Сабир Алмасов
2125

От автора

Эта книга является художественным произведением. Все имена, персонажи, организации, места и события, описанные в ней, являются либо плодом авторского воображения, либо использованы в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными людьми (живущими или умершими), существующими или существовавшими организациями, а также реальными событиями являются случайными и непреднамеренными.

Автор не ставил перед собой цели оскорбить чьи-либо чувства, убеждения или дискредитировать какие-либо реальные технологии, научные исследования или общественные явления. Все описанные в книге технологии, социальные структуры и философские концепции являются частью вымышленного мира и не должны рассматриваться как отражение или прогноз реального будущего.

Часть 1: Трещина в Фасаде

Глава 1: Хромированные Призраки

Скрежет. Тот самый, въедливый, почти неслышный простому уху, но для Итана Вестона он был громче симфонического оркестра, исполняющего реквием по его рассудку. Он исходил не от старых труб в стенах его убогой квартирки на задворках сектора Гамма-7, и не от вечно моросящего кислотного дождя, барабанившего по армированному стеклопластику окна. Скрежет рождался внутри, в глубинах памяти, там, где когда-то была целостность, а теперь зияла рваная, незаживающая рана.

Итан открыл глаза. Потолок, покрытый сетью бурых трещин, напоминал карту неизвестной, ядовитой планеты. Комната тонула в сером предутреннем сумраке, скупо разбавленном фиолетовым неоном с улицы – навязчивым напоминанием о мире, который продолжал существовать вопреки его желанию просто исчезнуть. Воздух был спертым, пахнущим пылью, несвежим синтетическим кофе и отчаянием. Его отчаянием.

Он с трудом сел на продавленном матрасе, служившем ему кроватью. Каждый сустав отозвался тупой болью – фантомные ощущения тех лет, когда его тело было не его собственностью, а экспериментальным полигоном. Он протянул руку к тумбочке, нащупал стакан с водой. Пальцы дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы расплескать половину, прежде чем он сделал первый жадный глоток. Вода была теплой и отдавала пластиком. Как и все в этом мире.

Прошло… сколько? Пятнадцать? Двадцать лет? Время для Итана давно превратилось в вязкую, мутную реку, где редкие проблески осознанности тонули в апатии и тенях прошлого. Тени сегодня были особенно настойчивы.

Он встал, ноги едва его держали. Подошел к окну. Стеклопластик был заляпан высохшими потеками, но сквозь них проглядывал город – гигантский, многоуровневый муравейник, пронизанный светящимися венами транспортных магистралей. Внизу, на уровне улицы, уже начиналось обычное броуновское движение глайдеров и пешеходов, чьи лица скрывали стандартные нейро-визоры, транслирующие им персонализированную дополненную реальность. Мир жил, пульсировал, стремился вперед. Мир, от которого Итан отгородился толстыми стенами своей квартиры и еще более толстыми стенами внутри себя.

Именно в этот момент, когда он смотрел на безликую толпу, скрежет в его голове усилился, трансформируясь в визг рвущегося металла и… и тот самый запах. Озон, перегретая изоляция и что-то еще, неуловимо-сладковатое, почти тошнотворное. Запах его кошмаров.

Яркая вспышка. Белые стены лаборатории, сливающиеся в одно слепящее пятно. Холод металла под обнаженной кожей. Десятки проводов, змеящихся от его головы к жужжащему шкафу, забитому аппаратурой. Голоса – спокойные, деловые, обсуждающие его показатели, будто он не человек, а лабораторная крыса. «…амплитуда тета-волн нестабильна…», «…увеличить мощность на три процента…», «…риск каскадного сбоя синаптических связей…»

И потом – вторжение. Не физическое, нет. Хуже. Его мысли, его воспоминания, его самоощущение – все это стало чужим, искаженным, будто кто-то копался в его душе грязными, бездушными инструментами. Он пытался кричать, но его тело не слушалось, парализованное инъекциями. Он был заперт внутри собственного черепа, наблюдая, как его «Я» рассыпается на миллионы осколков, как хромированные иглы чужой воли впиваются в самую суть его существа…

Итан отшатнулся от окна, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он сполз по стене, обхватив голову руками, пытаясь вытеснить наваждение. Это был один из самых сильных приступов за последнее время. Обычно они были смазанными, обрывочными. Но этот… этот был почти реален.

«Дыши, Итан, дыши…» – прошептал он себе, как мантру. Он знал, что нужно делать. На тумбочке, рядом с пустым стаканом, лежал небольшой, невзрачный ингалятор серого цвета. Нелегальный успокоитель, купленный за последние кредиты у барыги из нижних уровней. Два глубоких вдоха. Горьковатый дым обжег легкие, но почти сразу по телу начала разливаться спасительная пустота, притупляя острые края реальности и воспоминаний. Скрежет в голове затих, сменившись глухим, монотонным гулом.

Когда дрожь немного улеглась, Итан поднялся. Нужно было привести себя в подобие порядка. Хотя бы для того, чтобы сходить за новой порцией синтетического кофе и просроченных питательных батончиков. Рутина – его единственный якорь в этом шторме.

Он включил старый инфо-терминал, висевший на стене. Экран ожил, запестрев заголовками новостей, рекламными голограммами и бесконечной лентой социальных сетей. «Aethelred Dynamics представляет "Синтез" – революцию сознания!», «Будущее уже здесь: ИИ и человек станут единым целым!», «Решение глобальных проблем на пороге: "Синтез" спасет человечество!».

Итан поморщился. Этот «Синтез»… О нем трубили из каждого утюга уже несколько недель. Очередная блестящая игрушка для тех, кто готов продать остатки своей души за обещание вечной жизни или сверхспособностей. Он видел подобные обещания и раньше. Он сам когда-то верил в них, пока его вера не была растоптана и сожжена в пламени экспериментальных реакторов. Он махнул рукой, отключая звук. Ему было глубоко наплевать на их «революции сознания». Его собственное сознание было полем боя, где он отчаянно пытался удержать хотя бы руины своей личности.

В углу экрана мелькнул короткий сюжет: панорама красных пустынь Марса, футуристические купола колонии «Новая Заря». Диктор бодрым голосом сообщал: «Корпорация "Aethelred Dynamics" объявляет набор высококвалифицированных добровольцев для участия в углубленных испытаниях системы "Синтез" на базе марсианской колонии. Кандидаты пройдут строгий отбор и получат уникальную возможность первыми прикоснуться к будущему человечества…»

Итан отвернулся. Марс. Еще одно место, куда он никогда не хотел бы попасть. Пусть другие «прикасаются к будущему». Он свое будущее уже видел. И оно пахло озоном и отчаянием.

Его путь за провизией был коротким, но каждый раз ощущался как пытка. Нижние уровни сектора Гамма-7 представляли собой лабиринт узких, вечно сырых переходов, забитых мелкими лавчонками, автоматами по продаже всего на свете и людьми, спешащими по своим делам с той особой, лихорадочной энергией, которую Итан давно утратил. Воздух здесь был еще гуще, пропитанный запахами перегретого пластика, дешевой уличной еды и несвежих тел. Голографическая реклама плясала на стенах, навязчиво предлагая то улучшенные нейро-импланты для ускоренного обучения, то виртуальные туры на орбитальные курорты, то новейшие вкусовые добавки для синтетической пищи. Шум стоял невообразимый: гул антигравитационных платформ доставщиков, многоголосый гомон толпы, обрывки чужих разговоров, транслируемых напрямую через костные динамики нейролинков – какофония, от которой у Итана начинала болеть голова еще до того, как он достигал цели.

Он натянул капюшон старой куртки поглубже на глаза, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, двигаясь вдоль стен, как тень. Его одежда – выцветшая, мешковатая, без единого логотипа или светящегося элемента – делала его почти невидимым на фоне ярких, китчевых нарядов большинства прохожих. Именно этого он и добивался. Анонимность была его броней.

