Геннадий Левицкий
Рим и Карфаген. Мир тесен для двоих

«Я рассказал эти события для того, чтобы преподать урок читателям моей истории. Из двух путей к исправлению, существующих для всех людей, собственные превратности судьбы или чужие, первый путь, собственные несчастия, действеннее, зато второй, несчастия чужие, безвреднее. Никогда не следует выбирать добровольно первый путь, так как преподанный им урок покупается тяжкими лишениями и опасностями; напротив, мы всегда должны искать другого способа, ибо он дает нам возможность научиться без вреда для нас. Кто поймет это, тот должен сознаться, что лучшею школою для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий. Ибо только она без ущерба для нас делает людей безошибочными судьями того, что лучше во всякое время и при всяком положени».

(Полибий. Всеобщая история.)

Предисловие

Рим и Карфаген ― их истории во многом схожи. Даже основаны они с разницей всего в 71 год ― что для мировой истории только миг. Рим начал свой жизненный путь в 754 г. до н. э. маленьким городком в Лации, каких по соседству были сотни; Карфаген в 825 г. до н. э. основали финикийские переселенцы ― в числе множества других.

Греки осваивали бескрайние просторы Средиземного и Черного морей, в Азии земли соседей прибирала к рукам сверхдержава персидских царей, искоса поглядывая на Европу, а на периферии античного мира существовали два неприметных городка, которым в те времена никто не прочил великого будущего. Однако населявшие их народы с первых шагов своего существования показали характер. Оба государства благодаря упорному труду и честолюбию граждан превратились в мировые державы.

Рим мужественно отбивался от более сильных соседей и шаг за шагом раздвигал свои границы.

«Подчинив и усмирив Италию, римский народ, имевший от роду 500 лет, вырос и возмужал. И если есть на свете сила и молодость, то он, поистине сильный и молодой, стал соперником всему миру. Народ, который в течение пяти веков сражался у себя дома ― так трудно было стать главою Италии, ― в течение последующих двухсот лет с победами прошел по Африке, Европе, Италии и, наконец, по всему миру» (Флор).

Карфагеняне ― это племя купцов ― предпочитали действовать коварством и хитростью. Когда потомки переселенцев впервые появились на африканском берегу, то попросили у местных жителей столько земли, сколько войдет в шкуру быка. Естественно, в такой малости им не отказали. Тогда будущие жители разрезали шкуру быка на узкие лоскуты, связали их и растянули на берегу с весьма удобной гаванью. Земли в бычью шкуру попало столько, что хватило для постройки приличных размеров города.

Постепенно карфагенянам стало тесно в бычьей шкуре. Точно так же, как у находившегося на противоположной стороне Средиземного моря, Рима, у Карфагена начали появляться подвластные города, земли. Но в отличие от суровых римлян, пунийцы предпочитали воевать чужими руками ― с помощью наемников, ― которым иногда забывали выплачивать жалование.

И вот, когда две державы с одинаковой полярностью приблизились друг к другу, произошел взрыв небывалой силы, выразившийся в трех мировых войнах. «Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и народы, никогда сражающиеся не стояли на более высокой ступени развития своих сил и могущества», ― с таких слов начинает Тит Ливий описание войны Ганнибала с Римом.

Пунические войны отличались от всех конфликтов античности не только масштабами, но и последствиями. От их исхода зависел дальнейший путь развития цивилизации. Чаша весов долго колебалась, прежде чем избрать народ, которому предстояло вершить судьбу мира. «А до какой степени было изменчиво счастье войны и непостоянен исход сражений, видно уже из того, что гибель была наиболее близка именно к тем, которые вышли победителями» (Ливий). Долгие колебания богов дорого обошлись народам, населявшим благодатное Средиземноморье ― Италия, Испания, Африка, острова оказались затопленные не водой, но кровью. Даже спустя два тысячелетия соперничество Рима с Карфагеном остается одной из самых жестоких и кровопролитных войн, что вело когда‑либо человечество.

История Пунических войн ― это история превращения Рима из заурядного города в мировое государство. Именно на их примере можно видеть силу терпевшего жесточайшие поражения непобедимого народа; они позволяют понять, почему одолеть Рим невозможно, и следующие за войнами с Карфагеном завоевания видятся вполне логичными (хотя мы их не оправдываем). Увы! Римский характер был обречен владеть миром, ибо он не только над собой не мог терпеть чью‑то власть, но не терпел народов находившихся вне его власти. Гордыня сгубит и Рим, но это будет гораздо позже, и с совершенно другим Римом ― развращенным богатствами покоренных народов и рабами, делающими за него все; Римом, забывшим слова ОТЕЧЕСТВО, РОДИНА и требовавшим лишь двух вещей: ХЛЕБА и ЗРЕЛИЩ. Все это будет позже, а после разгрома Карфагена Вечный город обладал мощнейшим запасом прочности.

Именно во времена этих безумно жестоких войн наиболее ярко проявились черты характера народа‑победителя… Впрочем, они нужны каждому кто желает добиться успеха.

Самое интересное, что римляне не ставили перед собой целей Александра Великого или персидских царей. После победы над Ганнибалом от них потребовалось очень мало усилий, чтобы мир упал к ногам когда‑то безвестного городка в Лации.

Античный историк Полибий, сравнивая деяния прежних претендентов на мировое господство и римлян, делает вывод о несоизмеримости масштабов их завоеваний. «Так, некогда велики были владения и могущество персов; но всякий раз, когда персы дерзали переступить пределы Азии, они подвергали опасности не только свое владычество, но и самое существование». Успехи македонян Александра Великого необыкновенны и удивительны; им удалось сокрушить огромную Персидскую державу и достичь таинственной Индии. Но, «как, по‑видимому, ни далеко простиралась их власть и как ни была она обширна, все же македоняне не коснулись большей части известного тогда мира. Ибо они и не помышляли никогда о покорении Сицилии, Сардинии и Ливии, а о наиболее воинственных народах западной Европы, собственно говоря, не имели и понятия. Между тем римляне покорили своей власти почти весь известный мир, а не какие‑либо части его и подняли свое могущество на такую высоту, какая немыслима была для предков и не будет превзойдена потомками».

В 146 г. Рим сжег дотла Карфаген, разрушил каменные стены, оставшихся в живых пунийцев продал в рабство; место, где стоял ненавистный город, прокляли, посыпали солью и запретили его заселять. Казалось, с Карфагеном было покончено навсегда, обычно этим событием и заканчивают авторы, описывающие величайшее противостояние двух мировых держав. Так оно и было, уничтоженный народ никогда не возродился. Но…

Забота о выгоде насущной взяла верх над предрассудками. Спустя сто лет стараниями римлян на руинах возник новый Карфаген. Он столь же быстро рос и богател на благодатной почве ― до тех пор, пока на процветающий город не положил глаз новый хищник, которому суждено было стать могильщиком Западной Римской империи.

То, что Рим уничтожил Карфаген, знает любой человек хотя бы немного знакомый с мировой историей, но, оказывается, будут правы и те, что скажут: Карфаген уничтожил Рим.

В 5 в. нашей эры в Африку переправился один из варварских народов и захватил территорию, которую ранее занимали пунийцы, а после 146 г. до н. э. ― римляне. Карфаген стал столицей воинственного народа. А спустя 601 год после разрушения Карфагена из его гавани вышли корабли с воинами. Они сделали то, что не удалось Ганнибалу: гордый Рим был взят, подвергнут страшнейшему разгрому и разграблению. А вскоре Западная Римская империя прекратила свое существование, и виной тому был народ, поселившийся в Карфагене.

Месть настигла римлян спустя шесть столетий.

История противостояния Рима и Карфагена ― интереснейший период мировой истории. Знакомство со знаковыми событиями античного мира, кроме прочего, позволяет понять общие законы человеческого развития; найти ответ на вопрос: почему одному государству предначертано великое будущее, а другое ожидает ужасный конец.

В книге много портретов знаменитых личностей эпохи Пунических войн, описаны их поступки, интересные факты из биографий.

Много страниц книги посвящено Ганнибалу, который вел самую жестокую войну против Рима фактически один, не получая поддержки Карфагена.

«Это была воистину выдающаяся личность, ― пишет о вожде карфагенян немецкий историк Карл Фридрих Беккер. ― В огненном его взоре светилась отвага гения, благородные черты лица говорили о хладнокровном благоразумии, голос и походка ― о врожденном достоинстве повелителя. Ни в какой опасности не терял он присутствия духа, никакой труд не мог утомить его. Нечувствительный к жаре и холоду, равнодушный к наслаждениям, не приученный к размеренному образу жизни, готовый в любое время пожертвовать сном и отдыхом, он и от солдат своих требовал неимоверных трудов.

Одним взглядом, одним ободряющим восклицанием поднимал он настроение утомленных воинов. С проницательностью великого полководца он сразу видел и обращал в свою пользу слабые стороны и просчеты противника. В то же время он был выдающимся государственным деятелем. В его героической личности народ видел своего достойнейшего представителя, а с другой стороны, войско благоговело перед ним, как перед своим кумиром».

Десятилетия великий пуниец держал в страхе гордый могущественный Вечный город, и лишь когда 63‑летний старик принял яд в далекой Вифинии, римляне вздохнули с облегчением.

1. Карфаген

«Благодаря такому могуществу они не только сделали свой город соперником Рима, но и вели против римлян 3 великие войны. Это их могущество, пожалуй, яснее всего проявилось в последнюю войну, когда они были побеждены Сципионом Эмилианом и город их был совершенно разрушен. Ибо когда они начали эту войну, они владели в Ливии тремястами городов, а население их города составляло 700 000 человек».

(Страбон. География)

Предками карфагенян были финикийцы ― древний удивительный народ. Их главный город ― Тир ― возник в 4‑м тысячелетии до н. э. Уже в следующем тысячелетии он стал крупнейшим ремесленным и торговым центром. Город славился весьма редкими для тех времен производствами: выработкой пурпурных шерстяных тканей, изделий из слоновой кости и стекла. В числе знаменитейших изобретений финикийцев был алфавит ― он существовал со 2‑го тысячелетия до н. э. и лег в основу почти всех известных алфавитов.

Огромный город с многочисленным населением практически не имел пригодной для обработки земли, но древний народ не унывал, и не испытывал голода. Предприимчивые финикийцы занялись торговлей, постройкой кораблей и вскоре превратились в лучших в мире мореходов, а Тир стал центром мировой торговли.

Всем славны были финикийцы, ― вот только воинственностью они не отличались. Финикийцы не участвовали в разделах, переделах мира, не выражали никаких претензий на мировое господство, хотя по уровню развития превосходили большинство соседних народов. Они довольствовались тем, что имели все богатства мира. По словам Теодора Моммзена, «через их руки проходят золото и жемчуг с Востока, тирский пурпур, невольники, слоновая кость, львиные и леопардовые шкуры из внутренней Африки, арабский ладан, льняные изделия Египта, глиняная посуда и тонкие вина Греции, медь с острова Кипр, испанское серебро, английское олово, железо с острова Эльба. Финикийские моряки доставляют каждому народу то, что ему нужно или что он в состоянии купить, и проникают всюду, с тем, однако, чтобы каждый раз возвратиться в тесное, но дорогое их сердцу отечество».

