертятся в голове ее слова. У меня получится! Я буду стараться изо всех сил, и все получится.

Но беспокойный ум упрямо возвращает меня в Нью-Йорк, к двойному стуку люков под колесами проезжающих по Авеню А такси, к заливистому вою сирен. Туда, где я предпочла бы сейчас оказаться.

На рассвете, когда приходит время очередного кормления, я открываю дверь спальни и тихо-тихо, на цыпочках, иду на кухню за стаканом воды.

При виде меня она прикладывает палец к губам. Эш, не просыпаясь, ест из бутылочки.

Это я должна быть с ним, говорю я себе. Как мне наладить связь с ребенком, если кормить, обнимать, успокаивать его будет кто-то другой?

Утром я ей все говорю.

– Я вам так благодарна за эти пару ночей! Спасибо, что помогли ему наладить режим, а мне дали возможность выспаться.

– Была рада помочь.

– Думаю, дальше мы и сами справимся.

– Вот как? Вы уверены?

Неужели она обиделась? Или просто удивлена? Впрочем, не важно: я знаю, что это правильное решение.

– Уверена.

– Что ж, у вас есть мой номер – на случай, если я снова понадоблюсь.

– Да.

– Ну хорошо. Тогда удачи вам, Стиви. – Она надевает шарф, собирает свои вещи. – У вас чудесный малыш.

– Спасибо.

На пороге няня оборачивается.

– Со временем станет легче, – говорит она. Потом улыбается и тихо закрывает за собой дверь.

И мы снова остаемся одни.

Двенадцать

Мы с Лексом стояли на крыше клуба, ожидая начала вечеринки. Был теплый апрельский вечер; солнце постепенно опускалось между небоскребами, расцвечивая окна огненным заревом. Внизу, словно костяшки домино, выстроились вереницей вдоль обочины черные лимузины. Открылась дверь. Тротуар осветился вспышками фотокамер.

Лекс глянул на часы.

– Представление начинается! – сказал он.

Мы сели в лифт и спустились на первый этаж.

– Так и будешь в кепке? – спросила я.

– Угу, – кивнул он.

Я ни разу не видела Лекса без вязаной шапки или кепки. И уже готова была поверить в теорию Нейтана о том, что Лекс скрывает под головным убором редеющую шевелюру.

– И в них? – Я показала на тряпичные кеды, выглядывающие из-под штанин небесно-голубого костюма.

– Конечно.

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись.

– Охренеть! – прошептал Лекс.

Прямо перед нами, под люстрой в виде спутника, в окружении толпы из одетых во все черное мужчин и женщин, стоял высокий мужчина в точно таком же наряде, как у Лекса, – от тряпичных кед до бейсболки. Это был актер со званого ужина Джесс.

Лекс направился к нему, протягивая правую руку.

– Классный прикид! – донеслись до меня слова актера.

«Попытка не пытка», – подумала я, написав его имя на плотном кремовом конверте с приглашением. Он внимательно слушал, когда я рассказывала о клубе, и даже казался заинтересованным. Но я совершенно не рассчитывала, что он и в самом деле придет.

Нейтан стоял наверху лестницы с коктейлем в одной руке и мини-тако с рыбой в другой.

– Выходит, я был прав насчет платья? – крикнул он, перекрывая смех и болтовню.

В прошлую субботу мы облазили весь Сохо в поисках подходящего для меня наряда – такого, чтобы, как выразился Нейтан, «все сразу поняли, кто здесь соучредитель». «Но ведь я не соучредитель!» – возразила я. «Вот именно!» – ответил он.

– Да, ты был прав насчет платья, – признала я. – Хотя теперь непонятно, как платить за аренду в этом месяце. Еще и волосы постоянно цепляются за эту штуку. – Я потянула за ожерелье из разноцветных стекляшек.

– Выглядишь потрясающе! – сказал Нейтан, отбрасывая челку с глаз.

– Спасибо. Сама себя не узнаю. Как будто это не совсем я.

– Ну конечно, ты! – заверил меня Нейтан. – Стиви Стюарт, добро пожаловать в новую жизнь!

Я рассмеялась. Мы смотрели на колышущуюся внизу нарядную толпу.

– Сколько здесь громких имен! Кто бы мог подумать… – сказала я.

– Слева актеры, справа политики… А мэра видела? Даже не верится, что это всего лишь коворкинг для айтишников, а не самый модный бар Нью-Йорка. Знаешь, кого я встретил?

– Кого?

– Твоего двойника. Она стояла у барной стойки.

– Джесс? Не думала, что она придет.

– Обалдеть, как вы похожи! То есть она, конечно, явно старше, но ваши брови, губы… Я как идиот подошел и ляпнул: «Готов поспорить, что вы – сестра Стиви».

– У нас все-таки общие гены.

– Она сказала, что искала тебя повсюду, но так и не нашла, и что ей скоро уходить. Это было… – Он вытащил из кармана свой айфон. – Примерно полчаса назад.

– Не очень-то хорошо она меня искала.

– Надеюсь, ты не обижаешься? Посмотри, сколько здесь народу! И потом, она…

– Она что?

– Такая магнетичная. Женщина-загадка.

– В каком смысле?

– Похоже, она здесь всех знает – возле нее постоянно толклись какие-то приятели. Бесконечные обнимашки, улыбки, смех и очень проникновенные беседы: люди подходили почти вплотную, чтобы перекинуться с ней парой слов.

– У нее ужасно тихий голос.

– Ага, и мне это ужасно нравится – такая редкость для Нью-Йорка! В общем, как ты и говорила, она правда очень крутая. Что называется, «со связями». Но когда я к ней подошел и представился, она вроде как стушевалась, стала вдруг такой хрупкой и ранимой…

– Она всегда ведет себя немного странно с моими друзьями. Может, ты ее смутил.

Джесс я так и не нашла. Но еще целых четыре часа здание клуба, похоже, оставалось точкой притяжения для всего города. Словно ничего другого больше не существовало.

Проводив гостей, мы с Лексом снова сели в лифт, поднялись на крышу и нырнули за барную стойку.

– Последняя зеленая бутылка! – сказал Лекс. Откупорил ее, налил два бокала и, передав один мне, добавил: – Итак, мы это сделали. Отличная работа, команда!

– Спасибо, – ответила я.

Вряд ли он догадывался, что я благодарила его за все сразу: за мозаику желтых огней, что плыли в сторону Мидтауна и тонули в чернильном омуте Центрального парка; за такси, что сновали далеко внизу, визжа тормозами и нервно сигналя. За то, что дал мне шанс зацепиться; стать здесь своей.

Наши взгляды скрестились над бокалами на пару лишних секунд, а затем мы оба улыбнулись и вновь опустили глаза на запруженную машинами дорогу. И тогда я впервые подумала, что это могло бы вылиться во что-то большее.

Тринадцать

Не знаю, кому пришло в голову встретиться в кафе с игровой зоной для детей. Самому старшему из малышей не исполнилось и двух месяцев. Максимум, на что он способен, – обхватить чей-нибудь палец. Вигвам, игрушечная кухня, разноцветные счеты – все это останется невостребованным. И тем не менее мы здесь: шесть женщин и шесть младенцев всех форм и размеров, рожденных с разницей в месяц. Сидим за простым прямоугольным столом на псевдодизайнерских стульях.

