Филип Киндред Дик
Человек с одинаковыми зубами

Винсенту Ф. Эвансу

Philip K. Dick

THE MAN WHOSE TEETH WERE ALL EXACTLY ALIKE

Copyright © 1984 by Philip K. Dick

Copyright renewed © 1992 by Laura Coelho, Christopher Dick and Isa Hackett

All rights reserved

© И. Нечаева, перевод на русский, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1

Сантехник из водопроводной компании округа Вест-Марин копался в камнях и листьях, разыскивая дыру в трубе. На трубу наехал грузовик и сломал ее своим весом. Грузовик прислали, чтобы обрезать деревья вдоль дороги, – последнюю неделю рабочие подрезали ветки кипарисов. Они и вызвали сантехника, позвонив с пожарной станции в Каркинез, где находилась водопроводная контора.

Хотя из-за аварии пришлось проехать добрых двадцать миль, сантехник не злился на грузовик. Трубы тут были старыми и гнилыми. Не реже раза в неделю что-нибудь происходило: то на трубу наступала корова, то ее проламывал корень.

Сантехник многократно говорил клиентам, что трубы давно пора менять. Он не скрывал своих чувств. Он также говорил, что летом, когда давление воды падает, водопроводная компания должна включать насос подкачки. И владельцу компании он это говорил. Но компания не приносила прибыли, ее владелец каждый год терял деньги и мечтал ее продать. Вкладываться он был не готов.

Сантехник поднялся на холм. Он обнаружил протечку: темное пятно растеклось по земле между двумя кипарисами. Но он не торопился.

Сквозь деревья доносились детские голоса. Вскоре он увидел мужчину, который сопровождал группу детей и что-то им объяснял. Сантехник узнал мистера Уортона, учителя. Экскурсия для четвертого класса. На обочине, рядом с грузовиком водопроводной компании, был припаркован универсал. Мистер Уортон с детьми прошли той же дорогой, что и сантехник, и вскоре они столкнулись.

– Опять авария, – сказал сантехник.

– Не удивлен, – откликнулся мистер Уортон.

– Вы идете к известняковым карьерам?

Карьеры располагались в четверти мили от дороги. Сантехник знал, что мистер Уортон каждый год водит четвертый класс посмотреть на них.

– Да, пора на них посмотреть, – улыбнулся мистер Уортон. Его круглое молодое лицо раскраснелось от ходьбы, а лоб блестел от пота.

– Не позволяйте детям прыгать по трубам.

Оба посмеялись над мыслью о том, что гнилая старая чугунная труба сломается под весом школьников. Хотя, возможно, это было не так уж и смешно. Оба снова сделались серьезными. Дети бродили среди деревьев, болтали и кидались шишками.

– Что вы думаете о словах Боба Морса? Дескать, вода тут загрязнена, – спросил мистер Уортон.

– Не сомневаюсь, что так оно и есть.

Видя, что сантехник не рассердился, мистер Уортон продолжил:

– Иногда она такая грязная, что не видно дна унитаза. И пятна остаются.

– В основном это ржавчина, – пояснил сантехник, – уверен, что беспокоиться не о чем. – Он поскреб грязь носком ботинка, и оба посмотрели на землю. – Что меня беспокоит, так это то, что из септиков грязь просачивается в водопровод. Тут нет ни одного чистого колодца, и не верьте никому, кто скажет вам обратное.

Мистер Уортон кивнул.

– Никогда не копайте колодцы в этом районе, – продолжил сантехник, – я знаю много людей, кому не нравилось, что вода в водопроводе мутная и ржавая, так они пробурили скважины и получили прекрасную чистую на вид воду. Но на самом деле она в десять раз грязнее! Внешность не имеет никакого значения, а единственное загрязнение, которое есть в водопроводе, – это то, что туда просачивается. Но это долгий процесс, даже с учетом гнилых труб.

Он разволновался и повысил голос.

– Понимаю, – согласился мистер Уортон.

Они немного прошлись. Дети шли за ними.

– Приятный денек, совсем без ветра, – сказал мистер Уортон.

– Здесь прохладнее, потому что к побережью ближе. Я приехал из Сан-Рафаэля. Там очень жарко.

– Не выношу сухую жару, как в долине, – поддержал мистер Уортон.

Оба они привыкли раз за разом повторять эти слова всем, кого встречали в течение дня. Иногда они обсуждали, какие лекарства прописывал доктор Теранс и какие предлагал фармацевт в Каркинезе тем, кто не мог позволить себе услуги доктора Теранса.

Врач был совсем молодым и очень занятым человеком, водил новый «крайслер» и никогда не бывал в этом районе по выходным. Если в выходные случалась автокатастрофа, пострадавшим приходилось туго. Их везли через гору Тамалпаис, аж до Милл-Вэлли.

– Ну, – сказал мистер Уортон, – нам пора на кладбище.

– Простите?

– Наша следующая остановка – кладбище. Вы разве не знали? Тут есть маленькое старое кладбище. Я всегда вожу туда класс. Там есть надгробия, которым уже сравнялось сто пятьдесят лет.

Уортон полагал, что жить в этой местности стоит хотя бы ради ее истории. У каждого фермера здесь была своя коллекция наконечников стрел, шил и ручных топоров индейской работы. Сам учитель тоже мог похвастаться собранием обсидиановых наконечников стрел и копий, блестящих, черных и очень твердых. Его коллекция, снабженная этикетками, хранилась под стеклом в вестибюле средней школы и демонстрировалась приезжающим родителям.

В городе Уортон считался авторитетом в области индейских вещиц. Он выписывал «Сайнтифик Америкэн», держал дома змей – прямо в кабинете, рядом с коллекциями камней и окаменелостей, раковинами моллюсков, копролитами и акульими яйцами.

Среди всех его сокровищ самым ценным считался окаменевший трилобит. Но самыми эффектными – что в классе, что дома – неизменно оказывались радиоактивные камни. В ультрафиолетовом свете (для этого у него была специальная лампа) камни светились разными цветами. Если кто-нибудь находил странный камень, растение, птичье яйцо или что-то, что казалось достаточно старым или принадлежащим индейцам, это немедленно несли ему. Почти всегда он мог сказать, была ли находка хоть сколько-нибудь ценной.

Маленькое кладбище, почти заброшенное и известное только нескольким взрослым, было очень старым. Там покоились первые поселенцы в этих краях. На могилах виднелись старые швейцарские и итальянские имена. Некоторые надгробия попадали, суслики перекопали землю и убили все растения, кроме кустов шиповника, которые росли на возвышенности.

На самых старых могилах стояли деревянные кресты, бережно вырезанные вручную. Некоторые из крестов лежали в густой траве и зарослях овса.

Порой кто-то – очевидно, чужаки – приходил и оставлял цветы на могилах. Каждый раз, приходя сюда с классом, он видел баночки от майонеза и стаканы, из которых торчали засохшие стебли.

Пока Уортон с классом шли к кладбищу, к учителю подошла девочка и начала задавать разные вопросы. Обсудив несколько тем, она наконец, запинаясь, спросила, верит ли он в призраков. Каждый год во время этой экскурсии начинал бояться минимум один из детей, Уортон давно к этому привык и придумал ответы.

Он напомнил классу, что в воскресной школе – а все дети в этом районе ходили в воскресную школу – им говорили о рае. Если души умерших возносились на небеса, как могут призраки бродить по земле? Он сказал, что души исходят от Бога – по крайней мере, так говорили детям – и возвращаются к нему же. И очень глупо бояться душ тех, кто уже умер, – как и тех, кто еще не родился, душ будущих поколений.

Остановившись, он дополнил свой рассказ несколькими более профессиональными утверждениями.

– Посмотрите, – сказал он им, указывая на деревья и кусты вокруг и на саму землю. – Не думайте о мертвых людях, вспомните о жизни вообще, о миллионах лет, на протяжении которых тут жили самые разные животные, которые приходили и уходили. Куда они делись? Обратно в землю. Такова здесь была земля, плотный плодородный слой, из которого рождалась новая жизнь, проживала свой срок, а затем снова уходила. – Все это казалось естественным и закономерным. Мертвые тоже уходили в землю. От бактерий до растений, от мелких грызунов до человека: все они лежали прямо под ногами. Прошлое. И как это было прекрасно; какая чудесная, продуманная система. Он продемонстрировал детям кучу компоста, гниющие листья, сваленные под земляничным деревом, и белую плесень. Запустив пальцы в листья, уже наполовину ставшие землей, он показал, какое это плодородное, влажное вещество, заставил детей его понюхать и потрогать. – И человек не был исключением. В этом процессе участвовали и наши собственные предки. – Эта идея, как и в прошлые годы, заметно успокоила детей.

Опасения исчезли, нервная болтовня и хихиканье прекратились. Вот почему он привел их сюда: познакомить их с этой идеей, объяснить, что в цикл развития включены и они сами. Не бойтесь природы, сказал он им. И помните – все, что происходит, естественно. Нет ничего вне природы. По-своему, не отрицая ничего, чему детей учили катехизис и священники, он избавил их от части суеверий.

Работа учителем начальной школы в небольшом городке научила его тактичности. Ему приходилось иметь дело с родителями, которые трудились на фермах и придерживались фундаменталистских идей в религии, в политике и всех общественных вопросах. В классе сидели крупные неуклюжие двенадцатилетние мальчики с ранчо, почти идиоты, которые с трудом учились даже читать. Им предстояло вернуться на родное ранчо и доить коров, их жизнь была распланирована раз и навсегда. А рядом с ними сидели умненькие детки, переехавшие с родителями из городов побольше. И амбициозные дети мелких лавочников, дантистов и других специалистов. Было даже несколько детей из очень богатых семей, которым принадлежали дома с видом на пляж.

Впереди показались гранитные верхушки самых больших и изящных надгробий. Но мистера Уортона и учеников четвертого класса не интересовали высокие склепы и статуи в центре кладбища, они пришли полюбоваться самыми старыми могилами. Они располагались по краям, какие-то даже за пределами деревянного забора. Неужели эти крошечные древние надгробия упали и укатились с кладбища до самого ранчо Макрея? Или, когда десяток лет назад ставили забор, рабочие просто не заметили эти жалкие могилы?

Мистер Уортон открыл ворота под взглядом нескольких коров. Коров на кладбище не пускали. Мальчики побежали к первой могиле, выискивая дату:

– Тысяча восемьсот восемьдесят четвертый! Глядите, мистер Уортон!

Лео Рансибл, местный агент по недвижимости, на своей машине вез пожилую пару по плоским холмам. Оба старика жаловались на ветер и сырость; они-то думали, что здесь будет такой же здоровый климат, как в глубине страны.

– Слишком много папоротников, – сказал старик, когда они подошли осмотреть дом. Чтобы отпустить это замечание, он вынырнул из своего маразма. – Там, где растут папоротники, всегда сыро.

– Никаких проблем, – отозвался Рансибл, – я могу найти несколько домов в отличном состоянии в сухой открытой местности, и они будут вам по карману.

И теперь они собирались посмотреть эти дома.

Но конечно, это были фермерские дома, совсем не модные, не как те, к востоку от хребта Болинас, которые он им только что показывал. И они были не в лучшем состоянии. Рансибл прекрасно это знал, и он знал, что пожилой паре фермерские дома покажутся запущенными грязными лачугами. Их строили дорожные рабочие и люди с мельниц. Самый низший класс. Дома на сваях. Ему не нравилось их показывать, и он старался не брать их в работу. Ну ради бога, подумал он. Ты что, собираешься на закате торчать во дворе, где сыро и ветрено? Или все-таки будешь сидеть в теплой гостиной? Он формулировал эту мысль, прекрасно зная, что старики не купят ни одну из фермерских лачуг. Если он им что-нибудь и продаст, то это будет оштукатуренный или покрытым гонтом домик на склоне холма, а не лачуга из белой вагонки.

– Там, куда мы едем, большие участки? – поинтересовался старик.

– Нет, – ответил Рансибл, – но я полагаю, что у вас достаточно мудрости, чтобы не покупать большой участок.

Оба старика покорно закивали, настолько он был резок.

– Достигнув зрелости, человек должен наслаждаться жизнью, а не становиться рабом десяти акров сорняков, которые каждый год придется косить, чтобы не случился пожар. И знаете что? В округе есть список из более чем сорока растений, которые запрещено выращивать на своей земле. Вам придется выучить, как выглядит каждое из них, и лучше бы вас не поймали, а то выпишут штраф.

– А какое округу дело? – спросила старуха.

– Для скота опасно, – пояснил Рансибл, – список вывешен на почте. Опасные растения. Их становится все больше.

Дома, которые он собирался им показать, стояли вдоль дороги. Из окон каждого из них можно было разглядеть все остальные. В некоторых дворах лежали ржавые кузова автомобилей, которые каждый раз его страшно раздражали. Но ведь теперь приняли закон… Возможно, ему следовало написать в дорожный патруль или кому-нибудь в Сан-Рафаэле и перечислить имена нарушителей. В конце концов, из-за этого падают цены на недвижимость.

Но какое этому быдлу дело до соседей?

– Кем вы работаете, мистер Дитерс? – спросил он старика.

– Я сейчас на пенсии, а до того занимался банковским делом. Много лет работал в «Американ траст компани», а до этого в «Крокер».

Пожилая пара указала, что дом должен стоить не дороже девяти тысяч. Но Рансибл рассудил, что сумму можно будет поднять до десяти или даже десяти с половиной. Чувствовал он себя прекрасно, потому что у него было несколько домов в этом ценовом диапазоне. И погода стояла хорошая.

Летом легче показывать дома, когда тепло и нет грязи. Справа тянулись бурые поля. Мелькнул мост над болотом.

– А что тут насчет коммуникаций? – спросила миссис Дитерс. – Газа нет?

– Нет, тут пользуются бутаном, – пояснил Рансибл, – электричество от «Пасифик газ энд электрик», вода от водопроводной компании Вест-Марин из Каркинеза.

– Мусор? – спросил старик.

– Каждую неделю вывозят. И обслуживание септика.

– И верно, – сказала старуха. – Здесь нет канализации.

– Это деревня. Но не забывайте, что не придется платить городские налоги. В Каркинезе есть хорошая пожарная часть. Младший шериф, врач, дантист, продуктовые магазины, аптеки, почта – все, что вам нужно. Вы хотите ходить в город пешком или ездить?

Они приехали в агентство недвижимости на старом черном «паккарде», очень ухоженном.

– Мы могли бы ездить в Сан-Рафаэль за покупками раз в неделю, – сказал мистер Дитерс, – я думаю, так будет дешевле, чем делать покупки на месте.

– А почему вы так думаете? – спросил Рансибл.

