Дмитрий Буря
Бусинки

1

Колян – парень кипешной, постоянно какую-то движуху устраивает. В тот день прибежал ко мне с утра пораньше, глаза горят. Я-то знаю, что это дурной знак, но каждый раз покупаюсь.

Коляныч кричит с порога:

– Есть тема, братуха, бабла поднимем – немерено! Надо в Заповедник по-быстрому бежать, пока тему никто особо не сечёт. А то набегут пацаны – станет как в электричке в час пик. Арти… ахрих… африкаты… Короче, забыл название, камни такие. За них профессура отваливает по куску зелени за один камушек, сечёшь тему? А камней там этих дохренища! У меня тут один яйцеголовый нарисовался, мы с ним тему перетёрли, он даже подъёмные выделил – две штуки с мёртвыми американскими президентами на обложке. Обещает купить все камушки, какие мы с тобой принесём. Собирайся, брателло! Такой фарт раз в жизни бывает!

Не знаю, как и почему, но поверил я Коляну. Тем более, он мне штуку долларов сразу отдал. По чесноку, значит, поделился. Ну а солдату собраться – только подпоясаться. Влез в штормовку и сапоги, взял курева с запасом, пару банок консервов, респиратор, бутылку водки на двоих, пару полторашек воды, складной нож – да и двинули мы с корешем в Заповедник. Благо рядом.

Почему «Заповедник» называется? Так это он и есть. «Государственный заповедник – уникальная радиационная особо охраняемая природная территория, созданная на изъятых из хозяйственного использования землях в пределах Восточного радиоактивного следа для изучения процессов миграции радионуклидов в природных системах». Я наизусть это вызубрил, хотел на работу туда устроиться, на опытную научную станцию. Водителем. Не взяли.

По периметру всего этого дела большие белые щиты стоят с красной надписью «Заповедник. Опасно. Радиация», и знак радиационной опасности рядом по трафарету набит. Трудно не заметить.

Короче, обошли мы блокпосты и минные поля, пролезли под колючкой. Ну и вляпались в болото. Коляныч сапоги там оставил, а я – мешок свой с водкой, консервами и запасом курева. Выползли на берег – грязные, мокрые, зубами стучим. Даже материться сил нету. Кое-как развели костёр, сидим – сохнем.

Слово за слово, я и говорю:

– Эх, лучше бы по девкам пошли, чем в жиже болотной купаться…

А Колян, он слегка озабоченный этим делом, тут же подхватил:

– Угу, приголубил бы любую, лишь бы всё нужное на месте оказалось.

И тут мечта наша исполнилась.

Бойся желаний – ибо исполняются. Сейчас-то я точно это знаю, а тогда просто сидел, рот раскрыв. Кусты зашумели, и к нам на прогалину выходит она.

Росту в ней – метр с кепкой, живого весу 40 кило, и рюкзак килограммов на 100. Не вру – вот ей-богу. Как она это свой рюкзачище тащила, ума не приложу. Я бы сдох.

Ну сидим мы с Колянычем, значит, у костра. Грязные как черти, Колян в одних носках вообще.

Смотрим на это явление.

А она светлыми волосами тряхнула, подходит, руку протягивает:

– Анна.

Колян дышать перестал. А я собрался с силами и строго так:

– Чё надо?

А она уже рюкзак свой сбросила, у костра уселась, достала какую-то консерву без этикетки, ложку и принялась жевать, одновременно рассказывая:

– Я хочу собаку. Слышала, здесь собак много беспризорных, хочу одну приручить. И себе взять. Назову Вайфаем.

Я немного в себя пришёл, говорю:

– Нету здесь собак, Аня, одни альфа-псы. Только они не собаки вовсе. От слова «совсем».

Ну и она, ложку облизывая, отвечает:

– Да, ага, точно – альфа-собака. Такую хочу.

В общем, дальше уже туман, мы на неё смотрим, как два кролика на удава, а она щебечет без умолку. И голос такой нежный, приятный, убаюкивает, лишает воли напрочь. Неопытные ещё были, не насторожило ничего. И как-то так вышло, что мы решили дальше в Заповедник идти уже все вместе, втроём. Анюта, как оказалось, тут уже не в первый раз, поэтому она стала нашим проводником и лидером.

– Бусинки, за мной! – скомандовала Аня, и мы двинули в путь. Колян взялся нести её портфель, ну то есть, рюкзак. Думаю, это его и доконало в итоге.

2

Нас она называла «бусинки». Тогда ещё не знал, откуда такое название, казалось даже приятным.

Ночь, темно, лес, под ногами хрен знает что вперемешку с хрен знает чем, а Анна прёт вперед как бронепоезд и говорит непрерывно. На лбу у неё фонарик горит, что еще больше добавляет сходства с локомотивом. Мы-то свои фонари в болоте утопили, вместе с водкой и тушёнкой. Колян сзади пыхтит, рюкзак Анин тащит, говорить уже не может.

А я иду и думаю, вот на хрена? На хрена я сюда поперся? Сидел бы дома, в тепле, пивка бы взял из холодильника, игруху какую на компе запустил. Кайф!

Когда Аня в третий раз сказала «А сейчас сориентируемся по карте», я понял, что мы заблудились. Телефоны наши с Коляном нахлебались болотной воды, не работают. Компас мы, конечно, не взяли. А зачем? В телефоне же есть карты и навигатор. И вот стоим посреди леса, темно так, что вытянутой руки своей не видно. Да ещё звуки нехорошие со всех сторон, я такое только в фильмах ужасов слышал.

– Идти ночью было плохой идеей, – говорит Анна. «Да неужели?» – думаю, но вслух ничего не сказал. Анюта продолжает:

– Главное, чтоб нас никто не заметил. Надо спрятаться и переждать до утра.

Из ближайших кустов чавканье, как будто там кого-то доедают уже.

Уселись, значит, где стояли. Коляныч просто упал и хрипит. И тут из кустов выходит альфа. Аня как раз своим фонарем светила на те заросли, и та тварь эффектно так выпрыгнула. Глаза горят красным, с морды кровь капает. Клыки – с ладонь, не вру. Страшная – жуть! Ну и хрипит в такт с Коляном, прямо один-в-один. Я только про мамку свою успел подумать, что одна она останется на свете. Батю-то в шахте завалило. И даже мысли не было бежать. Куда убежишь? Попрощался с жизнью, одним словом. И время как будто замедлилось.

И тут Анна как завопит:

– Собачка! Собачка!

И к этой твари мутантской буквально прыгнула.

Вот только рядом сидела – хлоп! – и уже гладит альфа-псину по пышному хвосту.

Я ору:

– Назад! Ты что творишь?! Она порвёт тебя сейчас!

На что Аня спокойно так отвечает:

– Не, с этого конца они не кусаются.

Ну и дальше – опять как в тумане. Анюта скормила этой твари остатки консервов своих, болтая без умолку:

– Как же тебя назвать? Вайфаем хотела, но ты же «она». Тебе другое имя нужно. Может быть, Брунгильда?

А тварь эта, тоже голосом Аниным зачарованная, только что не повизгивает от счастья. Прям как нормальная собака домашняя. Анна ей команды разные подает – «сидеть», «умри», «к ноге» – а эта адская тварь всё выполняет. Вот тогда бы мне второй раз насторожиться.

И тут Коляныч голос подаёт:

– Там из жратвы ничё не осталось?

3

– Кушать хотите, бусинки? – защебетала Анюта.

Три пары челюстей синхронно лязгнули. Альфа, даром что все консервы сожрала, тоже слюни распустила наравне с голодными. Псина эта получила от Ани кличку «Носяпура», я таких странных кличек отродясь не слыхал. Но кличка была чистой условностью. Анна звала зверюгу «Пузик», «Носик» и «Бусинка» безо всякой системы. Стало нас – бусинок – трое.

– В рюкзаке моем надо поискать? – в своей непередаваемой манере «мыслей-в-слух» сама себя спросила Аня: – Была же еда, да? Колбаска? И батон? Или нет?

И вот картина: рассвет, лес, и мы с Коляном потрошим рюкзак Анюты. Сначала, по неопытности, просто доставали вещи сверху по одной. Потом я смекнул, что рюкзак проще вывернуть целиком на землю, так быстрее будет.

В 100-килограммовом рюкзаке хрупкой девушки Ани обнаружилось:

– Три полена берёзовых;

– Топор;

– Лопата штыковая со сломанным наполовину черенком;

– 2 канистры металлических 20-литровых, в одной – бензин АИ-76, в другой – дизельное топливо;

– Банка пятилитровая стеклянная с мутной белесоватой жидкостью, которую Анна вслух идентифицировала как самогон;

– Здоровенная железяка непонятного назначения, которую девушка назвала «прибором для починки ветрогенератора»;

– Куча какого-то непонятного мусора, который и в руки взять страшно;

– Розовые резиновые женские сапоги, украшенные рисунком из белых ромашек, 35 размер;

– Разнокалиберные патроны россыпью, от 9-мм калибра для пистолета Макарова до 13-мм для снайперки Barrett M82;

– Несколько разноцветных булыжников, в которых Колян немедленно опознал африкаты;

– Моток синей изоленты;

– Две боевые гранаты Ф1, почему-то без запалов.

При виде гранат Анна радостно пискнула:

– Ах, вот вы где! – И сунула гранаты в карманы своей штормовки.

Еды и воды в рюкзаке не было. Как и курева. А уши без курева уже начали пухнуть. На наш естественный вопрос «На хрена, Анюта, тебе весь этот хлам?», она ответила загадочно:

– Надо.

Иногда, очень-очень редко, она могла быть немногословной.

От резиновых розовых сапожек Колян отрезал носовую часть и смог их натянуть на свои лапы 44 размера, разрезав ещё вдоль и обмотав поверх изолентой. Хоть какая-то обувка.

– Аня, скажи честно, на кой чёрт тебе 5 литров самогона? – очень меня терзал этот вопрос.

И она рассказала, что когда, бывает, убьет человек 15 подряд, то такая тоска на неё находит, вот прям депрессия. И одно спасение – выпить пару бутылок водки или литр самогона. А лучше – того и другого. И это было сказано таким милым голосом, как будто птичка райская прощебетала.

Райская птичка, которая убивает по 15 человек за раз.

А потом запивает это самогоном.

И опять меня ничего не насторожило.

Голос. Голос завораживал и баюкал.

Подавлял волю.

4

Следующие несколько часов мы пытались запихнуть обратно весь хлам в рюкзак Ани. Это оказалось попросту невозможным, непонятно было, как столько барахла помещалось в нём раньше.