Жалела ли я, что отказалась от ночной няни? Не то слово! Я проклинала себя за эту глупость. О чем я только думала, принеся в жертву свои безмятежные ночи? Каким образом почти полное отсутствие сна помогло бы нашим отношениям? Такие мысли крутились у меня в голове, когда поутру мы с Эшем настороженно таращились друг на друга.

У меня не хватило мозгов попросить няню вернуться, однако я воспользовалась ее советом. «Принимай любую помощь». Поэтому я вынырнула из трясины своей депрессии и начала участвовать в обсуждениях в WhatsApp-группе недавно родивших мамочек. Увидеть Эша в руках профессионала оказалось страшным ударом по моему самолюбию. Возможно, теперь, пообщавшись с любителями, я перестану чувствовать себя такой ущербной. Возможно, им тоже непросто дается материнство.

Я посетила лишь половину из восьми занятий курсов подготовки к родам. Занятия проходили в комнате с тонкими коричневыми коврами и глянцевыми белыми стенами. Если у кого-то вдруг начнутся преждевременные роды, то заляпанные околоплодными водами стены можно будет легко отмыть. Свои частые прогулы я объясняла срочной работой. С семи до девяти вечера мой смартфон разрывался от уведомлений: мне на электронный ящик сыпались имейлы из Нью-Йорка, требующие – о чем я с важным видом сообщила своим пренатальным коллегам – немедленного ответа.

На самом деле я избегала этих встреч из-за пустующего рядом стула. Все остальные приходили вдвоем – точнее, втроем, если считать без пяти минут новорожденных, пинавшихся в животах у матерей. Лесбийская пара, которая могла бы отвлечь на себя внимание, так и не появилась, – к моему огромному разочарованию. Невозможно было представить более традиционную гетеросексуальную группу людей.

Ведущая курсы акушерка очень старалась и даже вставала со мной в пару во время изучения техники массажа или взаимного опроса (Что такое слизистая пробка? Когда пора звать акушерку?). Хотя, по-моему, прекрасно понимала всю нелепость ситуации. Какой смысл в дублере, если самого актера нет и не предвидится?

Когда на одном из занятий решили создать группу в WhatsApp и пустили по кругу листочек, я тоже написала свой номер – не иначе как из-за дурацкого синдрома упущенной выгоды. В тот же вечер начали звякать уведомления. Я их мигом отключила. Но на протяжении последующих пары месяцев периодически открывала приложение и заглядывала в чат.

Лента сообщений пестрела фотографиями первых минут после рождения, сделанных словно под копирку. В кадре – два лица: одно сияет румянцем послеродового триумфа, на другом застыло выражение экзистенциального ужаса. И подпись: «Руби Мэй родилась как раз к пятичасовому чаю. Вся семья Райт на седьмом небе от счастья». Далее – бесконечные обсуждения правильного режима кормлений, диатеза, первых зубов и цвета стула. Если кто-то задавал вопрос, остальные считали своим долгом на него ответить. И не важно, что все советчики были одинаково некомпетентны.

Я продолжала следить за чатом, но ничего не писала. Возможно, с моей стороны это было свинством – не отвечать на вопросы, не подтверждать, что он благополучно родился, не оставлять свои зеленые сообщения среди их белых. Я не выходила из группы по чисто эгоистическим соображениям. Вдруг мне самой приспичит задать срочный вопрос посреди ночи?

Когда я наконец вышла на связь, мамочки встретили блудную дочь с распростертыми объятиями.

– Мы здесь, иди сюда!..

– А вот и самый главный малыш!

– Он просто чудо!

– Как ты, Стиви?

– Спасибо, все хорошо, – отвечаю я, разматывая шарф. – Простите, не помню, как вас зовут.

Длинноволосая брюнетка с глубоко посаженными глазами густо краснеет. Улыбка сходит с ее лица. Она гладит своего малыша по головке, увенчанной копной рыжеватых волос, похожих на парик.

– Мы Стенли и Кэти, – говорит она.

Я сажусь и оглядываю группу женщин. Склоненные к младенцам головы. Тишину то и дело нарушает причмокивание. Мои соски рефлекторно напрягаются.

– Как у Эша со сном? – спрашивает другая мамочка.

– Спит максимум три часа подряд, и то если повезет.

Не стоит, пожалуй, упоминать временную передышку, полученную благодаря Джесс.

– Три часа? Ничего себе! Как здорово!

– Правда? Зато в течение дня он сущий монстр! На этой неделе его крики стали еще пронзительнее.

– Ему сейчас три недели, да? – спрашивает мамочка в бледно-серой шапке с помпоном, под которой наверняка скрываются немытые волосы. – Наверное, у него как раз идет Неделя Чудес.

– Простите, что вы сказали? – переспрашиваю я.

– Так называют периоды скачков развития, – объясняет она. – Малыши в это время становятся очень беспокойными. Если не ошибаюсь, Эш родился на неделю позже предполагаемой даты?

– Да.

Похоже, Серая Шапка знает моего ребенка лучше, чем я.

– Значит, на самом деле ему уже четыре недели. Немного рановато для первой Недели Чудес – но, может, он у вас вундеркинд!

– Наверняка.

– Ха-ха. В общем, в этом возрасте они начинают осознавать окружающий мир.

– Понятно, – говорю я. – И что можно сделать?

– Ничего, – улыбается она. – Просто набраться терпения.

Я достаю из потертой Ребеккиной сумки для подгузников бутылочку, термокружки с холодной и горячей водой и банку молочной смеси. Когда я выкладываю свой арсенал на стол, все потрясенно ахают. Искусственное вскармливание! Воцаряется тягостное молчание. Даже вигвам в углу немного поник.

– Начала на этой неделе. Я не была уверена, что Эшу хватает моего молока, – оправдываюсь я. Почему я не могу сказать правду? – В первые дни было такое чувство, что грудь вот-вот лопнет, но теперь все прошло. И, между прочим, никакого мастита! Думаю, это обычная страшилка, чтобы женщины продолжали кормить грудью.

Звенящая тишина. Представляю, как бы они отреагировали, узнав, что две ночи подряд за Эшем ухаживала совершенно посторонняя женщина!

– Понятно, – сухо кивает мама малыша Стэнли. – Может, еще чаю?

– С удовольствием! – радостно соглашаются остальные, будто им предложили кусок торта или порцию кокаина. Все протягивают двухфунтовые монетки – можно подумать, мы кутящие в складчину студентки! Стенли-плюс-Кэти идет на кассу, чтобы купить четыре чая с ромашкой и один американо для меня.

Еще одна женщина (совсем ребенок! Помнится, увидев ее на занятиях, я подумала, что гожусь ей в матери) легонько хлопает меня по руке.

– Стиви! Вы ведь еще не рассказывали нам о родах!

Воспоминания вдруг снова переносят меня в больницу; я стою на четвереньках, каждая схватка – словно торнадо; ужасно хочется тужиться, а акушерка куда-то вышла. Когда она мне так нужна! Без нее я чувствую себя слепым котенком. Как я буду рожать совсем одна? Мне дико страшно. Мы наверняка умрем – и я, и ребенок!.. Тут меня накрывает очередная схватка, и я слышу чей-то вой, пронзительный и жуткий, словно раскат грома. И внезапно понимаю, что вой исходит от меня.