Этого он очень не любил. Когда отказывались платить местным. Это же, в конце концов, соседи. Ну или будущие соседи. И еще деньги на бензин. Плюс время на поездку через Тамалпаис. Дел на весь день.

– Тут есть все необходимое по вполне разумным ценам. И вот что еще вам скажу. Если вы никогда раньше не жили в небольшой деревне вроде этой, вы приятно удивитесь. Торговцам приходится держать невысокие цены. Это необходимость. Они знают, что увидят вас снова; может быть, ваши дети вместе ходят в детский сад. И даже если у вас нет детей, вы знаете всех в округе, и, если с вами плохо обошлись в местном магазине, это все узнают. Не забывайте об этом. Здесь нет безличного сервиса, здесь все как в старые добрые времена. Когда все было по-человечески.

Говоря это, он съехал с окружной дороги на грунтовую. Впереди, за зарослями бамбука, виднелась лачуга Петерсонов; грязные дети играли рядом с мусорным баком.

– Конечно, – сказал он негромко, – здесь живут представители отнюдь не высшего общества. Большинство мужчин здесь – поденные рабочие. Но они хорошие, честные люди.

Остановив машину, он открыл дверь. Миссис Петерсон вышла на крыльцо одноэтажного четырехкомнатного дома, помахала ему, и он помахал ей в ответ. Залаяла собака.

Не выходя из машины, мистер Дитерс сказал:

– По-моему, это место нам не подходит.

– Нет, – согласилась его жена. Очевидно, они не хотели смотреть здесь дома.

– Здесь очень разумные цены. – Рансибл откровенно наслаждался ситуацией.

«Ты сам это придумал, – сказал он про себя. – Когда я покажу вам Бедняцкую лощину, вы с удовольствием купите дом на холме».

– Здесь так пусто, – сказала миссис Дитерс.

– Поначалу тут будет одиноко, – сочувственно сказал он. – Но вы привыкнете. Люди дружелюбны. Они всегда протянут вам руку помощи. Никто не запирает двери.

Он завел машину и поехал дальше. Старики благодарно кивнули. Сам Рансибл был чужаком в этих краях. До Второй мировой войны он жил в Лос-Анджелесе, в 1940 году пошел служить на флот, а к 1944 году командовал охотником за подводными лодками у берегов Австралии. Величайший момент в его жизни случился в тот год. Как он сам рассказывал, он стал «единственным евреем в мире, который потопил японскую подводную лодку в Йом-Кипур». После войны он занялся недвижимостью в Сан-Франциско вместе с партнером, в 1955 году купил летний домик в Каркинезе, чтобы быть поближе к воде, и сразу же организовал яхт-клуб – точнее, возродил старый. В 1957 году, три года назад, он перенес свою контору в Каркинез. Его единственным конкурентом был медлительный и дряблый местный житель по имени Томас, который тридцать пять лет торговал в Каркинезе недвижимостью и страховками и скоро должен был (по словам Рансибла) умереть. Томас все еще продавал дома пожилых жителей другим пожилым жителям, но все, молодые и старые, прибывавшие в эти края, обращались к Рансиблу.

Его объявления в газетах Сан-Рафаэля привлекли много народа – без них люди никогда бы и не услышали о Каркинезе, который стоял немного севернее Болинаса на берегу океана, отрезанный от остальной части округа Марин горой Тамалпаис. Когда-то никому и в голову бы не пришло жить на западной стороне горы, работая в Сан-Франциско или на равнинной части округа, но дороги становились все лучше. И автомобили тоже. И все больше и больше людей переезжали в округ Марин каждый месяц.

Крупные города были переполнены, а цены на недвижимость росли.

– Какие красивые деревья, – сказала миссис Дитерс. Они снова въехали в лес, после солнца так приятно в тени.

По дороге шла группа детей в сопровождении взрослого, которого Рансибл узнал. В этом классе учился его собственный сын, девятилетний Джером. Мистер Уортон махнул своей группе рукой, веля им отойти от машины. Дети остановились на травянистой обочине, кто-то помахал, узнав «студебеккер». Джером просиял и замахал руками.

– У них поход, – пояснил Рансибл Дитерсам, – это четвертый класс нашей школы.

При виде машущих рук, улыбки сына и кивка мистера Уортона он ощутил прилив гордости. Когда вы проживете здесь некоторое время, подумал Рансибл, вам тоже станут махать. Разве не приятно это было бы двум хрупким одиноким пожилым горожанам на склоне лет, тоскующим по месту, где они могли бы стать своими и жить в безопасности и комфорте?

«Какую услугу я вам оказываю, – подумал он, – показав вам четвертый класс школы Каркинеза». Дитерсы смотрели на него, и в их глазах были тоска и зависть.

Он точно знал, что продаст им дом. Возможно, прямо сейчас. Дело было в шляпе.

2

Уолтер Домброзио поставил две банки эмали на землю у дверей мастерской. Спросил у рабочих:

– Слушаете игру? Уилли только что упал.

Мальчик, прибиравший стружки, отозвался:

– Зато «Джайантс» получили очко.

– Этот новенький на второй базе хорош, – заметил один из рабочих и запустил токарный станок; его вой положил конец разговору.

Домброзио с уборщиком замолчали, но, когда шум прекратился, снова заговорили.

– Знаешь, парень, – сказал Домброзио, – если бы я упал на глазах у сорока тысяч зрителей, я бы повесился.

На самом деле он ничего не понимал в бейсболе, но чувствовал себя обязанным упомянуть об игре, раз уж спустился в мастерскую, показать, что тоже следит за игрой. Что он, конечно, работает наверху и носит костюм с галстуком, но ничем не отличается от них.

– Он слишком старается, – сказал Домброзио, – а значит, возможно, слишком сильно старается.

Рабочий кивнул и снова запустил станок.

Им не было до него дела. Домброзио, чувствуя, что краснеет, взял свои банки и двинулся к лестнице. Расстроенный, он вернулся наверх.

Здесь, на втором этаже, где потолок терялся в стропилах, правили бал флуоресцентные лампы на длинных ножках. Солнце сюда не заглядывало, в отличие от мастерской. В углах было темновато и прохладно… целлотекс портил акустику и придавал помещению очень современный вид. Компания, которая придумывала новые упаковки для риса и пива, обязана была выглядеть достойно. Даже если речь шла о складе на набережной Сан-Франциско. Голые деревянные балки. Стойка администратора. Выставка образцов. Все вписывалось в интерьер.

Он сам устанавливал целлотекс и красил его. Как ни странно, целлотекс настолько сильно рассеивал стук электрической пишущей машинки администратора, что было совершенно непонятно, насколько велико помещение. Звук как будто бы сходил на нет. Но на самом деле «Лауш Компани» была невелика. Двери, которые выглядели так, как будто за ними скрывались лаборатории, на самом деле вели в складские помещения. Он понес эмаль в секретную зону, где проектировались новые упаковки. Но даже эта, самая главная здесь зона, была не больше дамского кафе. Комнату заполняли столы – тут работали три конструктора со своими кульманами.

За первым столом сидел конструктор, будто бы позабывший о своих обязанностях: на столе стояли банки светлого пива. Они выглядели полными, и блестящие металлические крышечки были невредимы.

– Привет, Уолт, – улыбнулся Боб Фокс, поднял банку и протянул Домброзио, – составишь компанию?

Банки, разумеется, были бетонными. Домброзио взял одну. Она оказалась тяжелой и шершавой, неубедительной на ощупь. Сходство было только визуальным, но этого хватало. На фотографии или на витрине демонстрационного «магазина» она сошла бы за настоящую, и агенты «Лаки лагер», глядя на нее, приняли бы или отклонили эту модель.

Домброзио сделал вид, что пьет. У них с Фоксом существовал ритуал – они употребляли несуществующее содержимое упаковок. Иногда это было пиво; в другие дни они ели невидимые хлопья, мороженое, замороженные овощи, курили фальшивые сигареты – однажды он даже подарил секретарше пару нейлоновых чулок, которые она не видела. Страна вымысла…

– Не слишком теплое? – спросил Фокс. – В холодильнике есть пара банок.

– Нет, отлично.

Взяв пивную банку, он прошел к своему столу.

– Моя работа, – похвалился Фокс, вставая, чтобы забрать банку.

Домброзио вернул ее, сел за стол и продолжил работу с того места, на котором остановился.

– А над чем ты работаешь? – спросил Фокс, взяв со стола гипсовую форму и со знанием дела ее разглядывая. – Не помню этого проекта. Это ведь не бампер для той маленькой французской машинки?

– Нет, – Домброзио забрал форму обратно, – я этим занимаюсь в свободное время. Это… шутка.

– А, – понимающе кивнул Фокс, – опять твои шутки.

Второй конструктор, Пит Куинн, на мгновение поднял голову от работы, и Фокс сказал ему:

– Помнишь его шутку о Генри Форде? – И принялся пересказывать байку Домброзио о студенческой выходке.

В те дни, еще в сороковых, Уолт Домброзио водил компанию с несколькими людьми чуть старше себя, которые устроились на работу в «Форд Мотор» в Дирборне. В то время у него была домашняя мастерская в гараже, и он смастерил себе костюм. Резиновую маску с зеленоватым лицом трупа, выступающими зубами, впалыми щеками, спадавшими на лоб волосами, похожими на мох. Выцветший сюртук, трость, гетры, черные оксфорды. Двигаясь на ощупь, он вломился в дома нескольких конструкторов «Форда». В первое ужасающее мгновение все поверили, будто сам Старик восстал из могилы.

Тогда это было хобби. Теперь стало бизнесом.

– Посмотрел бы я на лица этих парней, – закончил Фокс, – когда Уолт стучал в дверь и входил, пуская слюни, что-то бормоча и шаря вокруг себя.

Он рассмеялся, и Куинн за ним.

– А что ты еще вытворял? – спросил Куинн. Он был самым молодым из конструкторов и устроился сюда месяц назад или около того.

– Черт, – сказал Домброзио, – столько всего, что уже и не вспомню. Эта шуточка с Фордом – ерунда. Я лучше расскажу по-настоящему интересную.

Та шутка вышла жестокой, и он это знал. В пересказе он изменил ее, сделав намного оригинальнее и намного смешнее. А еще она стала веселой. Двое слушателей изобразили одобрительные улыбки, и он решил еще немного приукрасить рассказ. Он обнаружил, что жестикулирует, пытаясь сделать шутку трехмерной.

Когда он закончил, а Фокс и Куинн ушли, он остался за столом в одиночестве, чувствуя себя разочарованным.

Прежде всего, ему было стыдно за то, что он приукрасил историю. Во время монолога он мог поддаться волнению, но потом, оставшись наедине с собой, он уже не чувствовал никаких эмоций, которые могли бы его защитить. С одной стороны – с практической точки зрения – он рисковал прослыть хвастуном и вруном. Возможно, другие сотрудники «Лауш Компани» уже знали его таковым. Они ушли, смеясь над его историей, но потом подмигнули друг другу и сказали то, что он слышал от других: что ему нельзя доверять. А ему было важно, чтобы ему доверяли. И верили его словам.

Человек, который не говорит правды, возможно, не может и распознать правду, подумал он. Так коллеги могли думать о нем и его рассказах. А в его работе способность отличать факты от вымысла имела серьезное экономическое значение – ну, если брать шире.

Сидя за своим столом, он пытался – как он это часто делал – поставить себя на их место; пытался представить, как выглядит для них.

Высокий, с выпуклым лбом, с начинавшими редеть волосами. Очки слишком темные и тяжелые, придающие ему «заумный» вид, как выразилась его жена. Академические манеры, напряженное и обеспокоенное выражение лица.

Отодвинув стул от стола, он оглянулся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Никто не наблюдал. Поэтому он осторожно опустил руку и полез в штаны. За последние месяцы он делал это множество раз. В какой-то момент он почувствовал резкую боль. Пока он тащил банки с эмалью, боль вернулась, и ему нужно было посмотреть. Он не мог сопротивляться этому желанию.

В паху не было никакой грыжи. Никакой рыхлой, похожей на тесто опухоли. Он погладил знакомую область, ненавидя свою собственную плоть. Это совершенно ему не нравилось, но все же было необходимо. Предположим, однажды, после приступа боли, он снова обнаружит опухоль, как много лет назад? Что тогда? Все-таки операция?

Грыжа, вероятно, исчезла. Но не полностью. И даже если она зажила, она может вернуться. От перенапряжения. Если он поднимет слишком тяжелую коробку или потянется, чтобы вкрутить лампочку… и снова случится жуткий разрыв, за которым последуют годы ношения корсета или давно отложенная операция. И риск, ужасный риск операции, которая могла сделать его бесплодным. У него пока еще не было детей. И он мог навсегда стать стерильным.

Пока он сидел в нерешительности, потирая пах, какое-то движение привлекло его внимание. Кто-то подходил к его столу. Он выдернул руку из штанов, но посетитель уже стоял перед столом в то мгновение, когда рука оказалась снаружи. Зная, что его видели, он ощутил детский стыд и ужасное чувство вины. И этот человек – женщина – тоже. Он вспыхнул и отвел взгляд, едва успев заметить элегантное пальто, сумочку, короткую стрижку – и тут он понял, что это была его жена. Шерри пришла в контору; вот она. Он поднял взгляд и увидел, что она смотрит на него. Стыд стал сильнее. Он знал, что это отразилось на его лице.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ничего.

– Так вот чем мужчины занимаются на работе?

Опустив голову, он сидел, сжимая и разжимая руки.

– Вообще, я зашла обналичить чек, – весело сказала Шерри, – собираюсь подстричься и пообедать.

– Как ты добралась до города?

Конечно, он уехал на работу на машине. И сейчас она стояла в мастерской, с ней что-то делали. Она даже не была на ходу.

– Долли Фергессон подвезла.

Сев, она открыла сумочку, достала ручку и чековую книжку и начала выписывать чек.

– Ты приехала просто подстричься?

– Да. – Она протянула ему чек и убрала ручку в сумочку.

– Не мне. Отнеси к бухгалтерам. Я занят.

– Ты не работал, когда я вошла. Слушай, я очень тороплюсь.

Она смотрела на него спокойно и ровно. Наконец он протянул руку и взял чек.

– Спасибо.

Несколько минут спустя он стоял в кабинете, ожидая, когда бухгалтер принесет деньги. Отсюда он прекрасно видел Шерри, которая болтала с конструкторами.

Все ее, конечно, знали и улыбались ей. Прямо сейчас она разглядывала, над чем они работают.

Если бы они знали, какая она на самом деле, подумал он, они бы держали свою работу при себе. Она украдет ваши идеи. Случится как раз то, чего вы все так боитесь. В компании шпион. Она будет торговать вашими секретами на улице.