– Правильно говорить «хабар», – наставляла нас Анна во время этого сложного процесса. – Это не хлам, а очень нужные мне вещи. Или нет? Нет, нужные, всё-таки? Наверно, да?

Милая особенность девушки – говорить вопросительными фразами, не предполагавшими никаких ответов, – потихоньку сводила с ума. В рюкзак поместилось ровно половина от того, что было в нём раньше. Коляныч предложил выкинуть дрова, одну канистру, лопату и непонятную железную бандуру к хренам собачьим.

Анна была непреклонна:

– Бусинки, это всё нужно мне, вы уж постарайтесь, всё сложите обратно. А то мой внутренний хомяк негодует.

Так мы впервые узнали, что в душе девушки живёт хомяк. И опять я не обратил на это никакого внимания.

К середине дня мы кое-как распихали весь хабар по двум рюкзакам – Аниному и Коляныча, а железную байду Колян поклялся нести в руках. К счастью, мой рюкзак утоп в болоте ещё в первый день эпопеи, но теперь мне пришлось тащить изрядно потяжелевший рюкзак Коли. Анюта двигалась налегке, Носяпура не отходила от неё ни на шаг. Мы не спали всю ночь. Хотелось жрать и курить. Мучила жажда. Мы были готовы к новым подвигам.

– А теперь сверимся с картой, – задумчиво сказала Анна, доставая из кармана сложенный в несколько раз листок. – Главное, понять, где тут у нас север. Или нет?

Я заглянул через плечо девушки, и карта мне не понравилась. В правом нижнем углу была обозначена деревня с названием «Прохоровка». С таким именем деревень полно в России. Но на территории Заповедника деревни с таким названием нет, зуб даю.

– Аня, – начал я осторожно, – ты уверена, что это правильная карта? Откуда она у тебя?

– Нашла на хуторе, – защебетала девушка. – Тут хутор есть ничейный, пустой совсем, там много чего полезного. Самогонный аппарат есть и гитара. Я туда часто хожу, у меня там хранилище для хабара. Я карту там нашла, на подоконнике. Или нет. Может быть, на столе? На столе, наверно. Или, всё же, на подоконнике? И самогон мой оттуда, я сама его сварила. А давайте я вам покажу мой хутор. Он рядом совсем. Или не рядом? Не пойму никак, куда идти нужно. Бусинки, куда нам идти теперь, подскажите, а?

– Мы сможем твой хабар там сбросить и не таскать больше? – задал самый главный вопрос Колян.

– Конечно! Там у меня ящики железные. Три. Или четыре? Всё-таки три, наверно. Три ящика, я по разным ящикам разные вещи сортирую, чтобы легко потом найти нужное. Это же так удобно, когда всё рассортировано, да? Или нет? Нет, удобно, точно?

И тут Коляныч проявил чудеса сообразительности, смекалки и логики. В последний раз, к сожалению.

Он достал банку самогона, сковырнул крышку и подозвал альфу:

– Эй ты, псина! Как там тебя, забыл даже. Иди сюда.

– Носяпура, – пискнула Анна.

– Да без разницы вообще, – ответил Колян. – На, нюхай самогон. След! Ищи след!

Альфа потянулась к банке, принюхалась, несколько раз чихнула, зарычала и ломанулась в кусты.

Мы, подхватив рюкзаки, кинулись за ней.

5

Альфа-собака, если кто не в курсе, – это не собака вовсе. Отчего такое название к ней прилепилось, совершенно непонятно. Больше всего она напоминает адское чудовище из ночных кошмаров. Слышал я и такое, что вроде как от волков они произошли в результате мутаций, но я не верю. На волков они вообще не похожи. Разве что хвостом. Тварь опасная даже для вооружённого бойца в бронежилете, опасная особенно в стае. А по одной они и не ходят обычно. Бегают альфы быстро и практически бесшумно.

Не удивительно, что альфа-псину, приручённую Анютой, мы потеряли в зарослях. Непросто двигаться по лесу, когда у тебя за спиной рюкзак в полцентнера весом. А уж бежать с таким грузом по пересечённой местности – это возможно минуты три. Ну пять, от силы.

Анна бодрым галопом ещё неслась по поляне вслед за убежавшей Носяпурой, а мы с Коляном уже едва дышали. Глаза заволокло кровавой плёнкой, в лёгких булькало недобро, ноги подворачивались.

А потом Коляныч упал на колени и схватился за голову:

– Башка… башка! – взвыл он, раскачиваясь из стороны в сторону.

Мне тоже было нехорошо. Как будто оказался глубоко под водой, мир вокруг меня смазался, потерял границы и очертания.

Тут бы мы и сдохли с Коляном.

Если бы не Анна.

Почуяв неладное, она вернулась к нам, покрутилась в разные стороны, пытаясь понять, откуда беда надвигается, и выхватила нож. Нож был чёрный, красивый, опасный.

– Я знаю, что это, – сказала Анна, – держитесь, бусинки!

А за что держаться, когда перед глазами уже кровавые круги, а в голове бубнит чужой голос? Неразборчиво так бубнит, слова непонятны, но подавляет волю не хуже Анютиного щебета. И мир теряет реальность, превращаясь в серую кисельную мглу.

Уже падая, я увидел, как на поляну вышел этот тип. Навроде как мужик лысый, в одних штанах, голый по пояс. Так показалось поначалу. Шёл вразвалочку, неспешно. И прямо к нам. И кожа у него такая красная, как будто его в кипяток макнули по пояс вниз головой. Анна в несколько прыжков оказалась перед ним и ударила его ножом в грудь. Тип взвыл, а бубнящий голос в моей голове утих.

– Ну давай, кто кого? – звонко и весело закричала Анна, полосуя лысого чёрным клинком. Кровища во все стороны. Я упал лицом в траву и окончания схватки не видел.

Гул в голове стих окончательно, мир обрёл границы. Я попытался сесть, получилось так себе. Анна, вытирая нож о штанину, села рядом.

– Мозгоклюй, – ответила девушка на незаданный мной вопрос. – Мутант. Опасный. Очень опасный.

– Чего ты на него с ножом прыгнула, раз он такой опасный? Он ростом и в ширину – как две тебя.

– Так я мозгоклюев всегда ножом убиваю, – прощебетала Анюта. – Ножом удобнее, и патроны экономятся. Патроны же на деревьях не растут, да? Не растут. Точно не растут. Их надо экономить.

– Дай ножик посмотреть, – я протянул руку.

Нож у Ани был удивительный. Полностью чёрный, клинок почти прямой, более всего похожий на самурайский меч. Хотя я самурайские мечи видел только в кино, поэтому имел о них понятия довольно приблизительные. Но нож был похож – не размером, а именно формой лезвия. Односторонняя заточка. Прямо на клинке выбиты буквы и цифры «КМ 2000», а чуть ниже – «А 0699» и клеймо с белочкой. Надпись – MADE IN GERMANY – поперёк лезвия у рукояти. На обратной стороне клинка загадочное – «N695-HRC 57». Весь нож сантиметров 30, из них клинок – все 20. Серьёзное оружие, профессиональное. Не то что наши с Коляном хлеборезы.

– Откуда у тебя такое? – спросил я, возвращая нож.

– Точно не знаю, – ловко упаковывая клинок в чёрные ножны, ответила Анна, – как-то сам собой однажды у меня в руке появился откуда ни возьмись. Подобрала где-то, наверно? С ножом я чувствую себя гораздо лучше.

Я промолчал. Дело не в ноже – я или Колян даже с таким крутым клинком ничего бы не смогли против того мозгоклюя. Лежали бы сейчас два трупа на полянке на радость окрестной голодной живности. Оружием была сама эта хрупкая светловолосая девушка, вся штормовка которой была заляпана кровью монстра. Эта мысль меня слегка пугала.

Особенно настораживало то, что Анна не выглядела испуганной или злой, как будто она не мутанта только что ножом убила, а в булочную за хлебом сходила. Полная безмятежность и в голосе, и в лице. Это было странно и непривычно. Мне было страшно – только что мы чуть не склеили ласты. А девушке страшно не было. Ну или внешне это никак не проявляла.

– Кушать хочется, а кушать нечего. Я думаю о вкусной колбаске… м… м… или куске ветчины, – прощебетала Анюта. – У меня, вроде бы, осталась еда на моём хуторе. Или нет? Осталась, наверно. Пойдёмте, бусинки?

Я с трудом поднялся. Колян лежал неподвижно с закрытыми глазами, лишь шумное дыхание говорило о том, что он ещё жив.

– Алё, пехота, подъём! Вставай, бродяга, трибунал проспишь! – я пнул слегка носком сапога неподвижное тело. Без результата.

– Я понесу рюкзаки, а ты понесёшь своего брата, так ведь? – утвердительно спросила Анна, нацепляя сразу оба рюкзака на свои хрупкие плечи.

– Не брат он мне, – пробормотал я, пытаясь поднять Коляна.

– Хм… он тебя называл братаном, вот я и подумала… А где же собачка моя? Где моя Бусинка? – беспокойно оглянулась девушка. – На хуторе нас ждёт, наверно? Ждёт? Или нет? Ждёт, конечно, да? Идёмте же скорее!

Через пару часов стало понятно, что мы заблудились напрочь. Один раз во время этих блужданий даже вышли обратно на поляну с мёртвым мозгоклюем.

Коляныч пришёл в себя, но боеспособной единицей больше не был. Плёлся еле-еле, часто падал. Рюкзак нести не мог. И не разговаривал, лишь мотал головой да мычал что-то. Было видно, что ему очень хреново.

Стемнело.

И тут мы услышали звук.

Альфа выла. Как будто сирена гражданской обороны, только с характерными волчьими завываниями и переходом в инфразвук время от времени.

– Носяпура! – радостно взвизгнула Анна.

«А вот не факт», – подумал я.

И мы пошли на звук. Всё равно других вариантов не было.

6

– Ой, мама! – шёпотом сказала Аня. – Прячемся! Прячемся!

Нам с Коляном два раза повторять не нужно. Встреча с мозгоклюем ясно показала, что мы с ним в местной флоре и фауне не разбираемся абсолютно. И даже осознать опасность не в состоянии. Поэтому мы просто упали на брюхо и затаились. Рюкзак я скинул, чтоб, если что, удобнее было драпать.

Анна залегла чуть впереди, высматривала сквозь заросли полыни что-то невидимое нам. Длилось это бесконечно долго.

Я не выдержал, подполз к ней поближе и просипел:

– Чего там?

– Там бусинки.