Усилием воли я прогоняю это воспоминание, запихиваю его в шкатулку и решительно захлопываю крышку. Поскольку мои роды – не общественное достояние, незачем о них рассказывать каждому встречному и поперечному.

– Мне нужно отлучиться в туалет, – говорю я ей. – Не присмотрите за Эшем?

Уборные находятся в противоположном конце помещения, метрах в тридцати. Первые несколько секунд мне кажется, будто я что-то забыла – сумочку, руку или ногу. Однако вскоре меня охватывает блаженное чувство облегчения. В голове проясняется. Я еще долго сижу на унитазе, тупо уставившись на усеянную кровавыми пятнами прокладку.

Когда я возвращаюсь, Эша держит на руках уже другая женщина, а разговор успел перейти на «папочек».

– Он так здорово о ней заботится.

– Он берет на себя все ночные кормления.

– Знаете, какой день был самым ужасным? Когда закончился его отпуск по уходу за ребенком и он снова вышел на работу!

– Он от нее просто без ума! Я уже начинаю ревновать!

Заметив меня, они меняют пластинку:

– Он вечно требует секса. А мне сейчас совсем не до этого.

– Когда она плачет по ночам, он делает вид, что не слышит.

– Он постоянно жалуется на усталость. Можно подумать, я не устаю!

– Он считает, что я вроде как в отпуске. Сижу себе дома, ничего не делаю. Попробовал бы сам провести весь день с ребенком – посмотрела бы я на него!

«Неужели весь этот спектакль предназначен для матери-одиночки? Не тратьте понапрасну кислород, – думаю я, закипая. – Даже не пытайтесь меня убедить, что ребенок может спасти отношения. Посмотрите на маму с папой, посмотрите на Ребекку с Дэвидом. Дамочки, вы еще в самом начале пути!»

Рано или поздно вы будете шипеть друг на друга в предрассветные часы, мысленно добавляю я, насыпая в пластиковую бутылочку шесть ложек смеси. Каждая порция падает на дно с приятным «шух».

А когда он захрапит, вы толкнете его в ребра и внезапно осознаете, что это ваш первый физический контакт за несколько недель.

И все же…

Попробуйте представить хотя бы на секунду, каково это – ухаживать за младенцем одной. Когда рядом нет еще одной пары рук, готовых помочь. Некому его подержать, когда ваш ужин стынет, или когда вам нужно принять душ или сходить в туалет по-большому.

Я добавляю сто миллилитров горячей и сто миллилитров холодной воды из соответствующих фляжек. Попробуйте представить, каково это – целый месяц слушать нескончаемые вопли по шестнадцать часов в день. Я трясу бутылочку, пока отрава полностью не растворяется.

– Когда планируете выходить на работу? – спрашиваю я всех.

Эш опустошает бутылочку, и я готовлю план побега. В гробу я видела такую поддержку! Мы словно из разных миров.

Но когда я начинаю собирать свои вещи – пеленки, фляжки, подгузники, пустышки, влажные салфетки разбросаны по столу, как остатки авиакатастрофы, – все делают то же самое. Затем одна из них предлагает вместе прогуляться.

Спустя полчаса я волочусь в конце вереницы новехоньких колясок, медленно ползущих вверх по склону холма меж дубов. Ночью был ливень с грозой, и на дорожках парка валяются короткие, ослепительно-белые на сколах обломки деревьев.

В первом триместре беременности я здесь частенько бегала, перепрыгивая через собачьи какашки и улавливая обрывки разговоров. Эта рощица находится недалеко от центра: всего полчаса пешком от собора Святого Павла и примерно столько же – от клуба. Но поскольку она расположена на возвышенности, возникает такое чувство, будто паришь над городом. Время от времени, словно крыло зимородка, между деревьями мелькает башня из стекла и стали.

Мы идем в гору мимо собаки неопределенной породы с жесткой шерстью, напоминающей железные опилки; мимо парочки влюбленных подростков, которые прикрывают рот ладошкой и прыскают, завидев нас – торжественную шеренгу из шести женщин, толкающих перед собой шесть колясок. Мы останавливаемся на вершине холма, и женщина-ребенок вытаскивает свой айфон. Вся компания вдруг начинает улыбаться, поправлять вязаные шапки и шарфы, приглаживать волосы.

Держа телефон на расстоянии вытянутой руки, наш фотограф поворачивает экран, так чтобы мы видели себя в перекрестие нитей объектива: веселая группка мамочек и я, вся в черном с головы до пят и с унылым пучком на затылке. Нажимает на кнопку камеры, и в следующее мгновение пять пар глаз возвращаются к малышам в колясках. Как только фотография загружается в группу WhatsApp, звучит разноголосица уведомлений. Вид у меня рядом с моим «комочком счастья» довольно кислый: сразу ясно, что я предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте. В то время как другие искрятся радостью первых недель материнства.

Вечером я вновь разглядываю фото и думаю о том моменте на вершине холма, о женщинах, объединенных искренней взаимной симпатией, весь мир которых облачен в удобный комбинезончик и уложен в брендовую коляску. Я смотрю на затесавшуюся среди них участницу погребальной процессии, и мне вдруг становится так жаль ее – ту, что переводит взгляд с одного лица на другое, а потом на сияющий за деревьями город. Ту, что смотрит куда угодно, только не на ребенка перед ней. Мне жаль себя.

Но больше всего мне жаль Эша.

Четырнадцать

Я обожала свое новое жилище, свой «дворец», как я однажды в шутку сказала Нейтану, а он и запомнил. С тех пор это название прочно укрепилось в нашем лексиконе. «Стиви, это и есть самый настоящий дворец: триста квадратных футов[15] первоклассной недвижимости в Ист-Виллидж!» Квартира была совсем крохотной, зато моей – мой собственный кусочек Нью-Йорка в типичном многоэтажном здании из фильмов семидесятых годов, с шершавыми кирпичными стенами, уложенным елочкой паркетом, малюсенькой ванной, в которой я помещалась только сидя, и втиснутой между спальней и ванной минималистичной кухонной зоной с холодильником и плитой на две конфорки, гордо именующей себя кухней. «Здесь что, совсем нет столешницы? Или я чего-то не понимаю?» – сказал Нейтан, впервые зайдя ко мне.

Несмотря на все очарование, у моей квартиры не было ни террасы на крыше, ни мусоропровода, ни встроенного кондиционера, как в шикарных апартаментах Джесс. Поэтому, когда сестра попросила за ними присмотреть на период ее командировки в Майами, я побросала в сумку кое-какие вещи и взяла такси до центра. Я была рада, что она снова пригласила пожить у нее, окончательно простив за «побег». И в то же время у меня мелькнула мысль, что Джесс пытается напомнить мне, чего я лишилась.

Я развесила свои летние платья, фруктовое разноцветье красного, желтого и фиолетового оттенков, на деревянные вешалки (сестра выделила мне место в гардеробной и разрешила занять ее спальню); качнувшись пару раз, они замерли рядом с ее однотонными блузками и классическими платьями без рукавов. Мои наряды выглядели кричащими, нелепыми. Затем я увидела на обороте двери целую серию полароидных снимков, которых раньше не замечала: на них были изображены комплекты одежды, подобранные в соответствии с сезоном. Широкие джинсы с замшевыми балетками и кашемировой водолазкой. Черное платье, сапоги до колена из состаренной кожи и байкерская куртка. Инструкции стилиста!