Какими радостными были его жена и конструкторы. Как легко они сошлись. Шерри сидела на краю стола и выглядела очень стильной в своих босоножках и серьгах ручной работы. И очень профессиональной в коричневом шерстяном костюме.

Как можно быстрее он вернулся к жене и Куинну. Они оба рассматривали рисунок Куинна, и никто не обратил на него внимания. Кажется, Шерри на что-то ему указала, и Куинн нахмурился. Она скажет тебе, что не так, подумал он.

Вслух он сказал:

– Она знает, как надо. – Он говорил шутливым тоном, и оба улыбнулись. Но Куинн продолжал смотреть на рисунок.

– Шерри год изучала искусство в колледже, – сказал Домброзио.

– Три года, – спокойно поправила Шерри.

– Ох, извини, – энергично сказал он.

– И ты забываешь о моей работе.

– Твоей – что?

– Мои подвесные скульптуры.

– Коряги, – пояснил он для Куинна.

– И мои кожаные изделия. И ювелирные украшения. И все это я умудряюсь продолжать, несмотря ни на что.

– Несмотря на то что ты целыми днями сидишь дома и ничего не делаешь? В твоем распоряжении вечность.

– Погодите, пока дети не пойдут, – пробормотал Куинн, – тогда и поговорим.

Пытаясь привлечь Куинна на свою сторону, он подмигнул и сказал:

– Вот бы посмотреть, как она работает на токарном станке. Знаешь, что она сделает? А я тебе скажу. Просверлит себе руку.

Он взял жену за правую руку, но она резко отдернула нежные пальцы с зелеными ногтями.

– Зеленые, – сказал он и добавил для Куинна: – Помнишь, мы делали выставку с какой-то женщиной с зелеными ногтями и… что там было? Серебряными волосами. Она выглядела лет на восемьдесят.

– Теперь так носят, – пояснила Шерри, встала и взяла у него деньги. – Спасибо, что обналичил чек. Увидимся вечером.

Он пошел проводить ее к двери.

– Кстати, – она остановилась, задумавшись, – хотела кое-что спросить. Помнишь поле за домом, где септик? Вот за ним, где патио. Там просачивается вода. Я заметила утром лужу, размером примерно… – она сделала неопределенное движение, – ну, не очень большую. Там растет зеленая трава, так что луже, наверное, не меньше недели. Там же дренажные трубы? Из них течет?

– Да, – ответил он, – переполнение.

– Волноваться надо?

– Нет, так и должно быть.

– Точно?

– Да.

– Господи, – она внимательно посмотрела на него своими серо-голубыми глазами, – ни на что нельзя положиться в этом мире.

– Когда ты принимаешь ванну или стираешь… – раздраженно начал он.

– Я думала, у стиральной машины замкнутый цикл.

– В результате все стекает в дренаж. Ты видела воду, которая вышла на поверхность, – видимо, там низинка. Наверняка так было с самого начала, но ты только сейчас заметила.

– Зимой будет хуже.

– Конечно, – терпеливо сказал он, – потому что земля не будет впитывать воду.

– Позвонить Джону Флоресу?

Это был местный специалист по септикам.

– Нет.

– А кому-нибудь другому?

– Нет.

Он взял блокнот с соседнего стола и ручкой принялся чертить.

– Ты вообще понимаешь, как работает дренаж? Отходы попадают в септик, там оседают твердые частицы, и бактерии трудятся над ними. Жидкости стекают в резервуар.

– Очень разумно, – согласилась Шерри, изучив его набросок, – но я уже позвонила Арбарту. Тому, кто строил дом.

Он уставился на нее, не в силах придумать ответ.

– Ты о чем? Когда ты ему позвонила? Почему не спросила у меня?

– Ты уехал на работу. – Она пожала плечами.

– И что он сказал?

– Он сказал, что в это время года такого быть не должно. Что это плохой признак. Что он приедет завтра рано с утра и посмотрит. Может, нам понадобится еще сотня футов труб.

На ее лице играла слабая насмешливая улыбка.

– Раз уж ты ему звонила, – с трудом сказал он, – почему ты у меня спросила, серьезно ли это? Если ты уже все знала? И сколько он запросил? Или ты не потрудилась выяснить?

– Около двух долларов за фут.

– То есть двести долларов, – сказал он через секунду.

– Это много. Но, вероятно, придется согласиться, раз уж Арбарт говорит, что это необходимо.

Она казалась совершенно спокойной. Как можно увереннее он ответил:

– У нас нет двухсот долларов на дренаж.

– Я честно сказала об этом Арбарту. Мы можем заплатить в четыре приема. Если будем работать с ним. Но Флоресу я тоже позвонила. Думаю, нам нужно как можно больше оценок.

– Тебе следовало обсудить это со мной, – хрипло сказал он, – надо было сказать мне, а я бы позвонил Арбарту. Это мое дело, а не твое. Я не собираюсь выкидывать столько денег. Я найму подростков, куплю трубу в «Грандиз», арендую самосвал и привезу гравий из Токаломы!

– Арбарт говорит, что, возможно, беда в том, что все изначально сделали неправильно. И надо переделать.

Взглянув на часы, она резко повернулась и поспешила прочь. Он мельком увидел в холле Долли Фергессон, тоже очень нарядную. Обе явно предвкушали день, посвященный магазинам и ресторанам.

Пока он стоял, глядя ей вслед, к нему подошел Куинн с рисунком в руках.

– Я не понимаю, что она имела в виду. – Он хмурился.

– Достала тебя? – спросил Домброзио. – Не слушай ее. Неуверенная в себе любительница. Ты же знаешь, какие они. Домохозяйки, сидят целый день дома. Им скучно.

И тут ему стало стыдно за то, что он плохо говорит о жене.

– Она кое в чем разбирается, – буркнул он, – тебе бы посмотреть на некоторые ее работы. Однажды у нее была выставка в ресторане в Саусалито.

«Она ведь могла бы сделать карьеру», – подумал он.

– Но она решила выйти замуж, – сказал он вслух, – вместо этого. Как и многие женщины.

Все еще пребывая в оцепенении, он вернулся к своему столу, собираясь еще поработать. Двести долларов… Довольно долго он не мог работать.

В половине шестого того же дня он стоял в холодном гараже, глядя на свою красную «альфа ромео».

А вдруг дорого возьмут, спросил он себя. И это дополнительно к дренажу. Механик ушел, не рассказав Домброзио, что сделал с «альфой» или что еще нужно сделать.

А если Чарли не справится к шести?

Он бродил по дощатому полу, сунув руки в карманы. А вдруг ему нужно заказать какую-то деталь? Как я со всем этим справлюсь? Как я вообще вернусь домой?

Он не первый раз стоял здесь, в пустом холодном гараже, в конце рабочего дня, дрожа и глядя на свою машину, гадая, сколько будет стоить ремонт, – а потом уже надеясь только на то, чтобы получить ее назад, забыв о деньгах и просто молясь, чтобы она снова была на ходу.

Из туалета появился механик, высокий худой негр, который обслуживал машины Домброзио много лет.

Домброзио молча смотрел на него.

– Все готово, – сказал Чак Хэлпин.

Домброзио почувствовал, что у него гора с плеч свалилась.

– Черт возьми. Отлично. Что ты обнаружил?

– Ничего, только свечи грязные. – Чак вытер руки тряпкой, встал на колени у домкрата и принялся опускать машину.

– Положусь на тебя, – сказал Домброзио.

– Однажды я подарю вам набор ключей, и вы сможете делать это самостоятельно, – но слова Домброзио его явно обрадовали, – я всегда чиню вашу машину. Ну, почти всегда.

Подошел другой механик.

– Чарли пришлось ехать на юг города, чтобы достать вам свечи. – Он указал на «кадиллак» сорок девятого года, принадлежавший Чаку Хэлпину. Сейчас он стоял на эстакаде.

– Он только что вернулся.

Чак Хэлпин сказал:

– Мы могли бы отправить свечи автобусом, но так бы они до завтра не доехали.

Домброзио попытался что-то сказать, но Чак его перебил:

– Я включу это в счет. – И начал выписывать счет карандашом.

– Слушай, я хочу попросить тебя об одолжении, – сказал Домброзио, – хорошо?

Чак Хэлпин посмотрел на него.

– Не заедешь к нам на ужин? – В порыве чувств он продолжил: – Отвезу тебя в обе стороны. Можешь сесть за руль «альфы». Ты как-то говорил, что хотел бы на ней покататься.

– Я на ней ездил, – медленно ответил Хэлпин.

– Ну, разве что вокруг квартала.

Хэлпин нацарапал что-то карандашом.

– А что скажет ваша жена? Вы же женаты?

– Я ей позвоню.

Пройдя мимо Хэлпина, он открыл дверь в кабинет хозяина.

– Договорились?

– Если вы уверены, что все будет хорошо, – тихо сказал Хэлпин.

– Хорошо.

Закрыв за собой дверь, Домброзио снял трубку и набрал номер. Конечно, Шерри еще не было дома; она ехала с Долли. Но это не имело значения. По крайней мере, для него в это мгновение это не имело значения. В глубине души он мечтал ее удивить. Жаль будет, если ей это не понравится. Она может рассердиться. Ну и пусть ведет себя прилично. Нужно уметь справляться и с такими социальными ситуациями. Настоящая хозяйка должна уметь принять кого угодно.

Когда он вышел из кабинета, Хэлпин стоял в глубокой задумчивости. Он поднял голову и спросил:

– Слушайте, Уолт. А в том городе, где вы живете, есть негры?

– Не знаю.

Но он знал. Их не было.

– Не хочу уронить цены на недвижимость, – улыбнулся Хэлпин, и Домброзио улыбнулся в ответ.

– Конечно. Там будет темно. Мы не успеем до заката.

Домброзио хлопнул его по спине и почувствовал, как худая спина вздрогнула.

– Не принимай близко к сердцу. Все это давно в прошлом. Погляди хоть на бейсбольные клубы. На «Джайантс» с Уилли Мейсом, и на этого новенького на первой базе, и на Сэма Джонса, и на остальных.

Механик не спросил, дозвонился ли Домброзио до жены. Очевидно, он решил, что да. Он начал снимать рабочий комбинезон, двигаясь медленно и неловко. Переодевался он долго. Домброзио сел в «альфу» и терпеливо ждал.

3

Из кухни доносился звук, хорошо знакомый Лео Рансиблу. Оставленная без присмотра кастрюля начала выкипать. Скоро выкипит все, и стальная кастрюля с медным дном, часть дорогого набора, будет испорчена. Джанет уже испортила новый чайник; у нее была привычка налить в него воды, включить максимальный огонь и отправиться принимать долгую медитативную ванну с книгой. Иногда она уезжала в город за покупками, оставляя на плите кастрюлю с яйцами, а один раз даже не выключила электрическую духовку, вмонтированную в стену. Вернувшись домой, он ощутил запах костра – уже начала обугливаться стена.

Он отложил газету. Куда делась жена? Послышался звон стекла.

Она готовила коктейли. Встав, он прошел через гостиную и заглянул в столовую. Она стояла у буфета и сосредоточенно смешивала сахар, содовую и биттер. Даже на расстоянии он видел, что «олд-фешнд» выйдет слишком сладким – стакан изнутри покрывали крупинки сахара. Ничего ей не сказав, он ушел в кухню.

Маленькая кастрюлька горела. Слой присохшего соуса вздулся, как лава, обнажая почерневшее дно. Конфорка была выкручена на максимум. Он снял кастрюлю с огня. Спирали опасно светились красным, и он выключил газ.

Другие кастрюли и сковородки она отодвинула в сторону и закрыла крышками, стол был накрыт. Очевидно, ужин уже ждал. Как обычно, Джанет планировала выпить еще коктейль, прежде чем сесть за стол. Она не говорила ему, что ужин готов, чтобы иметь возможность выпить. И если он что-нибудь ей говорил: например, что хочет есть, она просто брала коктейль за стол и пила его во время ужина. Вместо кофе или воды.

– Это что за соус? – спросил он, вернувшись в столовую.

– К цветной капусте, – ответила Джанет, наливая в стакан «Кир Нобл», дешевый бурбон, купленный на рынке. Она улыбнулась. – Это твой любимый сырный.

На буфете, в луже из растаявших кубиков льда, лежала открытая кулинарная книга.

Все в доме было сделано кое-как или не сделано вообще.

Например, он слышал, что снаружи журчит шланг. Она забыла выключить воду. В мусорной корзинке в гостиной валялись конверты со счетами. Она не выносила мусор целую неделю. Чем она занималась целыми днями? Наверняка играла в «Скрэббл» с подругами. Придя домой в пять, он видел игральную доску на журнальном столике.

– Тебе помочь?

– Только если… – кажется, ей было трудно думать, – нарежь сыр.

По пути в кухню она прошла совсем рядом с ним. На снятую с конфорки кастрюлю она никак не отреагировала; она не подала виду, что вообще заметила, что он выключил плиту.

– Ты хочешь поесть прямо сейчас?

– Уилби придут к ужину.

– А ты мне говорил?

Он не ответил. Стоя на кухне, он оглядывался в поисках какого-нибудь дела или способа ускорить процесс. Но при этом он не хотел на нее давить.

Если бы это произошло, она бы напряглась и стала еще менее эффективной. Начала бы ломать и бить вещи. А потом, пытаясь навести порядок, убрать битое стекло и вытереть лужи, она разозлилась бы, а потом, без всякого предупреждения, обиделась бы на него. Обвинила бы его в том, что он над ней издевается, и отказалась бы вообще что-то делать. Могла бы даже бросить метлу или тряпку, подошла бы к шкафу, надела бы пальто и ушла из дома. Если бы уже стемнело, она точно уехала бы. И он бы оказался на замусоренной кухне с полуготовым ужином, без жены и с кучей дел. И ему пришлось бы самому все доделывать.

Но что значило «давить» на нее? Выпив пару стаканов, она теряла ясность мысли и могла назвать давлением почти что угодно. Она могла не понять прямо сказанное или услышать совсем не то, что он имел в виду. Само его пребывание в кухне. Предположение, что он выключил конфорку. Он снял соус с плиты, даже это могло ее обидеть. Он не мог предположить, сколько она выпила, а это было важно.

Размышляя об этом, он начал злиться сам. Он чувствовал себя обманутым.

Почему ему приходится так робко вести себя в собственном доме? Особенно когда приходят важные для него люди. Вообще-то, ему стоило думать о своих старых друзьях Уилби, а не размышлять, как бы не обидеть выпившую жену.

– Что ты такой тихий? – спросила Джанет у него из-за спины.