Тут у меня ум зашёл за разум. Бусинки? Какие такие бусинки? А мы тогда кто? Любопытство толкало меня, я чуть приподнялся, пытаясь разглядеть, что там за бусинки такие.

Лес заканчивался внезапно, как обрезанный гигантским ножом зелёный кусок ткани. Перед нами было открытое серое пространство. То ли бывшее колхозное поле, заросшее сорняками, то ли пустырь. В сумерках видно было плоховато, а объекты интереса находились далеко. Тут бы пригодился бинокль, но бинокля не было.

Эти твари смотрелись инородно среди травы и мелких кустиков. Четыре розово-серых шара на негнущихся конечностях. Поменьше лошади, но побольше альфа-собаки. Двигались они странно, рывками. Они как бы хаотически кружились на одном месте. Возможно, они издавали какие-то звуки, но на таком расстоянии слышно не было.

– Это что ещё за хрень? – прошептал я, не надеясь особо на ответ.

– Бусинки, – свистящим шёпотом ответила Анна.

– Какие, к чертям собачьим, бусинки?

– Обыкновенные. Мутанты. Свиньи мутировавшие. Тут раньше свиноферма была, давно, до аварии, вот они и мутировали. Я их бусинками называю за внешность, они такие круглые, обаятельные. Жаль, что их приручить нельзя, я бы взяла себе такую свинку. Или даже двух. Поселила бы их на своём хуторе, они бы там жили, да? У меня там и сарай есть подходящий. А я бы к ним приходила, чтобы подумать, около них должно очень хорошо думаться, ведь так? Конечно, так.

Вот что хотите со мной делайте, но на свиней они не были похожи. Что я, свиней не видал? Может быть, только цветом шкуры слегка. А морды у них были просто жуткие. Пугающе плоские, с огромными глазами. Было сразу понятно, что они не травоядные ни одной минуты.

– Чё-то нет желания с ними близко знакомиться, – я опустил голову, опасаясь, что меня заметят.

– У них шкура очень толстая, из пистолета даже не пробить. А пистолета и нету. И гранаты на них тратить жалко, две последние у меня остались, – задумчиво пробормотала девушка.

В моей голове пронеслось: «Свиней. Гранатами. Мать моя, роди меня обратно». Мне в который раз за этот день остро захотелось домой. Ну его на фиг – этот Заповедник с его чудесами. К лешему все большие деньги за эти африкаты. Лучше быть живым. Домой хочу, домой.

Позади завозился Коляныч. И тут только я заметил, что тишина вокруг абсолютная. Ни звука. Такая тишь, что слышно, как кровь пульсирует в висках. Завываний альфы тоже не было слышно, хотя до этого псина выла без остановки.

– Валим на хрен? – тихо спросил я у Ани.

– Я вижу хутор, – прошептала она. – Только обходить придётся, прямо нам теперь дороги нет. Главное – снова не заблудиться, так ведь? Нужно какие-то ориентиры запомнить, или нет? И Пузик мой молчит, Носяпурка моя.

– Эти твари далеко видят?

– Не очень. Я думаю, они на звук больше реагируют, хотя я точно не знаю, – ответила девушка.

– Тогда план такой: сейчас уходим влево по кромке леса на километр, а потом поворачиваем в сторону твоего хутора. В лес не углубляемся. Очень надеюсь, что никого больше не встретим. Чё-то мне хватило уже. Может, рюкзаки тут бросим? Для скорости. А завтра вернёмся.

– Да ты что? Хабар не брошу! Мой внутренний хомяк негодует. Как тебе такое в голову пришло? – от возмущения Анна забыла о шёпоте.

– Ну хорошо-хорошо, – я решил не нагнетать. – Погнали?

7

К хутору мы выбрались уже в полной темноте. Дом, сарай, колодец – вот, собственно, и всё. Чуть поодаль дощатая будка сельского сортира. Вокруг покосившийся деревянный забор, некоторые секции которого упали и заросли травой. На неприступную крепость это не было похоже. Посреди двора, выхваченная из полной черноты светом фонарика, сидела альфа.

– Носапурка! – бросилась к ней Анна. – Да ты мой славный носик, да ты моя умничка, да ты мой пузик!

Ну и так далее. Тьфу! Я понимаю, была бы карманная собачка, болонка там или ещё какая. Тогда понять ещё можно. А тут сидит, оскалив огромные клыки, тварь из самого ада. Правда, эта зверюга вывела нас из леса. Как только мы отошли от мутантов-свиней, она снова принялась выть, и мы вышли точно на хутор только по звуку. Потому что не видно было уже ни хрена.

Коляныч сразу двинул в дом и упал на первую попавшуюся кровать. Панцирную, с матрасом, видавшим лучшую жизнь. Я же остался с Анной во дворе, хотя спать хотелось адски.

Девушка, на правах хозяйки, развила бурную деятельность: набрала ведро воды в колодце, натаскала дров к печке, заправила соляркой и запустила дизельный генератор, стоявший у сарая. Вспыхнули лампочки во дворе и в доме. Анна всё это проделывала легко, играючи, не напрягаясь. Видно было, что дело привычное. Надо было, конечно, предложить ей помощь по хозяйству, но сил не было. Я засыпал, сидя на ступеньках крыльца, а Аня носилась мимо меня то с ведром воды, то с охапкой дров. И непрерывно говорила:

– Вот он мой хутор. Нравится? Тут уютно у меня. И безопасно, мутанты сюда не лезут. И Носапурка нас теперь защищать будет. А ты первый раз в Заповеднике, да? Откуда ты знаешь про альфа-собак? Они же за периметром не водятся. Или водятся? Нет же, они только здесь. Мутанты наружу выйти не могут, там вокруг колючая проволока и минные поля. И блокпосты с солдатами. Откуда ты узнал?

– Это целая история, – я зевнул так, что аж хрустнуло что-то около уха. – В двух словах если: есть американский благотворительный фонд – Clean Sky Fund. «Чистое небо», если по-нашему. Они собрали туеву хучу пожертвований на спасение собак из этого Заповедника. Прикинь, американцам есть дело до этих беспризорных псин. Решили их лечить, вакцинировать, стерилизовать и вывозить в Америку для устройства в семьи. Ну и приехали они сюда. Волонтеры. По-русски – ни в зуб ногой. Наняли местных, кого проводником, кого переводчиком. А я у них шофером был, платили хорошо. Костюм выдали специальный против радиации, респиратор там особо хитрый, очки, сапоги, перчатки. Все дела. Короче, подготовленные ребята. Хотя, какие там ребята, сплошь бабы. Миль пардон, женщины. Загрузились в микроавтобус, поехали за собачками. Спасать, значит. По их расчётам, в Заповеднике примерно тысяча собак живёт. Проект был рассчитан на 3 года, так что я удачно попал. Работу тут у нас найти непросто, да ещё с такой оплатой. Ну проехали блокпост, пропуска-разрешения у них были чуть ли не из администрации президента. Нашего президента. Хотя, хрен их знает, может и от американского президента тоже. В общем, проехали без проблем. А дальше началось… Они с собой специального американского собачьего корма привезли в таких больших бумажных мешках, половина машины ими было заставлено. Твари, видать, учуяли. Отъехали мы от блокпоста метров триста, не больше. И тут на дорогу выскакивают альфы. Я тогда не знал, конечно. Стая с одной стороны, стая – с другой. С двух сторон нас зажали. Бабы, пардон, женщины визжат, твари воют и бросаются прямо на микроавтобус. Одна такая, типа Носяпуры твоей, левое зеркало откусила в прыжке. Я по тормозам, конечно, развернулся на месте, как в кино. Сам не знал, что так умею. Ручник дернул, руль влево до упора, и газ в пол. Ну а с блокпоста нас солдаты прикрыли огнем из пулемётов и калашей. Полегло там нечисти, вся дорога была кровью залита и трупами завалена. Шлагбаум я снёс, а потом долбанул микроавтобус о будку, где проверку документов проходили. С перепугу. Вояки вызвали вертолет, и дамочек эвакуировали в город. Пока вертолет ждали, я это всё и узнал. Про альфа-собак. Солдаты божились, что раньше эти твари так близко к блокпосту не показывались. Тогда-то я поверил, что это случайные две стаи на окраине Заповедника. А сейчас думаю, наврали мне. Специально это всё сделали, чтоб американцев напугать. Пустили нас без конвоя прямо к мутантам в лапы. Может, чем чёрт не шутит, даже прикармливали этих альф, знали ведь заранее, через какой блокпост мы поедем, маршрут был за месяц согласован. Короче, американцы проект «Собаки Заповедника», так он назывался, свернули. Ну и понятно, что я остался без работы, а зарплату за прежние дни удержали на ремонт разбитой машины.

– Так ты водитель? – обрадовалась Анна. – У меня тут машина есть неисправная. «Буханочка». За домом стоит, может, посмотришь? Можно её починить? Или нет? У меня инструменты есть разные. И запчасти.

– Завтра, всё завтра. Засыпаю, сил нет.

– Конечно-конечно, ложись спать. Там диван есть. А я пока самогонный аппарат запущу, к утру нам свеженького сварит. И хабар разложу по ящикам, меня это вот прямо успокаивает – хабар сортировать. Там на столе колбаска лежит и батон хлеба, если ты голодный. У меня ещё есть, так что это всё тебе.

– Ага, пожую. А курева нету?

– Нет. Я не курю. И всем не советую, вредная это привычка, для здоровья опасная. Опасная же, да? Опасная, точно. Я даже передачу специальную смотрела по телевизору. Очень опасная.

Когда девушка, которая убивает мутантов ножом и обнимается с тварью из ночных кошмаров, говорит, что курить – опасная привычка, это выглядит несколько странно. Мы могли только за сегодняшний день сдохнуть несколько раз. Курение если и убивает, то не так быстро, как мутанты. Так что тут вопрос спорный, что опаснее – сигареты или Носяпура.

8

Утро не было добрым.

– Братуха, проснись, беда! – Коляныч тряс меня, прогоняя сон.

Осколки сновидений и реальность перепутались, я вообще плохо понимал, где я и что происходит. Но потом страшная догадка упала как чугунная плита внутри живота, вызвав смертную тоску:

– Аня? Жива?

Колян ухмыльнулся зловеще:

– Хех! Ты совсем дурак? Она и есть наша беда. Каюк нам, брателло.

Я ничего не мог понять. Аня – беда? Почему? Она нам жизнь спасла, а после приютила, накормила, спать уложила. В чем проблема, вообще? Что происходит?

Похоже, я сказал это вслух.

– Ты не понял до сих пор? Ну нельзя быть таким тугим, братуха. Всё перед твоими глазами было, весь расклад. Ну?