Пассивность в ратном деле стала национальной чертой финикийцев. Они всегда предпочитали выплачивать дань могущественным соседям, чем воевать. Как замечает Моммзен, происходило это не из‑за трусливости, ибо плавание по Средиземному и прочим морям было всегда сопряжено с опасностью: это и бури, периодически уничтожавшие целые флоты вместе с командами и процветающее пиратство. Просто финикийцы умели считать и понимали, «что закрытие караванных путей, ведущих на Восток, или египетских гаваней обойдется им гораздо дороже самой тяжелой дани; поэтому они предпочитали аккуратно уплачивать подати то Ниневии, то Мемфису и даже в случае необходимости участвовали со своими кораблями в битвах их царей. Финикийцы не только у себя дома терпеливо выносили иго своих повелителей, но и вне своего отечества вовсе не стремились к замене мирной торговой политики политикой завоевательной».

Эту удивительную покорность судьбе, стремление мирными путями решить конфликт с ущербом для себя можно объяснить лишь фатальным предчувствием: весь народ погибнет, если попытается изменить роль, предназначенную ему кем‑то свыше. (Карфаген изменил тысячелетней политике предков ― случилось то, чего боялись финикийцы). А ведь финикийцы сражались весьма неплохо, когда враг не довольствовался выкупом и приходил завладеть их собственным домом. Более полугода осаждал Тир молниеносный Александр Македонской, прежде чем взял его штурмом.

Когда враги сильно начали доставать финикийцев, многие граждане начали организованно переселяться на периферию известного мира. В конце 2‑го ― начале 1‑го тыс. до н. э. выходцами из Тира были основаны колонии на Сицилии и Кипре, в Испании и Северной Африке. Среди них, конечно же, выделяется Карфаген.

Самое известное из африканских поселений финикийцев было основано в 825 г. до н. э. Карфаген вынес из своей метрополии принцип мирного сосуществования, первое время он исправно платил дань местным племенам. Однако царьку по имени Ярба денег показалось мало, и он потребовал руку основательницы Карфагена ― царицы Дидоны (Элиссы). Гордой женщине брак показался малопривлекательным, и она предпочла самоубийство.

То было ужасное время для финикийских переселенцев:

«Нумиды мчатся, спеша полонить беззащитное царство,

Ярба, неистовый мавр, овладевает дворцом.

И говорит, не забыв, сколько раз был он презрен Элиссой:

«Вот я, отвергнутый ей, в брачном покое ее!»

Все врассыпную бегут тирийцы, точно пчелы,

Сами не зная, куда им без царицы лететь»

(Овидий).

Хотя, по свидетельству Овидия, нумидийцы и захватили Карфаген, но очень скоро по какой‑то причине покинули его. Скорее всего, разграбив все что можно, кочевники вернулись к привычному образу жизни. А карфагеняне выстроили такие стены, что лишились страха перед окружающими их племенами дикарей. В 7‑м веке до н. э. на их далекой родине, в финикийских городах, свирепствовали ассирийцы, ― что и обеспечивало постоянный приток населения, бежавшего с родины в удаленную колонию. А спустя 160 лет после основания города карфагеняне создали собственную колонию на Балеарских островах.

Будущие карфагеняне выбрали чрезвычайно удобное место для своей новой родины. Удаленность города от самых мощных античных хищников позволило ему динамично развиваться на протяжении многих веков. Пока ассирийцы, персы, македоняне где‑то далеко на востоке сражались за власть над всем миром, карфагеняне занимались привычным делом предков: торговали и богатели. Этому не мешала удаленность от основных коммерческих центров: прекрасные мореплаватели, карфагеняне, превратили море в удобную дорогу; а по скорости передвижения на водной глади им не было равных.

Не только Средиземное море привычно бороздили суда карфагенян; плавали они и за Геракловы Столбы (Гибралтарский пролив). Открытый ими остров во время плавания по Атлантическому океану весьма загадочен, его трудно отождествить с какими‑либо землями… Не его ли обнаружил Колумб спустя две тысячи лет после карфагенян, и событие это стало величайшим открытием человечества?…

Однако послушаем Диодора Сицилийского: «Итак, в открытом Океане, со стороны Ливии лежит остров значительной величины, находящийся на расстоянии многих дней пути к западу от Ливии. Остров отличается плодородием, значительная часть его горная, но есть там и немалая равнина необычайной красоты. Орошают эту равнину текущие по ней судоходные реки, много там густых заповедных рощ со всевозможными деревьями, и множество садов, в которых текут ручьи сладкой воды. Есть там загородные дворцы роскошной постройки, а в садах ― пиршественные залы, заполненные цветами, в которых обитатели острова проводят время в летнюю пору, земля же эта щедро предоставляет все необходимое для наслаждения и удовольствия. Горная же часть острова покрыта густыми лесами, в которых растут всевозможные плодовые деревья, а для времяпровождения в горах есть множество долин и источников. Вообще же на этом острове текут в изобилии ручьи родниковой и сладкой воды, которые не только доставляют обитателям его приятное наслаждение, но и способствуют здоровью и телесной крепости. Для охотников есть здесь множество всякого зверья и дичи, которую подают на пиршественный стол, и благоденствующие жители острова не испытывают нужды ни в чем из роскоши и наслаждений. В море близ острова водится множество рыбы, поскольку уже по своей природе Океан изобилует всевозможной рыбой. И вообще климат острова настолько мягкий, что большую часть года здесь созревают обильные урожаи древесных плодов и прочих растений, и из‑за столь необычайного благоденствия считают даже, будто это обиталище не людей, а неких богов.

В древние времена остров этот был неизвестен по причине значительной его удаленности от всего прочего обитаемого мира, но затем был открыт вот при каких обстоятельствах…

Итак, финикийцы, которые исследовали… берега за Столбами и плыли вдоль Ливии, были заброшены бурными ветрами далеко в Океан. Гонимые бурями в течение многих дней, они оказались занесены к берегам вышеупомянутого острова и увидели воочию здешнюю благостную природу, после чего слухи об острове разнеслись повсюду. Поэтому и тиррены, господствовавшие на морях, задумали основать на этом острове поселение, но карфагеняне воспрепятствовали им, поскольку, с одной стороны, опасались, как бы, узнав о достоинствах острова, многие из жителей Карфагена не переселились туда, а с другой, рассматривали его как убежище на случай превратностей судьбы, если бы Карфагену грозило полное уничтожение. Ведь господствуя на море, они могли все, со всеми своими семьями переправиться на остров, неизвестный более сильным врагам».

Надо заметить, что сведения о благодатном огромном острове в океане часто присутствуют в описаниях древних авторов, начиная с Платона с его загадочной Атлантидой. Некоторые историки пытались отождествить остров Диодора Сицилийского с Мадерой, однако на последнем не имеется «судоходных рек». Гораздо с большей вероятностью можно предположить, что неутомимые мореплаватели ― карфагеняне все же достигли Америки; а столь часто упоминаемые «ручьи сладкой воды» ни что иное, как добываемый индейцами сок сахарного тросника.

Псевдо‑Аристотель также подтверждает сведения Диадора о неведомом острове: «Передают, что в море за Геракловыми Столбами карфагеняне обнаружили необитаемый остров, полный всевозможной растительности, полноводных судоходных рек, изобилующий удивительными плодами; остров этот находился на расстоянии многих дней плавания».

«Удивительные плоды»… это, видимо, те, что не произрастали в Северной Африке. Карфаген удивлял мир своими фруктами, а их величина и красота вызвали зависть Катона, – того самого, что любую речь в сенате начинал со слов: «Карфаген должен быть разрушен!». Только специфически американские виды растительности могли вызвать изумление вездесущих мореплавателей.

Почему же карфагеняне не воспользовались своим великим открытием? Почему в Америке не обнаружены следы их пребывания?

Дело в том, что высшие власти Карфагена позаботились, чтобы случайная находка мореплавателей осталась тайной. Далее Псевдо‑Аристотель рассказывает, как карфагеняне разобрались со своими первооткрывателями: «Поскольку между карфагенянами часто возникали столкновения из‑за обладания столь счастливым местом, ― пока там никто не поселился, карфагенские власти распорядились, чтобы всякий намеревающийся туда отправиться был приговорен к смерти, а также умерщвлены все там уже побывавшие, чтобы предотвратить массовое переселение на остров, дабы не было соперников карфагенскому владычеству и могуществу».

Со временем цивилизация во всей своей красе докатилась и до Западного Средиземноморья. Греки колонизировали Сицилию, появились в непосредственной близости от поселений финикийцев в Африке, основали свои фактории в Испании. Поневоле карфагенянам пришлось не только торговать, но и воевать. Впрочем, это занятие им пришлось по вкусу, ибо до поры до времени войны были довольно удачными и велись они чужими руками.

Карфагеняне значительно расширили территорию в Ливии; и не только за счет земель коренного населения ― их же собратья, финикийские города, вынуждены были признать власть Карфагена, причем, далеко не номинально. Тяжелой данью были обложены все финикийские поселения (один только Малый Лептис ежегодно выплачивал 465 талантов), их обязали поставлять вспомогательные войска, а во избежание бунтов было приказано срыть все городские стены. Лишь старинный могучий город Утика избежал позорной участи, получив титул союзника.

Более жестоко карфагеняне обращались с подвластным ливийским населением. По словам Полибия, у деревенских жителей они забирали в качестве налога половину урожая, горожанам также увеличили выплаты вдвое. «При этом не было никакой пощады неимущим и никакого снисхождения; правителей отличали и ценили не тех, которые обращались с народом мягко и человеколюбиво, но тех, которые доставляли им наибольшие сборы и запасы, а с туземцами обращались крайне жестоко».

Вскоре ливийские приобретения стали лишь одной из частей карфагенских владений. В Испании они подчинили старинную тирскую колонию Гадес, а также богатейшие серебряные рудники. Еще раньше пунийцы (так называли карфагенян римляне) прибрали к рукам Балеарские острова. Карфагеняне не только остановили движение греческой колонизации на запад, но и отобрали у греков западную часть Сицилии. Корсика и Сардиния и даже Мальта также были благополучно присоединены к государству, позабывшему из‑за удач о принципе мирного сосуществования, которого придерживались предки.

Пунийцы ревностно оберегали свои владения. «Современник Пунических войн, отец географии Эратосфен, свидетельствует, что карфагеняне бросали в море всякого попавшего в их руки мореплавателя, который осмеливался направляться к берегам Сардинии или к Гадесу» (Моммзен).

Еще более усилило могущество Карфагена, как ни парадоксально, бедствия метрополии, давшей когда‑то ему жизнь. В 332 г. до н. э. Александр Македонский после длительной осады взял город Тир. Многолюднейший город мира достался великому завоевателю почти пустым. По свидетельству Диодора Александр велел повесить всех юношей, защищавших стены ― их «было не меньше 2 тысяч»; остальных пленных обратил в рабство ― таких «оказалось больше 13 тысяч». Цифры ничтожные для города, державшего в своих руках значительную часть мировой торговли.

Оказывается, что во время осады Тира «большая часть населения была увезена в Карфаген». Благодаря притоку соотечественников Карфаген превратился в могущественнейшее государство Средиземноморья. По свидетельству Страбона, накануне 3‑й Пунической войны карфагеняне «владели в Ливии тремястами городов, а население их города составляло 700 000 человек».

Поражают воображение и сам город, застроенный шестиэтажными домами, и стены, сделавшие его неприступным. «Карфаген был расположен в самой внутренней части очень большого залива и был очень похож в некотором роде на полуостров, ― читаем описание Аппиана Александрийского. ― От материка его отделял перешеек, шириной в двадцать пять стадиев… Часть города, обращенная к морю, была окружена простой стеной, так как была построена на отвесных скалах, та же часть, которая была обращена к югу в сторону материка, была окружена тройной стеной. Из этих стен каждая была высотой до тридцати локтей (15 м), не считая зубцов и башен, которые отстояли друг от друга на расстоянии двух плетров (400 м), каждая в четыре яруса; ширина стены была тридцать футов (8.5 м); каждая стена делилась по высоте на два яруса, и в ней, бывшей полой и разделенной на камеры, внизу обычно стояли триста слонов и находились склады пищи для них. Над ними же были лошадиные стойла для четырех тысяч коней и хранилища сена и овса, а также казармы для людей, примерно для двадцати тысяч пеших воинов и четырех тысяч всадников. Столь значительные приготовления на случай войны были у них раньше сделаны для размещения в одних только стенах.