– Я хочу устроить приятный вечер для Пола и Филлис. Спокойно посидеть и поговорить, без всяких ссор и напряжения. Я не хочу твоих длинных бессвязных рассказов о том, что тебе вдруг пришло в голову.

Она сказала, кажется, не имея в виду ничего плохого:

– Дорогой, их не будет. Если у меня будет что выпить… – Она улыбнулась и, как ему показалось, слегка покачнулась. – У нас все есть, но я не уверена, что смогу как следует все устроить.

– Лучше бы у тебя получилось. Я устал, а Полу далеко ехать. Как ты, надеюсь, помнишь, я думаю, что они рано или поздно переедут сюда, если все будет хорошо.

– Правда? – удивилась она.

– Я тебе говорил. Говорил, что они интересуются домом Макгаффи.

Он замолчал, повернулся к плите и принялся нервно крутить ручки.

Жена медленно подошла к нему.

– Я ничего не испорчу, – сказала она мягко и настойчиво, – я знаю, как это для тебя важно.

Глаза у нее влажно блестели, а рука, касавшаяся его плеча, дрожала. Что может быть лучше, чем тащить по жизни сентиментальную пьянчужку.

– Давай просто поужинаем, – предложил он, – пожалуйста.

Когда они поели и убрали со стола, она спросила, может ли она извиниться и уйти к себе, как только придут Уилби. Она хотела лечь и почитать или посмотреть телевизор. Все было готово: она поставила воду для кофе, надела шерстяной халат, нашла очки, сигареты, зажигалку и пепельницу, включила отопление в спальне, запаслась коробкой салфеток «Клинекс» и, конечно, книгой. Ее вчера привезли из книжного клуба.

– Они едут из Тиберона, а ты ложишься спать. Ты вообще понимаешь, насколько мне нужна поддержка? А ты не справилась. Как мне работать?

Она побледнела. Когда-то она полгода проработала в его конторе, печатала, отвечала на телефонные звонки и выдавала ключи клиентам. Это позволило ему сэкономить на секретарше. Но ей приходилось очень тяжело, по ночам она не спала, и именно тогда ее пьянство вышло из-под контроля. До этого она пила так же, как и он: только в компании, мартини или два перед ужином, «олд-фешнд» после, ну, а на вечеринках чуть побольше. Но в последний год или около того она начала пить одна, пока он был на работе. Когда он приходил домой в шесть, она обычно уже начинала пить. Ей было слишком тяжело помогать ему на работе, и он не мог понять почему. Он никогда не просил ее ни о чем, кроме самой малости. Бумажная работа. Телефонные звонки. Никакой ответственности. Но даже выдача ключей ее пугала. Как будто она была уверена, что все испортит.

Возможно, она просто не хотела помогать ему; он постоянно это чувствовал. Она возмущалась, когда ее просили потратить время и приложить усилия, но не понимала этого сама. Она явно думала, что хочет помогать ему. Но не помогала.

Он не понимал, почему она не могла что-то сделать, если хотела.

Должна быть причина, по которой она все испортила. Умный человек не может настолько не справляться с работой, если у него нет мотива. Он видел мотив. Желание помешать ему, возможно, из ревности. Она возмущалась его мотивацией и способностями. Или, как большинство женщин, она возмущалась мужчинами вообще. Всем этим мужским миром, в котором ей не было места.

Но если и не было, чья это была вина? Кто помешал ей чего-то добиться? Предположим, она была всего лишь домохозяйкой и матерью. Но когда ей дали шанс выйти в большой мир, она испугалась. Она не справилась. Она даже не могла вести себя вежливо и не ложиться, пока не поздоровается с Полом и Филлис. Со старыми друзьями и потенциальными клиентами.

– Ты же знаешь, как для меня важно, чтобы они переехали. Черт.

– Да, – с готовностью согласилась она, – наконец-то у тебя будет кто-то, с кем ты сможешь поговорить. Тебе не будет так одиноко.

– Мне не одиноко.

– Вы с Полом могли бы поговорить о лодках.

Пол Уилби много лет ходил под парусом. У него была яхта класса «Стар», и он участвовал в гонках. Рансибл даже познакомился с ним в яхт-клубе Каркинеза. Но дело было не в этом. Ему не нужны были новые люди, чтобы болтать о яхтах, здесь у каждого второго были яхты, ялики и лодки. На берегу стояли пляжные домики и летние домики. В магазине продавались лицензии на рыбалку, наживка и снасти. На почте вывешивали объявления об ограничениях на вылов мидий. На машинах имелись крюки для буксировки лодочных прицепов.

– К черту лодки, – сказал он.

В течение многих лет Пол Уилби успешно работал строителем в округе Саус-Марин. Он сотрудничал с лучшими архитекторами, строил на холмах прекрасные дома по сорок тысяч долларов и скупал участки для перепродажи.

Несколько участков вдоль шоссе 101 были куплены его фирмой.

– Я хочу вести с Полом бизнес, – пояснил Рансибл, – здесь все еще много дешевой земли, но большими участками. По двести-триста акров.

Все более мелкие участки были уже разобраны, но пока их не начали перепродавать. Никто не пришел из-за горы. Рано или поздно это произойдет; зажиточные фермеры, у которых есть земля для продажи, заключат свои сделки.

Он знал, что старый Боб Хансон уже начал подыскивать покупателя на свое ранчо «Медвежья гора». Точнее, он вспахал бульдозером десять или двадцать акров относительно ровной земли по обе стороны от окружной дороги, чтобы привлечь покупателей.

Днем в городе слышался рев бульдозера, и все, кому было не все равно, уже все поняли. Однако земля Хансона была недешевой. Кажется, он хотел около шестисот долларов за акр. Это означало, что покупателю понадобятся примерно двадцать тысяч наличными. Довольно много, и это только на покупку земли. А чтобы разбить ее на более мелкие участки и продать, по закону округа нужно проложить дороги. А это целое состояние. И ведь о строительстве еще и говорить не начали. Дороги просто разбили бы большой участок на, скажем, шестьдесят маленьких. К каждому участку нужен был подъезд, а земля тут была по большей части холмистая. Понадобятся собственные машины, потому что, если отдавать работу на сторону, это разорит первоначального покупателя. Могут потребоваться годы, чтобы продать сто акров мелкими участками. А чтобы привлечь людей, надо показать им образец дома и смету. Но если взять, например, дом Джанкуззи…

– Но… – неуверенно сказала Джанет, – разве можно вести бизнес с друзьями?

– А почему нет?

– Потому что бизнес разрушает дружбу.

– Почему?

– Потому что… – она запнулась, – это же конфликт. Это как будто муж и жена пытаются вести бизнес вместе. Помнишь, что случилось с нами в пятьдесят седьмом…

Это был год, когда она пыталась работать в агентстве Рансибла.

– Или когда муж пытается научить жену водить машину.

Она замолчала и с надеждой улыбнулась ему.

– Почему ты хочешь лечь на самом деле? – спросил он тоном, который требовал правдивого и полного ответа.

– Знаешь, после того, что тогда случилось, мне неприятно сидеть в одной комнате с Полом и Филли. – Она говорила так тихо, что он едва ее слышал. Ему пришлось наклониться к ней, как глухому старому фермеру.

– Эта жуткая игра, – пояснила она, – шарады…

Как это похоже на его жену – зацикливаться на ерунде. Несколько месяцев назад они вчетвером были на вечеринке в Сан-Ансельмо, в доме у делового партнера. Джанет слишком много выпила, и, когда настала ее очередь изображать название книги, она просто глупо размахивала руками и делала неловкие бессмысленные гримасы, пока время наконец не истекло и она не прокралась назад на свое место.

– Все, кроме тебя, давно это забыли.

– Я так и не понимаю. Даже если бы я была трезвой, даже если бы у меня были недели на подготовку. Как, интересно, можно показать «Тезаурус Роже»?

Она беспомощно посмотрела на него.

– Чертишь в воздухе линию. А потом рисуешь букву J.

– А потом?

– Не знаю. Но точно могу сказать вот что. Если ты пойдешь спать, вместо того чтобы провести время с Уилби, я испорчу тебе всю жизнь.

Наступила тишина.

Опустив голову, она пробормотала:

– Я еще останусь ненадолго. Но, честно говоря, мне правда нехорошо. Кажется, снова тот грипп. Опять в том же месте болит. – Она провела рукой по талии.

Увидев выражение ее лица и тревогу в ее глазах, он понял, что она не уйдет спать. Она боялась бросить его. Как бы ей ни хотелось лечь под одеяло, читать и есть артишоки с лимоном и сливочным соусом, она останется в гостиной и будет вести беседу, как полагается жене и хозяйке дома.

– Ты можешь обсудить свою книгу с Филлис, – предложил он.

– Филлис Уилби, – отрезала она, – читает только журналы в салонах красоты. Никто, кроме меня, не читает хороших книг.

Мгновение она вызывающе смотрела на него, а потом снова начала убирать со стола.

Какая она жалкая, подумал он. Она называет этот порнографический мусор из книжного клуба «хорошими книгами». Это просто мерзость. Лежать в кровати, жевать вареные артишоки и читать про стариков, которые трахают маленьких девочек. И все эти книжные клубы работают только за счет таких женщин. Которые могут получить хоть какое-то подобие оргазма только из вторых рук, из книг.

Подойдя к окну гостиной, он встал, засунув руки в карманы, и стал смотреть в сторону дороги под холмом. Кое-где горели фонари, освещая соседние дома. Когда гости свернули с шоссе и поднялись по подъездной дорожке, свет фар попал в гостиную. Дорожка была довольно крутой, и Пол всегда долго выбирал, чтобы потом нормально выехать. Иногда он уезжал слишком пьяным, чтобы долго разворачиваться.

– Они могут себе позволить дом Макгаффи? – спросила Джанет из кухни.

– Слушай, – сказал он, – Пол может позволить себе все что угодно.

– Но он такой большой! А их двое, и детей нет. Там куча спален. Три этажа!

– Дом Макгаффи – это лучший дом в нашем районе. Независимо от цены.

– А как же дом Марстона?

– Ты собираешься это повторить, когда придут Пол и Филлис?

– Ты лучше подожди и посмотри, что они скажут, когда увидят дом. Они наверняка решат, что он слишком большой.

– Они его уже видели. И нет, он не слишком большой. Им нужно место для гостей.

– И когда ты его им показывал? – Она вышла из кухни.

– Месяц назад.

– И сколько запросил?

– Тридцать две.

– Но ты же говорил, что Макгаффи хочет сорок две.

– Да мне плевать, чего хочет этот старый пердун.

– Но ты его брокер… вы договорились.

– Мы договорились, что я получу максимальную возможную цену, – перебил он. – Сорок две тысячи за дом не выручить. Он жадничает. Он понятия не имеет о рынке. Это моя работа.

– И давно дом у тебя в работе?

– Месяц, – признался он.

– И ты уже скинул десять тысяч? – Она повернулась к нему лицом. – А ты бы назвал ту же цену чужому человеку? Любому, кто просто пришел бы и захотел купить дом? Это неправильно, – решила она, – у тебя эксклюзивный контракт на три месяца.

– Четыре.

– Макгаффи может продать дом только через тебя. И ты собираешься отдать его своему другу гораздо дешевле, чем…

– Я тебя учу соусы готовить? Или стиральный порошок выбирать?

– Ну ты и дрянь, – сказала она, – кусок дерьма.

– Что? – ошеломленно спросил он.

Не отвечая, она вернулась на кухню и загрохотала посудой. Он услышал, как она резко говорит с Джеромом, который сидел в своей комнате и смотрел телевизор.

Через десять минут гостиную озарили фары. Приехали Уилби. Он включил свет на крыльце и пошел открывать дверь.

Пока огромный Пол Уилби поднимался, держа жену под руку, Рансибл разглядел, что он хмурится. И Пол, и Филлис его, казалось, не замечали, тихо переговариваясь.

– Приветствую, – сказал Рансибл.

– Привет, Лео. – Пол протянул ему сильную руку, и они обменялись рукопожатием. Филлис, поздоровавшись с Джанет, прошла в дом.

– Что случилось, Пол? – спросил Рансибл.

Пол закрыл за собой дверь, взял у супруги пальто и повесил в шкаф.

– Ничего. Лео, здесь есть цветные?

– Нет, – ответил Рансибл, – ни единого.

– Точно? – спросил Пол.

Филлис добавила:

– Может, кто-то недавно переехал, а ты не знаешь?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

Пол сел на диван и положил руки на колени.

– На подъезде к твоему дому… знаешь, тот дом справа, с решеткой и деревьями?

– Это дом Домброзио, – сказала Джанет.

– Я знаю, – ответил Рансибл, – ну да, я хорошо знаю этот дом, а что?

– Там на крыльце горит свет. И мы увидели цветного мужика.

– Абсолютно точно, – добавила Филлис, – мы очень медленно ехали.

– И что дальше? – спросил Рансибл.

– Он вошел в дом, а мы поехали дальше.

– Такой, знаешь, круглолицый, угольно-черный и блестящий, – сказал Пол.

– Но Домброзио не могли продать дом, – возразила Джанет и повернулась к мужу. – Не могли ведь? Ты бы ведь знал? Лео всегда знает такие вещи.

Рансибл попытался заговорить, но ему показалось, что у него что-то случилось с языком. Как будто бы он распух и еле ворочался. Он закашлялся и потер руки.

Все трое смотрели на него. Жена и чета Уилби.

– Я клянусь вам, – хрипло сказал он, – что в этом районе не живут негры.

– Он, наверное, просто зашел к Домброзио? – предположила Джанет.

– Думаю, да, – кивнул Рансибл, – может быть, чинит что-то. Или он их друг.

– Сомневаюсь, – сказала Джанет, – они бы не позвали к себе негра.

Рансибл видел только ее; он не видел ни Уилби, ни собственной гостиной, ни вещей в ней.

– Сомневаешься? Это почему ты сомневаешься? Хотя не говори. – Он поднял руку. – Не хочу этого знать. Пол, – обратился он к Уилби, – я могу поклясться, что это хорошее место, чтобы растить тут детей. Ни к кому тут не ходят в гости негры. А если кто-то продал дом неграм, то… – он замолчал, тяжело дыша. Сердце у него колотилось, – и с евреями то же самое. Тут нет ни одного еврея, и некому гадить на улицах. Вот и все. И почему бы вам сюда не переехать?

Они молча уставились на него.

– Ты что, нацист? – спросил Рансибл. – Хочешь снова открыть Дахау?

Они посмотрели на него как на сумасшедшего, как будто у него изо рта пошла пена. Он невольно поднял руку и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Слушай. – Лицо Пола Уилби наливалось кровью. – Что ты тут из себя изображаешь? Я только что проехал сорок миль, но я готов развернуться и поехать обратно, если хочешь.