– Загну! Чего я не понял? Про чего?

Коляныч умом тронулся, определенно, я это сразу смекнул. От пережитого ужаса крыша у кореша прохудилась. Я читал, что такое бывает. Как говорится, Колин поезд тронулся, а кукуха осталась на перроне.

– Она не человек, – продолжал трясти меня за плечо Колян.

– Кто «не человек»? Аня?

– Ну наконец-то! Допенькал? Дошло до тебя?

– Да с чего вдруг?

– Ты вокруг посмотри, – кореш ткнул рукой в полку на стене. На полке в ряд стояло несколько трехлитровых банок, частично заполненных разнокалиберными патронами. На банках были аккуратные белые наклейки, подписанные округлым девичьим почерком: «Для важных случаев», «На чёрный день» и «Для гостей».

– Ну и чё? Мой батя тоже всё хранил аккуратно и подписывал. Я, когда его гараж разбирал перед продажей, видел и не такое. Это ничего не доказывает. Тем более, она сама говорила, что любит всё сортировать и раскладывать.

– Не убеждает? Ладно. Ты сколько раз вчера ходил отлить? Поссать, то есть.

– Не считал. И чё?

– А она – ни разу!

– Колян, ты озабоченный. Ты знаешь это? Ты чё, следил, сколько раз она отлить ходит?

– Краем глаза. Сразу странное заметил, потому ждал, когда она отойдет от нас, чтобы припудрить носик. Ни разу не отошла. За сутки ни разу!

Так и сказал «припудрить носик». И я знаю, откуда Коляныч этого набрался. И что за ученый ему денег дал и снарядил нас за африкатами. Может быть, я не самый сообразительный в деревне паренёк, но тут каждый сложил бы два и два. Дачники. Рядом с нашей деревней – дачный посёлок Академии наук. Нет там уже никаких академиков, не склонны они к сельскому хозяйству и возне с навозом, попродавали свои дачи давным-давно работягам из города. Кроме одного. Эммануил Альфредович. Вот скажите мне, могут так звать русского учёного? И фамилия у него Миллер. Большое светило науки, тем не менее. Я с ним познакомился, когда Коляныч меня запряг баню академику строить на дачном участке. Чё-бы не построить, тем более, что академик платил хорошо. То ли цены деньгам не знал, то ли просто не жадный. Или из-за дочки своей.

Он с собой из города дочь привозил на свежий воздух каждое лето. Студентка чего-то там филологического или типа того, я не вникал. Ни кожи, ни рожи. Когда шла по улице – страшно смотреть было, казалось, что сейчас ветром унесёт. Или переломится сразу в трех местах и помрёт от этого. Бледная, тощая, очки со стёклами в палец толщиной, говорит еле слышно. Не знаю, чего Колян в ней нашел, но втюрился кореш крепко, по самые гланды. Любовь-морковь и прочие сопли в сахаре. За ручку ходили. Как пионеры, ей-богу. Вот от неё Коляныч и перенял это выражение. Изольда, имечко под стать папашиному, так и говорила: «Ах, мне нужно отлучиться в дамскую комнату, чтобы припудрить носик».

– Маньяк ты, Колян. Сексуальный. Тебя надо электричеством лечить.

– Ты сортир тутошний видел? – не унимался Коляныч.

– Ходил среди ночи, но не разглядывал. И чё там?

– А ты при свете дня посмотри. Там нет выгребной ямы. Будка просто стоит на земле, в отхожую дыру трава растет. Говорю тебе, туда никто ни разу не гадил никогда. Понимаешь? Не человек она, не человек!

– А кто? – тупо спросил я, не веря ни одному слову.

– Конь в пальто! – зло и жестко ответил мой кореш. – Откуда я знаю? Приведение, мираж, мутант, порождение Заповедника. Да какая разница? Валить нам надо, братуха. Прямо сейчас. Она куда-то ушла вместе со своей адской псиной, есть шанс сбежать.

– Куда сбежать?

– Вообще без разницы, куда. Главное – отсюда. И как можно скорее.

– Погоди, надо шмотки собрать, хавчик в дорогу надыбать. Блин, куда я рюкзак затихарил? Не видал?

– Братан, ты не врубаешься? Нету времени. Бегом валим отсюда. Бегом! Она может вернуться в любую секунду.

Не то чтобы я ему поверил, но сомневаться начал. Тут же начал вспоминать всякое несуразное. Бой Анюты с мозгоклюем, например. А Колян тянул меня к выходу из дома, подгонял:

– Ходу, братуха. Ходу!

В дверях его и накрыло. Я сзади шел, не сразу понял. Вдруг он начал валиться набок, одной рукой пытаясь уцепиться за дверной косяк, а вторая повисла плетью. Я склонился над ним, он улыбался. Но улыбка была жуткая – только на половину лица. Я читал про такое. Это, кажется, инфаркт. Или инсульт. Я их всё время путаю. Одним словом, «скорую» надо вызывать, сосуд лопнул в голове. Колян пытался что-то сказать, тыкал рукой мне за спину, но вместо слов только сипел. Я обернулся. Прямо за мной стояла она – Анна. И смотрела на умирающего Коляныча.

Я вздрогнул от неожиданности. Но в Анюте не было ничего страшного или опасного. Юная хрупкая девчонка, золотые локоны по плечам, штормовка уже отстирана от крови. Я повернулся к корешу. Глаза Коляна были широко открыты, он не дышал.

– Он всегда здесь умирает, – тихо сказала Анна. – Каждый раз. И я не знаю, почему.

– Он живой! Живой! В больницу надо! Где тут больница? Машина, ты говорила, у тебя? Может, завести можно? А нет – так дотащим. Носилки надо сделать, вдвоем дотянем. Далеко больничка, Ань?

– Он умер.

– Нет! Конечно нет! Он не может умереть. Мы с ним через такое прошли, он крепче, чем кажется. Мы все сдохнем, а Коляныч ещё сто лет проживёт. Просто сознание потерял. Надо искусственное дыхание делать. Я читал про такое. И массаж сердца.

– Твой брат мёртв. Поверь мне, – сказала Аня спокойным, тихим голосом.

– Нет! – я ударил со всей силы в распахнутую створку двери.

Что было дальше, помню смутно. Кажется, я пытался провести Коляну сердечно-легочную реанимацию. Потом метался по дому в поисках подходящих вещей, чтобы соорудить носилки. А после впал в ярость и принялся крушить всё подряд. Перебил стеклянные банки с патронами, разгромил самогонный аппарат, оборвал полки и вышиб дверь между комнатой и кухней.

Анна мне не мешала, стояла на крыльце молча и ждала, когда я выдохнусь и притихну. Затем, кажется, я орал как истеричка. Про это вообще вспоминать не хочу. Бегал по двору, ругался матом, грозил кулаком небу, обещал всех богов найти и на куски порезать. Стыдно до сих пор за это.

Носяпуру нигде видно не было, спряталась от греха подальше. И правильно. Голыми руками я готов был порвать кого угодно, хоть альфу, хоть бога, хоть чёрта.

Очнулся от того, что Анюта вынимает осколки стекла из моих рук, поливает раны самогоном и перевязывает бинтом из стерильной аптечной упаковки. И тут я заревел как ребёнок, всхлипывая и подвывая:

– Как я теперь, а? Мы же с ним с трех лет кореша, как нитка за иголкой я всюду за Коляном. Как теперь жить? Почему он? Почему? За что-о-о-о-о?

9

Тело Коляна положили на единственный стол. Анна легким движением ладони коснулась его век, закрывая глаза моему корешу. Но казалось, он продолжает подглядывать за нами из-под опущенных ресниц. И даже как будто улыбается ехидно. Мерещилось, что сейчас легко вскинется, сядет на столе, свесив ноги, и скажет:

– Чё, поверил? Думал, что я дуба дал? А вот хренушки. Хе-хе, брателло!

Я прикоснулся ко лбу Коляна, тот был уже холодный. Это было настолько дико ощущать, что я отдернул руку. Скосил глаза на девушку, видела ли? Анна вежливо смотрела в другую сторону.

Вышли на крыльцо. Анюта метнулась к сараю и вынесла две жестяные кружки, полные самогона. Выпили молча. На вкус – как вода, я ничего не почувствовал. В груди было пусто, будто огромная дыра насквозь образовалась. Ощущение было настолько ярким, что я даже опустил голову и посмотрел на себя. Но всё как обычно, никаких сквозных дыр.

Мы присели на нагретые солнцем деревянные ступени. Из-под крыльца выползла Носяпура и улеглась у ног Анны, положив свою адскую башку на вытянутые лапы. Анюта молчала, кусала губы и накручивала на палец светлый локон.

Всё было неправильно. Я что-то важное упустил в этой суматохе. В черепе перекатывался вопрос, но я никак не мог понять, какой. Был момент… Аня сказала… Сказала, что…

Вот!

Вспомнил!

– Ты сказала… – мой голос дрогнул, пришлось откашляться и начать заново: – Ты сказала, что он всегда здесь умирает. Каждый раз. Что значит «всегда»? И «каждый раз»?

Анна ответила не сразу, смотрела мне прямо в глаза своими невозможными серыми глазищами и молчала. Пауза затягивалась. Она отвела взгляд, поправила волосы, сказала в сторону:

– В этот раз всё по-другому. Иначе.

– Ты по-человечески скажи, хватит кроссвордов! – я повысил голос. Альфа немедленно оскалила клыки, но мне было наплевать. Мы с Анной уже были на ногах, псина протиснулась и встала между нами, издавая глухое рычание.

– Это игра, —просто сказала девушка.

– Что? Где?

– Вот это всё вокруг – игра, —Анюта повела рукой по дуге, очерчивая горизонт.

– В смысле? – опять не понял я.

– Ну игра. Компьютерная игра. Всё это виртуальная реальность, созданная программой. А мы с тобой внутри этой игры. Этого ничего на самом деле нет, только ноли и единицы.

– А ты есть?

– Я-то как раз есть, – ответила Анна и быстро взглянула на меня. Скользнула взглядом и тут же отвела глаза.

– А я?

– Тебе не понравится ответ.

– Жги глаголом! Начала если.

– Ты часть программы. НПС. Нон-плеер характер. Набор нулей и единиц. Скрипт.

– Да с хрена ли?

– Смотри, у меня есть имя. Анна. А тебя как зовут?

– Не спрыгивай с темы. При чём тут это?

– Сейчас поймешь. У каждого человека есть имя и фамилия. Так? Вот как тебя зовут?

– Не пойму, куда ты клонишь.