Гавани Карфагена были взаимно связаны, так что можно было проплывать из одной в другую: вход же в них из открытого моря был шириной в семьдесят футов (22 м), и запирался он железными цепями. Первая гавань была предоставлена торговым судам, и в ней было много различных причалов; во внутренней же гавани посредине был остров, и как этот остров, так и гавань были охвачены огромными набережными. Эти набережные были богаты верфями и доками, рассчитанными на двести двадцать кораблей, и помимо верфей, складами, где держалось все нужное для оснащения триер».

Таким образом, владения пунийцев приблизились к городу, определенному судьбой стать могильщиком заносчивого Карфагена. Видимо потомки финикийских переселенцев особым чутьем определили, откуда исходит опасность, ибо с Римом, не имевшим большого веса в тогдашнем миропорядке, было заключено несколько мирных договоров в разное время. Общий смысл последнего соглашения был таков: для римлян закрыта Сицилия, а для карфагенян Италия. Впрочем, эти предосторожности карфагенянам не помогли: желание властвовать над миром оказалось сильнее любых клятв и дружеских договоров.

2. Человеческие жертвоприношения у карфагенян и римлян

«Чтобы теперь незамедлительно исправить свое упущение, они принесли в жертву от имени государства двести сыновей знатных родов; и еще не менее трехсот принесли себя в жертву добровольно»

(Диодор Сицилийский. Историческая библиотека.)

Свою религию карфагеняне привезли вместе со всем скарбом из Финикии. Их боги были суровы, а некоторые и весьма жестоки.

Верховным богом Тира (соответственно, и Карфагена) являлся Мелькарт. Он покровительствовал мореплаванию и финикийской колонизации. Мелькарт очень любил подвиги; его часто изображали борющимся со зверями или чудовищами ― потому греки отождествляли Мелькарта с Гераклом. Часто одеждой воинственного бога служила львиная шкура.

Богиню Тиннит (Танит) почитали во многих финикийских городах, но ее культ стоял на втором плане ― после богини Астарты, и лишь в Карфагене Тиннит пользовалась особым почетом. Богиня‑дева, предстающая в образе луны, повелевала небом, управляла ветром и дождем, была покровительницей плодородия и деторождения.

Символом Тиннит был голубь; она изображалась в виде крылатой женщины с лунным диском в руках, прижатых к груди. В качестве средства передвижения богиня использовала льва.

Впрочем, к человеческим жертвоприношениям Тиннит имеет лишь косвенное отношение, поскольку часто изображалась в паре с богом Баал‑Хаммоном, их принято считать супружеской четой. Даже обязанности у них были схожие: муж Тиннит ― бог солнца ― отвечал за плодородие земли и мужскую силу человека. Баал‑Хаммон изображался в виде могучего старца с посохом в руке, наконечником которого был колос или сосновая шишка ― символы бессмертия и мужской плодовитости.

Греки отождествляли Баал‑Хаммона с Сатурном.

Именно с мужем Тиннит ― этим благочестивым старцем ― и связана самая жестокая и бесчеловечная страница истории Карфагена. Дело в том, что Баал‑Хаммону требовались человеческие жертвы, причем, бог был изысканным гурманом ― его аппетит могли удовлетворить только сыновья из самых знатных карфагенских семейств.

Какой родитель желает отдать собственного ребенка на публичное сожжение в печи Баал‑Хаммона, если он не закоренелый фанатик? Хитрые карфагеняне нашли выход: они тайком покупали детей рабов и выращивали их для этой цели. Когда приходило время великой жертвы, карфагеняне с радостными лицами отдавали «своих» детей на съедение богу. (Радоваться полагалось не от того, что обманули бога, но сам процесс удовлетворения жестокой похоти Баал‑Хаммона считался событием праздничным).

Жертвоприношение происходило следующим образом: «у карфагенян была медная статуя Сатурна, протягивающая вперед ладони рук, наклоненные к земле таким образом, чтобы мальчик, которого на них клали с целью жертвоприношения, соскользнул и упал прямо в глубокую огненную печь» (Диодор).

Так происходило долгое время, но в конце 4 в. до н. э. на Карфаген разом обрушились многие несчастья. В 309 г. до н. э. карфагенское войско потерпело страшнейшее поражение под стенами Сиракуз на Сицилии.

Удача настолько окрылила сиракузского тирана Агафокла, что он перенес войну на африканскую землю. Ему удалось захватить Тунет ― крупный город, подвластный Карфагену. Пунийцы спешно набрали новую армию и под руководством Бомилькара и Ганнона отправили навстречу грекам. И это карфагенское войско Агафокл разбил, один из военачальников ― Ганнон ― погиб. Узнав о неприятностях карфагенян, восстали подвластные им нумидийцы.

Мятеж нумидийцев удалось подавить, но следующая неприятность пунийцев ожидала на улицах самого Карфагена. В 308 г. до н. э. военачальник Бомилькар решил захватить власть в свои руки: в городе повсюду шли уличные бои, началась страшная паника, ибо карфагеняне решили, что в город ворвались греки Агафокла.

При таких обстоятельствах вполне естественной была мысль, что город постиг гнев богов. О том, что жертвоприношения Баал‑Хаммону были не совсем должного качества, знало слишком много людей, и потому причину недовольства бога нашли скоро. «И когда был проведен строгий розыск, то среди предназначенных в жертву были найдены дети, специально подмененные и поставленные на место других, ― сообщает Диодор Сицилийский. ― Взвешивая все это в уме и видя теперь врага, стоящего у их стен, они были охвачены таким приступом суеверия, как будто полностью отвергли религию своих предков. Чтобы теперь незамедлительно исправить свое упущение, они принесли в жертву от имени государства двести сыновей знатных родов; и еще не менее трехсот принесли себя в жертву добровольно».

После такого жертвоприношения жизнь Карфагена начала налаживаться. Мятеж Бомилькара подавили, а его самого предали жестокой казни. Сицилийского тирана Агафокла не только выбросили из Африки, но и принудили заплатить большую контрибуцию.

Некоторые исследователи утверждают: поскольку история пишется победителями, римляне намеренно пытались очернить Карфаген, возводя на него небылицы. Дикий обряд прибавил немало дурной славы Карфагену и являлся одним из оправданий для римлян, стерших город с лица земли.

Однако в новейшее время археологи обнаружили в подвалах храма богини Тиннит множество керамических сосудов с прахом младенцев. Такие же погребальные урны во множестве обнаружены при раскопках других пунийских городов. Впрочем, то были дела давно минувших дней: во времена Пунических войн ни один античный автор не упоминает о человеческих жертвоприношениях у карфагенян ― они, как и остальные народы, перешли на животных. А вот сами римляне, изо всех сил старавшиеся опорочить заклятого врага, гораздо позже карфагенян отказались от страшных жертв.

Источники показывают, что в трудные времена римляне пытались добиться благосклонности богов примерно таким же изуверским способом. Один случай описывает Тит Ливий.

В 216 г. до н. э. римляне потерпели страшнейшее поражение при Каннах. В дополнение к этому несчастью сразу две весталки, Отилия и Флорония, были уличены в блуде – последнее событие для богобоязненных римлян было едва ли не страшнее поражения в битве с Ганнибалом. Одна весталка покончила с собой, вторую, по традиции, живой закопали в землю подле Коллинских ворот.

«Квинта Фабия Пиктора послали в Дельфы спросить оракула, какими молитвами и жертвами умилостивить богов, и когда придет конец таким бедствиям; пока что, повинуясь указаниям Книг, принесли необычные жертвы; между прочими галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем Рынке, в месте, огороженном камнями; здесь и прежде уже свершались человеческие жертвоприношения, совершенно чуждые римским священнодействиям».

Ливий, пытаясь оправдать римлян, скромно пишет о необычности жертвы, чуждости ее римским священнодействиям… Однако из цитаты видно, что подобная практика была не такой уж и редкостью, если на Бычьем рынке существовало даже определенное место для обряда. И, конечно, ни религия, ни законы не запрещали такие жертвоприношения. Более того, римляне действовали по указанию Священных книг.

Несколько ранее, во время тяжелой войны с галлами 225–222 г. до н. э. римляне подобным же образом пытались умилостивить богов. Другой автор, Плутарх, также пытается смягчить недостойные деяния римлян: «Обычно избегающие всего варварского и чужестранного и в своих суждениях о богах следующие, насколько это возможно, греческой умеренности, римляне тут, когда вспыхнула эта война, вынуждены были покориться неким прорицаниям в Сивиллиных книгах и на Бычьем рынке зарыли живьем в землю двоих греков ― мужчину и женщину ― и двоих галлов ― тоже мужчину и женщину; по этой причине и до сих пор совершаются в ноябре тайные священнодействия, видеть которые грекам и галлам воспрещено».

А вот свидетельство Орозия о подобном мероприятии: «В третий год (227 г. до н. э.) могущественные понтифики нечестивыми жертвоприношениями бессовестным образом обагрили кровью несчастный город; ибо ведь децемвиры, следуя обычаю древнего суеверия, на Бычьем рынке погребли живыми галльского мужа и галльскую женщину вместе с гречанкой. Однако то магическое действо имело обратный результат, ибо те ужасные убийства чужеземцев, которые были совершены, римляне очистили от скверны позорной гибелью своих (воинов)».

О человеческих жертвоприношениях на Бычьем рынке сообщает и Плиний Старший.

Человеческие жертвоприношения римлян более известны нам в другой форме.

В 264 г. до н. э. Децим Юний Брут впервые устраивает гладиаторские игры в память о своем умершем отце. На Бычьем рынке было выставлено три пары бойцов, одновременно сражавшихся друг против друга.

Позже пролитие крови гладиаторов на арене станет любимым зрелищем римлян, но гладиаторский бой, устроенный Брутом был призван умиротворить дух богов. Именно как погребальная жертва, заимствованная у этрусков, гладиаторские бои будут еще долгое время проходить в честь умерших. И не случайно первый бой состоялся именно на Бычьем рынке, который, согласно сведениям античных авторов, и был местом принесения людей в жертву.

Индустрия жестокого развлечения развивалась и требовала новых, необычных грандиозных жертв. Кровавые жернова уничтожат сотни тысяч жизней на потеху толпе. Накануне спуска воды из Фуцинского озера в 52 г. Клавдий устроил навмахию (морскую битву), в которой участвовало 19 тысяч гладиаторов на 100 кораблях, разделенные на два враждебных флота: «сицилийский» и «родосский». И это только один бой!

Что есть битва гладиаторов? Театр, спорт или самое настоящее человеческое жертвоприношение???

3. Военные силы Карфагена

«В течение шестнадцати лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы; подобно искусному кормчему он непрерывно удерживал их в повиновении, огромные полчища, к тому же не однородные, но разноплеменные, сумел охранить от возмущений против вождя и от междоусобных раздоров».

(Полибий. Всеобщая история.)

В начальной истории Карфагена войско состояло из народных ополченцев. Однако пунийцы ― нация торговая, и меч в руки брали весьма неохотно. Ко времени Пунических войн они настолько обленились, что предпочитали воевать наемной армией. Карфагенская знать лишь служила в так называемом «священном отряде» и поставляла командиров для разноплеменного воинства.