– Ты же не можешь здесь остаться. В доме еврея.

– Еврей, шмеврей, – сказала Филлис, – кончай, Лео.

– Дорогой… – вмешалась Джанет.

– Я так понимаю, вам больше не интересен дом Макгаффи, – сказал Рансибл, – раз уж вы увидели чернокожего…

– Черт, – громко сказал Пол, – я просто спросил, есть ли в городе цветные. Я разве говорил что-то другое? Или это неприлично? А ты, как всегда, немедленно залезаешь на трибуну и начинаешь проповедовать…

– Да не залезаю я.

– Хрена с два.

– Я не продам вам дом Макгаффи, – сказал Рансибл, – и вот почему. С удовольствием вам об этом расскажу. Хватит с меня фашизма. Я сражался с ним и почти отдал ему жизнь. То есть почти отдал жизнь за то, чтобы стереть его с лица земли.

Он чувствовал, что у него горят уши. Филлис издала короткий резкий смешок. Рансибл почти кричал:

– Пока ты делал на войне деньги, я рисковал жизнью. Так что я тебе скажу, что ты можешь сделать со своими деньгами. Я скажу.

– Как ты смеешь так говорить с моим мужем? – резко сказала Филлис Уилби.

– Во Вторую мировую я был во Франции, – добавил Уилби. Его лицо потемнело, а губы дрожали.

– Пойдем. – Филлис направилась к двери.

– Пальто не забудьте. – Рансибл подошел к шкафу и вынул оба их пальто.

– Он что, пьяный? – спросила Филлис у Джанет.

– Мой муж не пил, – ответила Джанет и протянула одно пальто Филлис, а другое Полу, – я хочу, чтобы вы ушли.

– И ты? – До Пола медленно доходило. – Господи, их двое. Мы приехали в такую даль, чтобы на нас кричала пара психов.

Филлис Уилби уже открыла дверь и вышла на крыльцо. Она стояла спиной к двери.

– Пошли, – крикнула она, – не будем тратить на них время.

– Спокойной ночи, – сказала Джанет холодным официальным тоном и повела Пола Уилби к двери.

Он протестовал и пытался остаться, но она силой выставила его на улицу и захлопнула дверь.

– Спокойной ночи, – повторила она почти весело, улыбнулась и заперла замок. Повернулась к Рансиблу. Лицо ее было суровым и решительным. Так же весело она сказала: – Ну и сюрприз.

– Да уж, – кивнул Рансибл.

Они молча постояли. Через мгновение послышались шаги Пола Уилби по лестнице, хлопанье дверцей машины, заведенный мотор. Машина уехала, и стало совершенно тихо. Только гудел холодильник.

– М-да. Никогда не знаешь, что случится в следующую секунду, – сказал Рансибл.

Лицо его жены померкло и стало совсем усталым. Ее упорства хватило только на этот разговор. Он видел в ее глазах робость и осознание возможных последствий.

Последствия… несостоявшаяся сделка, потеря давнего друга…

– Вот я тебя заставляю вести себя с ними вежливо. А потом сам так поступаю…

– Как думаешь, они действительно видели негра?

– Конечно. Очень в духе этого мудака Домброзио – устроить межрасовую вечеринку.

– Но я очень хорошо знаю Шерри, – возразила Джанет, – и мы говорили о Марин-Сити и неграх и о том, сколько их стало в округе. И я знаю ее мнение. Она бы никогда такого не допустила. Ей слишком важны чувства соседей.

– Я собираюсь позвонить ему, – сказал Рансибл. В спальне он сел на кровать и достал телефонный справочник.

– И что ты скажешь? – спросила Джанет.

– Расскажу ему, что он сделал. Привел сюда негра. Это не только испортило мне сделку, но и разрушило важную десятилетнюю дружбу. Он должен это узнать.

Он начал набирать номер.

4

Ранним утром Шерри Домброзио шла по дороге, сунув руки в карманы голубого замшевого жакета. Поскольку она была в сандалиях, камни она не пинала. Прохладный ветер трепал ее юбку, длинную, темную, с напечатанным вручную узором авторства друга-художника из Саусалито. Сандалии тоже были ручной работы; она сделала их сама несколько лет назад.

У нее все еще оставались инструменты для кожи, и на Рождество она делала в подарок близким друзьям ремни, сумочки и бумажники.

Справа пастбище обрывалось в заросший деревьями овраг. На обочине пасся теленок, серовато-коричневый, коренастый, с блестящим от мокрой травы розовым носом. Высоко над головой кружил ястреб или канюк – она не могла разглядеть, кто именно, пока солнечный свет не осветил раскинутые крылья и она не уловила характерный для ястреба рыжий оттенок. Раньше она иногда встречала по утрам голубую цаплю, но сегодня ее не было. На ветках дуба, где она жила, осталось только растрепанное гнездо.

Цапля улетела на день в лагуну Болинас.

На повороте Шерри сошла с гравийного покрытия на обочину, чтобы пропустить ехавший в город пикап. А он мог бы ее подбросить, если бы она подала какой-нибудь знак. За рулем сидел мистер Гримальди, отставной горный инженер, живший в конце их улицы. Он всегда был очень предусмотрителен: в дождь, если она тащилась по дороге в своем желтом дождевике, шапке и ботинках, он всегда останавливался, независимо от того, махала она ему рукой или нет, но, если светило солнце, он никогда не забывал, что она любит пройтись. Но если речь шла об обратной дороге, с продуктами, она предпочитала, чтобы ее подвозили, независимо от погоды.

Гравий захрустел под сандалиями, когда она вернулась на дорогу. Справа виднелся дом миссис Пестолези, перед которым росла пампасная трава. Затем круто вверх шел склон, а внизу стояла станция Шеврон, где маленькая сельская дорога сливалась с государственным шоссе.

Пронесся порыв ветра, взъерошив траву на обочине. Нагнувшись, она сорвала травинку, которая продолжала дрожать. Как проволочка, подумала она. Игрушечное растение из Гонконга, только цвет не очень удачный. Ей пришло в голову, что можно было бы высушить траву, окунуть в майонезную баночку с акварелью и использовать как садовое украшение. Она уже экспериментировала с окраской разных сорняков. Порой выходило интересно, а иногда и вовсе потрясающе. Сложный изящный узор листьев невозможно воспроизвести искусственно, а цвет выявлял их малозаметную красоту.

«Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, – подумала она, – я бы расположилась с мольбертом у этой дороги. Я бы написала станцию Шеврон, холм за ней, край лагуны. Но даже если бы я это сделала, это был бы всего лишь обычный пейзаж художника-любителя. Как у Уинстона Черчилля, да еще и не оригинальный».

Если тебе нравится природа, думала она, то ты не художник; ты просто сентиментален. Поэтому она зашагала дальше вниз по склону.

Каркинез лежал внизу. Одиннадцать магазинов подряд, пять по левой стороне шоссе, шесть по правой, магазин кормов заметнее всех. Туда-то она и собиралась: она держала кур-бентамок.

Звук машины за спиной заставил ее снова сойти с дороги. Мимо проехал серый седан, в котором она узнала машину Рансиблов. Джанет Рансибл сидела за рулем, напряженно, как маленькая старушка, глядя прямо вперед. Серая машина, серый человек, подумала Шерри. И никому из них никогда не придет в голову кого-то подвезти; Лео Рансибл обычно проплывал мимо любого, кто шел пешком, едва кивая, далекий, как статуя.

Но вдруг серый седан сбросил скорость, а потом и вовсе остановился.

«Из-за меня?» – подумала Шерри и продолжила идти с прежней скоростью, не обращая внимания на машину, пока наконец не подошла к окну. Джанет Рансибл опустила стекло и высунула голову. Но дверь не открыла.

– Я заметила, что ты идешь по дороге.

Тусклое лицо Джанет казалось необычно вытянутым, и Шерри решила, что это последствия вчерашнего.

– Знаешь, Лео, как единственный в городе агент по недвижимости, должен на все смотреть с двух сторон. Со своей личной точки зрения и с точки зрения пользы для города.

– А когда он нам звонил вчера вечером, он был кем? – поинтересовалась Шерри.

– Он расстроился и очень удивился. И это справедливо, если учитывать чувства местных жителей – верные или нет – при известии о том, что вы пригласили цветного в гости, не посоветовавшись ни с кем и не учитывая ничьих чувств. Мы все знаем друг друга, живем на одной улице, наши дети учатся в одной школе… Он не понял… – она махнула рукой, – это сорвало очень важную сделку, о чем он и сказал твоему мужу. Нельзя его винить за то, что он разозлился. В конце концов, это ничего вам не стоило. Вам не нужно зарабатывать на жизнь в этом городе, твой муж работает не здесь. Конечно, ты относишься к этому легкомысленно. Я вижу, что тебе плевать, и сэкономлю время. – И она уехала, оставив Шерри стоять.

Они все сошли с ума, подумала Шерри и пошла дальше.

И очень быстро столкнулась с одной из трудностей жизни в небольшом городке. В магазине кормов Карлтона она снова встретила Джанет Рансибл. Миссис Рансибл стояла у прилавка, пока ей взвешивали сухой корм для собак. Увидев Шерри, она сразу же отвернулась.

Так будет и впредь, подумала Шерри.

И поэтому она подошла к прилавку.

– Я не хочу, чтобы меня ненавидела ты или кто-то еще в городе, – сказала она Джанет, когда продавец ушел за сдачей, – давай раз и навсегда разберемся с этим.

Продавец вернулся, отдал Джанет Рансибл сдачу, а затем ушел разгружать мешки с кормом. Очевидно, он предположил, что они приехали вместе.

– А что тут разбираться? – сказала Джанет. – Вы случайно лишили нас огромной суммы денег, и вас, разумеется, это нисколько не беспокоит. Да и не должно. Вы не входите в местное общество, для вас это просто жилой пригород. Но я полагаю, что вас должна волновать стоимость вашей недвижимости, так что…

– Какая глупость. То, что Уолтер сказал вчера вечером твоему мужу, я готова повторить тебе. Нам не за что извиняться. Если бы нам пришлось сделать это снова, мы бы сделали это снова. Я согласна с Уолтом на сто процентов; никто не имеет права указывать нам, кого мы можем принимать, а кого нет.

– Лео говорит… – начала Джанет.

– Мне все равно, что говорит Лео, – ответила Шерри, – в этом городке полно людей, которые знают, что твой муж служит всемогущему доллару, и ты знаешь, что я имею в виду.

– Ты намекаешь на его национальность. Так вот, я ею горжусь, и Лео гордится наследием предков.

– Да, но твой-то муж не Барух Спиноза, – сказала Шерри, – и довольно нелепо приписывать себе заслуги Мендельсона и Эйнштейна на основании принадлежности к одному народу. Я могла бы также приписать заслуги Франклина Рузвельта или Альберта Швейцера. – Понизив голос, она добавила: – Мы с мужем пользуемся гораздо большим уважением жителей города, чем человек со стороны, который пытается спекулировать недвижимостью, чтобы заработать побыстрее, при том, что никто точно не знает, чем именно он зарабатывает.

Джанет Рансибл не нашлась с ответом. Она прочистила горло и взяла запечатанную упаковку сухого корма для собак. Ее лицо стало совсем бесцветным, тяжелым и некрасивым, она больше не улыбалась. Наконец она вздрогнула, опустила голову и протиснулась к выходу мимо Шерри.

Шерри ровным голосом сказала продавцу:

– Будьте добры, примерно пять фунтов корма для кур.

Ей было приятно, что она вела себя спокойно. Конечно, Джанет не смогла ей возразить. Держу пари, что она вернется домой, подумала Шерри. Сегодня больше никаких дел в городе, чтобы ни за что не столкнуться со мной.

Какая она жалкая и похожая на старую деву, думала Шерри, расплачиваясь за корм для кур. Этот дергающийся глаз, напряженная шея, опухшие от ежевечерней выпивки веки. Как просто было ее заткнуть. Всего пара фраз.

Они неправы, думала она. Они должны это понять. Все эти вечерние ругательства по телефону, этот разговор, все эти фокусы. Они нападают не на нас, они пытаются заглушить голос своей совести.

Но потом она подумала: «А сама-то? Что я им сказала?» Теперь ей стало стыдно за то, что она намекнула на национальность Рансибла.

Это было плохо, решила она.

И все же они заслужили это. Это было справедливо. Их собственное священное писание, Ветхий Завет, требовал отдать око за око. Они отвергли христианское «подставь другую щеку», так почему она должна сдерживаться? Она поступила так, как велел их собственный закон.

Она вышла из магазина и спустилась на гравийную парковку. Там стоял седан Рансиблов, а рядом ждала Джанет с мешком собачьего корма в руках.

– Что еще? – При виде нее Шерри слегка вздрогнула.

– Я хочу кое-что прояснить. Мы вовсе не фанатики. Не надо делать поспешных выводов. Вчера вечером мой муж выгнал из дома человека, с которым мы дружили десять лет, потому что этот человек, Пол Уилби, спросил о вашем друге-негре. Он увидел его у вас на крыльце и спросил, живут ли негры в этом городе.

– Ну и что? – спросила Шерри.

– Мой муж добровольно отказался от крупной сделки, на которой мог бы заработать много денег, потому что он не терпит расизма в своем доме. Лео – идеалист.

Ее покрасневшие глаза вспыхнули, а губы яростно сжались. Шерри решила не уходить и не перебивать ее.

– Он чуть не отдал жизнь за свободу и равенство всех людей. Он сражался против фашизма не потому, что его заставили, а потому, что верил в это. Он благородный, умный, тонко чувствующий человек. Если кто-то в этом городе сделал больше добрых дел, чем Лео, назови мне его имя. Ну, скажи. Кто?

Шерри ничего не сказала. Это еще не все, поняла она. Она застонала про себя и прижала к себе пакет с кормом для кур.

– Если бы ты была у нас дома вчера вечером, – сказала Джанет, – ты бы сама увидела…

– Если твой муж так считает, то зачем он нам позвонил? – перебила Шерри. – Почему он сказал то, что сказал? Если он такой идеалист, почему он кричал по телефону, что мы эгоисты и разлагаем общество? Объясни это.

Открыв дверцу машины, Джанет помедлила и сказала:

– Лео хотел, чтобы вы осознали последствия своего поступка. Он хотел, чтобы вы понесли за него ответственность. Запомни. – Она села за руль и захлопнула дверцу. Заводя двигатель, она сказала спокойно и твердо: – Ваша… межрасовая вечеринка ничего вам не стоила. Заплатили за нее мы.

Серый седан с серой женщиной внутри уехал.