– Просто ответь. Назови своё имя. У тебя есть имя?

– Само-собой, Ань, у меня есть имя, фамилия и даже отчество. Что за идиотский вопрос.

– Но какое? Какое у тебя имя?

И тут я впал в ступор. У каждого человека есть имя, в свидетельстве о рождении записанное, а потом в паспорте и прочих документах. Но я не мог вспомнить своё. Вот хоть убей – вылетело из головы. Я начал перебирать все известные мне мужские имена в алфавитном порядке. Ни одно не казалось моим. Да что ж такое? Ладно, чёрт с ним. Фамилия же ещё. И отчество. Отчество по имени отца даётся, а батю моего звали… Звали батю… Чёрт! Не помню! Спокойно, спокойно. Фамилия. Фамилию нельзя забыть, тебя и в садике, и в школе звали по фамилии. И в армейке, и в бурсе, где ты на шофёра учился. Везде по фамилия. Курсант такой-то. А вот какой? Что происходит? Что со мной? Меня захлестнула волна черного ужаса от того, что я потерял память.

Анна поглядывала на меня украдкой, тут же отводя взгляд.

– Э… э… – начал я неуверенно.

– Ты не помнишь своего имени потому, что его у тебя нет, – быстро сказала девушка. – Сценаристы это не прописали. Ты второстепенный персонаж, поэтому у тебя ни имени, ни фамилии. И биография твоя прописана кусками, важными лишь для сюжета игры. То, что есть в сценарии, ты знаешь. А чего нет в сценарии, как ни старайся, не сможешь вспомнить.

– А Коляныч?

– Тоже НПС – второстепенный персонаж, хоть и с именем. Не обижайся, я просто говорю, как есть. У него, кроме имени, ничего нет. Нет фамилии. А биография в два раза хуже прописана, чем у тебя. Ты про него больше знаешь, чем он сам про себя. Потому что у тебя это записано в памяти, а у него – нет.

– Ну приплыли вообще. А ты?

– А я – живой человек. Я играю в эту игру. Игра создала для меня вот это виртуальное тело, которым я управляю, – Анна подняла руку к лицу и пошевелила своими изящными пальцами.

У меня в голове был полный хаос. Конечно, я и сам играл в компьютерные игры: «Сапёр», «Принц Персии», «Тетрис», «Фоллаут». Но там ты не был внутри игры, просто смотрел на экран. Аня врёт? С какой целью? Но почему я не помню своего имени? Не помню, как звали батю. Мамка моя… Чёрт! Тоже не помню имени. Что происходит?

– Врёшь! – выдохнул я, но сам уже с тоской понимал, что не врёт.

– Что-то изменилось, – пробормотала Анна. – Раньше такого разговора не было.

– Погоди, погоди. Это какой же должен быть компьютер, чтоб такую графику и реалистичность создавать? Я не идиот, чтоб в такое поверить.

– Сотню лет назад компьютеры такое уже могли, эта старая игра. Современные машины и современные игры в тысячу раз круче отрисовывают мир, воссоздают физику всех частиц. И со светом и тенями лучше работают.

– Какие сто лет, Ань? Окстись! Компьютеры такие, чтоб для игр, появились 10 лет назад примерно. Ты ври, да не завирайся.

Девушка глубоко вдохнула и тихо так на выдохе:

– Сейчас 2126 год по земному времени.

Сказала она это таким спокойным и будничным тоном, что меня снова накрыло волной липкого ужаса. Этого просто не может быть. Не может быть.

– Врёшь!

– Ладно, я сейчас выйду из игры. Мне на работу пора. В реальности. Смотри сам, что будет.

Она стояла прямо передо мной, я смотрел в её глаза.

И тут.

На мгновение.

На одно крошечное мгновение я увидел.

Нет, не так.

Мне показалось, что в глубине её глаз выключили свет. Как будто исчезла душа. Не знаю, как описать. Вот только что стояла живая девушка Аня и в мгновение превратилась в манекен, в подобие человека, в куклу в полный рост. Нет, не то. В нечто страшное обратилась, в живой труп. Такой жути я в жизни не видел.

Длилось это всего миг. Анна моргнула, и наваждение исчезло.

– Ну как? – спросила девушка. – Один сол прошел. Понял теперь?

– Чего «понял»? Ты не уходила никуда. Секунды не прошло от твоих слов, что ты уходишь. И что это за «сол»?

– Сол – это день на Марсе. На Земле сутки, а на Марсе – сол. В марсианских сутках не 24 часа, поэтому так.

– При чем тут Марс?

С каждой секундой я понимал всё меньше. Анна громоздила одну нелепость на другую, сводя меня с ума. Марс, сол, 2126 год. Один из нас точно сумасшедший. И это не я.

– Ну я с Марса. Живу тут.

– А я с Юпитера, в таком случае. Ты башкой ударилась, Анюта? Какой Марс? На марсианку ты вообще не похожа, – я сказал это таким тоном, как будто с настоящими марсианками жил на одной улице и наблюдал их каждый день. А чё, зелёненькие такие, лысые и шестиглазые.

– Всё чудесатее и чудесатее, – пробормотала Анна. – Что же изменилось, не пойму никак. Я в эту игру сто раз играла, не было такого разговора. Не было же? Или было? Точно, не было. Странновастенько…

– Ты мне зубы не заговаривай. Ты как на Марсе оказалась?

– Родилась. Родилась на Марсе. И родители мои здесь родились. И дедушки-бабушки.

– За дурака меня не держи, Анюта. Я ведь знаю кое-что про Марс. Там жить нельзя, нет пригодной атмосферы, нет магнитного поля, чертовски холодно и адская космическая радиация. И почва ядовитая.

– Всё так. И сила тяжести меньше, чем на Земле. Марс в 10 раз меньше по массе, поэтому притягивает слабее. Мы живем в подземном городе, на поверхность Марса выходят только роботы. Люди – редко. И только в защитных скафандрах.

– Стоп! Остановись. У меня уже мозги закипают. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Скажи, что ты пошутила.

Анна ответила совсем тихо:

– Я не шучу.

Цепляясь за остатки рассыпающейся реальности я спросил:

– А Носяпура твоя? Настоящая?

– Тоже программа, – совсем грустно сказала Аня, казалось, она сейчас заплачет. – Я так хотела завести собаку. Хотя бы такую. На Марсе нету собак.

10

Анюта накрыла поляну прямо на крыльце. Расстелила несколько старых газет, выставила пару вскрытых банок тушенки, нарезала ломтями колбасу и хлеб. Пятилитровая банка самогона тоже была здесь, опустошенная до половины. Девушка сказала, что хоть наши тела и состоят из нолей и единиц, но подчиняются игровой логике, и если не есть и не пить, то сначала ослабнешь, а потом умрёшь. Поэтому надо поесть.

Есть мне совсем не хотелось. Хотелось лечь на землю, свернуться клубочком и умереть. Слишком много всего сразу произошло. И внутри моей головы это одновременно не помещалось. Я мог отдельно думать про смерть Коляна, тогда я прокручивал варианты, как мы с Аней тащим его на носилках до больнички, и там кореша моего откачивают и спасают. Или мог думать про то, что мы внутри игры, разглядывал свои руки, надеясь увидеть ноли и единицы. Но нет, руки как руки, только грязные и в бинтах. И отдельно мог думать про Марс и далёкое будущее, из которого заглянула сюда эта невозможная марсианка.

А вот про всё вместе я думать не мог. Это было больше меня. Не знаю, как объяснить. Как будто в пустое 20-литровое ведро разом налили тонну воды. Естественно, поместилось только 20 литров, а остальное плескалось вокруг меня. Нет, не то. Не могу подобрать сравнение. Я решил, что подумаю об этом завтра, не сейчас.

Анюта подливала самогон, но для меня он был как родниковая вода. Только ноги стали ватными, а так – ни малейших эффектов опьянения.

Я рассматривал газеты, на которых лежала наша нехитрая закуска. «Заря», совсем древние выпуски. Наверно, со времён аварии тут. Мой батя такую выписывал, я из его гаража несколько связок газет вынес, уж не знаю, зачем он их хранил. Кроме «Зари» были там подшивки местных газет «Электроцинк» и «Борьба за медь». Само собой, газету «Голос шахтера» батя тоже выписывал. Чёрт! Выходит, что не было у меня никогда бати? Это просто часть сценария, записанного в моей голове? Но я же его помню – здоровенный, чёрный от угольной пыли, весёлый. Не пил совсем, а всё время весёлый ходил. Говорил, что как из шахты выберется на свет солнышка, так сразу и радость. Потому что живой вернулся. И вот однажды не вернулся. 18 человек тогда остались под землёй, и мой батя среди них. А теперь получается, что ничего этого не было? От таких мыслей ум за разум у меня начал заходить. Нужно было срочно отвлечься, пока с ума не сошёл.

– Так ты из будущего, получается, Ань?

– Для тебя, да. Из будущего.

– Ну и как там? В будущем?

– Тебе не понравится.

– Не, ну я уже догадался, что вы коммунизм не построили ни фига. На кой чёрт вы на Марс попёрлись? Чего на Земле не сиделось?

– Земля погибла.

– Как так?

– Мы не знаем. Когда последняя сотня кораблей была на пути к Марсу, связь с Землей оборвалась. Что-то случилось, но мы не знаем, что. Строили ракеты и автоматические зонды, отправили к Земле, но они все умолкли, не долетев до планеты примерно тысячу километров. До этого передавали картинку, с виду, вроде, всё было нормально. Только на ночной стороне не зажигались огни городов. И не было никаких сигналов ни в каких диапазонах. Тишина и темнота.

– Может, война? Ядерная?

– Никакая война не может мгновенно убить планету. И никакая эпидемия. Говорю же, связь просто оборвалась в одно мгновение. И всё. Тишина уже 90 земных лет.

– Может, они на вас обиделись? И не хотят с вами разговаривать?

– Всё равно были бы сигналы от Земли. Радио, телевидение – это всё уходит и в космос. Мы бы уловили, на зондах были высокочувствительные приемники. И свет от ночных городов. По ночам Земля раньше светилась как новогодняя ёлка. Даже с тысячи километров было заметно.

– И вы отправили людей в разведку, да? Спасательную экспедицию?

– Нет.

– Нет? Почему?