– Привычки успешных людей, – усмехнулся Нейтан, когда я рассказала ему о находке. – Бери на заметку.

И я брала. Всю ту неделю я жила жизнью Джесс: ходила в ее маникюрный салон, где мастер поначалу приняла меня за Джесс – так мы были похожи; бегала по ее маршруту вдоль реки, мимо вертолетной площадки и пирсов – как мы делали вместе в первый же уик-энд после переезда в Нью-Йорк.

Поддерживала в доме идеальный порядок, следуя ее примеру. Даже вела себя по-другому: старалась двигаться плавно, как она, чтобы ничего не задеть и не испортить. «Можешь пригласить друзей – Нейтана или кого-нибудь еще», – сказала Джесс, будто речь шла о детском празднике. Но я не стала никого звать. Побоялась, что беспорядок расцветет в ее апартаментах пышным цветом, словно плесень в банке варенья. Я не могла так рисковать.

– Обычно ты идешь с другой стороны, – сказал Лекс однажды утром, заметив, как я перехожу дорогу к нашему офису.

Я улыбнулась, догадываясь, о чем он думает. Затем, позволив этому предположению на мгновение повиснуть в воздухе, пояснила:

– Поживу эту неделю у Джесс.

– Вернулась в район получше?

– Мне нравится мой Ист-Сайд.

– У Джесс и правда потрясающая квартира. Один вид чего стоит!

– Ты там был?

– Мой приятель Аарон с ней встречался. Пару раз мы приходили на ужин.

– Ясно.

– Она тебе не говорила?

– Нет.

– Это было лет пять назад.

– Надо полагать, готовил Аарон?

– Он вообще-то шеф-повар. Так что да.

– Почему они расстались?

– Честно говоря, не знаю. У них возникли какие-то непримиримые разногласия. Возможно, это к лучшему. Он хороший парень, интересная личность, но кто согласился бы встречаться с шеф-поваром? Они же до ночи пропадают на работе!

Вернувшись в квартиру Джесс вечером того же дня, я представила, как они с Лексом сидят у нее на кухне, и шеф-повар взбивает что-то миксером. Почему она мне о нем не рассказывала?

Тут я поняла, что проголодалась, и решила заказать какую-нибудь еду. Поискала меню доставки – в ящичках у плиты, где они лежали прежде, в коробке на кофейном столике, – однако так ничего и не нашла. «Возможно, Джесс переложила их в стол», – подумала я, направляясь в противоположный конец комнаты. Прежде чем заглянуть внутрь, я немного поколебалась. Не похоже ли это на вынюхивание, вторжение в личное пространство? Вроде нет. Я ведь не дневник ее ищу.

Меню и правда оказались там, сложенные аккуратной стопочкой. И кое-что еще. Своеобразный дневник – правда, не ее, а мой.

Рядом с меню лежали три пухлые пачки писем в голубых конвертах, перевязанные широкой малиновой лентой. Я узнала свой собственный подростковый почерк и ее старый адрес в Ист-Виллидж на верхнем конверте.

Я села на диван напротив окна, опустила жалюзи – не то защищая глаза от слепящего предвечернего солнца, не то опасаясь, что кто-то меня увидит, – и развязала ленту на первой пачке.

Рисунки! А я о них и забыла… Вид на дом с нижней границы пастбища, выполненный тушью и пером. Нарисованный углем шарж на одноклассника. Портрет Джесс и Ребекки, скопированный с фотографии на каминной полке: школьная форма, косички. Я точно не была художником-вундеркиндом: дом выглядел плоским, черты лица сестер – преувеличенными (губы, словно накачанные коллагеном, чересчур пушистые ресницы). Но Джесс всегда поощряла мои занятия рисованием, восхищалась моими работами; ее похвалы вселяли в меня уверенность. Цветные карандаши и уголь приходили почтой; на один день рождения я получила мольберт, на другой – коробку масляных красок. Шикарные альбомы по искусству из художественных галерей Нью-Йорка – пересылка наверняка стоила не меньше их самих. Мама была в восторге от моего хобби. «Кто бы мог подумать: художник в семье!» – говорила она. Зато отец считал рисование пустой тратой времени. «Мазня» – так он называл мое творчество. «Это не поможет ни попасть в приличный университет, ни найти достойную работу». Что, если энтузиазм Джесс был всего лишь попыткой уязвить отца, насолить ему с противоположного берега Атлантики? Так или иначе, зерно упало на благодатную почву. Рисование стало моим спасением; оно сформировало мой тип мышления.

Между набросками обнаружились и другие свидетельства влияния Джесс на мое детство, написанные круглым, ровным почерком. Ты была права насчет Луизы, сообщала я в одном из писем. Я была с ней дружелюбна в школе, и это застигло ее врасплох. Ей пришлось быть дружелюбной в ответ. Думаю, теперь все наладится, так что спасибо тебе, Сестра!

Я ужаснулась от почерка, от нелепых сердечек над «й», но искренне пожалела, что не помню содержания ее письма, вызвавшего такую благодарность. Увы – писем, которые она мне присылала, больше нет. Раньше я хранила их у себя в комнате, в коробке из-под обуви, а потом начисто о них забыла. Однажды вечером, когда я еще жила в Лондоне, позвонила мама. «Я тут прибиралась и нашла у тебя под кроватью коробки с каким-то хламом. Там ведь не было ничего нужного?»

Судя по датам на конвертах, следующие письма от меня Джесс приходили с промежутками в несколько месяцев. Только сейчас я вспомнила, как обижена была на нее тогда, и долго недоумевала, куда она пропала. Когда переписка возобновилась, в моих строках порой сквозила недетская горечь.

Джесс, у тебя все хорошо? А то не звонишь, не пишешь…

Ты сменила квартиру? Ты приедешь домой?

Пожалуйста, напиши! Или, если не получится, хотя бы позвони.

Потом Джесс вернулась – как ни в чем не бывало. Я рассказывала ей о своем прошедшем дне рождения, о летних каникулах, благодарила за подарки, делилась новостями о подругах. Я простила ее, позабыв все обиды. Детям это свойственно.

Прочтя каждое из писем, я сложила их в аккуратные стопочки, перевязала лентой и убрала в ящик стола.

К концу недели, когда пришло время выезжать из апартаментов Джесс, мой энтузиазм по поводу «дворца» заметно угас. Я буду скучать по Вест-Сайду, по его свету, по ощущению спокойствия и порядка, по просторной гардеробной, где не нужно изощряться, чтобы втиснуть все свои вещи.

– Было приятно знать, что ты там, – сказала Джесс, позвонив по дороге из аэропорта. Когда я заверила, что все в порядке, и что квартира цела и невредима, она добавила: – Считай, что комната для гостей теперь твоя. Если когда-нибудь захочешь сменить обстановку, приезжай и живи – не важно, в городе я или нет.

– Спасибо, Джесс! – ответила я, запихивая чемодан под кровать.

Предложение было заманчивым, но я знала, что не стану ловить Джесс на слове. Потому что теперь мое место здесь. Несмотря на все его недостатки.

Пятнадцать

– Боже мой! Наши фамильные уши!

Мама, стягивая перчатки и даже не успев снять шляпку, склоняется над люлькой.

– Неужели?