Карфаген, будучи одним из богатейших городов мира, мог себе позволить воевать чужой кровью. Подобный каприз дорого обходился пунийцам, и не только, и не столько в денежном выражении. Наемники сражались не за родину, а исключительно за деньги и военную добычу. Они были великолепны, как мастера своего дела, но лишь в тех случаях, когда война была победоносной, противник слабым, а добыча и жалование удовлетворяли их аппетиты. Но солдаты удачи не привыкли стойко переносить трудности войны, серьезного противника и кровавых битв, а задержка или невыплата жалования довольно часто превращала наемников во врагов их же работодателей.

Почти насильственно мобилизовывались и подвластные Карфагену ливийцы. Однако из‑за грабительских налогов и презрительного отношения к ним пунийцев, у жителей Ливии защищать интересы Карфагена желание было не больше, чем у наемников. Во время периодически возникавших мятежей и они часто принимали враждебную карфагенянам сторону. Аппиан Александрийский говорит, что после 1‑й Пунической войны «ливийцы были раздражены на них за избиение трех тысяч своих сограждан, которых карфагеняне распяли за то, что они перешли на сторону римлян».

Чтобы управлять разноязыкой, склонной к неповиновению, массой, необходимо было обладать незаурядным талантом. Человек, который виртуозно вел к победам такое войско, вызывает восхищение даже врага карфагенян ― Полибия. «В течение шестнадцати лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы; подобно искусному кормчему он непрерывно удерживал их в повиновении, огромные полчища, к тому же не однородные, но разноплеменные, сумел охранить от возмущений против вождя и от междоусобных раздоров. В войсках его были ливияне, иберы, бигуры, кельты, финикийцы, италийцы, эллины ― народы, не имевшие по своему происхождению ничего общего между собой ни в законах, ни в нравах, ни в языке, ни в чем бы то ни было ином. Однако мудрость вождя приучила столь разнообразные и многочисленные народности следовать единому приказанию, покоряться единой воле, при всем непостоянстве и изменчивости положений, когда судьба то весьма благоприятствовала ему, то противодействовала. Вот почему нельзя не дивиться даровитости вождя в Ганнибале и не утверждать с уверенностью, что, начни он осуществление своего замысла с других частей мира и закончи римлянами, Ганнибал довел бы благополучно свое дело до конца».

У карфагенян была великолепная конница, состоявшая в основном из нумидийцев ― искуснейших наездников. После покорения Испании ее народы также пополнили ряды конницы Ганнибала. Ее превосходство над римской было неоспоримо, именно всадники обеспечили пунийцам важнейшие победы. Впрочем, и поражением в последней битве 2‑й Пунической войны карфагеняне обязаны коннице: нумидийский царь Масинисса перешел на сторону римлян, и таким образом самое эффективное оружие обратилось против пунийцев.

В карфагенском войске состояли другие признанные мастера своего дела ― балеарские пращники. Казалось бы, занятие нехитрое, и материал для стрельбы валялся прямо под ногами. Приспособление для стрельбы представляло собой ремень или веревку, сложенный вдвое. Один конец ремня сворачивался в петлю и одевался на кисть пращника. В центре имелось расширение для метательного снаряда, а второй конец оружия пращник сжимал в кулаке. Затем воин вращал пращу над головой и в момент самого сильного взмаха отпускал свободный конец ремня или веревки.

Все просто, но необходимо было запустить камень во врага и попасть в него, а не в лоб стоящего рядом товарища, подобрать снаряд, чтобы он не выскользнул во время раскручивания пращи. Это уже большое искусство, которому жители Балеарских островов обучались всю жизнь.

«Оружие островитян составляют три пращи, одну из которых они обматывают вокруг головы, другую ― вокруг туловища, а третью держат в руках, ― рассказывает Диодор Сицилийский. ― Во время боевых действий они мечут камни, намного большие, чем другие (пращники), и притом с такой силой, что кажется, будто снаряды посылает катапульта. Поэтому при штурме крепостных стен они поражают (воинов), стоящих между зубцами, нанося им тяжелые раны, а в сражениях пробивают щиты, шлемы и любой доспех. Стреляют они так метко, что почти никогда не бьют мимо цели. Причина того ― постоянные упражнения с самого детства, поскольку матери заставляют маленьких детей (то и дело) стрелять из пращи, а целью является прикрепленный к шесту хлеб: обучающийся не получает еды, пока не попадет в хлеб, ― только тогда мать позволяет ему взять и съесть (этот хлеб)».

Диодор повествует о весьма странных обычаях народа, в совершенстве владеющего пращой. Хотя они не касаются противостояния Рима и Карфагена, но весьма интересны.

«Во время свадебного пира родственники и друзья, сначала самый старший, затем следующий по возрасту и все прочие в порядке (старшинства) соединяются с невестой, причем последним удостаивается этой чести жених. Нечто особенное и совершенно необычное совершают они и при погребении покойных. Тело разрезают деревянными (ножами), кладут части его в сосуд, а сверху насыпают множество камней».

С камнями все ясно: каким оружием сражался, с тем и отправляйся в мир иной, но зачем покойника резать на части?

Женщины были самой большой слабостью жителей Балеарских островов. «Туземцы превосходят всех прочих людей женолюбием, испытывая к женщинам столь сильную склонность, что если приплывшим сюда морским разбойникам случается похитить женщин, чтобы выкупить их, островитяне отдают взамен трех, а то и четырех мужчин».

Самое интересное, что к деньгам балеарцы были вовсе равнодушны, впрочем, в этом была своя разумная логика. «Серебряными и золотыми монетами они никогда не пользуются и вообще запрещают ввозить их на остров… Таким образом, чтобы на добро их не покушались, они сделали так, что накопление серебра и золота им чуждо. Поэтому, в соответствии с таким решением, когда островитяне в старину участвовали в походах карфагенян, они не привозили на родину денег, но в качестве платы им всегда давали женщин и вино». Можно сказать, что лучшие в мире пращники не стоили Карфагену и гроша.

Впоследствии жителей Балеарских островов римляне широко использовали в своих армиях, воевавших по всему миру. Правда, Риму они стали обходиться дороже, ибо каменные ядра для пращи заменяли более эффективными свинцовыми.

Пунийцы обладали страшнейшим оружием, которого римляне не имели ― боевыми слонами. Их атака была страшна в психологическом отношении и чрезвычайно губительна. Однако римляне научились бороться и с ними, иногда им удавалось развернуть обезумевшее стадо гигантских животных на самих карфагенян, и последним было вдвойне обидно гибнуть под мощными копытами собственного оружия.

Довольно широко использовали карфагеняне и античную артиллерию. Достаточно сказать, что в 3‑ю Пуническую войну Карфаген выдал по требованию римлян 3000 катапульт.

Что касается военно‑морского флота, то здесь Карфагену принадлежала пальма первенства. «Этого и следовало ожидать, ― замечает Полибий, ― ибо знание морского дела у карфагенян восходит к глубокой старине, и они занимаются мореплаванием больше всех народов». К началу 1‑й Пунической войны на Средиземном море неоспоримо господствовал карфагенский флот.

Пунийский флот в основном состоял из триер (судно в три ряда весел) и пентер (пятипалубных кораблей). Морская тактика карфагенян заключалась в том, чтобы пробить вражеский корабль бронированным носом собственного судна, либо, проходя мимо борта корабля противника, сломать весла. Оттого корабли карфагенян отличались маневренностью и скоростными качествами.

Несмотря на то, что карфагеняне являлись потомственными кораблестроителями, они следили за всеми новинками в морском деле. В 3 в. до н. э. до н. э. весьма славились корабли, производимые на острове Родос. Одно такое судно в 1‑ю Пуническую войну сражалось под карфагенским флагом, и Полибий восхищается его дерзостью, безумной храбростью и великолепной маневренностью.

Дело происходило под Лилибеем на Сицилии. Римляне блокировали город с суши и с моря, так что ни одно карфагенское судно не могло войти в его гавань. «Тогда некий знатный гражданин Ганнибал, по прозванию Родосец, предложил, что проникнет в Лилибей… С радостью выслушали это предложение карфагеняне, но не верили в его осуществление, так как римский флот стоял на страже у входа в гавань. Между тем Ганнибал снарядил свой собственный корабль и вышел в море… На следующий день, гонимый попутным ветром, вошел в гавань на виду у всех римлян, пораженных его отвагой.

На другой день он немедля пустился в обратный путь. Между тем римский консул с целью надежнее охранить вход в гавань снарядил ночью десять быстрейших кораблей, сам стал у гавани и наблюдал за происходящим; тут же было и все войско. По обеим сторонам от входа в гавань корабли подошли возможно ближе к лагунам и с поднятыми веслами выжидали момента, когда карфагенский корабль будет выходить, чтобы напасть на него и захватить. Родосец вышел в море на глазах у всех и до того изумил неприятелей дерзостью и быстротою, что не только вышел невредимым со своим кораблем и командою и миновал неприятельские суда, остававшиеся как бы в оцепенении, но, отойдя на небольшое расстояние вперед, остановился и вызывающе поднял весло. При быстроте его гребли, никто не дерзнул выйти против него в море, и Ганнибал с единственным кораблем ушел, к стыду всего неприятельского флота. Так как он повторял то же самое многократно и впоследствии, то оказал карфагенянам большую услугу: их он извещал обо всех нуждах осаждаемых, ободрял, а римлян повергал своей смелостью в смущение».

И все же римляне с присущим этому народу упорством не оставляли надежды изловить наглеца. «Они попытались было запереть устье гавани плотиною. Но на очень многих пунктах попытки их при значительной глубине моря не вели ни к чему: все, что ни бросали они в море, не держалось в нем на месте, но при самом опускании в воду относилось в сторону и разбивалось на части волною и быстрым течением». Наконец, в одном месте подводной плотины сел на мель карфагенский четырехпалубник, который по примеру Родосца выходил по ночам в море. Корабль, по словам Полибия, «сколочен был замечательно искусно».

Римляне захватили это судно и посадили на него отборнейшую команду. Ночью, как обычно, появился в гавани Лилибея Родосец. На обратном пути он не придал значения тому, что вместе с ним гавань покидает карфагенский четырехпалубник, а когда увидел, что на нем отнюдь не пунийская команда, было уже поздно. «Корабельные воины, превосходившие карфагенян численностью и состоявшие из отборных граждан, взяли верх, и Ганнибал попал в плен. Овладев и этим прекрасно сколоченным кораблем, римляне приспособили его к битве и теперь положили конец смелым попыткам проникать в Лилибей».

4. Римский дух и армия Рима

«Многие римляне, чтобы решить победу, добровольно выходили на единоборство, немало было и таких, которые шли на явную смерть, на войне ли за спасение прочих воинов, или в мирное время за безопасность отечества».

(Полибий. Всеобщая история)

В отличие от карфагенского, римское войско комплектовалось из собственных граждан. Военная служба считалась почетной обязанностью каждого римлянина. Причем, эту обязанность мог исполнять не каждый: граждане, чей имущественный ценз был ниже четырехсот драхм не имели возможности служить в пехоте или коннице ― в крайнем случае последних отправляли на презираемый легионерами флот. Кроме имущественного, имелись ограничения по возрасту, физическим и нравственным недостаткам.

Каждый гражданин до сорокашестилетнего возраста был обязан совершить десять походов в коннице или двадцать в пехоте. Никто не имел право занять государственную должность прежде, чем совершит десять годичных походов.

Естественно, боеспособность римской армии была гораздо выше карфагенской. Сражались легионеры не за деньги, а за отечество, свои дома, жен, детей; мобилизация в случае опасности происходила мгновенно.