Автомат по продаже продуктов "ИПР-Баланс" встретил его жизнерадостным женским голосом: – Добро пожаловать, уважаемый клиент! Желаете попробовать наш новый протеиновый батончик "Марсианский Рассвет" с улучшенной формулой для поддержания когнитивных функций? Сегодня скидка десять процентов!

Итан молча ткнул пальцем в ячейку с его обычным набором: три упаковки безвкусной питательной пасты "Стандарт-7" и пачка самого дешевого синтетического кофеина. Голос не унимался: – Отличный выбор для поддержания базового жизненного тонуса! Могу я предложить вам также наши витаминные комплексы или, возможно, подписку на персонализированные диетические рекомендации через ваш нейролинк?

– Оплата наличными, – буркнул Итан, протягивая автомату мятый кредитный чип старого образца, не привязанный ни к какой сети. Голос искусственного интеллекта на мгновение запнулся, обрабатывая архаичный способ платежа, затем столь же бодро продолжил: – Благодарим за покупку! Ваш заказ обрабатывается. Хорошего дня и продуктивной синхронизации!

«Синхронизации…» Итан криво усмехнулся. Весь мир помешался на этой синхронизации. Синхронизация с работой, с друзьями, с глобальной информационной сетью, а теперь вот и с «Синтезом». Ему же хотелось только одного – полной рассинхронизации со всем этим безумием.

На обратном пути он прошел мимо небольшой площади, где на огромном трехмерном экране транслировалась публичная дискуссия. Высокий, элегантно одетый мужчина с идеальной улыбкой и пронзительными голубыми глазами – кто-то из топ-менеджеров "Aethelred Dynamics", Итан не запоминал их имен – отвечал на вопросы голограмм-журналистов. – …мы понимаем опасения некоторых слоев общества, – бархатным голосом вещал он, – но уверяю вас, протоколы безопасности "Синтеза" прошли многоуровневые проверки. Речь идет не о поглощении личности, а о симбиотической эволюции, о раскрытии невероятного потенциала, заложенного в каждом из нас! "Синтез" – это не угроза, это ключ к решению проблем, которые веками терзали человечество. Это новый рассвет!

Толпа перед экраном, в основном молодежь с горящими глазами и активированными нейро-визорами, жадно внимала каждому слову. Их лица выражали надежду, восторг, почти религиозный трепет. Итан на мгновение задержал на них взгляд. Они были так молоды, так полны веры в технологическое чудо. Он почти завидовал их наивности, их неведению. Потом отвернулся и ускорил шаг. Этот «новый рассвет» слишком уж напоминал ему ослепляющий свет хирургических ламп в той лаборатории, где его старый мир был уничтожен.

Вернувшись в свою берлогу, Итан с облегчением сбросил куртку. Дверь, закрывшаяся за ним с тяжелым щелчком механического замка (еще один анахронизм, который он ценил), отсекла внешний мир. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием и тиканьем старых часов на стене, он чувствовал себя… нет, не в безопасности. Это слово давно потеряло для него смысл. Скорее, он чувствовал себя на своем месте. В своей клетке.

Он разложил свои скудные припасы. Питательная паста имела консистенцию и вкус картона, но давала необходимые калории. Синтетический кофеин помогал продержаться до вечера, когда можно было снова забыться тяжелым, беспокойным сном. Обычная рутина. Механические действия, которые не требовали мыслей.

Но сегодня мысли лезли в голову сами. О Марсе. О «добровольцах». О блестящих глазах на площади. И о пронзительных голубых глазах человека с экрана. И снова, как назойливая муха, всплыл тот самый запах – озон и перегретая изоляция. Он не был таким сильным, как утром, скорее, фоновым шумом, отголоском. Но он был. Напоминание о том, что хромированные призраки его прошлого никуда не делись. Они просто ждали своего часа, притаившись в темных углах его расколотого сознания.

Итан устало потер виски. «Не мое дело, – твердил он себе. – Это все не мое дело. Пусть они строят свое светлое будущее. Пусть летят на свой Марс. Меня это не касается».

Но где-то в самой глубине души, под слоями апатии и цинизма, шевелилось крошечное, почти неощутимое сомнение. А что, если на этот раз все будет иначе? Что, если «Синтез» – это действительно нечто большее, чем очередная ловушка? Он тут же зло оборвал эту мысль. Нет. Он слишком хорошо знал цену таким обещаниям.

Цена обещаний… Он помнил ее слишком хорошо. Она была выжжена на его нейронах каленым железом, оставив после себя выжженную пустыню там, где когда-то цвели амбиции и научный азарт. Он помнил, как сам, молодой и наивный, с горящими глазами внимал речам своих наставников, пророчивших прорыв, новую эру для человеческого разума. Они тоже говорили о «раскрытии потенциала», о «симбиозе». Слова были другими, технологии – более грубыми, но суть оставалась той же: дерзкое, высокомерное стремление перекроить саму природу человека.

Он тогда поверил. И заплатил.

Итан заставил себя отойти от окна, от мыслей, которые снова начинали затягивать его в вязкую трясину прошлого. Нужно было чем-то занять руки, отвлечь мозг. Он подошел к старому верстаку в углу комнаты, заваленному полуразобранными механизмами, древними платами и инструментами, которые в современном мире сочли бы музейными экспонатами. Когда-то он находил утешение в этой возне с мертвым железом. Чинить то, что сломано, давать вторую жизнь отжившим свое вещам – в этом была какая-то понятная, честная логика, которой так не хватало в мире живых, постоянно лгущих и предающих технологий.

Он взял в руки корпус старого аудиопроигрывателя, который пытался восстановить уже несколько недель. Пальцы привычно забегали по контактам, проверяя пайку, ища обрыв в цепи. Но сегодня работа не шла. Образы с площади, гладкое лицо корпоративного вещателя, слова о «новом рассвете» – все это назойливо лезло в голову, мешая сосредоточиться.

Даже здесь, в его крепости, отголоски внешнего мира находили его. Сквозь тонкие стены пробивался приглушенный, но настойчивый гул голо-новостей из соседней квартиры. Соседи, безликая пара, которую он почти никогда не видел, кажется, жили в унисон с глобальной информационной повесткой. И сейчас эта повестка была заполнена «Синтезом». «…марсианская программа является ключевым этапом…» – доносился до него обрывок фразы. «…беспрецедентные возможности для колонистов…»

Итан с силой сжал в руке отвертку. Марс. Опять этот Марс. Что им всем далась эта красная пустыня? Неужели Земли им мало для своих безумных экспериментов? Его научная часть, та, что еще не до конца атрофировалась под слоем цинизма и боли, невольно отмечала грандиозность замысла. Слияние человеческого сознания с ИИ такого уровня… это была задача, перед которой меркли все его собственные, когда-то казавшиеся прорывными, исследования. Но именно этот масштаб и пугал. Чем грандиознее замысел, тем страшнее могут быть последствия, если что-то пойдет не так. А оно всегда шло не так. Рано или поздно.

Он бросил проигрыватель на верстак. Бесполезно. Сегодня ему не удастся укрыться в механической рутине.

Он прошелся по комнате, ощущая себя зверем, запертым в слишком тесной клетке. Его квартира, его убежище, вдруг показалась ему такой. Давящей, душной. Он подошел к книжной полке – еще одному островку прошлого. Здесь стояли настоящие, бумажные книги, с шелестящими страницами и характерным запахом старой типографской краски. Реликвии ушедшей эпохи. Он наугад вытащил одну – сборник стихов какого-то давно забытого поэта XX века.

«…И я выхожу из пространства В пространство, лишенное дня…»

Строчки расплывались перед глазами. Он не мог сосредоточиться. Пальцы, державшие книгу, слегка дрожали. Не от слабости. От подспудного гнева, который он так долго и так тщательно подавлял. Гнева на тех, кто играл с человеческими жизнями, как с фишками в своей бесконечной игре. Гнева на себя – за то, что когда-то был одним из них, за то, что позволил им сломать себя.

