Джон Бэнвилл
Апрель в Испании

Посвящается Эндрю Уайли

Великие мировые детективы

John Banville

APRIL IN SPAIN

Перевод с английского: Евгений Романин

Copyright © 2021, John Banville

All rights reserved

© Евгений Романин, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Лондон

1

Терри Тайсу нравилось убивать людей. Вот так вот просто. Ладно, может, «нравилось» – не совсем подходящее слово. Сейчас ему за это платили, и притом платили неплохо. Только интерес, на самом-то деле, был вовсе не в деньгах. Тогда в чём же? Временами он много думал над этим вопросом на протяжении многих лет. Сумасшедшим он не был, да и с сексом или какой-нибудь подобной дичью никакой связи тут не имелось – нет, он не псих, это уж точно.

Лучший ответ, до которого ему удалось додуматься, заключался в том, что ему просто нравилось наводить порядок, расставлять всё по местам. Люди, для убийства которых его нанимали, стояли у чего-нибудь на пути – у какого-то проекта или ещё какого предприятия, вот и нужно было убрать их с дороги, чтобы дело шло без сучка и задоринки. Ну, либо они просто напрасно небо коптили, что являло собой не менее вескую причину для их устранения.

Само собой разумеется, он не имел ничего личного против любой из своих «мишеней» – именно так он называл их про себя, поскольку слово «жертва» звучало бы так, будто он в чём-то виноват, – кроме тех случаев, когда они были барахлом и мешали проходу. Да, ему доставляло настоящее чувство удовлетворения делать всё аккуратно и чётко – по-флотски.

Да, по-флотски – вот оно, нужное слово. В конце концов, Терри и правда некоторое время под конец войны служил в британском флоте. Он был слишком молод, чтобы завербоваться, но приписал себе несколько лет – и был взят на борт, и «нюхнул пороху», как поговаривали высокопоставленные чины с бархатными голосами, охотящиеся за немецкими подлодками в Северной Атлантике. Впрочем, корабельная жизнь нагоняла скуку, а со скукой Терри мириться не привык. Кроме того, он оказался склонен к морской болезни. Хорошенький бы вышел моряк из человека, которого, чуть что, тянет перегнуться через леер! Поэтому, как только подвернулась возможность, он ушёл из флота и перевёлся в армию.

Несколько месяцев Терри служил в Северной Африке, ползал на четвереньках по вади, отбивался от мух и палил наугад по знаменитому Африканскому корпусу генерала Роммеля всякий раз, когда из окопов поднимались большие головы в квадратных касках, в то время как на горизонте жужжали, как жуки, танки, днём и ночью поливая друг друга огнём. После этого он некоторое время тягал лямку в Бирме, где ему довелось положить целую кучу желтых коротышек – в общем, повеселился он там на славу.

В Африке он подхватил нешуточный триппер (впрочем, а бывает ли триппер шуточным?), а в Бирме его подкосило ещё более нешуточным приступом малярии. Короче, не понос – так золотуха. Жизнь – один сплошной мухлёж.

Окончание войны приложило рядового Тайса будто обухом по темечку. В мирное время он не знал, чем себя занять, и кочевал по всему Лондону с места на место и с работы на работу. Какой-либо родни, о которой бы Терри знал, у него не водилось – воспитание он получил, или, лучше сказать, вколотили в него это самое воспитание в одном из сиротских приютов Ирландии – а со стародавними дружками по службе в пустыне или на океанской волне он никакой связи не поддерживал. Да, собственно, не так-то и много их было, этих самых дружков. Ни одного, уж если сказать по совести.

Некоторое время он пробовал серьёзно приударять за девушками, но успеха в том не возымел. Большинство тех, кого ему удавалось-таки подцепить, оказывалось проститутками в поисках клиентов – надо думать, от него исходил какой-то особый запах или что-то в этом роде, потому как ночные бабочки так и слетались к нему, словно к свету фонаря, такую вот заметил он штуку. Платить за это дело, конечно, противоречило его принципам, да и потом, об этом-то домой писать уж точно было ни к чему, по его соображениям.

Была, впрочем, одна такая, что прилепилась к нему, не будучи шлюхой. Горячая такая рыжуха, даже можно сказать, что приличная – работала конторской служащей на автомобильном заводе Морриса неподалёку от Оксфорда, хотя и была коренной лондонкой до мозга костей. Сам он машину не водил, а потому виделся с ней, только если катался туда на поезде или когда её саму заносило в Лондон в редкие выходные, чтобы немного развлечься среди ярких огней большого города.