– Точно тебе говорю. И как я раньше не замечала? У него заостренные ушки, как у всех Стюартов! Посмотри сама.

Я заглядываю в плетеную колыбель.

– И правда.

Что ж, по крайней мере, форма кисти ему досталась не от меня, – Нейтан называл мои руки «перепончатыми». «Ты, наверное, очень хорошо плаваешь», – сказал он однажды, поднеся мою ладонь к свету и показывая на полумесяцы натянутой кожи между пальцами.

Мамин второй визит не столь скоротечен, как первый, и длится целых два дня. Неделей ранее она позвонила и сказала, что приедет поездом – мол, папа не хочет, чтобы она вела машину по темноте, – и что остановится на обе ночи у Ребекки. «В прошлый раз у меня было так мало времени, – добавила она с тяжелым вздохом. – Я вас толком и не видела. Впрочем, прекрасно знаю, что такое первые недели с малышом, когда от гостей больше хлопот, чем пользы. В общем, если считаешь, что мне лучше приехать всего на один день, так и скажи».

Боюсь, ее ожидания от поездки не оправдаются, ведь мы с Эшем не ахти какое развлечение. Всего лишь парочка чуваков с нестабильной психикой, а не аншлаговый спектакль в лучших театрах Вест-Энда[16]. Хотя, возможно, я недооцениваю силу ее желания сбежать от отца.

– Малыш моей малышки! Он так изменился, – ахает мама.

Ни чуточки, мысленно говорю я за него. Я в точности такой же, как и в нашу последнюю встречу.

Мама срывает с головы шляпку, обнажая белые кудряшки. Никак не привыкну к ее новой прическе, хотя прошло уже больше года.

– Просто ангелочек!

Снова склоняюсь над люлькой. Вижу круглые глаза и шелушащуюся лысую макушку. Вдыхаю маслянистый прелый запах. «Вот смотрю на него, и сердце замирает, – сказала как-то одна из недавно родивших мамочек. – Это любовь!» Быть может, приезд мамы что-то изменит? Быть может, случится чудо и мой материнский инстинкт наконец проснется?

– Стиви, ты меня совсем не слушаешь!

– Извини, мам, задумалась.

– Я так рада за тебя, детка!

Она говорит это при каждой встрече с тех пор, как я сообщила ей о беременности. Я знаю, зачем она это делает: чтобы загладить вину. Ей неловко за первую реакцию на мою идею родить ребенка «для себя», за долгую паузу в ответ на известие о беременности. «Чудесная новость, Стиви», – сказала она тогда в конце концов. Но те первые секунды молчания уже не переиграть.

– Чем тебе помочь?

– Ну, например… взять его на руки.

– Конечно! А ты пока сходи прими душ.

Какое облегчение – побыть в одиночестве! Я стою под горячими струями, проводя пальцем по узорам на кафеле, – что угодно, лишь бы не касаться своего незнакомого тела, – пока ванную не заволакивает паром, а вода не становится холодной.

Вытираясь, разглядываю висящий над унитазом рекламный постер с анонсом очередной вечеринки в нашем нью-йоркском клубе. На время декретного отпуска мои функции перешли к Майку. «Постараюсь не подвести», – сказал он на прощание. Интересно, как там у него получается? Надо бы позвонить – только чтобы это не показалось проверкой. Пожалуй, стоит выделить день для обмена новостями, попросить Ребекку посидеть с ребенком, назначить несколько встреч, узнать о планах на Рождество, о журнале, о развитии новых клубов. Заодно напомню Лексу, что я все еще здесь и скоро вернусь в строй – он и глазом моргнуть не успеет. Да, именно так я и сделаю.

Когда я появляюсь в комнате, Эш поднимает на меня глаза и заходится в плаче.

– Ты мой сладкий! Не узнал мамочку? Она просто помылась, – утешает его мама.

– Наверное, проголодался, – говорю я. – Пора дать ему бутылочку.

– А тебе – чаю с тортиком! – говорит она мне, словно какой-то шестилетке. – Я как раз привезла, – добавляет она, укладывая Эша в доставшееся от Миры креслице-качалку и вручая мне коробку. – Правда, пекла не я.

– Я догадалась. – Мама сроду ничего не пекла. – Спасибо, мам!

Мы едим торт из супермаркета и обсуждаем другие возможные проявления генетического сходства.

– Узнаешь? – спрашивает вдруг она, доставая что-то из сумки.

Это моя старая пластиковая погремушка в виде улыбающегося подсолнуха с выпученными глазами.

– Конечно!

Она машет игрушкой перед внуком, и его глаза расширяются.

– А это?

Мама вытаскивает мой разноцветный телефон на колесиках и начинает возить его по комнате за оранжевый шнурок. Слушая знакомое позвякивание, я закрываю глаза и переношусь на нашу ферму, в кухню с лимонно-желтыми шкафчиками и терракотовым полом. Потом открываю глаза – иначе рискую заснуть! – и вижу, что Эш пытается поворачивать голову в сторону игрушки под бабушкино одобрительное воркование. Через несколько минут он вырубается прямо на игровом коврике – его крошечному мозгу нужен отдых после столь мощной стимуляции. Я ведь и сама могла с ним так поиграть; просто думала, что он еще слишком мал. Меня охватывает чувство вины.

– Мам, давай сходим куда-нибудь пообедать, – говорю я. Запас супов и рагу в морозилке почти иссяк, так что в любом случае придется выползать из квартиры, хотя ужасно не хочется. К тому же надо показать маме все достопримечательности моего района.

– Только не очень далеко, ладно? – неуверенно соглашается она.

До Хай-стрит всего пятнадцать минут пешком, однако наша прогулка длится вдвое дольше. Мама плетется с коляской позади меня, разглядывая серо-коричневые окрестности с жадным любопытством только что отмотавшего срок заключенного: людей в окнах домов, заправляющиеся на зарядных станциях электромобили, пролетающие над головой вертолеты.

– Пойдем уже, «мышь полевая»[17], – шутливо говорю я, когда они наконец меня нагоняют.

– Прости, дорогая, что-то я совсем запыхалась. Давай присядем на минутку?

Скамейка в конце улицы стоит лицом к главной дороге и вечно окутана шлейфом выхлопных газов; я никогда не видела, чтобы кто-нибудь использовал ее по назначению. И все же мы на нее садимся. Мама берет меня под руку.

– Как хорошо, – говорит она сквозь шум проезжающего автобуса. – Ради таких вот моментов и стоит жить!

Когда мы наконец оказываемся на Хай-стрит, я смотрю по сторонам в поисках ресторана с пеленальным столиком и меню, подходящим для желудка почти восьмидесятилетней дамы, решительно прохожу мимо детского кафе, чтобы опять не нарваться на знакомых мамочек, и направляюсь к пиццерии.

– Очень миленько, – говорит мама, окинув одобрительным взглядом кирпичные стены и открытую кухню. – Напоминает Нью-Йорк, правда?

Я киваю, подняв глаза на обитый жестью потолок.

– Кажется, Джесс прилетает на следующей неделе? – спрашивает мама после того, как мы делаем заказ.

– Да.

– Тогда я снова приеду, чтобы ее повидать – и тебя, естественно.

– Здорово. Ты давно с ней говорила?

– Мы не говорим, только переписываемся. Думаю, у нее все хорошо. И конечно, она за тебя очень рада.