Дисциплина римской армии не шла ни в какое сравнение с карфагенской. Чтобы оценить степень повиновение долгу, послушаем рассказ Тита Ливия об ужаснейшем случае, получившим название «Манлиев правеж».

В 340 г. до н. э. в консульство Тита Манлия Торквата Рим вел войну с латинами. Драться предстояло с племенем, родственным римлянам и по языку, и по обычаям, и по роду вооружений. Чтобы не случилось какой‑нибудь ошибки, консулы запретили войску сходиться с врагом вне строя.

Однажды в разведку с турмой всадников отправился сын консула ― Тит Манлий. На свою беду он столкнулся с дозором тускуланских всадников во главе с Гемином Месцием, «прославленным среди своих и знатностью и подвигами». Короткая перебранка закончилась тем, что хвастливый Гемин вызвал на поединок Тита Манлия.

«Гнев ли подтолкнул храброго юношу, или боялся он покрыть себя позором, отказавшись от поединка, или же вела его неодолимая сила рока, только забыв об отчей власти и консульском приказе, он очертя голову кинулся в схватку, не слишком заботясь о том, победит ли он или будет побежден. Когда остальные всадники, словно ожидая представления, подались в стороны, в образовавшемся пустом пространстве противники, наставив копья, пустили коней вскачь навстречу друг другу. Они столкнулись, и копье Манлия проскочило над шлемом врага, а копье Месция оцарапало шею лошади. Они развернули коней, Манлий первый изготовился для нового удара и сумел вонзить копье между ушей лошади; от боли конь встал на дыбы, начал изо всех сил трясти головой и сбросил всадника. Пока противник, опираясь на копье и щит, поднимался после грузного падения, Манлий вонзил ему копье в шею, и, выйдя через ребра, оно пригвоздило Месция к земле. Сняв вражеские доспехи, Манлий возвратился к своим и, окруженный радостным ликованием, поспешил в лагерь и потом и в консульский шатер к отцу, не ведая своей грядущей участи: хвалу ли он заслужил или кару.

«Отец, сказал он, ― чтобы все видели во мне истинного твоего сына, я кладу к твоим ногам эти доспехи всадника, вызвавшего меня на поединок и сраженного мною».

Услыхав эти слова, консул отвернулся от сына и приказал трубить общий сбор; когда воины собрались, он молвил: «Раз уж ты, Тит Манлий, не почитая ни консульской власти, ни отчей, вопреки запрету, без приказа, сразился с врагом и тем в меру тебе доступного подорвал в войске послушание, на котором зиждилось доныне римское государство, а меня поставил перед выбором ― забыть либо о государстве, либо о себе и своих близких, то пусть лучше мы будем наказаны за наш поступок, чем государство станет дорогой ценою искупать наши прегрешения. Послужим же юношеству уроком, печальным, зато поучительным, на будущее. Конечно, ты дорог мне как природный мой сын, дорога и эта твоя доблесть, даже обманутая пустым призраком чести; но коль скоро надо либо смертью твоей скрепить священную власть консулов на войне, либо навсегда подорвать ее, оставив тебя безнаказанным, то ты, если подлинно нашей ты крови, не откажешься, верно, понести кару и тем восстановить воинское послушание, павшее по твоей вине. Ступай, ликтор, привяжи его к столбу».

Услыхав столь жестокий приказ, все замерли, словно топор занесен у каждого над собственной его головою, и молчали скорее от ужаса, чем из самообладания. Но, когда из разрубленной шеи хлынула кровь, все стоявшие дотоле, как бы потеряв дар речи, словно очнулись от чар и дали вдруг волю жалости, слезам и проклятиям. Покрыв тело юноши добытыми им доспехами, его сожгли на сооруженном за валом костре и устроили похороны с такой торжественностью, какая только возможна в войске; а «Манлиев правеж» внушал ужас не только в те времена, но и для потомков остался мрачным примером суровости».

Существовала в римском военно‑уголовном законодательстве еще одна жуткая традиция, именуемая децимацией. Суть ее состояла в наказании смертной казнью по жребию каждого десятого при коллективных преступлениях и в случае ненахождения виновного.

Самый известный пример ― децимация проведенная Марком Крассом во время Спартаковской войны. Тогда два римских легиона были разбиты арьергардом Спартака; причем многие воины, спасаясь бегством, бросили личное оружие.

«Красс вновь вооружил разбитые части, но потребовал от них поручителей о том, что оружие свое они впредь будут беречь. Отобрав затем пятьсот человек ― зачинщиков бегства и разделив их на пятьдесят десятков, он приказал предать смерти из каждого десятка по одному человеку ― на кого укажет жребий. Так Красс возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов; этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах» (Плутарх).

Децимация применялась очень нечасто, потому что римлян мужество никогда не покидало, и случай с легионерами Красса исключительный. Гораздо чаще римляне, не задумываясь, жертвовали своей жизнью; причем, иногда даже не по необходимости, а следуя велению души, либо подчиняясь сомнительным предсказаниям прорицателей.

Во время той же Латинской войны, когда произошел «Манлиев правеж», «обоим консулам было во сне одно и то же видение: муж, более величественный и благочестивый, чем обычный смертный, объявил, что полководец одной стороны и войско другой должны быть отданы богам преисподней и Матери Земле; в каком войске полководец обрек в жертву рати противника, а с ними и себя самого, тому народу и той стороне даруется победа. Консулы рассказали друг другу о своих сновидениях и решили принести жертвы как для отвращения гнева богов, так вместе с тем и для исполнения одним из консулов воли рока, если гадания по внутренностям будут согласными со сновидениями.

Когда ответы гаруспиков подтвердили невысказанную, но уже укрепившуюся в душах консулов уверенность, они призвали легатов и трибунов и, дабы во время боя добровольная смерть консула не устрашила войско, открыто объявили о воле богов; после того они уговорились между собою, что ради народа римского обречет себя в жертву тот из консулов, на чьем крыле римское войско начнет отступать» (Ливий).

Во время битвы под натиском латинов дрогнуло левое крыло римлян, которым командовал консул Публий Деций. В общем‑то, ничего страшного не произошло ― просто гастаты не выдержав натиска отошли к принципам, занимавшим вторую линию римского строя, третья линия, состоявшая из опытных триариев, вообще не вступала в дело. Тем не менее, консул ― высшее военное и гражданское должностное лицо Рима ― без лишних раздумий вскочил на коня и бросился в самую гущу врагов. Он погиб, но враги были повержены. Независимо: вещий был сон или нет, ― но против фанатиков устоять трудно.

Еще один пример самопожертвования, весьма сомнительного с точки зрения целесообразности. В 362 г. до н. э. в Риме произошло землетрясение ― событие очень редкое и потому вызвавшее большой переполох. Прямо посреди форума возникла большая трещина; народ в страхе бросал в бездонную пропасть все, что было ценного в городе, чтобы умилостивить богов. Наконец, Марк Курций, «юный и славный воин» в полном вооружении с конем, убранным со всей пышностью, бросился в пропасть. Очередной подземный толчок соединил края разверзнувшейся земли.

В честь храброго воина назвали Курциево озеро ― римляне умели чтить своих героев, они делали все, чтобы ни один достойный поступок не остался незамеченным. Это и было одной из причин, побуждавших граждан совершать подвиги.

Римляне разработали целую систему поощрений и наград: материальных и моральных. Заслуженные легионеры получали повышенное жалование. Воин, первым взошедший на крепостную стену, получал стенной венок; ценной наградой считался венок за спасения гражданина во время битвы. И конечно пределом мечтаний любого военачальника было: прокатиться по улицам родного города в триумфальной колеснице.

Жизненный путь римлянина был чем‑то сродни пути самурая, ― то есть, являлся подготовкой к смерти. Прощание с покойным весьма походило на подведение итогов всей его жизни и было весьма действенным агитационным мероприятием.

«Так, когда умирает кто‑то из знатных граждан, прах его вместе со знаками отличия относят в погребальном шествии на площадь к так называемым рострам, где обыкновенно ставят покойника на ноги, дабы он виден был всем: в редких лишь случаях прах выставляется на ложе, ― описывает печальную процедуру Полибий. ― Здесь пред лицом всего народа, стоящего кругом, всходит на ростры или взрослый сын, если таковой оставлен покойным, или же кто‑нибудь другой из родственников и произносит речь о заслугах усопшего и о совершенных им при жизни подвигах. Благодаря этому в памяти народа перед очами не только участников событий, но и прочих слушателей, живо встают деяния прошлого, и слушатели проникаются сочувствием к покойнику до такой степени, что личная скорбь родственников обращается во всенародную печаль.

Затем после погребения с подобающими почестями римляне выставляют изображение покойника, заключенное в небольшой деревянный киот в его доме на самом видном месте. Изображение представляет собою маску, точно воспроизводящую цвет кожи и черты лица покойника. Если умирает какой‑либо знатный родственник, изображения эти несут в погребальном шествии, надевая их на людей, возможно ближе напоминающих покойников ростом и всем сложением. Люди эти одеваются в одежды с пурпурной каймой, если умерший был консул или претор, в пурпурные, если цензор, наконец, ― в шитые золотом, если умерший был триумфатор или совершил подвиг, достойный триумфа. Сами они едут на колесницах, а впереди несут пучки прутьев, секиры и прочие знаки отличия, смотря по должности, какую умерший занимал в государстве при жизни. Подошедши к рострам, все они садятся по порядку на креслах из слоновой кости. Трудно представить себе зрелище более внушительное для юноши честолюбивого и благородного, ― восторгается очевидец Полибий. ― Неужели в самом деле можно взирать равнодушно на это собрание изображений людей, прославленных за доблесть, как бы оживших, одухотворенных? Что может быть прекраснее этого зрелища?

Далее, мало того, что оратор говорит о погребаемом покойнике; по окончании речи о нем он переходит к повествованию о счастливых подвигах всех прочих присутствующих здесь покойников, начиная от старейшего из них. Таким образом непрестанно возобновляется память о заслугах доблестных мужей, а через то самое увековечивается слава граждан, совершивших что‑либо достойное, имена благодетелей отечества становятся известными народу и передаются в потомство. Вместе с тем ― и это всего важнее ― обычай поощряет юношество ко всевозможным испытаниям на благо государства, лишь бы достигнуть славы, сопутствующей доблестным гражданам. Сказанное подтверждается нижеследующим: многие римляне, чтобы решить победу, добровольно выходили на единоборство, немало было и таких, которые шли на явную смерть, на войне ли за спасение прочих воинов, или в мирное время за безопасность отечества. Далее, иные власть имущие в противность всякому обычаю или закону умерщвляли родных детей, потому что благо отечества ставили выше самых тесных кровных связей».

Одного лишь патриотизма было, конечно, мало, чтобы побеждать врагов, которых на протяжении античной истории у Рима было великое множество. Нужна была хорошо организованная армия; и здесь народ‑воин преуспел немало. Вместо трудноуправляемой неповоротливой греческой фаланги, которой требовалась ровная местность, римляне изобрели новую тактическую единицу ― легион. Что же он из себя представлял?

В разный исторический период количество воинов в легионе была различной: во времена императора Августа оно достигало 7 тысяч человек; самыми малочисленными были легионы Цезаря, ― обычно они не превышали трех‑четырех тысяч человек (впрочем, и с такими легионами Цезарь воевал успешно).

Нас интересует, прежде всего, римский легион времен Пунических войн. Его численный состав можно найти у Полибия: он определялся «в четыре тысячи двести человек пехоты, или в пять тысяч, если предвидится более трудная война». Каждому легиону придавался отряд конницы в триста человек.