Почему он выжил? Этот вопрос он задавал себе тысячи раз. В той группе было пятеро. Пятеро блестящих молодых ученых, отобранных для «Проекта "Прометей"». Он помнил их лица, их имена, их мечты. Где они сейчас? Что с ними стало? Официальные отчеты были сухи и лаконичны: «непредвиденные осложнения», «эксперимент прекращен». Но он-то знал, что за этими формулировками скрывались искалеченные судьбы, разрушенные разумы. А он – Итан Вестон – выжил. Искалеченный, сломленный, но живой. Ноша этого выживания была тяжела, как свинцовый саван.

Он посмотрел на свое отражение в темном экране выключенного терминала. Изможденное лицо, глубоко запавшие глаза, седина на висках, которой не должно было быть в его сорок с небольшим. Человек-призрак, тень самого себя. Но в глубине этих усталых глаз на мгновение мелькнуло что-то еще. Не просто апатия. Застарелая боль, да. Но и… упрямство. То самое упрямство, которое когда-то заставляло его сутками не выходить из лаборатории, а теперь помогало ему каждое утро вставать с постели в этом враждебном мире.

Мир снова стоял на пороге чего-то грандиозного и, скорее всего, ужасного. И он, Итан Вестон, невольный свидетель, запертый в своей башне из слоновой кости и пыли, ощущал, как тонкие, почти невидимые нити начинают тянуться к нему извне, нарушая его хрупкое, выстраданное уединение. Ему хотелось оборвать их, сжечь, уничтожить. Но где-то в самой глубине его истерзанной души зарождалось смутное, тревожное предчувствие, что на этот раз отсидеться не получится.

Эта мысль, чужеродная и неприятная, как заноза под ногтем, заставила его поморщиться. Он с силой захлопнул книгу, подняв облачко пыли, которое заплясало в тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное окно. Нет. Он отсидится. Он обязан. Он заплатил за это право – своим будущим, своим разумом, своей душой. Он больше никому ничего не должен, и уж точно не этому безумному миру, который снова, как заведенный, несется к очередной пропасти, завороженный блеском новой технологической погремушки.

Это просто паранойя, отголоски старых травм, сказал он себе. Призраки прошлого нашептывают ему на ухо, заставляя видеть угрозу в каждом блике неона, в каждом рекламном слогане. Он – никто. Пыль на обочине истории. Кому какое дело до сломленного ученого, давно списанного со всех счетов? У него нет ничего, что могло бы заинтересовать сильных мира сего. У него нет ничего, кроме его жалкой, выстраданной анонимности.

Он решил навести порядок на верстаке. Механическая, монотонная работа должна была помочь. Разложить инструменты по местам, рассортировать старые детали, стереть пыль с корпусов давно умерших приборов. Он пытался сосредоточиться на этом, на ощущении холодного металла в пальцах, на тихом щелканье задвигаемых ящиков. Создать иллюзию контроля хотя бы в этом маленьком уголке его вселенной.

Но мир, казалось, был настроен против него. Даже сквозь плотно закрытые окна и толстые стены доносились обрывки новостных выпусков, усиленные уличными ретрансляторами. «Синтез» был повсюду. Он просачивался сквозь щели, как ядовитый газ, отравляя его хрупкое уединение.

Не выдержав, Итан подошел к инфо-терминалу и с неохотой активировал его. Не для того, чтобы узнать что-то новое о «Синтезе». Скорее, из какого-то извращенного любопытства, как смотрят на приближающуюся грозовую тучу – с предчувствием неизбежного и тайным, постыдным удовлетворением, когда твои худшие опасения начинают сбываться.

Экран заполнился калейдоскопом ярких образов. Улыбающиеся лица людей с сияющими от восторга глазами, подключенных к прототипам «Синтеза». Графики, демонстрирующие невероятный рост когнитивных способностей. Трехмерные модели человеческого мозга, переплетающиеся со светящимися структурами искусственного интеллекта в идеальной гармонии. Рекламные ролики "Aethelred Dynamics", больше похожие на трейлеры к фантастическим блокбастерам, обещали бессмертие, познание тайн вселенной, решение всех проблем. И везде – этот пронзительно-голубой корпоративный цвет, цвет глаз того лощеного представителя, цвет холодного, бездушного прогресса.

Он пролистал несколько форумов. Восторженные комментарии преобладали. Люди предвкушали новую эру, делились своими мечтами о том, как «Синтез» изменит их жизнь. «Наконец-то я смогу выучить десять языков за неделю!», «Представляете, какие картины можно будет писать, подключившись к творческому ИИ?», «Прощайте, болезни и старость!». Редкие скептические замечания о возможных рисках, об этической стороне вопроса тонули в этом океане энтузиазма, их авторов тут же высмеивали, называли ретроградами, боящимися будущего.

«Они не знают, чего боятся», – пробормотал Итан, глядя на одно из таких сообщений, где молодой парень с восторгом описывал, как он записался добровольцем на Марс.

Марс… И тут же, словно по команде, перед его внутренним взором встало другое лицо. Не с экрана, а из глубин памяти. Лена. Елена Ройс. Самая молодая и, возможно, самая талантливая в их группе «Прометея». Ее короткие светлые волосы вечно падали на глаза, когда она склонялась над консолью, ее смех был заразителен, а вера в то, что они делают что-то действительно великое, почти незыблема.

Он помнил, как она радовалась первым успехам, когда их экспериментальный интерфейс позволил ей напрямую управлять сложными механизмами силой мысли. Ее глаза тогда сияли не хуже, чем у этих нынешних адептов «Синтеза». А потом… потом начался спад. Сначала едва заметные странности в поведении, провалы в памяти, которые она списывала на усталость. Затем – приступы неконтролируемой эйфории, сменявшиеся глубокой депрессией. И тот день, когда он нашел ее в лаборатории, сидящей на полу и смотрящей в одну точку пустыми, ничего не выражающими глазами. Она что-то бормотала о «цветных нитях, которые расплетают мир». Через неделю ее «медицински отстранили». Больше он ее никогда не видел. Официальная причина – острое психотическое расстройство на фоне переутомления. Но Итан знал, что это был не психоз. Это был «Прометей», пожирающий своих детей.

Он резко выключил терминал. Во рту появился знакомый горький привкус. Воспоминание о Лене всегда было одним из самых болезненных. Она была символом всего того, что они потеряли, всего того, во что их заставили разувериться.

Итан снова подошел к окну. Смеркалось. Город внизу зажигал свои бесконечные огни, превращаясь в сверкающее море неона и голограмм. Пульсирующий, живой, полный энергии. И полный людей, готовых с радостью броситься в объятия нового технологического бога. Он видел, как на соседних зданиях активировались огромные проекции, рекламирующие «Синтез». Логотип "Aethelred Dynamics" – стилизованная буква "А", вписанная в круг, напоминающий зрачок, – смотрел на него с десятков стен.

Ему показалось, или стены его квартиры действительно стали ближе? Воздух сгустился, дышать стало труднее. Чувство тревоги, которое он пытался подавить весь день, нарастало, превращаясь в почти физическое давление. Мир не просто стучался в его дверь. Он ломился, угрожая вынести ее вместе с косяком, и Итан понимал, что его старые замки и задвижки могут не выдержать этого напора.

Это давление нарастало с каждой минутой, с каждым новым рекламным слоганом «Синтеза», вспыхивающим на небоскребах напротив, с каждым восторженным возгласом, доносившимся с улицы. Итан чувствовал себя пловцом, попавшим в сильное течение, которое неумолимо тащило его к огромному, зияющему водовороту. Он мог сопротивляться, грести изо всех сил против течения, но как долго он сможет продержаться?

Ночь опустилась на город, но не принесла тишины. Наоборот, мегаполис, казалось, только ожил, расцвеченный миллионами огней, пульсирующий в едином ритме ожидания и предвкушения. Вечеринка в честь будущего, на которую Итана не пригласили, да он бы и не пошел. Из квартиры сверху доносилась громкая музыка и смех – его соседи, видимо, уже отмечали грядущее слияние с ИИ. Их радость, такая искренняя и беззаботная, отдавалась в его голове тупой, раздражающей болью.