– Если погибли роботы, которых мы посылали, погибнут и люди. Это во-первых. Во-вторых, мы не можем построить такие корабли, чтобы отправить людей к Земле, и чтобы они потом могли вернуться. Нет таких ресурсов на Марсе. А в-третьих, мы не сможем выжить на Земле. Из-за невесомости во время перелёта и от низкой гравитации самого Марса наши кости стали тонкими и хрупкими, сосуды истончились и разветвились, сердца и лёгкие стали намного слабее, как и мышцы. Мы шагу не сможем сделать по планете Земля. Ты посмотри на меня. Это мой реальный облик, в жизни точно так выгляжу. Так среди своих я самая рослая и крепкая.

– Ну с виду ты, конечно, пигалица. Но ты же таскаешь рюкзаки по 100 кило. Это как?

– Пф-ф-фф-ф! – Анна взмахнула рукой. – Это игровая условность. Для меня этот рюкзак ничего не весит. Так в коде игры прописано. Хоть пять тонн могу тащить. Там ограничение только по объему, приходится аккуратно укладывать все предметы, чтоб всё вместилось.

– Да? А для меня очень даже весит. Я чуть не надорвался, пока твой хабар по лесу таскал.

– Извини. Я не знала, – тихо сказала Анюта. – Думала, для вас вещи тоже веса не имеют.

– Ладно, проехали. Так чего вас на Марс понесло? Земля же в целости и сохранности в тот момент была.

– Это было давно, меня ещё на свете не было. Даже моих дедушек-бабушек не было. Могу пересказать только то, что в наших энциклопедиях написано. Не факт, что это правда, их переписывают каждый сол все, кому не лень.

– Ага, только ты это… ну… вкратце. У тебя голос такой, Ань, что я могу заснуть, если ты долго будешь говорить. Голос как у Настеньки из сказки «Морозко», убаюкивает напрочь. Не знаю, сохранилось такое кино в вашем будущем.

– Сохранилось, будь спокоен. У нас исключительно обширные и многократно продублированные базы данных. 700 тысяч фильмов. И вся остальная человеческая культура с искусством всех времен и континентов. Это и было одной из целей нашей миссии на Марс. Мы – резервный фонд человечества, хранители культуры, научных знаний и истории Земли. А главное – генофонда человечества. Миллион человек должен был колонизировать Марс. Люди всех рас, культур, стран и народов. По крайней мере, план был именно такой.

Анна грустно улыбнулась, налила себе полную кружку самогона и выпила залпом. У детей и женщин алкоголизм развивается особенно быстро, подумал я, а Анюта была одновременно и то, и другое. Если она в таком темпе будет бухать, то я окончания истории не услышу. Не то, чтобы мне было настолько интересно. Если честно, в тот момент было всё равно. Но пока я слушал Аню, мне не хотелось немедленно умереть. Только её голос удерживал меня в здравом рассудке и оберегал от того, чтоб наложить на себя руки.

11

Солнце клонилось к горизонту, цеплялось оранжевым краем за верхушки деревьев далёкого леса. Носяпура спала посреди двора пузом кверху, из крокодильской пасти вывалился фиолетовый язык. А зубов там – в три ряда, как у акулы. Адова зверюга, мне даже почудился запах серы. Анна рассказывала про программу переселения на Марс, заправочные станции на орбитах Земли и Марса, про отправку сотен кораблей, но я уже потерял нить разговора.

– Тебя можно убить? – повернулся я к Ане.

– А?

– Ты бессмертная? Ну здесь, в игре.

– Смертная. Ещё как. Знал бы ты, сколько раз меня убивали.

– Это кто же?

– Догадайся, – Анна подбородком указала на храпящую Носяпуру.

– Даже так?

– Не всегда с первой попытки удаётся приручить. Приходится перезагружаться.

– Стоп! Ты сказала «перезагружаться»? Ты можешь сейчас перезагрузить, чтобы Колян был живой?

– Могу, конечно. Более раннюю сохранку взять. Только он всё равно умрёт. Он каждый раз в этом месте умирает. Всегда. Я пробовала разные варианты прохождения много-много раз, итог один.

– Попытка не пытка.

– Понимаешь, – начала Анна медленно, – ты всё забудешь. Перезагрузка сотрёт всё, что было. А вот эти разговоры с тобой – они впервые. Раньше такого не было. И я не понимаю, что изменилось или что я сделала иначе, и почему игра выбрала этот вариант развития событий. Боюсь, второй раз я такое не смогу повторить.

– Да пофигу. Давай, оживляй Коляна!

– Давай я тебе поясню кое-что… – начала девушка, но вдруг осеклась на полуслове.

Выстрела я не слышал. Первая пуля ударила Аню в левое плечо, она дёрнулась, я увидел дыру в её штормовке и расползающееся чёрное мокрое пятно вокруг. Вторая пуля ударила мне в спину. Боли не было, просто сильный толчок, как будто Коляныч толкнул меня со всей дури.

– Мама! – взвизгнула Анна. – Прячемся, прячемся! В дом!

Она на четвереньках побежала по крыльцу, а я старался прикрыть её от выстрелов своим телом. Получил ещё одну маслину ближе к пояснице. Ощущалось как ожог крапивой. По спине поползло липкое и мокрое. Позади альфа взревела и смолкла, но мне некогда было оборачиваться. Мы ввалились в дом и залегли за стеной.

– Лежи, лежи! – шептала Аня. – Не вставай. Сейчас Бусинка их порвёт.

С улицы – пара выстрелов, а потом крики, отборный мат. Затем жалобно так: «Пацаны-ы-ы! Пацаны, выручайте, пацаны-ы-ы». И всё стихло. Минуты, наверно, не прошло. Рукав Анютиной штормовки быстро пропитывался кровью.

– Задело тебя? – прошептала девушка.

– В спину попали, – ответил я. – У тебя самой кровища хлещет, надо жгут наложить.

– Ага, щас.

Девушка порылась в кармане и вытащила небольшой пакетик, разорвала зубами упаковку и принялась прилаживать приблуду к своей руке.

– Это что за хрень? – удивился я.

– Турникет. Вместо жгута. Удобная штука. У вояк стащила. Вот и всё. Повернись, покажи спину.

Я перекатился на другой бок. Боль тупыми толчками прошлась вдоль позвоночника, кровь уже начала запекаться, я чувствовал, как майка приклеилась к коже, превратившись в коросту.

– Жить будешь, – сказала Анна. – Из Макарова стреляли, ничего важного не задели. Потом забинтую тебя. Где же Нояпурка моя? Где собачка? Всех порвала? Или нет? Наверно, всех. Да? Они ночью раньше приходили, это мародёры. Не ждала их сейчас. Что-то изменилось в игре. Нам нужно быть осторожными. Теперь всё иначе. Иначе же? Иначе, точно.

Черная туша просунулась в дверь. Адская тварь, перемазанная кровью, пасть разинута, язык свисает до земли. И дышит так часто: «Хыр-хыр-хыр». Чур меня! Изыди, дьявол!

– Бусинка! – запищала Анюта радостно.

– Ань, перезагружай, – напомнил я.

– А? Ага, – девушка села рядом с альфой и откинула волосы со лба.

Опять это случилось. Я смотрел ей прямо в глаза и увидел, как жизнь ушла из неё, как она превратилась в жуткую мёртвую куклу. На мгновение, но всё же. Носяпура, похоже, ничего не заметила. Анна моргнула, в её зрачках вновь разгорелся живой свет.

– Пять раз переиграла из разных сохранёнок. Он умирает. Мародёры не приходят. А ты… ты прежний, не такой, как сейчас. И разговоров этих у нас нет.

– Постой. Ничего же не было.

– Ага, в этой ветке реальности не было. Я сохранила этот вариант тоже. Эта твоя копия не знает, что происходит с другими версиями. Не могу слова подобрать. Разные варианты развития одних и тех же изначальных событий, но с разным итогом. Как в мультивёрс. Ну в мультивселенной. Нет, не то. Как же объяснить? Многомировая интерпретация Эверетта – слышал про такое? Ладно, забудь. Я как та собака академика Павлова – всё понимаю, а объяснить словами не могу. Не могу же? Или смогу? Нет, точно, не смогу.

– Не парься, я играл в игры, знаю, что такое сохранёнки. У меня Пентиум дома стоит.

Похоже, моё заявление про Пентиум не произвело на девушку никакого впечатления. Ну да, у них в будущем покруче компьютеры есть, это к гадалке не ходи, что ей мой Пентиум. Это – как если бы пещерный человек хвастался своим каменным топором. Но всё равно было чуточку обидно.

– Ну что, – сказала Анна поднимаясь, – пойдем патроны собирать. Может, пистолет исправный найдем.

12

Всё вокруг было ненастоящее. Мне казалось, что мир вокруг меня просто нарисован гуашью на тонкой папиросной бумаге. И краски эти сильно выцвели. Стоит ткнуть посильнее, как эта обманка порвётся, обнажая жуткую черную пустоту. Не могу слов подобрать, чтобы описать этот ужас, это не космическая пустота без звёзд, а нечто страшное, там нет никаких звуков, света, тепла – это сама смерть. Мне чудилось, что я выпал из реальности, что между мною и идущей впереди Анютой толстенное стекло в метр толщиной, которое глушит звук и человеческое тепло. И если я позову её сейчас, то она меня не услышит.

– Нюша!

Девушка не отреагировала. Как шла, так и продолжила идти.

– Ася! – окликнул ещё раз без надежды в голосе.

Она не слышала меня.

Холодный мрак начал затапливать изнутри, мне казалось, что я умираю. Даже не так, чудилось, что распадаюсь на атомы, превращаюсь в пыль, исчезаю. Что не было меня никогда. Сердце билось как бешеное, воздух стал густым, почти твёрдым, я не мог сделать вдох. Вместо крови по жилам текла кислота, разъедая меня изнутри, я больше не мог произнести ни звука.

– Ты это мне? – обернулась Аня.

– Да, Нюра, тебе.

– Меня зовут Анна. Забыл?

– Помню: Нюша, Ася, Нюра, Анюта.

– Кто все эти люди? – искренне удивилась девушка.

– Это же твоё имя. Нет?

– Анна. Просто Анна.

– Но это уменьшительно-ласкательные от имени Анна. Как тебя мама в детстве звала? Нюшей? Асей? Нюрой? Нютой? Как?

– Анной. Когда сердилась, то называла полным именем: Анна-Клаудия. А бабушка называла Рейнитой. Звала к столу – «Come, mi reinita, estás muy flaca».

– Не понял.

– Хм… Погоди… Сейчас… Это можно перевести так: «Иди кушать, моя маленькая королева, ты у меня такая худенькая!»

– Это на каком языке вообще?

– Испанский. Бабушка у меня мексиканка. И я на четверть тоже.

– О как! Анна-Клаудия? У тебя два имени?

– У всех мексиканцев два имени.