Шерри подумала: «Может, в этом что-то есть. Интересно. Эти евреи так нервно относятся к расовым вопросам. Может, Рансибл воспринял замечание, направленное в сторону негров, как личное оскорбление. Это очень похоже на него. Насколько хорошо мы вообще знаем Рансибла? Мы видим, как он проезжает мимо; слышим о сделках, которые он провернул; видим его вывески и его контору. Когда мы покупаем недвижимость, нам приходится действовать через него, и когда продаем – тоже. Он холеный и даже симпатичный. И он, конечно, затаил обиду. Он враждует с половиной людей в городе – или враждовал раньше. Просто он вспыхивает почти по любому поводу, выходит из себя. И он участвует во всех общественных делах, школьных собраниях, обсуждениях дорог и права проезда».

Он, наверное, действительно такой донкихот, подумала она. Если он это сделал, если он послал клиента к черту всего лишь потому, что тому не понравился негр в городке. Кто бы мог подумать такое о Лео Рансибле?

Вчера вечером все казалось совсем простым и даже банальным. Ее муж приехал домой вместе с негром-механиком, которого он знал много лет, любил и уважал. А в городе жили исключительно белые. «Лилейно-белое» сообщество. Она сама первым делом подумала о том, что скажут соседи. А сам Чарли шутил за ужином о падении цен на недвижимость.

И конечно же, местный агент по недвижимости позвонил им в тот же вечер, он был очень расстроен и сердит, накричал на них. Уолт, стоя в холле с телефоном в руке, сказал совершенно правильную вещь; он велел агенту по недвижимости пойти заниматься своей мелкой торговлей, сказал, что человек имеет право пригласить к ужину кого угодно, будь то негр, еврей или марсианин. Упоминал ли Уолтер евреев? Она уже точно не помнила. В общем, произошел конфликт гуманистических ценностей и капиталистического цинизма, причем Лео Рансибл, имевший репутацию человека, замешанного в темных делишках, представлял вторую сторону.

Но теперь… она представила, как Рансибл выгоняет друга из дома, произносит гневную речь, а затем, как только гость уходит, идет к телефону, звонит ей и Уолту и занимает прямо противоположную позицию. Они сумасшедшие, сказала она себе.

Они оба, Лео и Джанет, просто идиоты. Настоящие безумцы. И они действительно злы на нас. «Если это дорого им обошлось – или они так думают, – они не сразу это переживут. Я знаю, если бы я была на их месте, я бы долго лелеяла обиду из-за большой суммы денег».

Если бы он вел себя рационально, подумала она, он бы не винил нас; он понимал бы, что сам несет ответственность. Это мы с Уолтом заставили его высказать свое мнение клиенту? Разве мы? Но, думала она, люди не рациональны – они эмоциональны. В любом случае, решила она, они ничего не могут нам сделать, кроме как не подать руку для рукопожатия или не предложить подвезти в сырую погоду. Рансибл не имеет большого веса в этом обществе. В социальном плане он изгой. Честно говоря, пренебрегая нами, они потеряют больше, чем мы.

Какой смех, решила она. Рансиблы пренебрегают нами!

5

Уолт Домброзио увидел впереди красную неоновую вывеску. Придорожный бар на окраине Стинсон-Бич. «Смогу ли я доехать нормально? – спросил он сам себя. – Если выпью пару рюмок? Мне правда хреново».

Он съехал с дороги на гравийную обочину, остановился, выключил фары и заглушил двигатель. Выйдя из машины, он сунул руки в карманы и двинулся к бару.

Старая история, думал он, открывая дверь. Проблемы с женой. Бармен наверняка слышал эту историю уже миллион раз. Эти красные знаки вдоль шоссе, приглашающие мужчину остановиться на минутку, чтобы припасть к живительному источнику и забыть про все проблемы. Бармен – мускулистый волосатый мужик с сигарой в зубах – был, казалось, увлечен своей газетой. Он сидел сгорбившись, курил и читал, не обращая внимания на трех-четырех клиентов.

Ему все равно, подумал Домброзио. Он не станет меня слушать, он занят. Евреи, подумал он. Я мог бы пожаловаться на евреев. Обычный разговор в баре. Выбить почву у меня из-под ног и одновременно бить себя в грудь и рыдать от того, как плохо относятся к его собратьям. А у кого спросить, правильно ли я поступил, дав ему отповедь?

«Ну и к кому ты пойдешь? – спросил он себя, присаживаясь на барный стул. – К священнику? К психоаналитику?» Шерри порой ходила к психоаналитику в Сан-Франциско. Но это для женщин, да и дорого. К священнику, подумал он. Очень смешно. В Каркинезе есть священник. Если бы я пошел к нему, что бы я сказал? Какого рода мои колебания в вере?

Бармен отложил газету и сигару, оперся большими плоскими ладонями о стойку и выжидающе посмотрел на Домброзио.

– Какой скотч у вас есть?

– «Кроуфордс». – Бармен оглянулся на полки.

Этого виски он не знал, но все же согласился.

– Отлично. Налейте скотча с водой, безо льда.

– Еще «Тичерс» есть.

– Нет. «Кроуфордс» подойдет.

И подумал: «Какой же я идиот, делаю вид, что знаю, о чем речь. И мне это обходится в десять лишних центов за стакан, я плачу за то, что я идиот, потому что я бросаюсь названиями, которых не знаю».

– А как, по-вашему, – спросил он, когда бармен принес виски, – «Кроуфордс» – хороший скотч?

– Я не любитель скотча, – отозвался бармен.

– Лучший скотч, который я знаю, – сказал Домброзио, – это «Катти Сарк».

Он никогда его не пил, но видел рекламу в журналах, которые приносила домой жена.

– Ну, как вам сказать, – ответил бармен, пробивая чек, – сюда приходят и заказывают скотч конкретной марки, «Баллантайн», например, или вот «Катти Сарк», или «Олд грауз». Но уже третий стакан я просто наливаю из ближайшей бутылки, будь там «Тичерс» или еще что. И им уже все равно.

Он ухмыльнулся и бросил сдачу на стойку.

Домброзио заставил себя улыбнуться в ответ и изобразить подобающее выражение лица.

– Держу пари, они и первый стакан бы не узнали. Можете лить что попало сразу.

Бармен вернулся к своей газете. Чуть позже Домброзио услышал тихий разговор и увидел, обернувшись, что бармен наклонился к двум клиентам. Они смеялись.

«Они смеются надо мной? – спросил себя Домброзио. Он отпил виски и уставился прямо перед собой, чувствуя, как шея и уши сначала краснеют, а потом леденеют. – Потому что я переплатил за этикетку скотча, и, возможно, бармен действительно налил мне чего-то другого, а я не заметил… Он ждал, не скажу ли я что-нибудь, и я не сказал. Может, мне стоит что-то сказать. Сказать, что виски не слишком хорош».

Он искал в голове какой-нибудь безобидный способ разрешить ситуацию на случай, если он действительно пил не «Кроуфордс». И чтобы это сошло и на случай, если бармен все же не подменил напиток. Но он не мог найти слов.

Повернувшись к человеку слева – этот не смеялся, – он спросил:

– А что вы пьете?

Сначала ему показалось, что человек не собирается отвечать; он даже не подал виду, что услышал, и Домброзио ощутил еще больший ужас. Но затем сосед по стойке медленно поднял голову и сказал:

– «Берги».

– Я вас угощу, – сказал Домброзио.

Тот поднял руку и покивал.

– Спасибо.

Бармен подошел, не спрашивая, с новой бутылкой пива. Домброзио заплатил. Никто ничего не сказал. Тот человек пил очередную порцию пива, а Домброзио вернулся к своему скотчу.

«Что не так? – спросил он себя. – Если бы он стал меня слушать, что бы я ему сказал? Никто не пытается причинить мне боль. Я не болен и не разорен. У меня хорошая работа. Моя жена хорошо одевается, и у нее отличная фигура. Но если бы все было хорошо, разве сидел бы я в этой помойке? Я бы уже был дома и садился ужинать».

Разве этот агент по недвижимости отобрал у него дом телефонным звонком? Нет ведь. «Я чувствовал то же самое и раньше, – подумал он. – Проблема не в Рансибле, хотя он меня расстроил и взбесил… как обычно. Если у меня вообще есть проблема, она в…

…в ком-то, кто постоянно теснит меня. Кто смотрит мне через плечо. И при этом я никак не могу ее застичь, она, кажется, все еще ждет, сдерживается. Может быть, время еще не пришло».

Чего она хочет?

Так вежливо держала себя с гостем. Разумеется. Либералка. Училась в хорошем университете, вращалась в хороших кругах. Она не могла оскорбить Чака Хэлпина, как не могла летать. «Но я-то знаю, – подумал он. – В глубине души знаю. Ее настоящие мысли, которые держатся в тайне. Люди ее класса не могут говорить многое вслух, пусть даже на самом деле так и думают. Они должны обожать негров, они должны ненавидеть Фобуса и Юг как таковой».

«Господи, а если это его так расстроило, что он больше не будет чинить мою машину? – подумал он. – И я не могу его в этом обвинить». В памяти всплыло темное напряженное лицо. Он почувствовал суть звонка. Не стал спрашивать, кто или что, просто знал. Вероятно, это был не первый раз в его жизни. После этого он ничего не говорил весь вечер. Только кивал. Соглашался, ел, выпивал, но его разум блуждал где-то далеко. Он отстранился. Из-за потери лица.

Тогда придется искать механика в другом месте, подумал он. Найти другую мастерскую. Рано или поздно. Так всегда бывает, когда начинаешь думать, что нашел человека, на которого можно положиться.

Она может наброситься на меня сейчас, подумал он. Первый шанс. Она заставит меня заплатить за то, что я привел негра. Она на самом деле согласна с Рансиблом. Но она слишком умна, чтобы говорить прямо. Она выдаст информацию косвенно. Если бы я был сейчас дома, она бы задавала мне десятки искусных вопросов. Вчера вечером, когда он сидел в гостиной, она не могла говорить. Или сегодня утром. Но теперь… теперь это обрушится на меня при первой возможности. Надо подождать. Посидеть тут как можно дольше.

«Это же я, – подумал он. – Я знаю, что действительно это чувствую, я совершенно искренен. Я пригласил его домой, потому что он мне нравится. Я знаю мотивы своих действий. Я повел себя с ним так, как с любым другим человеком, белым или негром, потому что для людей вроде меня это естественно. В этом разница между ней и мной».

Его стакан оказался пуст, поэтому он заказал еще один скотч. На этот раз он не стал уточнять и не обратил внимания на сумму, а просто взял стакан.

Нет, дело не в ней. Он боится ее и поэтому не едет домой? Почему? Да черта с два, он просто любит иногда выпить. Почему?..

У Джанет Рансибл порой случались очень счастливые моменты. Моменты, когда она заранее знала, что люди собираются сказать. Им нужно было только открыть рот, и она сразу узнавала все остальное. Это ее очень радовало. Она мгновенно понимала все их мысли.

И это были не какие-нибудь простые мысли. Ей также покорялись самые интеллектуальные дискуссии. Если разговор на вечеринке заходил о Дэвиде Рисмане, Западной Германии или физике, она могла поучаствовать. Она просто вбрасывала обрывки мыслей, порой даже не стараясь их как следует оформить. И другие сразу же подхватывали ее идеи.

С бокалом в руке она сидела в глубоком желтом кресле в гостиной. Стол был накрыт; ужин стоял в духовке, дел никаких не осталось.

В соседней комнате, за столом, Лео изучал бумаги и то и дело звонил по телефону. Только что придя домой, он остался в костюме и галстуке. Теперь он что-то писал. Его седые, слегка вьющиеся волосы напоминали ей сталь. Какой он твердый, подумала она. Узкие, жесткие запястья. Аккуратный, тонкий, суровый мужчина.

– Ты в этом костюме какой-то узкий. Или дело в тебе самом? Или в галстуке? – Она засмеялась. Теперь даже полоски стали узкими. Все поменялось, особенно лацканы. Началось все с девушек-моделей в рекламе… худых, с черными хищными глазами. Они как будто жаждали крови. Да, они выглядели малокровными.

Лео хмыкнул и зашуршал бумагами.

– Угадай, кого я видела сегодня, – сказала Джанет. Она уже знала, что он обернется и спросит кого, поэтому продолжила: – Я немного поболтала с девушкой, которая носит сандалии и стрижется еще короче меня. Ты как-то сказал, что она тебе нравится, но мне кажется, она сама предпочитает женщин. Она держит сигарету вот так.

Дотянувшись до пепельницы на кофейном столике, Джанет вынула из нее длинный окурок и сунула в уголок рта. Окурок выпал, и, пытаясь его подхватить, она заметила, что пролила коктейль. Забыв о сигарете, она постаралась потихоньку вытереть лужу вытащенной из сумочки салфеткой, надеясь, что Лео не заметил.

Но он заметил. Выбросив мокрую салфетку, она поняла, что он оторвался от работы и бесстрастно на нее смотрит.

– Сигарета погасла, – сказала она, – ничего не сгорело.

Она подняла с пола окурок, мгновение подержала его в руках и положила обратно в пепельницу. Вдруг она поняла, что он собирается сказать, что ему все равно, видела ли она Шерри Домброзио и говорила ли с ней. И она оказалась права, он действительно сказал именно это долю секунды спустя.

– Меня не интересуют женские сплетни, – сказал Лео. – Держи их при себе.

– Тебе нравилось про нее слушать, – возразила она. – Я слышала, как ты рассказывал про нее клиентам. Дескать, какие интересные творческие люди живут в этом районе. Женщина, которая сама делает обувь.

– Разговор, вероятно, начался с того, что она сказала что-то вроде: «Как этот чертов жид, продающий дома, посмел позвонить моему мужу?»

Он смотрел на жену, не моргая и не двигая ни единым мускулом.

– Слушай, – ответила она, – тебя там не было. Нет, все было не так. Это я начала разговор. Ты что думаешь, я просто молча стояла, пока она оскорбляла и унижала тебя? – Она почувствовала подступающие слезы. – Какой во всем этом смысл? Ты совсем в меня не веришь. Ты конченый человек.

– Это почему?

– У тебя есть жена, которая на все ради тебя готова и ничего не просит взамен. Знаешь, что я сказала Шерри Домброзио?

– Это уже в прошлом. Я позвонил ему. Я высказал свою реакцию. Он велел мне не лезть в чужие дела.

– И повесил трубку. Ничтожный маленький человечишка. Чем он занимается? Делает пакеты для молока. Он недостоин даже лизать землю, по которой ты ходишь.