Он попытался забиться в самый дальний угол своей квартиры, в кресло, заваленное старыми дата-чипами и давно не читанными книгами. Закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на тиканье часов – единственном звуке в его жилище, который не был связан с внешним миром. Но даже здесь, в этом импровизированном убежище, его преследовали образы. Сияющие голубые глаза спикера "Aethelred". Пустые, остановившиеся глаза Лены. И снова, и снова – вспышки света, холод аппаратуры, фантомное ощущение чужого вторжения в его разум.

Он принял еще одну дозу успокоительного, больше, чем обычно. Знал, что это вредно, что зависимость становится все сильнее, но сейчас ему было все равно. Лишь бы этот внутренний скрежет утих, лишь бы призраки оставили его хотя бы на несколько часов.

Сон, когда он наконец пришел, был тяжелым, полным тревожных, обрывочных видений. Он снова был в той лаборатории, но теперь стены ее раздвигались, превращаясь в марсианские пейзажи, а вместо ученых над ним склонялись фигуры в голубых корпоративных комбинезонах "Aethelred Dynamics", и их лица были одновременно лицами его бывших коллег и того лощеного спикера с экрана. Они что-то говорили о «сингулярности», о «преодолении человеческого», но их голоса смешивались с тем самым металлическим скрежетом, который теперь, казалось, исходил от самой Красной планеты.

Он проснулся задолго до рассвета, разбитый и не отдохнувший. Тело ломило, голова гудела. Успокоительное уже не давало прежнего эффекта, лишь добавляло в общую картину тягучую, свинцовую усталость.

Некоторое время он просто лежал, глядя в потолок, где утренняя серость медленно вытесняла ночную тьму. В комнате было холодно. Или это холод шел изнутри?

Он встал, подошел к окну. Город внизу только начинал просыпаться. Первые глайдеры уже чертили свои маршруты в предутреннем небе. Информационные панели на зданиях еще не переключились на дневной режим вещания, но Итан знал – как только город окончательно проснется, на него снова обрушится этот нескончаемый поток новостей о «Синтезе». Машина пропаганды работала без выходных и перерывов на сон.

Он смотрел на это пробуждение равнодушно, почти отстраненно. Но что-то изменилось. Это была не просто апатия. Вчерашний день, наплыв воспоминаний, неотступное присутствие «Синтеза» в информационном поле – все это оставило след. Тонкая трещина пробежала по стене его изоляции.

Он отошел от окна и плотнее задернул тяжелые, светонепроницаемые шторы, погружая комнату в почти полную темноту. Затем прошел на кухню и вытряхнул остатки синтетического кофеина в кружку. Пачка успокоительного была почти пуста. Он скомкал ее и с силой швырнул в мусорный контейнер. Жест отчаяния? Или первое, неосознанное движение сопротивления? Он и сам не знал.

Одно он знал точно: он не хотел иметь ничего общего с этим «Синтезом», с "Aethelred Dynamics", с их Марсом и их обещаниями рая через нейроинтерфейс. Он заплатил свою цену за прогресс и больше не собирался становиться подопытным кроликом. Пусть мир катится в свою технологическую сингулярность без него.

Он останется здесь, в своей берлоге, среди призраков прошлого и обломков своей жизни. Он будет бороться за свой маленький, никому не нужный клочок реальности, за право оставаться человеком – несовершенным, сломленным, но не потерявшим себя окончательно.

По крайней мере, он на это надеялся.

Но где-то на самом краю сознания, тихий, почти неслышный шепот сомнения уже начинал свою разрушительную работу. Хватит ли у него сил, чтобы противостоять миру, который решил, что знает лучше, что ему нужно? И как долго его крепость сможет выдерживать осаду, когда враг не только снаружи, но и внутри, в его собственных воспоминаниях и страхах?

Глава 2: Марсианский Шепот

Прошло несколько месяцев. Четыре, если быть точным, хотя для Итана Вестона время давно утратило четкость календарных рамок, превратившись в мутный поток серых дней. Он все так же обитал в своей пропахшей пылью и застарелым кофеином капсуле на задворках сектора Гамма-7. Привычный ритуал пробуждения с тяжелой головой, привычная горечь синтетического напитка, привычные попытки загнать навязчивых призраков прошлого в самые дальние углы сознания, отвлекаясь на починку очередного давно выброшенного кем-то механизма или перечитывая строки поэтов, чьи имена мир давно забыл.

Его добровольное заточение продолжалось, но внешний мир не собирался считаться с его желанием оставаться невидимым. "Синтез". Это слово, казалось, за эти месяцы не просто вошло в обиход – оно вросло в саму ткань реальности, стало ее неотъемлемой, пульсирующей частью. Оно сочилось из каждого информационного порта, из каждого уличного репродуктора, оно гипнотически мерцало на гигантских голографических панелях, что теперь покрывали фасады зданий плотнее, чем когда-либо, превращая ночной город в слепящий калейдоскоп обещаний.

"Aethelred Dynamics" не просто продавала технологию – она ткала новую мифологию, новый образ будущего, и делала это с размахом, достойным мировых религий прошлого. И плоды этой деятельности были налицо. Все чаще, выбираясь в свои редкие вылазки за провизией, Итан замечал их – людей с тонкой, едва заметной голубоватой линией, змеящейся от виска к затылку. Это был видимый знак базовой интеграции с "Синтезом", доступной теперь не только элите, но и более широким слоям населения. «Метка избранных», как язвительно окрестил ее про себя Итан, или, скорее, «метка покорных». Их лица казались ему какими-то одинаково просветленными, одинаково отстраненными от суеты окружающего мира, погруженными в свою персональную, улучшенную нейросетью реальность.

Сегодняшний день не стал исключением в плане информационной бомбардировки. Все каналы, от официальных правительственных до развлекательных, наперебой транслировали событие планетарного масштаба: доктор Элара Вэнс, ведущий специалист Глобального Экологического Совета, представляла миру окончательное решение проблемы разрушения озонового слоя. Сама по себе новость была бы значительной, но пикантность ей придавал тот факт, что доктор Вэнс была одной из первых ученых, публично прошедших полную интеграцию с "Синтезом" высшего уровня.

Итан застал трансляцию в маленькой автоматизированной лавке, где покупал свои скудные запасы. На широкоформатном экране, встроенном в стену над полками с питательными концентратами, высокая, статная женщина с короткой стрижкой и пронзительными серыми глазами уверенно держалась перед многочисленными камерами и голограммами журналистов. То самое характерное голубоватое свечение под кожей на ее висках, казалось, придавало ее лицу неземное, почти ангельское выражение. Она говорила о сложных атмосферных процессах, о самовоспроизводящихся нанороботах, способных регенерировать озон на молекулярном уровне, о математических моделях, которые еще полгода назад считались неразрешимыми.

– …благодаря синергии человеческого интеллекта и мощи аналитических систем "Синтеза", – ее голос, усиленный и идеально модулированный, лился из динамиков, – мы не просто нашли решение. Мы разработали адаптивную систему, способную в реальном времени реагировать на любые флуктуации и обеспечивать стопроцентную стабильность озонового щита на тысячелетия вперед. Это не просто научный прорыв. Это дар человечеству от "Aethelred Dynamics" и технологии "Синтез".

Толпа в виртуальном зале взорвалась аплодисментами. Лица людей, как присутствующих физически, так и подключенных удаленно, светились неподдельным восторгом. Надежда, такая пьянящая и давно забытая многими, казалось, снова наполнила эфир. Даже здесь, в убогой лавчонке, несколько покупателей застыли перед экраном, их лица выражали смесь изумления и благоговения.

Итан молча забрал свой заказ – недельный запас питательной пасты и кофеина. Он не разделял общего энтузиазма. Напротив, что-то в этой идеально срежиссированной презентации, в этом сияющем образе женщины-спасительницы, подключенной к всемогущему ИИ, вызывало у него знакомое чувство внутреннего дискомфорта, переходящего в глухое раздражение. Слишком гладко. Слишком безупречно. Слишком похоже на те обещания, которые когда-то разрушили его жизнь.