– Поначалу мне так не показалось.

– Ты всех нас тогда удивила.

– Потому что решилась на ребенка без мужчины?

– Знаю, дорогая, я ужасно старомодна. Да и времена сейчас другие… Но все-таки обычно для того, чтобы завести ребенка, нужно сначала найти мужчину.

– Как думаешь, Джесс не жалеет, что у нее этого не было?

– Ребенка или мужчины? – Мама теребит мочку уха и поглядывает на спящего в коляске Эша. – Тебе лучше спросить у нее. И потом, знаешь… Хотя никто из нас не хотел, чтобы она уезжала в Нью-Йорк, ей там действительно хорошо.

Значит, по мнению мамы, это всегда или-или. Нью-Йорк или дети и отношения. Возможно, она права.

– Это пошло ей на пользу, – продолжает мама. – И тебе тоже. Но я так рада, что ты вернулась! Словами не передать! Наша любимая малышка… Когда ты уехала, я чувствовала себя опустошенной. Какое счастье, что я успела погостить в Нью-Йорке до твоего возвращения! Здорово было, правда? Мы все втроем в Большом Яблоке!

Мама всегда умела мастерски переводить разговор на другую тему; это у нас семейное. Я рассеянно слушаю о ее самых ярких впечатлениях от американского отпуска – вид из окна квартиры, Бродвейский мюзикл, половину которого она проспала, – а сама думаю о решении Джесс, навсегда омрачившем для меня все нью-йоркские красоты много лет назад.

Однажды сестра приехала из Лондона на выходные. Она заметно нервничала и сказала мне, что должна поговорить с родителями о чем-то важном. В субботу утром она позвала их в гостиную. Я подслушивала под дверью.

– Давно пора, – сказала тогда Джесс.

Затем раздался голос отца.

– Лондон? – рявкнул он. – Только через мой труп!

Слушать дальше я не стала. Подозревая, что дверь вот-вот распахнется и оттуда пулей вылетит Джесс, я убежала в сад. Но когда увидела ее заплаканные глаза и спросила, что случилось, сестра лишь отвела взгляд.

Наверное, хотела, чтобы мы всей семьей навестили ее в Лондоне, решила я. Джесс работала там консультантом по вопросам управления и в отличие от однокурсников, подвизавшихся на ниве творчества и едва сводивших концы с концами, сама оплачивала аренду квартиры. «Стиви, жду не дождусь, когда ты приедешь погостить!» – частенько повторяла она. Думаю, для нее было важно, чтобы мама с папой тоже приехали. Чтобы увидели, чего она достигла. Чтобы гордились ею.

Джесс недооценила силу папиного отвращения к городу. «Шум, грязь, хамство, мусор на улицах, высоченные домины, из-за которых не видно солнца» – так он всегда говорил. Очевидно, внезапное приглашение дочери вывело его из себя. Вот почему он взорвался. Лишь повзрослев, я осознала, насколько чрезмерной была его реакция. Для Джесс это стало последней каплей, переполнившей чашу безразличия и споров.

После семейного обеда, который прошел в гробовом молчании, мы с Джесс мыли посуду, а Ребекка стояла, прислонившись к дверному косяку; предвечернее солнце золотило ее темно-русые волосы. Закончив, Джесс наклонилась и крепко-крепко меня обняла. «Прости, малышка, мне пора ехать».

У ворот она притормозила перед выездом на дорогу. Может, передумала?.. Когда ее машина скрылась за поворотом, я вернулась на кухню и увидела на столе, который она только что вытирала, влажные разводы, словно оставленные кистью художника-экспрессиониста.

Никто из нас не хотел, чтобы она уезжала…

Спустя пару месяцев после того разговора Джесс перебралась в Нью-Йорк.

Несмотря на медленное обслуживание и посредственную пиццу, в ресторанчике уютно. Аромат пекущихся углеводов и расплавленной моцареллы, оживленная болтовня заскочивших на обед коллег – офисные сплетни, планы на уик-энд… Как же приятно быть среди людей, в одном пространстве со взрослыми, у которых есть работа и упорядоченная жизнь!

– Надо же! Понедельник, два часа дня, а здесь – битком, – удивляется мама.

Я объясняю, что все эти «тунеядцы», возможно, работают поблизости. Мама говорит, им крупно повезло, ведь они могут есть пиццу на обед. Тогда я решаюсь спросить ее о давнишних карьерных перспективах, которые растаяли как дым из-за меня.

– Не думала, что ты знаешь, – смутилась она, словно я разоблачила ее позорную тайну.

– Тебе ведь пришлось отказаться от своих планов, когда я родилась.

– Да. Честно говоря, мы… в общем, твое появление стало для нас сюрпризом.

– Еще бы, – киваю я. Неудивительно, учитывая одиннадцатилетнюю разницу между детьми!

– Не обижайся, Стиви! Это не значит, что мы любили тебя меньше, чем твоих сестер.

– Я никогда и не чувствовала себя нелюбимой. Но разве ты не злилась на меня за то, что пришлось бросить карьеру, так ее толком и не начав?

Мама крутит обручальное кольцо, кусает губы. Жестоко спрашивать ее о таком; может, я зашла слишком далеко? Пожалуй, стоит добавить: «Я бы на твоем месте точно злилась!»

– Врать не стану: порой мне действительно было досадно, – отвечает она. – Я хотела иметь собственную жизнь за пределами фермы – помимо материнства. Некий интеллектуальный вызов. Жалею ли я, что все сложилось именно так? Конечно, нет! У меня есть вы, три дочери, которые многого добились в жизни, – и это моя высшая награда!

Я передаю ей Эша. В качестве утешения. Она целует его в макушку и крепко прижимает к себе.

– И еще, Стиви, – добавляет мама, – хотя твой отец и не умеет выражать эмоции… – Она на миг умолкает, словно давая мне возможность вставить какой-нибудь едкий комментарий, вроде «тем не менее у него всегда прекрасно получалось выражать недовольство». – Он тоже очень рад, что ты вернулась.

– Правда? И тоже приедет навестить меня и Эша? Давно хотела спросить. – Мой голос почему-то звучит выше, чем обычно.

– Ты ведь знаешь, как много дел на ферме. К тому же вчера вечером в церкви была служба…

– Ясно.

– Он по тебе скучает. Ну когда вы уже помиритесь! Вам нужно дать друг другу шанс, попытаться найти общий язык!.. Ведь на самом деле вы очень похожи: ты, Джесс и папа.

Печально вздохнув, она продолжает:

– Он хотел бы наладить отношения, я это точно знаю. Обещай, что подумаешь над моими словами? Мне так больно от мысли… – Вдруг умолкнув на полуслове, она кладет нож с вилкой на опустевшую тарелку.

– Мысли о чем?

– Да так, ни о чем.

Дома я ставлю греться чайник и бросаю в кружки чайные пакетики. Мама сидит на диване, склонившись над Эшем, и щекочет ему животик.

– Он уже умеет улыбаться?

– Так ведь рано еще – ему всего три недели.

– И то правда. Со временем забываешь все эти возрастные нормы развития. Ну ничего, скоро научится. Это такой волшебный момент – наконец-то получить ответную реакцию!

Я ставлю кружки на стол и достаю из шкафа упаковку смеси, а из стерилизатора – чистую бутылочку.