Сапфир – так она ему представилась. О-ля-ля! Однажды ночью, сидя в пабе «Собака и косточка», порылся он у неё в сумочке, пока она пудрила носик, просто так, из праздного любопытства – да и наткнулся на старую продовольственную книжку, откуда и узнал, что по-настоящему звать её Дорис – Дорис Хаггет с переулка Степни-уэй. Той же ночью он понял, внимательно присмотревшись к своей подруге, что у неё даже волосы – и те крашеные. А ведь мог бы и раньше догадаться по неестественно яркому цвету да по этому их дешёвому металлическому блеску, каким блестит изгиб новенького крыла «Моррис-оксфорда». Продержалась Дорис-она-же-Сапфир немногим дольше всех прочих. Как-то раз в канун Нового года в одном заведении в Сохо перебрала она грушевого сидра и отвернулась, прыснув со смеху от какого-то его замечания. Сам он при этом не видел в сказанном ничего смешного. Хотя она и была пьяна, вывел Терри её в переулок за клубом да и отвесил парочку оплеух, чтобы, значит, привить хорошие манеры. На следующее утро она позвонила с воплями и угрозами, дескать, мол, разберётся с ним за нападение и побои, да только ничего из этого не вышло.

Вот уж чего Терри снести не мог, так это того, когда его не уважают и поднимают на смех. Буквально на днях он связался с какой-то компашкой из Ист-Энда и занялся весьма прибыльными делами – грабежом и тому подобным. Однако ему пришлось оттуда уйти, потому как прирезал он одного из ребят помоложе, а всё за то, что тот вздумал обезьянничать его ирландский акцент – о каковом акценте, надо сказать, Терри до той поры и ведать не ведал.

Он был ловок в обращении как с ножом, так и с огнестрелом – отслужил в армии как-никак! – да и кулаками махать по необходимости был мастак, даже при своём легчайшем весе. Один из близнецов Крэев, Ронни, что ли, нанял его на некоторое время в качестве штатного костолома, но по причине скромных габаритов пошло у Терри всё как-то не шибко. Этим-то ему и нравилась Бирма, несмотря на жару, лихорадку и всё такое прочее – шибздики, мочить которых его послали туда, были одного с ним роста, а то и мельче.

Одним словом, нелегко было заработать себе на хлеб на гражданке, и Терри почти отчаялся (он не стеснялся себе в этом признаваться) – как вдруг в его жизнь скользящей походочкой от бедра ворвался Перси Антробус.

Перси был… что ж, кем именно был Перси, не сразу и расскажешь. Грузный, с одутловатым лицом, по-бабьи широкими бёдрами, синюшными мешками под глазами и мясистой нижней губой, которая обвисала и принимала лоснящийся тёмно-фиолетовый оттенок, когда он пропускал рюмочку-другую. Излюбленным его напитком был бренди с портвейном; впрочем, начинал он день с так называемого coupe, что, как обнаружил Терри, было просто-напросто французским названием для бокала шампанского. Шампанское Перси пил охлаждённым, практически ледяным. Имелась у него и палочка для помешивания коктейлей, отлитая из чистого золота. Когда Терри спросил его, для чего она нужна, Перси вытаращился на него так, как смотрел всякий раз, когда притворялся искренне поражённым: глаза выпучил, большие и круглые, как два пенса, губы поджал махоньким морщинистым бантиком, который и смахивал-то больше не на рот, а сами знаете на что, и сказал: «Милый мой мальчик, ну не могла же к тебе прийти мысль пить шампанское до полудня вместе с пузырьками!»

Вот таким он был, этот Перси.

И надо отдать ему должное, он-то как раз и разглядел в Терри потенциал и познакомил с истинным призванием.

Забавным оказалось, что первой его оплаченной мишенью выпало стать не кому-нибудь, а престарелой мамаше Перси. Лежало у неё в банке немного деньжат, да что там говорить, довольно-таки порядочно их там лежало, а сама она грозилась вычеркнуть Перси из своего завещания за какой-то промах – то ли он что-то там сделал, то ли чего-то там не сделал. Перси потерял последний ум и решил, что единственный выход – это разделаться с ней, прежде чем она успеет позвонить своему адвокату – «полнейшему хмырю», который, по словам самого Перси, точил на него зуб, – и велеть ему принести ей вышеупомянутый документ, дабы она вымарала оттуда имя своего единственного сына, упомянутого Персиваля.