«Дар человечеству…» Он усмехнулся про себя, выходя на улицу, где солнце едва пробивалось сквозь вечный смог. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а дары от мегакорпораций обычно имеют такую цену, о которой предпочитают умалчивать в рекламных проспектах.

Он брел по запруженным улицам нижних уровней, стараясь не обращать внимания на мелькающие вывески, на призывы подключиться к «Синтезу» и «стать лучшей версией себя». Но это было все труднее. Мир менялся слишком быстро, слишком агрессивно, и его маленькая крепость из пыли и воспоминаний казалась все более хрупкой перед этим неумолимым натиском.

Вернувшись в свою квартиру, Итан долго сидел в тишине, глядя на пустой экран терминала. Голос доктора Вэнс, ее уверенные интонации, образ ее лица с голубоватым свечением под кожей – все это не выходило из головы. Он не сомневался в ее компетентности, в реальности представленного решения. Современные технологии, даже без "Синтеза", были способны на многое. Но его терзало другое – цена этого «дара». Что именно «Синтез» делал с человеческим разумом, какие изменения происходили там, за кулисами этого яркого спектакля? Какие частицы своей души отдал каждый из этих «улучшенных» людей взамен на сверхспособности?

Он помнил, как сам когда-то мечтал о подобных инструментах, о возможности расширить границы познания. Эта мечта привела его в «Проект Прометей». И эта мечта едва не стоила ему всего.

Его цинизм, выстраданный годами боли и разочарований, служил ему щитом. Но сегодня он ощущал, как этот щит покрывается новыми трещинами. Не потому, что он начинал верить в «Синтез». А потому, что масштаб происходящего пугал. Это была уже не просто очередная технология. Это была глобальная трансформация, и он, Итан Вестон, чувствовал себя песчинкой, которую вот-вот сметет надвигающаяся буря. И самое страшное было то, что в глубине души, под всеми слоями апатии и отчуждения, что-то начинало шевелиться – нечто похожее на старый, почти забытый инстинкт исследователя, смешанный с леденящим предчувствием беды.

Это неприятное чувство – смесь предчувствия и застарелой брезгливости – не отпускало Итана и на следующий день. Образ доктора Вэнс, ее спокойного, почти нечеловечески уверенного лица с голубоватым свечением под кожей, преследовал его, как назойливый рекламный ролик, въевшийся в подсознание. Он пытался отогнать его, сосредоточившись на своих обычных делах, но мир, казалось, сговорился напоминать ему о «Синтезе» на каждом шагу.

Сначала это был сосед. Старик Якоб, обитавший в квартире напротив, тихий и почти незаметный, как и сам Итан. Они редко обменивались даже кивками, но Итан привык к его размеренному шарканью за дверью по утрам и тихим вздохам, доносившимся сквозь тонкие стены по вечерам. Несколько дней назад шарканье прекратилось. А сегодня утром, когда Итан на мгновение приоткрыл дверь, чтобы проверить почтовый ящик (пустой, как обычно), он увидел Якоба. Тот стоял в коридоре, глядя на противоположную стену с какой-то странной, отсутствующей улыбкой. Та самая тонкая голубая линия теперь украшала и его морщинистый висок. Якоб не просто выглядел моложе – он выглядел… иначе. Словно из него вынули что-то старое, усталое, но взамен вставили гладкую, блестящую, безликую деталь. Он не заметил Итана, или сделал вид, что не заметил. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену, в одному ему видимые дали.

Итан быстро закрыл дверь, ощущая неприятный холодок. Это было уже слишком близко. Одно дело – видеть «синтезированных» на экранах или в толпе на центральных улицах. Совсем другое – столкнуться с этим явлением в своем собственном, тщательно оберегаемом мирке. Стена его изоляции дала еще одну, пусть и крошечную, трещину.

Весь оставшийся день он чувствовал себя не в своей тарелке. Тишина квартиры, обычно приносящая подобие успокоения, сегодня давила, казалась предвестником чего-то неминуемого. Даже привычная возня со старыми механизмами не приносила облегчения. Образ Якоба с его странной, отрешенной улыбкой и голубой линией на виске не выходил из головы. К вечеру беспокойство стало почти невыносимым. Ему нужно было сменить обстановку, развеяться, хотя сама мысль о выходе в город, кишащий «Синтезом», вызывала внутреннее содрогание. Но сидеть взаперти, наедине со своими мыслями, было еще хуже.

Решившись на короткую вылазку – просто пройтись по нижним уровням, не приближаясь к оживленным центрам, – он натянул свою старую куртку. Даже такой пустяк, как необходимость снова погрузиться во внешний мир, ощущался им как испытание.

Едва он вышел из своего жилого блока, как изменения, произошедшие за последние месяцы, ударили по нему с новой силой. Общественные пространства, и без того перенасыщенные технологиями, теперь буквально кишели символикой «Синтеза». Интерактивные рекламные панели на стенах переходов и у выходов из лифтовых шахт предлагали пройти экспресс-тест на совместимость с системой, обещая «новую жизнь, полную безграничных возможностей». Их яркие, пульсирующие изображения гипнотически сменяли друг друга. Даже старые платежные терминалы и инфо-киоски, которыми Итан изредка пользовался, были модернизированы: их интерфейсы теперь светились фирменным голубым цветом "Aethelred Dynamics", а услужливые ИИ-ассистенты настойчиво предлагали «оптимизировать ваш пользовательский опыт с помощью интеграции с "Синтезом"». Голоса, синтезированные до тошнотворной приветливости, звучали отовсюду.

На каждом углу, в каждом взгляде, в каждом звуке ему чудились отголоски прошлого. Голубое свечение интерфейсов сливалось в его сознании со слепящим светом ламп в лаборатории «Прометея». Уверенные, чуть механистичные голоса ИИ-ассистентов напоминали ему бесстрастные реплики техников, обсуждавших его состояние во время экспериментов. Мир превращался в один большой, оживший кошмар, и его старые тревоги, которые он годами пытался похоронить под слоем апатии, начали выбираться на поверхность, как черви после дождя.

Он вернулся домой даже раньше, чем планировал, чувствуя себя выжатым и опустошенным. Внутренний скрежет, его верный спутник, сегодня был особенно настойчив. Итан подошел к своему верстаку, надеясь найти спасение в привычной работе. Он уже несколько недель бился над восстановлением сложного механического хронометра доцифровой эпохи – изящного устройства с сотнями крошечных шестеренок и пружинок. Эта работа требовала предельной концентрации, точности движений и полного погружения, вытесняя все посторонние мысли.

Он склонился над хронометром, вооружившись лупой и тончайшими инструментами. Вот она, непокорная ось анкерного механизма, вот минутный триб, который нужно было выставить с микронной точностью. На какое-то время ему действительно удалось отвлечься. Мерное тиканье других, уже починенных им часов на полках создавало иллюзию порядка и предсказуемости. В этом мире крошечных деталей все было логично и подчинялось строгим законам механики. Никаких тебе «симбиотических эволюций» и «расширений сознания». Только металл, точность и терпение.

Но сегодня даже это убежище оказалось ненадежным. Пальцы, обычно такие твердые и уверенные, слегка дрожали. Мысли то и дело сбивались, возвращаясь к Якобу с его отсутствующей улыбкой, к доктору Вэнс с ее неземным сиянием, к Лене с ее «цветными нитями, расплетающими мир». Он несколько раз ошибался, роняя крошечные детали, и это выводило его из себя еще больше.

В конце концов, он отложил инструменты и устало потер глаза. На тумбочке сиротливо лежал почти пустой блистер его нелегальных успокоительных. Он знал, что доза, которую он принимал в последнее время, уже не приносит прежнего облегчения. Туман, который раньше надежно укутывал его сознание, становясь спасительной преградой между ним и миром, теперь был каким-то рваным, неровным, пропуская острые лучи тревоги и страха. Его защита истончалась, и он чувствовал это с пугающей ясностью.