Она неуверенно поднялась, опершись о стол, и пошла на кухню с пустым бокалом. По щекам у нее текли слезы, а комната расплывалась. Сидевший за столом Лео, казалось, беззвучно расширялся, дрожал и распухал. Она не слышала звука собственных шагов. Опустив глаза, она увидела, что осталась в носках. Туфли лежали на диване вместе с зажигалкой и пачкой «Кулз».

– Давай ужинать, – предложил Лео.

– Я знала, что ты так скажешь, – сказала она, – ты держишь меня за служанку. Я могу хоть раз почувствовать себя человеком? Мой образ у тебя в голове… он для меня опасен. Все эти расстройства и боли, которыми я страдала… это ты виноват, потому что ты постоянно меня поддевал и толкал. Я никогда не могла тебе угодить, тебе все недостаточно хорошо. Сам готовь себе свой чертов ужин!

Войдя на кухню, она схватила кофейник и швырнула его в раковину. Крышка слетела, кофе и гуща брызнули во все стороны, залили сушилки и стену. Кофе закапал на пол. Крышка подкатилась к ней, и она ее пнула.

Лео стоял в дверях.

– Оставь меня в покое. – Она повернулась к нему спиной.

– Я могу сам себе положить еды? Сам? Ты отойдешь с дороги?

– Конечно, – согласилась она, сняла кастрюлю с горошком с конфорки, открыла ее и вывалила горошек на пол. Он посыпался дождем во все стороны, засыпал ее босые ноги.

– Угощайся.

– Я оставлю тебя в покое.

– Да. Уходи отсюда. Я хочу убить себя, – ее голос становился все выше и выше, пока не стал невыносим для нее самой, – уйди!

– Я буду в гостиной.

Когда он ушел, она немного постояла, глубоко и медленно дыша. А потом взяла совок и метлу и начала подметать горошек. Голова болела невыносимо.

«И что подать на гарнир?» – думала она. Подняв кофейник, она попыталась собрать его. Ручка погнулась.

– Ты только посмотри, – крикнул Лео из гостиной.

– Что там? – спросила она, держа кофейник.

– Приходи и посмотри.

Она вышла в гостиную. Он стоял у окна.

– Что это? – спросила она, когда он указал на что-то. Она ничего не увидела.

– Видишь мужика, который петляет по шоссе?

– Лео, – сказала она, – я сказала им, какой ты замечательный, уникальный человек. Я так тебя люблю и так много о тебе думаю.

Он взглянул на нее. Затем отошел, потирая лоб.

– Ничего себе этот мужик напился, – пробормотал он.

– Ты один из лучших людей в мире, – продолжила она, – я бы хотела, чтобы мир соответствовал твоим идеалам. Ты должен жить в лучшем мире. Тебя должны окружать лучшие люди. Я пытаюсь, но не могу. Я могу только вываливать то, что чувствую.

Он еле заметно кивнул – или нет, она не могла сказать точно.

– Сегодня очень вкусный ужин, – сказала она, – даже без горошка. Я купила баранью ногу. Неудивительно, что ты хочешь есть. Ты же чувствуешь запах. Я думаю, она почти готова.

– Откроешь еще упаковку овощей?

– Да, обязательно.

Направляясь обратно в кухню, она спросила:

– Может, ты составишь мне компанию?

– Хорошо, – он пошел за ней, – я правда так сильно на тебя давлю?

Она села за кухонный стол и разорвала упаковку замороженной стручковой фасоли.

– Дело в том, что у тебя очень высокие стандарты. Никто не может им соответствовать, кроме тебя самого. Нельзя ожидать этого от остальных, Лео.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Что за стандарты?

– Ты так много работаешь. Ты такой напряженный. Ты увлечен тем, что делаешь; ты так любишь свою работу. Дело для тебя – все.

Она улыбнулась ему, но он не улыбнулся в ответ. Его лицо осталось мрачным и серьезным, на лбу обозначились морщины.

Затем они услышали звук. Рев мотора. Оба дернулись. Лео встал и подошел к входной двери. Она увидела, как он открывает дверь и выходит. Шум машины стал тише, но оставался слышным. Она положила фасоль в кипяток и вышла на крыльцо вслед за мужем.

– Это тот самый человек, – сказал Лео в темноте.

Внизу, на дороге, светили фары. Машина загудела.

– Ты уверен? – сказала она.

– Да, он свернул с шоссе. На заправке.

Он прислушался. В темноте она слышала, как он тихо, но решительно выругался.

– Что происходит? – спросила она. – Он съехал с дороги? Может, упал в канаву?

Свет фар не двигался, шум тоже раздавался с одного места.

– Мне кажется, этот сукин сын врезался в какую-то машину, – сказал Лео, – в припаркованную.

– Мы должны что-то сделать?

– Да. – Он повернулся и вернулся в дом.

Зайдя за ним, она увидела его с трубкой в руках. Он на мгновение ее опустил.

– Я звоню в дорожную полицию. Сообщу об этом гаде.

Она занервничала.

– Может, не надо пока? Может, спустимся и посмотрим? Может, он ни в кого не врезался, а просто застрял и пытается выехать?

– Он пьян, – отрезал Лео, – пьяный урод. Ты сама видела, как он мчался по встречной.

Он замолчал. Потом заговорил тихо и мрачно, взвешивая каждое слово. Он всегда так говорил по телефону в чрезвычайных случаях. Для него телефонный звонок всегда означал чрезвычайный случай.

– Это Лео Рансибл из Каркинеза. Я хочу сообщить о пьяном водителе. На Уайт-Стар-роуд. – Он замолчал.

Господи, подумала она. Это же один из наших соседей, мы хорошо его знаем. Она не могла вынести этого. Она выбежала из дома на крыльцо. Шум, визг шин и мотора никуда не делись. Потом звуки затихли, и ей показалось, что она различает мужские голоса внизу. И… фонарики?

Он съехал в канаву, подумала она. Она идет вдоль всей дороги. И дорога такая узкая и извилистая, и ночью по ней трудно ехать даже тем, кто здесь живет. Даже если он совсем чуть-чуть превысил скорость, он легко съехал бы с дороги.

Однажды с ней такое было. Ужасное ощущение. Бедный водитель. Даже если он пьян. И откуда Лео знать, что он пьян. Или она. Ах да, точно, мы видели, как он петляет по шоссе. А если это был другой человек?

Внизу загорелись другие фары. В их свете она увидела очертания деревьев и блеск металла. Бок автомобиля. Вот и застрявшая машина, подумала она.

– Лео! Иди сюда, он застрял. Его вытаскивают.

Машина вздрогнула, мотор снова взревел. Теперь она видела, что крыши у нее нет. «Разбилась?» – подумала она, обхватив себя руками, чтобы согреться. Нет, это была спортивная машина. Значит, это машина Уолта Домброзио, подумала она.

– Лео! – закричала она, вбегая обратно в дом. Он все еще говорил по телефону; он отмахнулся от нее и захлопнул дверь спальни.

– Это машина Уолта! – крикнула она, открывая дверь. Ее муж кивнул, слушая собеседника по телефону. Лицо его казалось пустым. Знал ли он? Узнал ли машину? По звуку мотора, например? У него такой острый слух… Муж повесил трубку.

– Я сообщил о нем, – сказал он.

– Ты знаешь, чья это машина? – Она задыхалась.

– Да.

– Ты знал еще до того, как позвонил?

– Неважно, чья это машина, – ответил он с каменным лицом.

– Спорим, ты узнал звук мотора, – сказала она, – я помню, как тебя ночью разбудила какая-то машина и ты сказал, что всегда сможешь отличить спортивную машину.

– Машины целый день ездят мимо конторы.

– И что? Какое это имеет значение?

– Я видел много аварий. Чаще всего они происходят по вине пьяных.

– Нет. Ты имел в виду что-то другое.

Что, сидя в конторе, ты выучил звук мотора большинства машин в этом районе, подумала она. Как в игре.

– О нем нужно сообщить, – сказал Лео, – он вечно гоняет как безумный на этой красной хреновине.

Войдя в столовую, он сел за стол и усталым, скрипучим голосом спросил:

– Мы можем, наконец, поесть? Или ты спустишься и расскажешь Домброзио, что я звонил насчет него в полицию?

Она стояла на месте.

– Иди сюда, – сказал Лео.

И она подошла.

6

Бейсбольный клуб «Каркинез дэдс-н-бойс Донки» занимал огромное старое белое дощатое здание с башнями и пожарными лестницами, расположенное в центре города. Перед ним росли две пальмы, по одной с каждой стороны входа, – с крыльцом, перилами и балконом над ними.

Несколько задних окон были разбиты. Зимой подвал заливало. С одной стороны, среди сорняков, валялся ржавый красный автомат с кока-колой. Флагшток, торчавший из крыши, давно сломался во время грозы.

Зданию девяносто два года, и оно не стоит ничего. Время от времени бейсбольный клуб сдавал здание в аренду для танцев, барбекю или лотерей. А однажды школьный преподаватель фортепиано арендовал его, чтобы устроить концерт американских песен.

Порой клуб сам использовал Донки-холл. Раз в год, в июле, они спонсировали выставку скота, после которой проводили бинго и продавали хот-доги и газировку в подвале.

В декабре члены клуба готовили ужин для своих жен – около двадцати мужчин в модных поварских колпаках и кителях, с серебряными подносами в руках. Со стропил свисала гофрированная бумага. Столы, одолженные в школе, украшались оригинальными рисунками, в основном юмористическими. А главным праздником был День проектов, который проводился десятого мая. Собравшись вместе, члены клуба обсуждали, какую важную гражданскую инициативу можно предпринять без особых затрат. Однажды они купили краску и полностью перекрасили почтовое отделение и другие общественные здания.

Последние несколько лет президентом бейсбольного клуба значился местный мясник Джек Э. Вепп. Он обожал охотиться на оленей и в качестве клубного проекта в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году предложил большую охоту. Порой стада голодных оленей спускались с холмов в поисках еды и воды, вытаптывали поля, ели дорогое сено, оставляли блох и лезли под колеса. Домовладельцы жаловались, что олени объедают яблоки с деревьев. Проект охоты на оленей получил всеобщую поддержку, и Джек Э. Вепп был переизбран на следующий год.

Большинство мужчин города получали приглашение вступить в клуб. Исключением был один человек с Бас-Пул-роуд, которого подозревали в симпатии к коммунистам. Другим исключением был Лео Рансибл.

Стоя в вечерних сумерках на станции Шеврон, Рансибл курил трубку, ожидая, пока механик закончит возиться с его машиной. Впервые за несколько месяцев в Донки-холле сияли огни, затмевая городские фонари. Перед холлом парковались машины. Миновала половина восьмого. Глянув на наручные часы, Рансибл подумал, что собрание вот-вот начнется.

– Большие дела делаются, – сказал он механику. Он не знал мальчика по имени, но знал, что тот живет где-то в этом районе и учится в школе бизнеса.

– Да, сэр, – сказал мальчик из-под «студебеккера» пятьдесят пятого года, пытаясь затянуть новый шланг радиатора.

– Ты знаешь, что они затевают? – спросил Рансибл.

– Наверное, это вечер, когда они собирают все газеты в городе.

– Это было в прошлом месяце, – возразил Рансибл, – и они делают это днем.

Две машины из города проехали мимо станции. Он посмотрел им вслед. Разнорабочий Билл Конли. За ним Кейт Эйсмейсон на своем «форде», владелец молочного ранчо в нескольких милях к северу от города.

– Через минуту все будет готово, мистер Рансибл, – сказал мальчик, – простите, что задержал вас.

Рансибл подумал, что это не страшно: все равно он вечером никуда не пойдет, и продолжил смотреть на машины, паркующиеся у Холла. «Главное общественное событие в этом районе, – подумал он. – Если бы меня спросили: пойду ли я? Вступлю ли в клуб? Нет, даже за миллион долларов нет».

Следующей проехала маленькая красная спортивная машина. Все верно, сказал он себе. Домброзио – член клуба, и не рядовой, а какое-то официальное лицо. Он обязательно будет участвовать. Докажи, что ты мужчина, вступив во все мужские клубы… будь таким, как все. Спортивная машина завернула за угол. Он увидел внутри нее не одного человека, а двух. За рулем сидела Шерри Домброзио, Уолт ехал рядом.

– Они теперь принимают женщин? – спросил он механика.

Спортивная машина остановилась у Холла. Дверь открылась, и Уолт вышел. Шерри развернула машину и уехала. Вскоре она миновала станцию Шеврон и поехала вверх по дороге к дому. Присев, Рансибл спросил:

– Как так получилось, что миссис Домброзио возит его на собрания?

– А вы не читали в газете про него?

– Нет, – ответил Рансибл. Он был едва знаком с парой, которая издавала «Каркинез Ньюз», и давно не читал эту четырехстраничную газетку, разве что размещал в ней объявления.

Мальчик вылез из-под машины и сел.

– Вы не знаете, что мистера Домброзио поймали за вождением в нетрезвом виде в позапрошлом месяце? Прямо здесь, в городе?

– Слышал об этом.

– Департамент транспортных средств лишил его прав на вождение.

– Не может быть!

Мальчик кивнул.

– А они могут это сделать?

– Конечно. Это часть их программы по борьбе с пьяными водителями. Они лишили его прав на шесть месяцев. Поэтому теперь жене приходится его возить.

– Но он работает в Сан-Франциско!

– А Департаменту транспортных средств до этого какое дело? Они строгие.

– Как он добирается до работы?

– Она его возит, – сказал мальчик.

– Она ездит туда два раза в день?

Это казалось невозможным.

– Нет, – мальчик вскочил, – она остается в городе. С вашей машиной я закончил.

– Как неудачно, – сказал Рансибл, пока мальчик выписывал квитанцию, – потерять права, когда тебе нужно ездить в Сан-Франциско.

– Они строгие, говорю же. И плохо-то в основном жене. Он-то легко отделался и получил шофера.

– Но куда бы он ни захотел поехать, она должна его отвезти.

– Ага. Если только он не хочет нарушить закон. Если его поймают, ему больше никогда не дадут права.

– Это того не стоит, – решил Рансибл.

– Нет. Думаю, нет.

Держу пари, что он винит меня, думал Рансибл, подъезжая к дому. Но возможно, Домброзио так и не узнал, кто вызвал полицию. Но он ведь знает, что обычно полицейские машины не бывают в этом районе, разве что по выходным.

«Должен ли я испытывать чувство вины? – спросил он себя. – Стыдиться, потому что у этого гада хватило ума сесть за руль пьяным?» Боже мой, каждый раз, когда включаешь радио, оттуда кричат: если выпил, не садись за руль, а если ты за рулем, не пей. Ему некого винить, кроме себя; он должен взять на себя ответственность за собственные поступки.