Основу римской тактической единицы составляла тяжеловооруженная пехота, набиравшаяся из состоятельных граждан. В составе легиона они разделялись на три разряда гастаты, принципы и триарии.

Гастаты выстраивались в первой линии легиона. Это были самые молодые воины, вооруженные мечем, двумя дротиками (метательными копьями), имевшие защитные доспехи.

Второй эшелон легиона образовывали принципы ― воины среднего срока службы. Их вооружение было примерно одинаковым с гастатами, довольно подробное его описание есть у Полибия. «В состав его, прежде всего, входит щит шириною в выпуклой части в два с половиной фута, а длиною в четыре фута; толщина же щита на ободе в одну пядь. Он сколочен из двух досок, склеенных между собой бычьим клеем, и снаружи обтянутых сначала холстом, потом телячьей кожей. Далее, по краям сверху и снизу щит имеет железные полосы, которые защищают его от ударов меча и позволяют воину ставить его наземь. Щит снабжен еще железною выпуклостью, охраняющею его от сильных ударов камней, сарис и всякого рода опасных метательных снарядов.

Кроме щита в состав вооружения входит меч, который носят у правого бедра и называют иберийским. Он снабжен крепким, прочным клинком, а потому и колет превосходно, и обеими сторонами наносит тяжелый удар. К этому нужно прибавить два метательных копья, медный щит и поножи. Копья различаются на тяжелые и легкие… Помимо всего сказанного они украшают шлем султаном, состоящим из трех прямых перьев красного или черного цвета почти в локоть длиною. Утвержденные на верхушке шлема перья вместе с остальным вооружением как будто удваивают рост человека и придают воину красивый и внушительный вид. Большинство воинов носит еще медную бляху в пядень ширины и длины, которая прикрепляется на груди и называется нагрудником. Этим и завершается вооружение. Те из граждан, имущество коих определяется цензорами более чем в десять тысяч драхм, прибавляют к остальным доспехам вместо нагрудника кольчугу».

Третью линию в легионе образовывали триарии. Это были ветераны, прошедшие десятки битв, в возрасте 40–50 лет. В вооружении их было единственное отличие с гастатами и принципами ― вместо дротика триариям полагалось тяжелое, короткое копье.

Легиону полагалось иметь 1200 гастатов, столько же принципов и 600 триариев; недостающее количество дополнялось легковооруженными воинами, не прошедшими имущественный ценз. Полибий, однако, замечает: «Если число солдат превышает четыре тысячи, соответственно изменится распределение солдат по разрядам, за исключением триариев, число которых всегда остается неизменным».

Легковооруженным беднейшим гражданам также полагались меч, дротики и легкий щит. Кроме того, на голове они носили «гладкую шапку, иногда волчью шкуру или что‑нибудь в этом роде как для покрытия головы, так и для того, чтобы дать отдельным начальникам возможность отличать по этому знаку храбрых в сражении от нерадивых». Их копье имело одну хитрость: «наконечник его длиною в пядень и так тонок и заострен, что непременно гнется после первого же удара, и потому противник не может метать его обратно; иначе дротиком пользовались бы обе стороны» (Полибий).

Способ ведения боя весьма прост, ― все было настолько регламентировано, что руководить легионом мог любой избранный консул, даже если он не имел никакого для этого призвания.

Легион в сражении описал Тит Ливий:

«Когда войско выстраивалось в таком порядке (гастаты ― принципы ― триарии), первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знаменами стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья, угрожающе торчащие вверх, втыкали в землю; строй их щетинился, словно частокол.

Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (потому и говорят, когда приходится туго: «дело дошло до триариев»). Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, как бы закрывая ходы и выходы, и нападали на врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. Это оказывалось для врагов самым страшным, ведь думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный».

Высокая маневренность легионов позволяла молниеносно перестраиваться войску даже во время битвы: например, организовывать проходы, чтобы в них беспрепятственно прошли разъяренные слоны противника, либо отошли в тыл легковооруженные воины или потрепанные в битве гастаты. Даже гениальный Ганнибал по достоинству оценил преимущества римского строя, хотя он многократно побеждал римлян. Во время войны Италии Ганнибал применил римскую тактику построения и боя, а также вооружил собственную пехоту по римскому образцу.

Самая совершенная в мире римская пехота неизменно побеждала во всех войнах, что велись на территории Италии. И пока это происходило, римляне не придавали значения остальным родам войск. Немногочисленная конница больше использовалась для преследования поверженного противника, чем для самой битвы. За это небрежение к всадникам римляне дорого заплатят в сражении под Каннами.

Во флоте у Рима и вовсе не было необходимости, коль до 1‑й Пунической войны все противники римлян были сухопутными и сражения происходили исключительно на территории Италии.

5. Мамертинцы

«Сицилии домогались как римлянин, так и карфагенянин. Равные в своих стремлениях и силах, они одновременно помышляли о власти над миром».

(Луций Анней Флор. Эпитомы.)

Два молодых хищника ― Рим и Карфаген неторопливо расширяли свои владения, пока их границы не приблизились друг к другу. Точкой соприкосновения стал благодатный во всех отношениях остров Средиземного моря. Он‑то и явился причиной кровавых войн соперников, претендовавших на главенствующую роль в мире.

Первые 500 лет своей истории Рим оставался исключительно сухопутным народом. В это время народ‑воин оспаривал первенство на италийском полуострове.

И вот, «победив Италию, римский народ дошел до пролива и остановился, подобно огню, который, опустошив пожаром встречные леса, постепенно затихает, натолкнувшись на реку, – пишет Флор. – Вскоре он увидел вблизи богатейшую добычу, каким‑то образом отторгнутую, словно оторванную от Италии. Он воспылал страстным стремлением к ней, а поскольку ее нельзя было привязать ни насыпью, ни мостами, решил, что ее следует взять силой и присоединить к материку с помощью войны».

Флор имел в виду, конечно же, Сицилию. Но лакомый кусок оказался поделенным другими. Восточная часть острова подчинялась Сиракузам. Более обширными были владения карфагенян – потомков финикийских переселенцев, обосновавшихся в Северной Африке. Карфаген в ту пору безраздельно властвовал в Западном Средиземноморье и даже не рассматривал Рим в качестве серьезного соперника. Тем более, Рим и Карфаген в 306 г. до н. э. заключили договор, по которому для римлян была закрыта Сицилия, а для карфагенян – Италия.

Бесстрашных хозяев италийского сапога подобные условности ничуть не смутили – уж очень хотелось иметь под каблуком богатейший остров. И когда у государств появляется желание воевать, причина для войны всегда находится. В случае с Римом и Карфагеном ее доставили кампанские наемники ― мамертинцы (люди Марса).

Античные солдаты удачи незадолго до описываемых событий служили сиракузскому тирану Агафоклу. После его смерти в 282 г. до н. э. нужда в наемниках отпала: сиракузяне их рассчитали, и тем пришлось отправляться обратно в Италию. На свою беду на пути мамертинцев оказался город Мессана, при виде которого у наемников пропало желание спешить к родным италийским очагам. Тем более, ничего хорошего их там не ждало ― привыкшие к войне, богатой добыче, роскошной жизни, они не представляли себя за плугом или гончарным кругом.

Мессана была крупнейшим после Сиракуз городом на Сицилии. Мамертинцы, по словам Полибия, «давно уже с завистью взиравшие на красоту и общее благосостояние города, воспользовались первым удобным случаем, чтобы предательски завладеть городом. Будучи допущены в город как друзья, они завладели им, часть жителей изгнали, других перебили, а женщин и детей несчастных мессенян, какие кому попались в руки при самом совершении злодеяния, кампанцы присвоили себе, засим остальное имущество и землю поделили между собой».

Неслыханная удача наемников в Мессане оказалась заразительной. На юге Италии, как раз напротив Мессаны, лежал богатый город Регий. Во время войны с царем Пиром ― этим античным подобием Ричарда Львиное Сердце ― жители Регия попросили помощи у Рима. Им был послан отряд в четыре тысячи человек во главе с Децием Кампанцем. Они уберегли город от нашествия Пира, но позже жители Регия пожалели, что не оказались под властью эпирского царя.

Защитники Регия «соблазняемые благосостоянием города и богатством отдельных регийских граждан, нарушили договор…, выгнали одних граждан, умертвили других и завладели городом». Некоторое время мятежники пользовались добычей по примеру мамертинцев Мессаны; но как только римляне покончили с врагами, обратились к регийским делам.

Солдатам удачи эта самая удача изменила ― римляне заперли их в захваченном городе и, в конце концов, взяли штурмом. «Одержав верх в сражении, римляне большую часть врагов истребили при самом взятии города, потому что те в предвидении будущего защищались отчаянно: в плен взято было более трехсот человек. Пленные были отправлены в Рим, где по приказанию консулов выведены на площадь, высечены и по обычаю римлян все обезглавлены секирой» (Полибий).

Наемники же, захватившие Мессану, «не только владели спокойно городом и землею, но еще сильно тревожили в пограничных странах карфагенян и сиракузян, к тому же значительную часть Сицилии обложили данью».

Более того, в самих Сиракузах начались раздоры, и наличие в его войске наемников грозило повторением сценария с Мессаной и Регием. Спас государство от заразной напасти молодой одаренный военачальник Гиерон. Он отправился в поход против мятежной Мессаны. Построив войско для битвы, Гиерон в первых рядах разместил сиракузских мамертинцев. Когда сражение началось, сиракузяне повернули обратно к своему городу, оставил сражаться ненадежных наемников. Все они оказались перебитыми своими же собратьями.

Затем Гиерон разбил войско мамертинцев на равнине и осадил разбойничью столицу. После нескольких лет осады, положение мамертинцев стало катастрофическим. Они не могли сдаться Гиерону, ибо понимали, что их ждет судьба товарищей по оружию из Регия; защищаться же не имели возможности. И мамертицы выбрали третий вариант: предпочли отдаться власти более сильного покровителя. При этом наемники разошлись во мнении: часть их желала призвать карфагенян, прочие ― римлян. В результате, со страха послали просьбы о помощи и тем и другим.

Римляне никак не могли принять какое‑либо решение. Им очень хотелось заполучить хотя бы часть Сицилии. Кроме того, «было совершенно ясно, ― передает Полибий настроение хозяина Италии, ― что, если римляне откажут в помощи мамертинцам, карфагеняне быстро овладеют Сицилией; ибо, имея в своих руках Мессану, которая передалась им сама, карфагеняне должны занять вскоре и Сиракузы, так как почти вся Сицилия была уже в их власти. Прозревая это и находя для себя невозможным выдавать Мессану и тем самым дозволить карфагенянам как бы сооружение моста для переправы в Италию, римляне долгое время обсуждали положение дела».

С другой стороны, им предлагалось вступить в союз с такими же разбойниками, которых они накануне захватили в Регии и публично обезглавили. Кроме того, появление римлян на Сицилии нарушило бы все договоры с Карфагеном, и было равносильно объявлению войны сильнейшему государству. Потому сенат, так ничего не решив, передал вопрос на рассмотрение народному собранию.

Партия войны победила. Теодор Моммзен весьма красочно описал важнейший шаг римлян в собственной истории: «Это было одно из тех мгновений, когда всякие расчеты откладываются в сторону и когда одна только вера в собственную звезду и в звезду отечества дает смелость схватить руку, протягиваемую из мрака будущности, и идти по ее указанию, не зная куда».

Римляне взяли разбойников под свое покровительство и велели одному из консулов ― Аппию Клавдию ― оказать им помощь.

«И вот, ― сообщает Флор, ― под видом помощи союзникам, а на деле из‑за того, что вводила в соблазн, хотя и пугала новизна предприятия, этот грубый, этот пастушеский и поистине сухопутный народ показал (а уверенность в своих силах у него была), что отважным воинам неважно, как и где сражаться: на конях или на кораблях, на суше или на море».