– Ты ещё скажи, что у тебя две фамилии.

– Ты знал? Знал, да?

– Про чего?

– У всех мексиканцев две фамилии. Одна от папы, другая от мамы. И два имени.

– Да охренеть вообще. Да ты гонишь. Прикалываешься надо мной? Ты ж по-русски шпаришь без акцента.

– Это тебе кажется. Игра изначально на русском, но я прохожу её в переводе. Для меня всё на испанском. Искин переводит в реальном времени в обе стороны.

– Кто-кто переводит?

– Долго объяснять. Забудь.

– Получается, у тебя два имени, а у меня – ни одного? Ну и где справедливость, Ань?

– Забудь, говорю. Видишь тело вон там? Проверь карманы и рюкзак. Бери всё, потом разберёмся. По сторонам глянь, вдруг пистолет найдёшь. А я другие два обшарю. Где-то ещё одно тело должно быть, да? Должно же? Может, дальше? За кустами теми? Или нет? – Анна повернулась к альфе: – Пузик, ищи!

13

Обшаривать трупы – то ещё развлечение. А трупы, разорванные альфой – это вообще за гранью добра и зла. Главное, в этот момент не думать о них как о людях. Не фиксироваться на лице, на кистях рук, на всём человеческом. Повезло, что были уже сумерки, и кровь выглядела черной жижей. Ну и запах. Лучше дышать через рот.

Добыча была скудной, я нашел три нестреляных патрона, бинт в упаковке и несколько белых таблеток в целлофане. Пошарил вокруг, нашел пистолет. Выглядел так, будто альфа его грызла заместо сахарной косточки. Хлам, одним словом, металлолом в липких отвратительных слюнях. Я был не уверен, что даже на запчасти сгодится, но сунул в карман.

Анна возилась поодаль:

– Что это? Оу! Это нужное мне! Или нет? Всё же нужное, да? Нужное, конечно. А это? Хм… наверно, тоже нужное? Да? Или нет?

– Пистолет нашел, – крикнул я. – Только псина твоя его разгрызла.

– Бери всё, потом разберёмся, – не поворачиваясь ответила Анюта. Или Клаудия. Или обе вместе. Меня это почему-то забавляло. Анна-Клаудия, ну надо же! Вот это поворот.

– Помочь? – спросил я не приближаясь. Честно если, помогать не было ни малейшего желания. Те два тела были разорваны альфа-псиной сильнее, буквально на тряпки порваны. Кровавые такие тряпки.

– Не, я щас, – ответила Клаудия. Поднялась, вытирая руки куском ветоши: – Уходим.

– Ты говорила, ещё один?

– Не, только трое. Странно, обычно всегда было четверо. Говорю же, всё изменилось. Уходим.

– Прикопать надо. А то вонять будут. И зверьё из леса набежит.

– Носяпурка позаботится. Не думай про это.

– Она их, что? Сожрёт?

– Сам-то как подумал? Чем она, по-твоему, питается? Святым духом и молитвами?

– Мерзость какая. Это люди всё-таки.

– Говорю же, не думай об этом. Не люди они вовсе. Уходим! – Анна окликнула псину: – Собачка, прикрой!

Альфа, крутившаяся вокруг девушки, замерла, повернулась в сторону леса и оскалила клыки.

Мы с Анютой короткими перебежками отступили к дому. Теперь хутор не казался безопасным и тихим местом. Чёрт его знает, может, за углом дома стоит четвертый мародёр и целит в нас? Похоже, Анна тоже думала о чем-то похожем, поэтому пригнувшись сразу юркнула в дом и присела, чтоб быть ниже окна. Я плюхнулся на пол рядом.

– Ты ж говорила, мутанты на твой хутор не лезут?

– Мутанты не лезут. Так это не мутанты. Мародёры. Эти иногда по ночам приходят. Приходили. По ночам. Раньше. Сейчас даже не знаю. Покажи пистолет.

Я вытащил из кармана железяку в слюнях. Анюта огорченно поцокала языком и принялась разбирать оружие, откладывая годные детальки справа от себя.

– Несколько патронов нашел, бинт и таблетки какие-то.

– Всё в хозяйстве пригодится, – ответила девушка, пытаясь снять затвор с ударником со ствола. На мой взгляд, это был натурально металлолом, но Анна не сдавалась. Потом достала из своих карманов ещё два пистолета в таком же плачевном состоянии, принялась разбирать.

– Будем спать по очереди? – предложил я. – Один спит, второй вахту несёт.

– Ты спать хочешь? – удивилась девушка.

– Ну… ночью надо спать.

– Лучшее время для вылазки как раз ночью. Мне нужен пистолет. Тебе тоже. Голыми руками мы много не навоюем. Собачка моя – это оружие, но её могут убить. А другую мне уже не приручить. Сейчас перекусим и сходим, я место примерно присмотрела. Недалеко тут деревня заброшенная. Боёвка, кажется. Там бандюки засели, не знаю, чего они там забыли.

– Много их там?

– Не знаю. Несколько.

– Ань, нас двое. Мы без оружия. Я приёмам каратэ не обучен, да и против пули никакое каратэ не поможет. Как ты себе это представляешь?

– Носяпурка нам поможет. Нам не нужно убивать всех, только добыть два пистолета. Может, повезёт, и дробовик попадётся. Только у меня к дробовику патронов мало, редкие они. 12 калибр, да? Или 16? Не, точно 12. Редко выпадают.

Я хмыкнул, но ничего не сказал. Инстинкт самосохранения во мне больше не работал, жить не хотелось. Сдохну – значит, судьба такая. От судьбы не уйдёшь. Тут я подумал о Коляныче и совсем загрустил.

– Кушать хочется… – мечтательно протянула Анюта. – Колбаска у нас ещё осталась, батон и консервы. Натощак идти нельзя, много сил понадобится, – Анна выглянула во двор, оценивая обстановку. Каждый раз говоря про еду, девушка оживлялась. А во время принятия пищи она поглощала всё без разбору с энтузиазмом электрической мясорубки. Ей было поровну, чего жевать, лишь бы на еду было похоже.

– Ты этой копеечной колбасе так радуешься. Чем ты питаешься на Марсе своём?

– Всякой гадостью, – ответила Клаудия не оборачиваясь.

– Всё так плохо?

– Поверь, тебе лучше не знать.

– В гробу я видел такое будущее, – пробормотал я. Анна сделала вид, что не услышала.

Альфа вернулась к дому, приняв на себя охрану двора. Мы с Анютой поужинали, а затем она занялась медициной. Сняла турникет со своего плеча, достала из кармана медицинский стальной пинцет, прокалила его концы над пламенем зажигалки. Принялась сдирать с себя штормовку через голову. Вдруг ойкнула, спохватилась:

– Отвернись. Не смотри.

– Да чего я там не видел? – хмыкнул я.

– Я стеснительная. Не смотри.

Пришлось отвернуться. За спиной возилась Анна, бормоча: «Так, где же она. Дальше. Да? Или нет. На куски такие не распадаются, верно? Конечно, не распадаются. А, ага! Вот она». Девушка, похоже, нашла пулю. Через пару секунд что-то небольшое упало на пол и покатилось. Треск разрываемого бинта.

– Помочь, Ань?

– Не. Не смотри. Я щас.

Шорох одежды.

– Я всё, – звонко пискнула Клаудиа и клацнула пинцетом. – Показывай спину.

14

Анна шурудила пинцетом в ране на моей спине, при этом болтая беспрерывно. Действовало её щебетание не хуже наркоза, боли я не чувствовал.

– Она красивая? – вдруг ни с того ни с сего спросила девушка.

– Кто? – не понял я.

– Земля.

– Вокруг оглянись.

– Я не про это. Там, за пределами Заповедника.

– Сходи да посмотри.

– Я не могу, – грустно ответила Анюта, – не могу выйти за периметр. Игра меня не выпускает. Как и всех прочих местных мутантов. Как я хочу увидеть Землю своими глазами… Первым делом полетела бы в Мачу-Пикчу.

– Куда-куда?

– В Мачу-Пикчу.

– Это что? Город? Страна? Континент?

– Древний город индейцев кечуа. Империя такая была – Тауантинсуйю, испанцы позже назвали её Империей инков. Это в Южной Америке, до Исхода там было государство Перу.

– Не слыхал про такое. Я мало где был. Кроме своей деревни, жил в общаге в городе ближайшем, учился там в бурсе. Ну, в техникуме. Город как город, большой, грязный, и народу там – выше крыши, все злые как собаки. Ещё в Пермском крае службу нёс 2 года. Недалеко от Губахи. Там вообще не на что смотреть – в любую сторону снег и тайга, тайга и снег. Комары размером с кулак летом и зима 9 месяцев в году. А я на вышке с автоматом охраняю зеков. Через день на ремень.

– Значит, ты умеешь хорошо стрелять? – обрадовалась Анна.

– Приходилось из калаша стрелять пару раз. Дело нехитрое, Ань. Тем более, стрелял в воздух – для острастки. Ну, для предупреждения побега осужденных. Это помимо стрельбища, где по мишеням давали пошмалять, только на стрельбище нас редко выводили. Так что стрельнуть я могу, а вот насчет того, что попаду хоть куда-то – это большой вопрос. Из пистолета Макарова стрелял один раз в мишень с 20 метров, так даже в саму мишень не попал. Может, ствол не пристрелян был, а может, тренироваться нужно, чтоб попадать в мишень.

– Я тоже плохо стреляю, – пискнула Аня. – Оу, нашла!

По полу покатилось что-то маленькое прямо к моим ногам, я опустил голову и увидел кусок металла неправильной формы, весь в крови. Моей крови. Я отвёл глаза. Девушка тем временем занялась второй раной.

– Откуда ты это знаешь, Ань? Про эту Мачу-Пичу. Ты ж на Земле ни разу не была.

– Забыл? Мы храним все знания Земли. Каждый из нас – Хранитель. После рождения делается укол в голову и через тонкую иглу прямо в мозг вводится Искин. Он как желе, внутри он расправляется в тончайшую паутинку и прирастает к мозгу, становится одним целым. Это совсем давно называлось «нейронное кружево». Тебе, наверно, известно под именем «нейролинк». Это ранние прототипы были, как раз 100 лет назад по земному времени или около того.

– Первый раз слышу. Бр-р-р. Мерзость. Я бы не дался, чтоб мне иголками тыкали прямо в мозг, да ещё и паразита какого-то подсаживали.

– Это не паразит, – прощебетала Анна. – Это суперкомпьютер с искусственным интеллектом. Часть каждого из нас. Часть меня.