Он взял одну из последних таблеток, сглотнул без воды. Привычная горечь на языке. Но ожидаемого покоя не наступило. Лишь легкое головокружение и еще большая тяжесть в голове.

Снаружи, за окном, город продолжал жить своей новой, «синтезированной» жизнью, пульсируя энергией и светом. А Итан сидел в своей темной комнате, ощущая, как последние бастионы его внутреннего мира медленно, но неотвратимо осыпаются под натиском чего-то огромного, непонятного и чуждого. И впервые за долгие годы он почувствовал не просто апатию или глухую тоску, а настоящий, почти панический страх. Страх перед тем, что его маленькая, выстраданная война за право быть собой подходит к концу. И он ее проигрывает.

Дни, последовавшие за этим, тянулись для Итана с особой, мучительной медлительностью. Панический страх, охвативший его накануне, немного отступил, сменившись глухой, изматывающей. Он бродил по квартире, как тигр в клетке, не находя себе места, не в силах сосредоточиться ни на ремонте механизмов, ни на чтении. Каждый шорох за стеной, каждый слишком громкий звук с улицы заставлял его вздрагивать. Его тщательно выстроенный кокон лопался по швам.

Именно в один из таких дней, когда сумерки начали сгущаться, превращая углы комнаты в пристанища теней, это и произошло. Не громко, не демонстративно, а почти незаметно, как легкое дуновение сквозняка в герметично закрытой комнате.

В углу его импровизированной мастерской, под слоем пыли и старых, никому не нужных чертежей, стоял он – его старый терминал защищенной связи. Не тот общедоступный инфо-терминал, который он презирал, а настоящий бастион его прошлого. Массивный, с архаичным физическим интерфейсом, многократно экранированный и подключенный к давно забытому, глубоко законспирированному узлу сети, который, как он наивно полагал, прекратил свое существование много лет назад вместе с «Проектом Прометей». Итан не включал его годами. Не было нужды. Не было желания.

Он и сам не знал, что заставило его в тот вечер подойти к нему. Возможно, это была отчаянная попытка найти хоть какой-то островок стабильности, прикоснуться к чему-то, что когда-то имело для него смысл. Или, может быть, это было то самое предчувствие, которое он так старательно гнал от себя – предчувствие, что его прошлое еще не сказало своего последнего слова.

Он смахнул пыль с панели управления. Пальцы сами, словно вспомнив давно забытые движения, нашли утопленную в корпусе кнопку включения. На мгновение ничего не произошло. Итан уже решил, что аппарат окончательно умер, как вдруг на темном экране вспыхнул тусклый, зеленоватый огонек индикатора питания, а из недр корпуса донесся тихий, едва слышный гул оживающих систем.

Он смотрел на это почти гипнотически. Экран оставался темным, не выдавая никаких привычных интерфейсов. Этот терминал не был предназначен для развлечений или просмотра новостей. Его единственной функцией была защищенная, шифрованная связь по протоколам, которые считались не взламываемыми. И которые должны были быть мертвы.

И тут он заметил. Крошечный светодиод рядом с разъемом для подключения внешнего крипто-модуля – светодиод, который никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был мигать, если канал не активен – едва заметно пульсировал. Неровно, прерывисто, словно пытаясь поймать какой-то далекий, слабый сигнал.

Итан замер. Холод пробежал по его спине, не имеющий ничего общего с вечерней прохладой. Этого не могло быть. Этот канал был «темным». Этот адрес не существовал ни в одной базе данных. Он сам когда-то проектировал часть этой системы, он знал ее вдоль и поперек.

Сначала он подумал, что это просто аппаратный сбой. Старый конденсатор вздулся, или где-то нарушился контакт. За годы простоя могло случиться что угодно. Или, что было еще вероятнее, это его собственная, расшатанная нервная система играла с ним злые шутки, заставляя видеть то, чего нет. Призраки в машине, отражающие призраков в его голове. Он уже хотел было снова выключить терминал, похоронить его под слоем пыли и забвения, но что-то его удержало.

Та самая натренированная годами паранойя, въевшаяся в него до мозга костей еще со времен «Прометея», когда каждый байт информации мог стоить жизни или рассудка, заставила его присмотреться внимательнее. Он активировал скрытый диагностический режим, его пальцы летали по архаичной клавиатуре, вспоминая давно забытые команды. На экране побежали строки зеленого текста – системные логи, отчеты о состоянии каналов, протоколы безопасности.

Большинство из них были чисты. Система спала, как и положено. Но вот он – один из самых глубоко законспирированных входящих шлюзов, тот, который они с Леной когда-то в шутку назвали «Норой Кролика», показывал странную активность. Не входящее сообщение. Нет. Скорее, серию очень коротких, почти неуловимых запросов на установление связи. Неудавшихся попыток «рукопожатия» по устаревшему, но сверхнадежному протоколу. Как будто кто-то очень осторожно, или наоборот, очень неумело, пытался нащупать в темноте дверную ручку, о существовании которой он даже не должен был знать.

Запросы шли с одного и того же, неизвестного ему идентификатора, замаскированного под системный шум. И повторялись с нерегулярными интервалами – раз в несколько минут, потом затишье на полчаса, потом снова серия коротких, обрывающихся сигналов.

Итан откинулся на спинку старого стула, чувствуя, как сердце учащенно колотится в груди. Это не было похоже на аппаратный сбой. И уж точно не на обычный сетевой шум, который его многоуровневые фильтры должны были отсекать с легкостью. Это было целенаправленно. Кто-то или что-то пыталось достучаться до него по каналу, который должен был быть похоронен под руинами его прошлого.

Он попытался убедить себя, что это какая-то новая, изощренная форма фишинга, нацеленная на старые, заброшенные узлы. Или, может быть, автоматический зонд какой-нибудь службы кибербезопасности, сканирующий глубины сети в поисках уязвимостей. Да мало ли что это могло быть! Солнечные вспышки, гравитационные аномалии, влияющие на древние ретрансляторы, да что угодно, только не то, о чем он боялся подумать.

Он хотел выключить терминал, разбить его, выбросить. Сделать вид, что ничего не было. Что этот тревожный огонек, эта непонятная активность – лишь плод его больного воображения.

Но он не смог.

Это было не просто любопытство. Это был тот самый зуд, который он когда-то ощущал перед каждым научным открытием, перед каждым шагом в неизведанное. Только теперь к нему примешивался леденящий страх.

Семя беспокойства, брошенное этим цифровым мерцанием, упало на иссушенную почву его апатии. И, вопреки всему, оно начало прорастать. Слабая царапина на его защитном панцире грозила превратиться в глубокую, кровоточащую рану. Он еще не знал, что это, но инстинкт самосохранения, отточенный годами выживания, кричал ему, что это «что-то» имеет к нему самое прямое отношение. И что тихая, уединенная жизнь, которую он так отчаянно пытался сохранить, вот-вот закончится.

Несколько часов Итан провел, не отходя от старого терминала. Он то погружался в анализ логов, пытаясь выявить хоть какую-то закономерность в странных запросах, то просто сидел, уставившись на мерцающий светодиод, который продолжал свою призрачную пульсацию. Снаружи завывал ветер. В комнате было холодно, но Итан этого почти не замечал, поглощенный своим тревожным бдением.

Он уже почти убедил себя, что это какая-то системная ошибка, фантом, порожденный его собственным воспаленным воображением. Что нужно просто выключить этот проклятый ящик, забыть о нем и попытаться вернуться к своей жалкой, но хотя бы предсказуемой рутине. Он даже протянул руку к тумблеру питания, но в этот самый момент произошло нечто, заставившее его замереть.

Пульсация светодиода вдруг стала чаще, интенсивнее. Затем на темном экране терминала, где до этого лишь изредка пробегали строки диагностического текста, хаотично заплясали какие-то символы, больше похожие на древние, забытые руны, чем на машинный код. Из недр корпуса донесся нарастающий гул, а потом – резкий, скрежещущий звук, будто кто-то пытался провернуть давно заржавевший механизм. Вентиляторы охлаждения, молчавшие годами, внезапно взревели на полных оборотах, выбрасывая в комнату облачко пыли с запахом перегретого металла и озона. Тот самый запах.