У римлян были большие проблемы с флотом ― то есть, его не было совсем. В 264 г до н. э. консул ― высшее должностное лицо Рима и командующий войсками ― переплыл Мессанский пролив, по словам Аврелия Виктора, «на рыбачьем судне, с целью разведать расположение врагов… Вернувшись в Регий, он захватил пятивесельное судно неприятеля с помощью сухопутных войск и переправил на нем в Сицилию целый легион».

Пока Рим длительно готовился к решительному шагу, карфагеняне поставили в Мессане свой гарнизон. Однако мамертинцы, как только узнали о высадке римлян, «частью угрозами, частью хитростью вытеснили карфагенян из кремля и передали Мессану Аппию Клавдию.

Так у римлян появился первый город за территорией Италии, именно с Мессаны начался путь римского легионера к власти над миром.

Мессана довольно легко попала в руки римлян, но право владеть ею пришлось отстаивать в упорной борьбе. Карфагенского военачальника Ганнона, заботам которого был поручен город мамертинцев, сограждане распяли на кресте, «обвинив его в выдаче кремля по безрассудству и трусости», а сами пытались отвоевать потерянный город. К карфагенянам присоединился Гиерон сиракузский.

Жернова конфликта завертелись, увеличивая обороны и вовлекая в него новые и новые силы. Это было начало 1‑й Пунической войны.

Воевать римляне умели. Хотя они впервые с мечом вышли за пределы полуострова, двери Януса почти всегда держали распахнутыми. (Двери храма этого бога в мирное время закрывались, а во время войны оставались распахнутыми.)

Приличия ради, Аппий Клавдий отправил послов к Гиерону и карфагенянам, с просьбой оставить мамертинцев в покое и не доводить дело до войны ― римляне были готовы к войне, но считали нужным оправдаться в любом конфликте, по крайней мере, в собственных глазах. Римляне никогда не бывали виновной стороной: и на этот раз «только после того, как ни одна сторона не вняла ему, Аппий вынужден был отважиться на битву и решил начать нападение с сиракузян. Он вывел войско из лагеря и построил его в боевой порядок; царь сиракузян быстро вышел ему навстречу. После продолжительного жаркого боя Аппий одолел неприятеля и прогнал всех бегущих до самого вала. Сняв доспехи с убитых, он возвратился в Мессану, а Гиерон в страхе за самую власть с наступлением ночи поспешно удалился в Сиракузы.

Узнав на следующий день об отступлении сиракузян, Аппий почувствовал себя смелее и решил напасть на карфагенян немедленно. Солдатам своим он отдал приказ готовиться поскорее и на рассвете выступил в поход. В сражении с неприятелем он многих истребил, а остальных принудил спасаться поспешным бегством в ближайшие города. После этих побед Аппий ходил теперь беспрепятственно по разным направлениям, опустошал поля сиракузян и союзников их, причем никто не выступал против него в открытое поле. Наконец он расположился у самых Сиракуз и начал осаду города» (Полибий).

Римлян перестали мучить сомнения насчет целесообразности сицилийской авантюры, как только пришли известия об успехах Аппия Клавдия. На остров были отправлены оба консула, избранных на следующий год; им вручили всю армию, которая имелась у Рима на то время. Сведения о ее численности мы находим у Полибия: «У римлян всего войска, не считая союзников, четыре римских легиона, которые набираются ежегодно; в каждом из них четыре тысячи пехоты и триста конных воинов».

Фортуна ― эта капризная богиня ― продолжала покровительствовать римлянам. По сообщению Евтропия, «жители Тавромения, Катаны и еще более 50 городов» были приняты под покровительство воинственных пришельцев.

Над своей дальнейшей судьбой задумался и дальновидный правитель Сиракуз ― Гиерон. После недолгих размышлений он пришел к выводу, «что расчеты римлян на победу более основательны, чем карфагенян», и отправил посольство к консулам с предложением мира и союза. «Римляне согласились на это больше всего из‑за продовольствия: они опасались, что при господстве карфагенян на море им будет отрезан подвоз съестных припасов откуда бы то ни было, тем более что и переправившиеся прежде легионы терпели сильную нужду. По условиям договора царь должен был возвратить римлянам пленных без выкупа и сверх того заплатить сто талантов серебра» (Полибий).

Так римляне неплохо заработали и приобрели союзника, а владения карфагенян на острове стали совсем ничтожны. Но эти последние крохи они принялись яростно защищать.

Семь месяцев римляне осаждали город Акрагант, и если бы не римские терпение и настойчивость, если бы у карфагенян был другой противник, то город бы выстоял.

Под Акрагантом чаша весов победы часто склонялась то в одну, то в другую сторону. Римляне испытывали недостаток провианта точно так же, как и осажденные. В пору созревания хлеба, они разбрелись по полям собирать урожай; причем, из‑за длительности осады утратили бдительность. Враг решил, что настал удобный момент для вылазки, и это действительно было так.

Часть карфагенян напало на римский лагерь и бродивших в поисках съедобного легионеров, другая часть напала на боевое охранение. «Как случалось не раз и прежде, превосходство в дисциплине спасло римлян, ибо смертью наказывается у них каждый, кто покинет свое место или совсем убежит с поста, ― объясняет Полибий причину неудачи карфагенян в этой вылазке. ― Поэтому и теперь римляне оказали мужественное сопротивление неприятелю, во много раз превосходившему их численностью, и, хотя много потеряли своих, еще больше истребили врагов. Наконец они окружили кольцом тех карфагенян, которые почти уже прорвали валы, часть их истребили, а остальных, тесня и избивая, загнали в город».

Против римского упорства были бессильны и прибывшие из Африки свежие карфагенские войска вместе с самым страшным оружием ― слонами. Акрагант пал и был разграблен; в руки римлян попало большое число пленных и множество всякой добычи.

6. Рим становится морской державой

«…через 60 дней после того, как был срублен лес, флот из 160 кораблей стоял на якоре, так что казалось, будто не искусство людей, а дар богов превратил деревья в корабли».

(Луций Анней Флор. Эпитомы.)

Вслед за падением Акраганта большинство материковых городов перешло на сторону римлян – практически все сражения карфагенские военачальники проиграли. Только приморские города оставались подвластными африканским пришельцам. Таковы были итоги первых трех лет войны.

Тогда карфагеняне поменяли тактику; они перенесли боевые действия туда, где они властвовали безраздельно. В страхе перед карфагенским флотом приморские города Сицилии опять возвращались на сторону мощной морской державы.

Вот тут римляне пожалели, что вовремя не освоили кораблестроения и судоходства. Города, расположенные на побережье, своевременно получали помощь карфагенян морским путем и могли сражаться бесконечно. Одновременно семьдесят карфагенских кораблей опустошали побережье Италии, совершенно безнаказанно уничтожая римский торговый флот. Немногочисленные римские барки и триеры (судна, имевшие три ряда весел) не могли противостоять карфагенским пятипалубным кораблям. Война затягивалась, истощала силы римлян, и без флота не было никакой надежды удачно ее закончить.

Хуже было то, что римляне и понятия не имели, как строится приличное военное судно. «В это время на римлян в проливе напали карфагеняне, – сообщает Полибий. – Один палубный неприятельский корабль в порыве усердия бросился вперед, очутился на берегу и попал в руки римлян; по образцу его римляне и соорудили весь свой флот; так что, очевидно, не будь такого случая, они при своей неопытности не могли бы выполнить задуманное предприятие».

Грек Полибий явно недооценил римлян с их недюжинным запасом воли, неукротимой энергией, привычкой доводить начатое до конца. Нет! Римляне не могли не построить флот, коль от него зависела победа в войне; даже если бы им в руки не попал вражеский корабль. Народ‑труженик верил в судьбу и случай, но свои победы зарабатывал потом и кровью.

Поражает быстрота, с которой Рим стал обладателем крупнейшего флота: «… через 60 дней после того, как был срублен лес, флот из 160 кораблей стоял на якоре, так что казалось, будто не искусство людей, а дар богов превратил деревья в корабли» (Флор).

Рим был хорошим учеником и не гнушался взять лучшее у врага. Они сделали корабли по точному подобию карфагенского. И все же, римляне не были бы сами собой, если б ограничились обычным копированием несчастной карфагенской пентеры (корабль с пятью рядами весел). Одно простое (как все гениальное) устройство расположилось на верхних палубах многих кораблей.

Пока шло строительство флота, на суше будущие гребцы сидели на скамьях и усердно махали веслами. Таким образом, одновременно были готовы и суда, и команды для них.

«Те, которые делают из истории сооружения римского флота какую‑то волшебную сказку, впадают в заблуждение…, – таково мнение великого немецкого историка Теодора Моммзена. – Сооружение римского флота было ни чем иным, как великим национальным подвигом, который, благодаря гениальной изобретательности и энергии, как в замыслах, так и в их выполнении вывел отечество из такого положения, которое было еще более бедственным, чем это могло казаться на первый взгляд».

Морской дебют римлян начался с неудачи – впрочем, небольшой, учитывая масштабы войны и последующий успех.

Консул Гней Корнелий Сципион получил сведения, что жители Липарских островов решили изменить карфагенянам и перейти на сторону римлян. Консул‑патриций с авангардом из семнадцати кораблей поспешил на помощь новоявленным союзникам. Римляне благополучно достигли Липары, ворвались в гавань и… были там заперты неожиданно появившимся карфагенским флотом.

Римляне, и без того неуверенно чувствовавшие себя в водной среде, «решили бежать на сушу» (Полибий). Береговая линия также оказалась занятой карфагенянами, и семнадцать кораблей с командами и консулом без боя сдались в плен карфагенскому флоту, который состоял всего из двадцати кораблей. Поступок уникальный для мужественных римлян. Настолько силен был страх перед морем, что оказались парализованными лучшие их качества.

Римляне не опустили руки после поражения Сципиона – неудачи делали этот народ только более упорным в достижении намеченных целей. В конце концов, потеряна лишь малая часть флота.

А вот карфагенян легкая победа заставила потерять бдительность. Спустя несколько дней они послали пятьдесят кораблей на поиски остального римского флота. Карфагенские корабли обогнули оконечность Италии и внезапно столкнулись с флотом противника, который шел в боевом порядке. Встреча оказалась безрадостной для хозяина Средиземного моря – карфагеняне потеряли большую часть кораблей, остальные едва успели бежать.

Эти два эпизода с новорожденным римским флотом были только разминкой. Основные силы воюющих держав еще не сталкивались лицом к лицу.

Римляне придавали большое значение своему детищу. После пленения Сципиона флот принял второй консул Гай Дуилий, до сих пор возглавлявший сухопутные войска. Он собрал все корабли в единый кулак и направился к мысу Милы на северном побережье Сицилии. Здесь римлян поджидал карфагенский флот в количестве 130 кораблей под командованием Ганнибала. (Не следует путать этого Ганнибала с героем 2‑й Пунической войны. Карфагеняне не отличались большой фантазией в выборе имен, потому у них много Ганнибалов и тьма‑тьмущая Гасдрубалов).

В морском бою побеждал тот, кто маневреннее, опытнее, быстроходнее; кто первым нападал, первым наносил удар. Карфагенский флот, имевший не одну сотню лет истории, укомплектованный прославленными мореходами, опытными лоцманами, превосходил римский по всем показателям. Великолепные карфагенские пентеры и триеры стремительно летели, словно коршуны на добычу. На головном пятипалубнике, когда‑то принадлежавшем царю Пирру, шел командующий карфагенским флотом. А римское новорожденное дитя – тяжелое и неповоротливое, – казалось, смиренно ждало своей участи.