– Хочешь его покормить? – спрашиваю я и оборачиваюсь. – Мам?..

Ее глаза закрыты, подбородок склонился к груди. Я беру с дивана клетчатое одеяло и накидываю ей на колени. Затем подхватываю Эша, сажусь в кресло и даю ему бутылочку. Все как обычно.

Пока он ест, я оглядываю квартиру. Сложенная коляска у входной двери. Кирпично-красный стульчик для кормления возле кухонного стола. Ползунки на радиаторе и вязаный динозавр на полке. Здесь нет ничего моего. «Ты сделала свой выбор, – шепчу я. – Разве ты не этого хотела?»

– Мне так стыдно! – говорит мама, проснувшись часом позже.

Она винит в этом вчерашний недосып – «Только не говори Ребекке, но кровать в комнате для гостей ужасно неудобная!», – а также утомительную прогулку до ресторана и обратно. Мы смотрим на Эша, неподвижно лежащего на игральном коврике, и я стараюсь подавить раздражение. Перед самым маминым приездом мне позвонила Ребекка: «Будь с ней поласковей, Стиви. Все-таки она уже в преклонном возрасте».

Звучит мелодия телефонного звонка.

– Мой мобильный! Это папа. Да, дорогой, у меня все хорошо. Хорошо! У них тоже. Эш? Да, он просто ангелочек! Обязательно. Позже поговорим. – Мама кладет трубку. – Он передает привет. Ему и правда не терпится увидеть Эша. Может, ты сама к нам приедешь?

Я мычу что-то невразумительное и вновь ставлю чайник. А когда оборачиваюсь, мама с Эшем медленно кружат по комнате, щека к щеке, ладонь в ладони, словно неудачно подобранные партнеры по танцу.

– Ты поешь ему песенки? – спрашивает она.

Я не хочу отвечать «нет», поэтому делаю вид, что не слышу. И тогда она начинает тихонько что-то напевать. Кстати, у моей мамы прекрасный голос. Как же давно я не включала музыку! Хотя до рождения Эша не вынимала из ушей наушники, в моем плейлисте были мелодии на все случаи жизни, а под кроватью пылилась целая коробка концертных билетов, с каждым из которых связано какое-то воспоминание. Женщина в белых кроссовках на темной сцене. Мужчина, потягивающий вино из бутылки в перерывах между балладами… А потом – роды. И музыка почему-то умолкла.

Мама поет, и я вспоминаю те четыре-пять кассет, которые мы слушали в машине, ставя их снова и снова, пока пленка совсем не стиралась: Элтон Джон, Стиви Никс, «Роллинг Стоунз».

– Blue jean baby, LA lady[18], – поет мама, кружась в танце с Эшем на руках.

И это так нелепо и так прекрасно, что я невольно расплываюсь в улыбке.

Шестнадцать

Мы создали что-то из ничего – Лекс и я.

Клуб существовал уже полтора года. Ежедневно десятки завсегдатаев толкали неприметную дверь. Под нашей крышей, как и на ней, рождались новые компании: айтишные стартапы, дизайнерские агентства, некоммерческие организации. А их основатели, подстегиваемые адреналином и кофеином, вершили великие дела. Мерцающие экраны ноутбуков озаряли лица своих владельцев, занятых созданием Python-кодов и презентаций в PowerPoint. У меня уходило не меньше часа, чтобы добраться до офиса на верхнем этаже: все хотели перекинуться со мной парой слов, представить друзьям или новым сотрудникам, похвастать картинами на стенах, сказать, как они рады быть частью всего этого.

Я тоже радовалась. Хотя при первой встрече весьма скептически отнеслась к глобальному замыслу Лекса насчет построения сообщества. Думала, что его истинная цель – заработать как можно больше денег. Ну а для меня эта вакансия была единственной на тот момент альтернативой обратному рейсу в Лондон. В дальнейшем я планировала найти что-то более подходящее.

Со временем мой цинизм заметно поубавился. Вне зависимости от первоначальных мотивов у нас действительно получилось создать нечто ценное. Настоящее сообщество единомышленников! Любой, кто заходил сюда хотя бы ненадолго, сразу это видел: по тому, как члены клуба общаются, строят планы, поддерживают друг друга – поддерживают и меня, предлагая кандидатуры новых членов, знакомя людей между собой. Клуб «выстрелил»: о нем говорили, о нем писали, о нем публиковали твиты. А я была его вторым пилотом. Кому бы такое не понравилось? Только Нейтан порой посмеивался надо мной, обвиняя в сектантстве. Причем, по сути, был прав: я и правда фанатично верила в наше детище.

И в Лекса, с его предпринимательским талантом и бешеной работоспособностью. «Многие считают, что успешные бизнес-проекты рождаются сами собой, – сказал он мне однажды, – но придумать хорошую идею может любой дурак; а вот чтобы воплотить ее в жизнь, нужно пахать». Нас очень сблизило и преодоление трудностей, и полуночная доставка еды, и корпение над электронными таблицами до рези в глазах. Была ли эта близость лишь побочным эффектом каждодневной совместной работы? Да, твердо говорила я себе. И ничего более.

Я знала, что мне повезло войти в круг избранных. Чему страшно завидовали остальные сотрудники (поначалу – небольшая горстка, теперь – целый штат). «Наша новая звезда», – бросила мне однажды в спину глава маркетингового отдела. Лекс был жестким, даже подчас деспотичным начальником, зато если уж хвалил, то от души.

Я старалась не почивать на лаврах. С Лексом расслабляться было нельзя, судя по рассказам бывших коллег и подчиненных. Стоило хоть раз его подвести, и он навсегда вычеркивал тебя из своей жизни.

Как-то в обеденный перерыв, когда мы с Лексом шли по Бродвею в направлении фургончика с горячими сырными сэндвичами, я поделилась таким наблюдением:

– Знаешь, здесь все совсем по-другому. В Лондоне мои коллеги постоянно ныли: «Ну почему сегодня не пятница, а только вторник!» или «Даже не верится, что до конца рабочего дня еще целых четыре часа!». А ньюйоркцы словно кайфуют от работы. Это вдохновляет.

– Надеюсь, себя ты тоже причисляешь к ньюйоркцам?

– Конечно! Разве не очевидно? Я обожаю свою работу!

Мы дошли до парка Мэдисон-сквер, сели на свободную скамейку и распаковали сэндвичи.

– Думаю, я нашла отличную кандидатуру на должность менеджера по привлечению новых клиентов, – сказала я.

– Прекрасно! И кто он – или она?

– Она. У нее много опыта и огромное желание у нас работать – говорит, она наша фанатка.

– Приятно слышать. Надеюсь, она понимает, что наш клуб – не место для корпоративных игр? И что ее задача – искать перспективные компании, которые пока не доросли до собственного офиса, и давать им крышу над головой, предлагая воспользоваться нашей экосистемой?

– Конечно! Она полна энтузиазма и уже подкинула кое-какие идеи. Я уверена, что могла бы многому у нее научится.

– Возраст?

– Лет тридцать пять – сорок.

– Хмм… Замужем? Дети есть?

– Я не спрашивала. Хотя, по-моему, у нее было обручальное кольцо. А что?

– Видишь ли, Стиви… Все-таки у нас молодежный бренд.

– Но ведь мне уже за тридцать. Как и тебе, Лекс.