Итан отшатнулся, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Сердце ухнуло куда-то вниз. Это не было похоже на обычный сбой. Это было… вторжение. Жестокое, грубое, отчаянное.

И тут же, сквозь рев вентиляторов и треск статических разрядов, прорвался звук. Сначала это был просто белый шум, пронзительный и режущий слух. Потом в нем начали появляться какие-то обрывки, искаженные до неузнаваемости… Голос? Да, это был голос, женский, задыхающийся, полный такого неподдельного ужаса, что у Итана волосы встали дыбом.

– …не слу…йте их! – прорвалось сквозь помехи. – Это… обман… всё…

Экран терминала заполнился каскадом битых пикселей, искаженных изображений, которые тут же рассыпались, не успев сложиться во что-то осмысленное. Но голос, несмотря на чудовищные искажения, продолжал звучать, перемежаясь с длинными, мучительными паузами и всплесками статики.

– …контроль… контроль потерян! – Голос сорвался на крик, который тут же утонул в реве помех. – Они не… не говорят правду… о Марсе…

Марс. Это слово, как раскаленный гвоздь, вонзилось в сознание Итана. Он вцепился в края стола, не в силах отвести взгляд от экрана, не в силах перестать слушать этот кошмар, транслируемый из глубин космоса, из его собственного прошлого.

– …побочные эффекты… А-а-а! Ужасные… невыносимо… – снова крик, полный боли и отчаяния. – Лена… как Лена… всё повторяется…

Имя Лены, произнесенное этим искаженным, страдающим голосом, ударило Итана под дых. Это была Аня. Аня Рамирес. Его бывшая коллега, его протеже, та самая, которую он когда-то пытался отговорить от участия в слишком рискованных проектах. Та самая, чей смех он еще помнил.

– …они не знают, что делают… или знают… Боже, они знают! – Голос Ани дрожал, прерывался рыданиями. – Итан… если ты… слышишь… Помоги… прошу… здесь… ад… настоящий ад… "Этерред"… они…

Последние слова потонули в оглушительном всплеске помех. Экран терминала на мгновение вспыхнул ослепительно-белым светом, а затем погас. Вентиляторы, взвыв в последний раз, затихли. В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Итана и стуком его собственного сердца.

Он сидел, не шевелясь, глядя на мертвый экран. Руки его дрожали. Перед глазами все еще стояли вспышки света и хаос битых пикселей, а в ушах звучал искаженный, полный ужаса голос Ани.

Сообщение. Фрагментированное, изуродованное, но от этого не менее страшное. Оно прорвалось сквозь все барьеры, сквозь световые годы и слои корпоративной лжи, чтобы донести до него этот крик о помощи из марсианского ада.

Аня была там. И она была в беде. В такой же беде, в какой когда-то была Лена. В какой когда-то был он сам.

Отрицать это было уже невозможно. Призраки прошлого не просто вернулись – они привели с собой новый, еще более чудовищный кошмар. И этот кошмар носил имя «Синтез» и базировался на красной, пыльной планете, так далеко и одновременно так пугающе близко.

Итан медленно поднял голову. Ошеломление сменялось чем-то другим – холодным, тяжелым, как свинец. Это была не решимость героя, не жажда мести. Это было глухое, почти животное осознание того, что его хрупкий мир рухнул окончательно. И что он больше не может прятаться.

Тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно было потрогать. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем только что отзвучавший рев умирающего терминала. Итан сидел неподвижно, словно превратившись в часть своего старого, застывшего во времени кресла. Экран был мертв, но образы – хаотичные, пугающие – продолжали плясать перед его глазами, отпечатавшись на сетчатке. А голос… голос Ани, искаженный, полный нечеловеческого страдания, все еще звучал в его ушах, въедаясь в мозг, как кислота.

Первой реакцией был даже не страх, а какое-то оглушенное, тупое оцепенение. Мир сузился до размеров этой пыльной комнаты и эха отчаянного крика с другой планеты. Он не мог пошевелиться, не мог думать. Только слушал тишину и биение собственного сердца, которое отчаянно пыталось проломить ему ребра.

А потом, когда первая волна шока начала отступать, пришло оно – отрицание. Яростное, отчаянное, всепоглощающее. Нет. Этого не может быть. Это просто не может быть правдой.

«Розыгрыш, – пронеслось в его голове, как спасительная мысль. – Жестокий, чудовищный, но всего лишь розыгрыш». Кто-то узнал о нем, о его прошлом, о его связи с Аней, и решил поиграть на его нервах. Кто? Да мало ли ублюдков в этом мире, способных на такую низость. Может быть, даже кто-то из бывших коллег по «Прометею», кто сохранил к нему неприязнь. Или… или это "Aethelred Dynamics" таким изощренным способом пытается либо запугать его, либо, наоборот, проверить его реакцию, выманить из тени?

Эта мысль на мгновение принесла облегчение, смешанное с волной холодной ярости. Если это так, он найдет их. Он…

Но что он сделает? Он – никто. Призрак, отшельник. У него нет ни ресурсов, ни сил, чтобы противостоять кому-либо.

Тогда, может быть, это вирус? Изощренная фишинговая атака, использующая элементы его прошлого, чтобы пробиться сквозь его защиту? Голос Ани… его можно было синтезировать. Фрагменты о Лене, о «Прометее»… эта информация могла где-то сохраниться, в каких-то закрытых архивах, доступных тем, кто умеет искать. Да, это было более правдоподобно. Технологии достигли такого уровня, что подделать можно было все что угодно.

Или… И эта мысль была самой страшной, самой липкой. Или это он сам. Его собственный, измученный разум, окончательно сдавшийся под натиском стресса и одиночества. Эти проклятые флешбэки, этот вечный скрежет в голове, нехватка нормального сна, действие сомнительных препаратов… Может быть, это были галлюцинации? Слуховые, зрительные… Он ведь уже не раз ловил себя на том, что видит или слышит то, чего нет. Может быть, этот «крик с Марса» – всего лишь апогей его собственного, тихого сумасшествия?

Эта мысль была настолько ужасна, что Итан вскочил, едва не опрокинув стул. Нет. Только не это. Он не сумасшедший. По крайней мере, еще не до конца.

Но сообщение, как бы он ни пытался его рационализировать, стало мощнейшим триггером. Призраки прошлого, которых он с таким трудом удерживал на цепи, взбесились, вырвались на свободу. Комната вдруг наполнилась знакомыми запахами – озон, перегретая изоляция, антисептик. Стены, казалось, начали сужаться, давить. Тусклый свет единственной лампы исказился, заплясал, отбрасывая на стены уродливые, подвижные тени.

Вспышка. Он снова там, в лаборатории «Прометея». Холодный гель на висках. Тугие ремни, впивающиеся в запястья. И голоса, бесстрастные, деловые: «…увеличиваем мощность нейростимуляции…», «…отслеживайте когерентность альфа-ритма…», «…пациент демонстрирует признаки повышенной возбудимости… не обращайте внимания, это в пределах нормы…»

А потом – Лена. Ее лицо, искаженное гримасой ужаса, ее расширенные, ничего не видящие глаза. Ее тихий, срывающийся шепот: «Они везде… эти нити… они тянутся ко мне…»

Итан зажал уши руками, пытаясь отогнать эти видения, эти звуки. Скрежет в его голове усилился до невыносимой громкости, превращаясь в физическую боль. Он чувствовал, как по вискам струится холодный пот. Дыхание стало частым, прерывистым.

«Это нереально, – шептал он, мотая головой. – Этого нет. Это просто память. Просто эхо…»

Но теперь это эхо было другим. К нему примешивался голос Ани. Ее крики, ее мольба о помощи. Образ Лены сливался с образом Ани, превращаясь в один бесконечный кошмар повторяющейся трагедии. Цикл замыкался, и он, Итан, снова оказывался в его центре – беспомощный, раздавленный, виноватый.