Дело в том, что римлянам из‑за спешки пришлось строить корабли из непросушенной, как следует, древесины. Была еще одна причина, заметно отяжелившая римские пентеры. Количество легионеров на судне (не считая гребцов) доходило до 120 человек. На карфагенском же трехпалубном корабле находилось всего 10 воинов, а гребцов – 170. Экипаж пятипалубного пунийского корабля состоял из 300 гребцов и не более 20 воинов.

Исход битвы, согласно тактике карфагенян, должен решать таранный удар – передняя часть корабля покрывалась железом. Основная цель – проткнуть вражеский корабль острым железным носом. Для подобной задачи и требовалась колоссальная маневренность; отсюда и малое количество воинов, а количество гребцов, напротив, огромное.

Часть карфагенских кораблей привычно готовилась к таранному удару, на ходу намечая жертвы. Другие намерились пройтись вдоль бортов римлян, чтобы сломать весла и, следовательно, сделать противника неподвижным. Насмешки врагов, по словам Аврелия Виктора, вызвали непонятные сооружения на палубах римских кораблей.

Зря смеялись! Римское новшество оказалось абордажными мостами. Когда до столкновения оставалось всего ничего, они со страшной силой опускались на карфагенские корабли. Железные клювы впивались в палубы и намертво соединяли враждующие суда. По мосту бежали римские легионеры, размахивая короткими обнаженными мечами.

Гениальное сооружение именовалось вороном. Оно могло вращаться на специальном блоке и находить свои жертвы как спереди, так и с обеих сторон. Мост снабдили бруствером для безопасности перемещения, по нему могли передвигаться по два человека в ряд.

Таким образом римляне превратили морское сражение в сухопутное, а на суше им не было равных.

Результаты битвы были ошеломляющими для карфагенян, да и для самих римлян. 50 вражеских кораблей римляне либо потопили, либо взяли в плен. Остальные спаслись позорным бегством.

Был захвачен и пятипалубник командующего пунийским флотом. Сам Ганнибал «с великой опасностью убежал в челноке» (Полибий), но вскоре пожалел о том, что остался жив. Его распяли собственные воины (была такая привычка у карфагенян – убивать своих военачальников, проигравших сражение).

Консул‑плебей Гай Дуилий первый из римских военачальников справил триумф за морское сражение. Благодарные соотечественники наградили Гая Дуилия пожизненной почестью: при возвращении с пира его должны сопровождать факельщик и флейтист с флейтой (по Ливию) или трубач, играющий на трубе (согласно Аврелию Виктору).

Так в 260 г. до н. э. римляне предъявили свои претензии на то, что ранее им было недоступно. А ведь еще недавно потомки финикийских мореплавателей безраздельно господствовали на самом огромном море, из известных в античности. Еще накануне войны «карфагенские дипломаты, как рассказывают, советовали римлянам не доводить дело до разрыва, потому что ни один римлянин не посмеет даже только вымыть свои руки в море» (Моммзен).

Битва при Милах возвестила о появлении новой морской державы и явилась началом долгой и упорной борьбы за средиземноморские просторы.

7. Через тернии к звездам

«… участь Марка совершенно ясно показывает каждому, что не следует доверяться судьбе, особенно в счастии: тот самый Марк, который незадолго перед тем не оказал побежденному ни пощады, ни снисхожденья, теперь сам приведен к неприятелю и вынужден молить его о собственном спасении…»

(Полибий. Всеобщая история.)

Карфаген не собирался отказываться от морского владычества. Собственно, после битвы при Милах речь шла не о простой победе или поражении, но о выживании. Если пунийцы отдадут Риму первенство на море, откроется путь к их африканским владениям. Все силы Карфагена брошены на Сицилию, Сардинию, Корсику – родина осталась практически без защиты.

Римляне, воодушевленные морской победой, во что бы то ни стало, стремились развить успех. Довольно вяло шла война на островах – обе державы приступили к лихорадочному строительству новых кораблей. Война затягивалась и поглощала все силы Рима и Карфагена.

Если римляне привыкли терпеть невзгоды, то их союзники (а проще, покоренные народы Италии) не разделяли римского энтузиазма и все чаще выказывали недовольство. 4 тысячи самнитов открыто выразили нежелание служить во флоте. К самнитам присоединились рабы, и все вместе возжелали разграбить и сжечь Рим. Заговор вовремя разоблачили и подавили.

Для Карфагена волнения наемников и вовсе были хронической болезнью.

Очень интересное лекарство от этой болезни придумал карфагенский военачальник Ганон. Во время очередного бунта своего сицилийского войска он пообещал выплатить задержанное жалование (хотя денег по‑прежнему не было). В виде процентов за задержку Ганон отправил 4 тысячи самых буйных наемников разграбить город Энтеллу. Сам же карфагенский военачальник отправил к римскому консулу письмо, где сообщил о предстоящем нападении. Римляне устроили засаду и перебили весь отряд мятежников.

Еще более жестоко карфагеняне расплатились с наемниками в случае, о котором сообщает Диодор Сицилийский: «К западу от Липары в открытом море лежит небольшой остров, пустынный и получивший название Остеод (Костистый) в связи вот с какими событиями. Когда‑то карфагеняне вели с Сиракузами частые и упорные войны, располагая значительными сухопутными и морскими силами. В те времена у них было множество наемников самых разных народностей, которые отличались буйным нравом и привыкли поднимать грозные бунты, особенно если не получали вовремя жалование, а тогда повели себя с обычной наглостью и дерзостью. Было их шесть тысяч, денег они не получили, и вот поначалу собирались они вместе и стали кричать, обвиняя военачальников, а поскольку те не имели денег и неоднократно откладывали выплату, наемники принялись угрожать.

… Вражда все более накалялась, и тогда сенат тайно приказал военачальникам избавиться от всех обвиняемых…. Те погрузили наемников на корабли и отправились в плавание якобы на выполнение какого‑то боевого задания. Причалив к упомянутому выше острову и высадив там наемников, военачальники уплыли… Оказавшись в ужасном положении и не имея возможности оказать сопротивление карфагенянам, наемники умирали голодной смертью. Так, на небольшом острове погибло множество людей, оказавшихся здесь пленниками, и незначительная по размерам земля покрылась костями. По этой причине остров и получил свое название».

Таким образом обе воюющие стороны разбирались с недовольными; и Рим, и Карфаген были едины в мысли, что войну нужно заканчивать. Понятное дело, каждому хотелось закончить победителем.

Противостояние вылилось в такую грандиозную битву, которых доселе не знала античная история. В 256 г. до н. э. в юго‑западной части Сицилии у мыса Экном сошлись 330 римских кораблей, и 350 карфагенских. Около 300 000 гребцов и воинов находилось на судах враждующих сторон.

Римляне остались верны тактике, принесшей им победу накануне. Они перенесли на море даже многие особенности сухопутного строя. Впереди поставили два огромных шестипалубных корабля – на них находились консулы Марк Атилий Регил и Луций Манлий. За ними клином выстроился остальной флот.

Римляне столь же скоро стали великими морскими тактиками, как и создали флот. Построение клином ослабило самый страшный таранный удар, и позволило разорвать карфагенский строй. А победу принесли все те же легионеры, переправившиеся на вражеские корабли по мосту‑ворону.

Римляне захватили 64 корабля вместе с командами, 30 судов потопили; сами же потеряли 24 судна. Путь к сердцу карфагенских владений был открыт.

В Африке консул Марк Атилий Регул одержал ряд блистательных побед, но их плоды сгубила римская гордыня.

Казалось, война подходила к концу. Разбитые на суше и на море карфагеняне пришли к Регулу просить мира. Но консул предложил такие условия, что пунийцам ничего не оставалось делать, как сражаться.

Обреченность придала карфагенянам сил: сражались уже не за Сицилию, но за отечество. Римляне были разбиты, а их вождь пленен.

Примечательны слова Полибия по этому поводу: «Поразмыслив над этими событиями, люди могут извлечь из них полезные уроки для своего поведения. Ибо участь Марка совершенно ясно показывает каждому, что не следует доверяться судьбе, особенно в счастии: тот самый Марк, который незадолго перед тем не оказал побежденному ни пощады, ни снисхождения, теперь сам приведен к неприятелю и вынужден молить его о собственном спасении…

Я рассказал эти события для того, чтобы преподать урок читателям моей истории. Из двух путей к исправлению, существующих для всех людей, собственные превратности судьбы или чужие, первый путь, собственные несчастия, действеннее, зато второй, несчастия чужие, безвреднее. Никогда не следует выбирать добровольно первый путь, так как преподанный им урок покупается тяжкими лишениями и опасностями; напротив, мы всегда должны искать другого способа, ибо он дает нам возможность научиться без вреда для нас. Кто поймет это, должен сознаться, что лучшею школою для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий. Ибо только она без ущерба для нас делает людей безошибочными судьями того, что лучшее во всякое время и при всяком положении».

Бедняга Марк Регул сполна рассчитался за свои прегрешения. Пленного консула карфагеняне послали в римский сенат просить «если не о мире, то хотя бы об обмене пленными, обязав его клятвою вернуться в Карфаген, если обмен пленными не удастся; но он, убедив сенат не делать ни того, ни другого, воротился в Карфаген, не преступивши клятвы…» (Ливий).

В страшных муках Регул окончил свои дни – его посадили в ящик, утыканный гвоздями. (В казнях карфагеняне были признанными мастерами и обладали незаурядной фантазией.)

За звездами пошли тернии.

Нужно было спасать остатки разбитых легионов Регула. Летом 255 г. до н. э. римляне снарядили для этой цели флот в 350 кораблей. У берегов Сицилии планы римлян пытался расстроить обновленный, слегка починенный карфагенский флот.

Богиня удачи дала еще один шанс римлянам. Они вдребезги разбили врага, причем захватили 114 кораблей вместе с командами. Затем римляне благополучно забрали в Африке легионеров Регула и вернулись к берегам Сицилии.

Обладая огромной силой, римляне решили заодно отвоевать несколько городов на побережье. Лоцманы пытались отговорить консулов от подобной авантюры. Они долго и настойчиво убеждали не идти вдоль южного берега Сицилии, так как море там глубоко и высадка на берег трудна. Кормчие также опасались, что плавание совершается в промежутке между восходом Ориона и заходом Пса. Такое расположение звезд на небе грозило морскими бурями.

Как же! Станут римские консулы бояться какого‑то Пса. Есть ли вообще на свете вещь, способная заставить римлянина отказаться от своих замыслов?

Свершилось то, чего боялись лоцманы, причем флот оказался в эпицентре разразившейся бури. Грозный Нептун (у римлян он отождествлялся с греческим богом морей Посейдоном) показал, кто настоящий морской владыка.

Из огромного римского флота уцелело только восемьдесят судов; остальные либо поглотили волны, либо разбились о прибрежные скалы. Весь берег покрылся трупами, обломками судов, различным имуществом. Таким образом, римские трофеи, захваченные в недавней битве, море вернуло карфагенянам – правда, в несколько помятом виде.

Римляне вступили в борьбу с морем с истинно римским упорством. За три месяца они построили 220 новых судов. К ним присоединили 80 спасшихся от кораблекрушения и с таким флотом вышли в море.

Боги очень сильно обиделись на народ, сражающийся с одинаковым ожесточением и с карфагенянами, и с морем, и с небом.

Вначале римский флот по неопытности оказался на мели. Чтобы отправить корабли в плавание, пришлось сбросить за борт весь груз. После этого флот опять застигла жестокая буря – погибло 150 кораблей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.