– Это другое: мы – руководство. Наша целевая аудитория – молодые миллениалы, поэтому и нанимать логичнее молодых миллениалов. Я просто хочу, чтобы все, кого мы берем в команду, были на сто процентов преданы общему делу. Понимаешь?

– Не знаю, что и сказать, Лекс. Я не сомневаюсь, что она будет предана; и что прекрасно справится. Думаю, нам не стоит предвзято относиться к более возрастным кандидатам – напротив, мы должны ценить их опыт.

– А я думаю, тебе стоит поискать кого-нибудь получше, Стиви.

Поднявшись, я пригладила руками складки на льняной юбке и сказала:

– Мне нужно пройтись. Увидимся в офисе.

Во мне все клокотало от негодования. Вопросы о возрасте и о кольце вывели меня из равновесия. Неужели я тоже стану менее ценным сотрудником, когда состарюсь? Или если – хотя это и маловероятно – когда-нибудь выйду замуж? Но больше всего меня взбесило, что Лекс поставил под сомнение мой профессионализм, пренебрег моим мнением, чего раньше никогда себе не позволял.

Я повернула в противоположную сторону от клуба и пошла по Бродвею, все больше удаляясь от центра. Небо над небоскребами и башнями в стиле ар-деко стало гранитно-серым.

Прошагав еще минут пятнадцать, я оказалась в Брайант-парке. Начался ливень. Чтобы его переждать, я нырнула под козырек кофейного ларька. Стояла и думала, к каким последствиям может привести наш с Лексом спор. Что, если это моя желтая карточка? Или даже красная – и теперь я вылечу из игры и отправлюсь домой?

Нужно позвонить Джесс. Она наверняка посоветует, как лучше поступить: показать зубы или сдать назад. Я достала из сумки телефон и нашла в списке недавних звонков ее номер. А если она скажет, что я облажалась? Если примет сторону Лекса? Я бросила телефон обратно в сумку.

Вернувшись в клуб, я с облегчением услышала от Меган, нашего офис-менеджера, что Лекса нет на месте. Но когда после ужина пришла домой и открыла ноутбук, увидела от него сообщение. Всего две буквы: «тт?»

Впервые получив от Лекса загадочное «тт» – вскоре после того, как получила работу, – я отправила ему «???» «Это означает “ты там?’’», – написал он в ответ. У меня было такое чувство, что я выучила первые слова нового языка. Теперь, когда мы переписывались онлайн, наши сообщения почти сплошь состояли из акронимов и аббревиатур.

д, – написала я. И стала ждать, пока бегающие по экрану кружочки преобразуются в ответ.

С, изв. – Неужели извинение?

ок…

я тут подумал и… т права. – Да ладно! Я с трудом поборола искушение съязвить в ответ.

если она идеально подходит тебе ст. ее нанять.

уверен?

уверен. посмотрим, как она себя проявит во вр. испыт. срока.

ок. хрш, – ответила я.

я т. доверяю.

ок.

Значит, друзья? – Друзья. Так вот, значит, кто мы друг другу!

д.

Семнадцать

Если семидесятилетняя женщина может сидеть на полу, тряся погремушкой в виде подсолнуха, то я и подавно смогу. На следующий день после отъезда моей собственной матери я полна решимости стать идеальной мамой для Эша. За какие-нибудь полсуток я компенсирую ему три с половиной недели равнодушия, говорю я себе в то утро. Словно участница финала кулинарного шоу, я пущу в ход все свои ингредиенты.

Для начала я ложусь рядом с Эшем на игровой коврик и, ударяя пальцем по висящим над головой тряпичным животным, называю каждое и при этом то кукарекаю, то мычу. Он таращится на них, пуская слюни. Интересно, повернул бы он ко мне голову, если бы умел? Рассмеялся бы от моих шуток?..

Затем я включаю детские песенки и силюсь подпевать, покачивая Эша в такт музыке. Он смотрит на меня – вернее, на незнакомую ему сумасшедшую с выпученными глазами – без тени улыбки, без единого движения. Я не сдаюсь, упрямо исполняя «Humpty Dumpty», «Twinkle, Twinkle» и «Hickory Dickory Dock»[19], несмотря на полное отсутствие ответной реакции. Бессмысленно ожидать одобрения от новорожденного.

После дневного сна режим «супермама» включается вновь. «Бар открыт! Напитки за мой счет!» – объявляю я, цитируя Тома Круза[20] и размахивая бутылочкой со смесью. Наконец, перед сном я читаю ему одну из подаренных Мирой книжек с толстыми картонными страницами – и не важно, что пройдут многие месяцы, прежде чем он поймет хоть слово.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Традиционный американский сэндвич родом из штата Мэн – булочка в стиле хот-дога, надрезанная сверху и слегка поджаренная, с начинкой из свежего мяса омара, смешанного с майонезом, сельдереем, лимонным соком и приправами. (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

2

Трайбека (англ. Tribeca) – один из самых престижных и дорогих районов Нью-Йорка.

Вернуться

3

Метод гипнотерапии, используемый для подготовки к родам и сокращению боли в процессе. Базируется на трех составляющих: гипнозе, психологии, идее естественных родов.

Вернуться

4

Квартал Нью-Йорка, названный в честь Флэтайрон-билдинг (англ. Flatiron Building; дословно – «здание-утюг») – 22-этажного небоскреба на Манхэттене, расположенного на месте соединения Бродвея, Пятой авеню и Восточной 23-й улицы. Свое название здание получило из-за формы, напоминающей утюг.

Вернуться

5

Преобразование непрестижных городских территорий в районы для среднего и высшего класса с постепенным вытеснением местных жителей.

Вернуться

6

Соцсеть принадлежит компании Meta, запрещенной на территории Российской Федерации.

Вернуться

7

«Образ действия» (лат.), привычный для человека способ выполнения задач, совершения тех или иных действий.

Вернуться

8

Английские версии библейских имен Иона, Ной, Гавриил.

Вернуться

9

Ашер, или Асир (англ. Asher), – восьмой по счету сын патриарха Иакова, родоначальник одного из двенадцати колен Израилевых.

Вернуться

10

Ash (англ.) – «ясень».

Вернуться

11

Алкогольный коктейль-аперитив на основе джина и вермута.

Вернуться

12

Британская поп-группа, получившая широкую известность в 1980-х годах.

Вернуться

13

Праздник (англ. Boxing day), отмечаемый в Великобритании и ряде стран Британского содружества 26 декабря, на следующий день после Рождества. В этот день принято вручать подарки и устраивать различные спортивные мероприятия.

Вернуться

14

Небольшой город в США, на западе штата Техас.

Вернуться

15

Около 28 квадратных метров.

Вернуться

16

Западная часть центра Лондона, где сосредоточена театральная и концертная жизнь (кварталы Сохо и Ковент-Гарден), музеи, правительственные учреждения (Вестминстер), университеты и колледжи, а также элитная недвижимость и фешенебельные магазины.

Вернуться

17

Отсылка к басне Эзопа «Мышь полевая и мышь городская».

Вернуться

18

Начальные слова песни Элтона Джона «Tiny Dancer».

Вернуться

19

Традиционные английские песенки для малышей.

Вернуться

20

Реплика персонажа Тома Круза в фильме «Коктейль» (1988 г.).

Вернуться