Приближаясь к дому, он тревожился все сильнее. Как это ужасно, если подумать. Лишиться прав, чтобы тебя возила жена, как какого-то калеку. «Я не думал, что копы так делают, думал, что просто штрафуют за езду в пьяном виде».

Тяжелая ситуация, думал он. Человек ведь ездит на работу в город. Что там, в Сакраменто, одни садисты сидят? Как так можно? Они практически фашисты. У человека вся жизнь от этого зависит. Дом. Семья.

Какая дрянь, подумал он. Паршивая грязная контора, которой наплевать на человека и его нужды. Ну нарушил он правила один раз – и что? Разве это так ужасно? Он что, кого-то ранил? Черт. Да он просто съехал задницей в канаву, поцарапал краску и выставил себя дураком. «Может, мне стоит позвонить или написать кому-нибудь в Сакраменто, – подумал он. – Посмотрим, что я могу сделать. Немного надавить, поднять шум».

«Но разве я что-то должен Уолту Домброзио?» – спросил он себя. – Он же с удовольствием плюнет мне в лицо. Он купил свой дом через меня? Нет, он пошел к дряхлому деревенщине Томасу. Он с самого начала лишил меня денег. Теперь, должно быть, я недополучил около трех тысяч долларов напрямую, и неизвестно, сколько косвенно, ведь он настраивает людей против меня». Людей в городе, которые, возможно, захотят переехать сюда. В конце концов, он весь день торчит в городе. А теперь и его жена-рукодельница тоже весь день сидит в городе, и ей нечего делать. Они могут распространять гадости об агентстве Рансибла.

Люди, которые тебя не любят, дорого стоят, думал он. Но это своеобразная плата за то, чтобы говорить вслух. Будучи прямолинейным и честным, я постоянно сталкиваюсь с разной шушерой. С идеалистами вроде Уолта Домброзио, у которых горят глаза и которые могут пригласить цветного на ужин, ведь платить за это придется не им.

Припарковав машину у дома, он поспешно поднялся по лестнице в гостиную. Джанет с Джеромом смотрели телевизор в спальне.

– Ты мне нужна на минутку, – он вытащил ее из спальни, – ты знала, что Уолта Домброзио лишили прав из-за вождения в нетрезвом виде?

Его жена заколебалась. Она уже несколько дней не пила, потому что решила снова сесть за руль. На изможденном бесцветном лице виднелись тревожные морщины.

– Ну да, – наконец сказала она, – слышала где-то.

– Почему, черт возьми, ты мне не сказала?

– Ты сам говорил, что тебя не интересуют сплетни, – она посмотрела на него с вызовом, – и я не хотела тебя волновать.

– Но почему это должно меня волновать? Мне плевать на Уолта Домброзио. Они и так не разговаривали с нами два месяца, что мы теряем? Разве нам хуже? Я бы с ними в любом случае не разговаривал, я все сказал по телефону тем вечером.

Джанет спросила:

– Когда ты звонил, ты знал, что у людей за такое забирают права? Об этом много говорят по радио. Некоторые судьи утверждают, что это незаконно, – она последовала за ним к шкафу, – это часть общегосударственной программы безопасности. За этим стоит губернатор.

– Интересно, стоит ли мне позвонить Домброзио? – спросил Рансибл.

– Зачем? – насторожилась она.

– Извиниться.

Твердо, как будто она все обдумала давным-давно, Джанет сказала:

– Тогда он поймет, что это ты.

– Нет, – возразил Рансибл, – я просто скажу, что услышал об этом и о том, как это ужасно. Это паршиво для человека, который каждый день ездит в город. Его везде возит жена, а она сущая гарпия. Танк, а не женщина. Не хотелось бы мне оказаться в ситуации, где у нее есть возможность меня унижать.

– Не звони ему, – сказала Джанет, – пожалуйста, не надо. Я никогда никому не говорила, что это ты вызвал полицию той ночью.

– Точно? – Он не мог ей поверить; он не доверял ей. Возможно, она только вообразила, что никому не рассказала. Возможно, она не собиралась никому рассказывать. Но когда она пила, язык у нее развязывался, а он прекрасно знал, что порой она выпивает днем по нескольку бокалов с другими домохозяйками: у них дома, у него дома или в одном из двух баров Каркинеза.

– Если бы он знал, что это ты, – сказала Джанет, – он бы наверняка к тебе пришел.

Но он не слушал ее. Он бродил по собственному дому, чувствуя себя очень неуклюжим.

– Что они говорят? – спросил он. – Каково общее мнение о Домброзио?

– Ты хочешь спросить, считают ли все, что с ним обошлись справедливо?

– То есть ему симпатизируют? Господи, он мог сбить любого из наших детей, а у самих Домброзио детей нет. Они о таком не думают. Это еще одна их беда. У них нет детей, поэтому их не интересуют школьные проблемы, облигации и налоговые ставки. И очень многих в округе бесят эти иностранные машины. Он отправляет свою в Сан-Франциско на техобслуживание; он не ездит в местную мастерскую, потому что она не американская. И наверняка бензин он тоже не тут покупает. Они продукты берут в местном магазине или в городе?

К этому моменту он уже так далеко отошел от Джанет, что не слышал ее ответа. В окно гостиной он посмотрел на огни Донки-холла, на стоящие рядом машины. Общественная деятельность. Улучшение жизни общества. Конкурс детских костюмов на Хеллоуин, чтобы дети не хулиганили. «А что бы я сам сделал?» – спросил он себя.

Его предложения были общеизвестны. Когда-то давно, только переехав в Каркинез, он опубликовал их в местной газете и оплатил их распространение. Два или три новых класса в средней школе – классы становились больше с каждым годом. Даже новое здание школы, с большой аудиторией и горячими обедами. Детский сад. Больше уличного освещения. Городская библиотека, работающая больше четырех часов в неделю и выписывающая другие журналы, кроме «Нешнл джиографик». Новая дорога в город – это требовалось согласовать и с округом, и со штатом. Для обеспечения всего этого нужно было бы повысить налоги, и он тоже этого хотел. И банк должен был бы выдавать больше кредитов.

Но главное: более чистая вода и более дешевое электричество. Если здесь не появится какая-то промышленность или бизнес, денег на улучшения не будет никогда. Владельцы ранчо никогда не заплатят: у них есть деньги только потому, что они очень скупы и платят за работу собственным сыновьям и дочерям. Только мельница в Олеме, электростанция «Эр-Си-Эй», небольшие розничные магазины… и, конечно, люди, которых округ нанял для расчистки дорог зимой, обрезки деревьев и вывоза сломанных веток. Когда-нибудь это все равно произойдет. Все улучшения, которые он предлагал, обязательно осуществятся. Но он хотел увидеть их при своей жизни.

И, думал он, если мы не сделаем это сами, это сделают люди со стороны. Деньги со стороны, перекупщики земли, которых мы не знаем. Здесь не всегда будут молочные фермы.

Под ним, в темноте, мигали огни Донки-холла. «Надеюсь, вы сможете собрать пять долларов на призы, – подумал он. – Это непросто, антисемитские вы ослы. А потом ежегодное барбекю. Если бы я вступил в клуб, я бы мог управлять горчичной концессией или открыть киоск с мишенями и дротиками. Мы могли бы заработать двадцать долларов, чтобы поставить их на корову на конкурсе».

Подняв правую руку, он сделал непристойный жест в сторону Донки-холла. Любой, кто случайно взглянул бы в эту сторону, его бы увидел: шторы были откинуты и его силуэт освещала лампа в гостиной. Но ему было все равно. Напечатаю это на бланках, подумал он. Агентство недвижимости Рансибла и средний палец. «Всем спокойной ночи».

В одной из комнат на четвертом этаже Донки-холла, поближе к переносному электрическому обогревателю, сидели за столом, углубившись в бумаги, четверо членов правления клуба. Внизу, в главном зале, остальные смотрели слайды о профилактике венерических заболеваний, которые один из членов клуба, отставной армейский майор, раздобыл в армии. Членами правления были: Джек Э. Вепп, президент клуба, Эрл Тиммонс, вице-президент и водитель грузовика, Уолт Домброзио, менеджер клуба и промышленный дизайнер, и Майкл Уортон, казначей клуба и учитель четвертого класса в средней школе. В последние несколько лет именно Уолт больше всего помогал с организацией Хеллоуина: он искал материалы для костюмов, помогал детям, подсказывал судьям оригинальные идеи. Но в этом году он отказался участвовать.

– Пусть сами делают костюмы, – сказал он, – уже пора.

– Если им не помочь, – возразил Уортон, – они просто наденут пластиковые костюмы из дешевых магазинов. Выбирать придется среди готовых костюмов, и победит тот ребенок, у родителей которого больше денег.

– Некоторые фермерши собираются шить, – сказал Вепп, – так что будут и оригинальные.

– А почему вы не хотите участвовать? – спросил Уортон у Домброзио.

– Мне теперь сложно сюда ездить. Вы же знаете, что я лишился водительских прав.

Все закивали.

– Очень плохо, – сказал Тиммонс.

– Да, – согласился Вепп, – чертовски суровое наказание. У этого подразделения вообще нет такого права по закону.

– Вы же подали апелляцию, Уолт? – спросил Уортон.

– Да, – коротко ответил Домброзио.

– Может, кто-то мог бы вас возить? – спросил Вепп.

– А как насчет вашей жены? – уточнил Тиммонс.

– Ей, наверное, надоело его возить, – сказал Вепп, – я постоянно вижу ее за рулем.

– Ей не надоело, – Домброзио пожал плечами, – но… я не свободен в своих действиях. Не могу приходить и уходить, когда захочу.

– Мы очень на вас рассчитываем, – сказал Вепп.

– Помните тот первоапрельской розыгрыш? – спросил Тиммонс. – Совершенно невероятный. Вы придумали.

Домброзио вспомнил.

– Вы придумали все эти коровьи костюмы, – сказал Вепп, – и этот новый пластик, как он называется?

– Полиэтилен, – подсказал Домброзио, – на самом деле это затвердевший воск. Невероятно длинная молекула углерода.

– Никогда этого не забуду, – сказал Вепп, – это была самая смешная шутка за всю мою жизнь. И все попались, мы обманули целый город!

– Да, вышло неплохо, – согласился Уортон.

Нарядившись в костюмы коров, которые Домброзио изготовил в мастерской «Лауш Компани», члены правления клуба смешались со стадом на ранчо Фэйрчайлда. Они позволили загнать себя в доильный амбар, а затем, когда пришли дояры, стали с ними спорить. Это было весело и безобидно, и они отправились на следующее ранчо. А потом пошли в город и даже выходили на шоссе тормозить машины. Костюмы вышли невероятно детализированными. Одна из лучших работ Домброзио. Один из костюмов хранился в подвале Донки-холла, в постоянной исторической экспозиции.

– Слушайте, Уолтер, – сказал Вепп, – мне тут пришла в голову одна идея; она не имеет никакого отношения к клубу, но она по вашей части. Вы же знаете, что перепела летают стаями, штук по двадцать-тридцать? И если попасть дробью в самую серединку, убьешь штук пять, а остальные разлетятся.

– Перепела в это время года очень жирные, – заметил Тиммонс.

– Так или иначе, – продолжил Вепп, – может, вы бы сделали для меня что-то вроде электрической ловушки? Пучок проводов, который бил бы током всю стаю, но не сжигал бы тушки. Какой-нибудь провод высокого сопротивления. Вам, с вашими способностями, это раз плюнуть.

– Нельзя заставлять Уолтера этим заниматься, – возразил учитель, – у него и без того достаточно проблем. А охотиться таким образом незаконно.

– Ничего подобного, – сказал Вепп, – и что вы имеете в виду под «этим»? Уолт не меньше других любит жирных перепелок на завтрак.

Он рассмеялся, обнажив золотые коронки.

– С меня достаточно проблем с законом, – ответил Домброзио, – только огромного штрафа за незаконную охоту не хватало. Я даже не уверен, что сейчас сезон.

– На своей территории всегда можно стрелять перепелов, – пояснил Вепп, – в любое время года. Для защиты урожая. Они ведь едят зерно и все такое. И даже овощи. Как вороны и сойки.

– Я мог бы это сделать, – сказал Домброзио. – Но не очень хочу. Мне такое неинтересно.

Все четверо помолчали.

– Трудно придумать, чем бы заняться, – наконец сказал Вепп.

– Мы могли бы пойти понаблюдать за птицами, – сказал Тиммонс и кивнул на учителя, – вместе с четвертым классом.

– Пособираем камни, – поддержал Вепп, – может, найдем какие-нибудь редкие окаменелости, или наконечники стрел, или другое индейское барахло.

Он ухмыльнулся, но Уортон ничего не сказал. Он смотрел в пространство, как будто ничего не слыша.

– Как ваша коллекция наконечников? – с нажимом спросил Вепп.

– Отлично.

– А камней?

Уортон только кивнул.

– А что с коллекцией крышек от молочных бутылок?

– Мне кажется, он ее забросил, – сказал Тиммонс.

– Но это очень важно, – запротестовал Вепп, – в крышечках от молока вся история Калифорнии. Вы только посмотрите, сколько вокруг молочных ферм!

– Индейских, – хихикнул Тиммонс, – парных.

Он руками изобразил очертания женской груди.

– Давайте соберем коллекцию. Набьем чучела и поставим под стекло. Четвертый класс умрет. – Они с Веппом рассмеялись, и Уолт Домброзио тоже невольно улыбнулся.

– Слушайте, – сказал Домброзио, – Уортон. Помните эти индейские шила, которые у вас есть? Знаете, что я о них думаю?

Вепп и Тиммонс рассмеялись, предчувствуя шутку.

– Как вообще индейцы вымерли, если у их мужиков были такие приборы?

– Окаменевшие приборы, – развеселился Тиммонс, – они же дюймов по десять длиной. Настоящие мужчины, что тут скажешь.

Уортон ничего не ответил. Через некоторое время Тиммонс и Вепп устали его дразнить. Встреча успехом не увенчалась: они не смогли убедить Домброзио участвовать в празднике, поэтому не было смысла продолжать.

– Пойду вниз, посмотрю слайды про инфекции. – Тиммонс встал. – Джек, вы со мной?

Они с Веппом ушли, оставив Домброзио наедине с учителем.

Вскоре Уортон сказал:

– Это очень плохо.

– Что плохо? – Домброзио стало немного стыдно за свои шутки. После ухода Веппа и Тиммонса они перестали казаться такими уж смешными.

– Вы очень творческий человек. Мне кажется, вы способны на большее, чем ловушки для перепелов.

– Ну, вы любите природу, – сказал Домброзио, – вы исследователь, ученый. Вы должны понять его точку зрения. В охоте нет ничего плохого, вы же едите баранину и говядину без всяких угрызений совести.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.