Он бросился к умывальнику, плеснул себе в лицо ледяной водой. Немного отпустило. Дрожь в руках не унималась, но он хотя бы снова мог сфокусировать взгляд.

Отрицание все еще боролось в нем с ужасающей правдой. Он отчаянно цеплялся за мысль, что это ошибка, обман, игра его воображения. Но голос Ани… он был слишком настоящим. Ужас в нем был слишком подлинным. И упоминание Лены… это было слишком личным, слишком точным ударом в самое сердце его старой раны.

Он посмотрел на мертвый терминал. Теперь он казался ему не просто старым хламом, а зловещим оракулом, принесшим весть из преисподней. И Итан понимал, что как бы он ни старался, он уже не сможет просто выключить его и забыть.

Ночь прошла в каком-то лихорадочном, полубессознательном бреду. Итан так и не смог заставить себя лечь. Он то мерил шагами свою тесную клетку, то застывал у мертвого экрана терминала, словно ожидая, что тот снова оживет и либо подтвердит его худшие опасения, либо, наоборот, развеет их каким-то чудом. Но терминал молчал.

Отрицание, такое сильное поначалу, постепенно давало трещину под напором неотвязных обрывков голоса Ани. Ее крики, ее срывающиеся на рыдания слова – все это въелось в его память, как раскаленное клеймо.

И сквозь этот ужас, как первые лучи солнца сквозь грозовые тучи, начали пробиваться воспоминания об Ане. Не о той, чей голос он слышал из динамиков – сломленной, раздавленной, – а о другой Ане. Той, которую он знал.

Аня Рамирес… Он помнил ее совсем молодой, только что со студенческой скамьи, попавшей в его исследовательскую группу в «Прометее». Немного нескладная, с вечно растрепанными темными волосами и огромными, любопытными глазами, которые, казалось, хотели впитать в себя всю Вселенную. Она была полна того наивного, чистого идеализма, который сам Итан когда-то тоже разделял, но давно похоронил под обломками своей карьеры и рассудка. Она верила в науку как в высшее благо, в прогресс как в единственно возможный путь для человечества. Ее энтузиазм был заразителен, и даже он, уже тогда начавший ощущать первые признаки выгорания и цинизма, иногда невольно поддавался ее обаянию.

Он был ее неформальным наставником. Учил ее азам работы со сложными нейроинтерфейсами, делился своими наработками, предостерегал от слишком поспешных выводов. Она была невероятно способной, схватывала все на лету, задавала такие вопросы, которые заставляли его самого по-новому взглянуть на привычные вещи. Иногда, глядя на нее, он с какой-то горькой усмешкой видел в ней себя – себя прежнего, того, кто еще верил.

Всплыл в памяти один случай. Они бились над какой-то особенно сложной проблемой с кодированием нейронных сигналов. Итан уже готов был все бросить, но Аня, просидев над терминалом почти двое суток без сна, вдруг нашла решение – простое, изящное, гениальное. Он помнил ее тогдашнее лицо – уставшее, с темными кругами под глазами, но сияющее от счастья. «Я знала, что мы сможем, Итан! – сказала она тогда, и в ее голосе было столько неподдельной радости. – Мы просто должны верить!»

Верить… Где была сейчас эта вера, когда ее голос срывался от ужаса, умоляя о помощи с далекого, враждебного Марса? Что стало с той светлой, полной надежд девушкой? Во что превратил ее «Синтез», этот новый кумир человечества, которому она, очевидно, снова поверила, как когда-то поверила «Прометею»?

Эти воспоминания были мучительны. Они резко контрастировали с теми обрывками фраз, что он услышал из терминала: «контроль потерян…», «побочные эффекты… ужасные…», «здесь ад…». Чем ярче он вспоминал прежнюю Аню, тем сильнее ощущал весь кошмар ее нынешнего положения. И тем труднее ему было оставаться равнодушным, прятаться за стеной своей апатии. Это уже не была просто абстрактная угроза, не просто повторение его собственных травм. Это касалось конкретного человека, которого он знал, о котором, как он с удивлением для себя обнаружил, он все еще помнил и, возможно, даже беспокоился.

Не в силах больше выносить это бездействие, это мучительное пережевывание одних и тех же мыслей, Итан начал лихорадочно рыться в своих старых вещах. Где-то здесь, в этом хаосе коробок с деталями, старых дата-чипов и покрытых пылью папок, должны были остаться следы его прошлой жизни. Той жизни, где была и Аня.

Он сам не знал, что ищет. Может быть, какой-то старый протокол связи, который мог бы помочь ему связаться с ней? Или хотя бы какую-то информацию о марсианском проекте "Aethelred Dynamics", завалявшуюся в глубинах его архивов?

Его руки дрожали, перебирая хрупкие от времени распечатки, сдувая пыль с маркированных кристаллических носителей. Большинство из них были связаны с «Прометеем» – отчеты, диаграммы, результаты тестов. Он старался не задерживать на них взгляд, чтобы не спровоцировать новый приступ.

И вот, на самом дне одной из коробок, он наткнулся на небольшой, плоский дата-планшет старого образца. Тот самый, который он использовал для личных заметок и хранения не самых важных рабочих файлов во времена «Прометея». Он уже и забыл о его существовании. С сомнением повертев его в руках – батарея наверняка давно села – он все же подключил его к универсальному зарядному устройству.

К его удивлению, через несколько минут на тусклом экране планшета загорелся индикатор. Он включился. Итан открыл файловый менеджер. Большинство файлов были повреждены или не читались. Но один каталог, названный просто «Личное», открылся. А в нем – несколько старых фотографий.

И среди них – она. Аня. Гораздо моложе, конечно. Они стояли вместе с еще несколькими коллегами на фоне какого-то лабораторного оборудования. Аня улыбалась своей широкой, немного смущенной улыбкой, ее темные волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах светился тот самый неподдельный энтузиазм. Она выглядела такой живой, такой настоящей.

Итан долго смотрел на это изображение. Улыбающееся лицо Ани с фотографии и ее искаженный от ужаса голос из динамиков – эти два образа никак не хотели совмещаться в его сознании. Но именно это несоответствие, эта трагическая разница между «тогда» и «сейчас» окончательно пробила брешь в его защите.

Это больше не было просто эхом его собственного прошлого. Это была Аня. Человек, которого он знал. И этот человек был в беде. И, возможно, только он, Итан, мог понять, насколько серьезна эта беда, и что именно стоит за ее отчаянным, почти безнадежным криком о помощи.

Этот снимок из прошлого, такой яркий и настоящий, безжалостно подчеркивал весь ужас того искаженного, полного боли голоса, который все еще звучал в его ушах. Апатия, так долго бывшая его единственным щитом, давала все новые и новые трещины, и сквозь них просачивалось что-то давно забытое, почти похороненное – чувство ответственности, смешанное с острой, почти физической болью за другого человека.

Он все еще был напуган. Панический ужас отступил, но его место занял холодный, липкий страх – страх перед тем, что сообщение Ани было правдой, страх перед тем, что его прошлое снова настигло его, и страх перед тем, что он, возможно, будет вынужден что-то предпринять. А этого он боялся больше всего. Вмешиваться, действовать – это означало снова погрузиться в тот мир, который однажды едва не уничтожил его.

Но аналитическая часть его разума, та, что когда-то делала его блестящим ученым, та, которую он столько лет пытался заглушить, начала неохотно пробуждаться. Сообщение Ани, при всей его чудовищности, было еще и… проблемой. Загадкой. Фрагментированные данные, поврежденный канал, зашифрованная передача – все это были элементы головоломки, которую его мозг, словно против его воли, уже начал пытаться собрать.

«Я просто проверю, – сказал он сам себе, и его собственный голос прозвучал в пустой комнате хрипло и неуверенно. – Я просто удостоверюсь, что это подделка. Изощренная, да, но подделка. Или сбой. Я найду этому рациональное объяснение, и тогда… тогда я смогу снова все это забыть».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.