– У тебя что, в голове компьютер?

– Ну да.

– Мать моя, роди меня обратно! Мне такое ваше будущее не нравится от слова «совсем». Нет, Анюта, жизнь меня к такому не готовила.

– Мы не выбирали это, другие люди всё решили за нас. Задолго до моего рождения. Но в этом есть и плюсы: Искин ничего не забывает, в любую секунду ты можешь получить любую информацию, если сама не знаешь или не помнишь. Он знает все языки, даже мёртвые. Считает очень быстро. Умеет много чего. И всю жизнь обучается вместе с тобой. Поэтому Искин у каждого человека свой собственный, уникальный, не похожий ни на какой другой.

– Вы же не бессмертные, Ань? Когда умираете, вся информация пропадает?

– Не совсем. Искин ещё живёт некоторое время после смерти мозга человека и способен передать часть информации в общую сеть. Мы все соединены в одно целое. Вернее, наши Искины соединены между собой и могут обмениваться информацией очень быстро.

– Всё равно дичь какая-то. У тебя в голове живёт кто-то еще. Нафиг надо такое счастье.

– Это тоже я. У Искина нет отдельной личности, он неотделим от меня. Неотделим же? Да? Точно неотделим. Ага, нашла!

Опять маленькое стукнулось об пол. Я не стал смотреть.

– Короче, Ань, я всё понял. Вы сбежали на Марс. Земля гикнулась, а у вас каждому марсианину в башку врос компьютер. Сидите вы под землей как кроты, жрать особо нечего. Ну и чего вы там ждёте? К чему стремитесь? Ради чего всё это?

– Ответ тебе не понравится.

– Да пофигу. Хуже не будет. Потому что хуже уже некуда. Жги!

– Мы вымираем. Проломив стену, мы из одной тюремной камеры попали в соседнюю. Только теперь условия хуже. Мы не можем вернуться на Землю, гравитация нас убьёт. И не можем никуда дальше улететь с Марса – нет ресурсов на это. Поэтому просто вымираем. Уже третье поколение. Чтоб не сойти с ума – играем в компьютерные игры, хоть какая-то отдушина, – голос девушки дрогнул, показалось, что она сейчас заплачет.

Я понял, что перегнул палку. Только женских слёз сейчас и не хватало для полного счастья. Поэтому я сдал назад:

– Придумаете чего-нибудь, Ань, с Искинами своими вместе. Был бы у меня в башке компьютер, я бы обязательно придумал, зуб даю. Не грусти, Анюта, всё образуется. Человек такая скотина, может выжить где угодно, ко всему приспособиться, да ещё и план побега придумать. Из любой тюрьмы.

– Пощиплет чуть-чуть, терпи, – приказала девушка. – План побега? Хм… Интересная мысль.

– Точняк! План побега! – подхватил я бодрым тоном, хотя понятия не имел, о чём говорю.

– Так, пластырь. Готово! Как говорят – до свадьбы зарастёт.

– Хреново твой Искин русский язык знает. Без обид, Ань. Правильно говорить – до свадьбы заживёт.

– Хм, – ответила марсианка. – Сейчас он всё запомнит и обновит базы данных. Он обучается.

Я потянулся за своей одеждой и обернулся к девушке. Она стояла красная как помидор. И не знала, куда деть руки. Смотрела в пол и выглядела то ли растерянной, то ли испуганной. Это чего, мой обнаженный торс так её смутил? Она что, голого мужика никогда не видела? Погоди-погоди…

– Аня, тебе сколько лет?

– Девять.

15

Наверное, у меня что-то сделалось с лицом. Не знаю, я сам себя в этот момент не видел, но Анна, бросив на меня быстрый взгляд, перепугалась:

– Тебе плохо? Ты сядь, сядь. Болит где?

– Девять лет… – простонал я.

– Марсианских. Марсианских лет. Год на Марсе в 2 раза длиннее земного, нужно на 0.53 разделить, чтоб земной возраст посчитать. Мне 17. Семнадцать, по-вашему. Слышишь? Дыши. Вдох, выдох. Водички дать? Или водки? У меня водка есть.

– Предупреждать надо, что у вас другие года, блин.

– Я же говорю, это мой реальный облик. Я похожа на ребёнка?

– Нет.

– Фух! Ты меня напугал. Я думала, что ты… Что… Забудь. Всё хорошо?

– Ты можешь принимать любой вид? Ну, в игре. Зачем ты сделала свою копию?

– Так проще отыгрывать роль, погружение в мир плотнее. В детстве все экспериментируют, примеряя разные маски, но у взрослых, обычно, остается только один аватар. Или два. Как правило, полная копия реальной себя и нечто прямо противоположное. Научные работы про это есть, исследования больших групп людей проводились. У меня точно так. Анна – копия меня. Есть ещё противоположность – здоровенный мужик с именем Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомукено Мария де лос Ремедиос Сиприано де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис.

Мне от одного перечисления этих Непомукенов, Тринидадов и Руисов поплохело, хоть Анюта выдала всю эту тарабарщину на одном дыхании ни разу не запнувшись.

– Это одно имя?

– Да, это имя одного известного испанского художника 20 века. Не знаю, слышал ты про него или нет. Пикассо.

Да она глумится надо мною? За деревенского дурачка держит, думает, что я лаптем щи хлебаю и слаще репы ничего не пробовал? А я в детстве марки собирал. И была у меня одна марка с картиной этого самого Пикассо. Ничего особенного, два бродячих циркача репетируют свой номер, производственная зарисовка типа «токарь 5 разряда около своего токарного станка».

– «Девочка на шаре». – Я постарался, чтоб яд сарказма не капал с моих слов.

– Угу! – обрадовалась Анна. – Розовый период.

И продолжила нараспев:

– «Престол Фортуны кругл, а Доблести – квадратен».

На всякий случай я сделал вид, что понимаю, о чем она говорит. Она, вероятно, сделала вид, что поверила в то, что я понимаю. Пауза, во время которой мы смотрели друг на друга как два ценителя изящных искусств, висела в воздухе недолго.

– Нам пора на вылазку, – девушка немедленно сделалась озабоченной, как кот в овощехранилище. – Хорошая новость в том ещё, что у нас нет брони. То есть, совсем нет брони, вообще её нет.

– Ань, это плохая новость, а не хорошая. Опять твой Искин чудит с переводом.

– Хм. Смотри, совсем стемнело. Ночью наши мародёры и бандиты будут ходить с фонариками на лбу. Я, конечно, надеюсь на это. А значит, нам будет гораздо легче с ними справиться. Не факт, что мы найдём что-то ценное. Хоть бы один пистолет добыть. Нужно побольше водки взять, а то я буду в жутком расстройстве от того, что поубивала этих мародёров, и не смогу ничего толком делать, пока не выпью. Тебе сколько бутылок взять?

– Нюш, ты водку хоть раз пила? В реальности.

– Не называй меня так, я пугаюсь. Нет, конечно, не пила. На Марсе нет водки. И не из чего её сделать. Все семена растений, которые мы везли с собой на Марс, погибли, не выдержали шестимесячного перелёта. Первыми перестали подавать признаки жизни крестоцветные.

– Да и хрен бы с ними!

– Ты прав, хрен тоже из крестоцветных.

Невозможно разговаривать с девушкой, у которой в голову встроен компьютер, а русский язык – не родной. Но если я начну задумываться над каждым своим словом и строить фразы так, чтоб она меня правильно поняла, то я буду молчать всю дорогу как рыба об лёд.

– Ань, если бы ты выпила разом бутылку водки в реальной жизни, ты бы умерла. А если бы выжила, то на следующее утро сказала: «Лучше бы я умерла вчера».

– Угу, поняла. Одной бутылки тебе хватит. Отлично. Хм… Мне опять хочется кушать снова. Поедим перед выходом? А потом пойдём в нашу далёкую дорогу к мародёрам, да?

Я решил не поправлять девушку больше, говорит неправильно – ну и пусть говорит. Понятно же, про чего.

Анна быстро собрала рюкзак для вылазки, а потом принялась за ужин. Мне кусок не лез в горло, поэтому я чисто из вежливости сжевал пару ломтей хлеба. Анюта же, как и каждый раз во время еды, была оживлена сверх меры и даже говорила в два раза быстрее, хоть это, как мне казалось, уже за гранью даже её возможностей. Рассказывала про какой-то сарай, который будет на нашем пути, и что в сарае ничего нет, она уже проверяла. Проверяла же? Да, проверяла. И что-то ещё говорила, но я уже выпал из разговора, настолько её щебетание напоминало шелест волн на песчаном пляже в солнечный день. Или мерный перестук капель летнего ночного дождя. Начал засыпать под этот белый шум.

– Эй! Не спать! – окликнула девушка. – Носяпура, рядом! Выходим!

Мы двинули в путь. В нашу далёкую дорогу к мародёрам, как выразилась Аня.

Альфа растворилась в сумраке, слилась с тенями, двигаясь резко и бесшумно кругами вокруг нас.

Несколько первых сотен метров всё было ровно.

А потом началось.

– Стой! – крикнула Анна испуганно.

Мы были на большом открытом пространстве. В сумерках видно было неплохо, я никакой опасности не заметил. Далеко впереди прямо посреди этого поля стояло большое одинокое дерево. Я в ботанике не силён, дерево как дерево. Может, дуб. Или ещё какое. В полумраке листья казались синеватыми.

– Мама! – пискнула девушка. – Прячемся! Ложись, ложись!

– Да что случилось? – прошипел я, упав в бурьян.

– Дерево видишь? – также шёпотом ответила Анюта.

– Не слепой.

– Аргильское яблоко.

– Не похоже на яблоню, если честно. И чё?

– Это не яблоня, просто такое название. Эвкалипт пепельный. Знаешь, что такое эвкалипт?

Ну вот, опять началось. Снова как со слабоумным разговаривает. Пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы ответить вежливо:

– Капли в нос при насморке.

– Хм… Где растут эвкалипты, знаешь?

– На юге, вроде.

– Угу. На юге. На юге Австралии. Здесь этого дерева быть не должно, понимаешь? Так? Не должно же? Точно, не должно. Другой биом.

– И чё теперь?

– Будем искать новый путь. Тут не пройти. Отползаем, – Анна ловко поползла в обратную сторону.

Ну что ж, нормальные герои всегда идут в обход. Хоть и не пойму, чего такого страшного в этом эвкалипте. Дерево и дерево – не побежит же оно за нами. Но с Анютой спорить не стану, она в местной флоре и фауне лучше меня понимает, это к гадалке не ходи. Раз сказала, что опасное, значит – так и есть.