Впервые Терри столкнулся с Перси туманной ноябрьской ночью в пабе «Голова короля» в Патни. Потом ему приходило на ум, что это была вовсе не случайная встреча и что Перси выбрал его намеренно – как парня, который, скорее всего, поможет ему решить вопрос о наследстве. Когда время близилось к закрытию, а Перси завёл разговор о своей проблеме «с родительницей» – так и говорил, «с родительницей»! – да о том, как он намеревался её решить, Терри сперва было подумал, что он шутит.

Да только вот оказалось, что это ни фига не шутка.

Когда они прощались, стоя у паба, и пар от их дыхания поднимался большими плотными клубами сквозь туман, и без того густой, как гороховый суп, Перси сунул Терри в нагрудный карман две бумажки по десять фунтов и предложил завтра вечером встретиться на том же месте в то же время. Терри колебался, идти или нет, но таки пошёл. Когда Перси увидел, что тот входит в дверь, он широко улыбнулся ему, угостил пинтой светлого да блюдом заливных угрей – и прошептал на ухо, что заплатит ему сто фунтов стерлингов, чтобы тот всадил пулю старухе в башку.

Сто фунтов! О такой кругленькой сумме, да у себя в кулаке, Терри и не мечталось.

Два дня спустя он застрелил миссис Антробус на Кенсингтон-Хай-стрит – прямо средь бела дня, сперва выхватив у неё сумку, чтобы это выглядело как заурядное ограбление, совершённое каким-то запаниковавшим пацанёнком. Пистолет предоставил Перси («Не отследить никоим образом, приятель, уверяю тебя!»); он же организовал последующее избавление от улики. Так Терри обнаружил, насколько хорошие у этого жирного старого педика связи. Пушки, которые не отследишь никоим образом, на дороге не валяются.

На следующее утро в газетах тиснули большую статью о старухиной смерти, сопровождаемую портретом «бесчеловечного убийцы» в представлении художника. Ни малейшего сходства.

Через несколько дней после похорон Терри получил от нового друга приглашение на шикарный обед в «Ритце» [1]. Терри было не по себе от того, что их увидят вместе в таком публичном заведении, в особенности после столь безвременной кончины «родительницы», но Перси понимающе подмигнул и заверил, что всё в порядке, что он, дескать, часто бывает здесь «в компании симпатичных юношей вроде тебя».

Когда обед закончился, голова у Терри кружилась от вина и вони сигар, которые Перси не переставал курить даже во время еды. Они прогулялись по Сент-Джеймс-стрит и зашли в обувную лавку Джона Лобба. Там с Терри сняли мерки для пары тупоносых полуботинок – он бы предпочёл что-нибудь поострее, но через пару недель, когда получил доставку обуви да примерил её, ощутил себя настоящим лордом. Ему удалось взглянуть на счёт, и он был рад, что за полуботинки уплачено из кармана Перси. Также Перси прикупил ему тёмно-серый шлямпиньон у Локса-шляпника, всего в нескольких дверях от лавки Лобба.

– Молодой человек из твоей сферы деятельности не может позволить себе выглядеть соответственно амплуа, – сказал Перси своим хорошо поставленным председательским голосом и хихикнул. Чтобы уяснить суть, Терри потребовалась секунда, а то и две. Так и работало остроумие.

– Это из какой же такой сферы деятельности, мистер Антробус? – полюбопытствовал Терри, напуская на себя невинный вид.

А Перси только улыбнулся и попытался ущипнуть юного Терри за аккуратный зад.

* * *

Иногда Терри всё-таки носил штиблеты от Лобба, особенно когда скучал по Перси, хотя последнее случалось не так уж часто. Они, полуботинки, эффектно состарились и с каждым надеванием сидели всё плотнее. Серая шляпа сильно промокла под дождём – на скачках в Аскоте, куда его водил одетый в цилиндр Перси в качестве особого развлечения – правда, Терри это особо не беспокоило, поскольку он так и не наловчился её правильно носить. Он думал, она делает его похожим на мелкого делягу, а не на джентльмена, в которого хотел превратить его Перси. Бедный старик Перси!

Ему, Перси, в конце концов пришлось уйти – с широко распахнутыми от удивления глазами и этим своим ротиком, скукоженным в розовую гузку. На землю он шлёпнулся с глухим стуком и приглушённым треском, будто мешок с картошкой.

Доностия

2

Вход в залив был узким, так что вода, попав внутрь, растекалась в форме огромной раковины. На самом-то деле залив и назывался Ла-Конча, что по-испански означает «ракушка». Из-за узости горловины пролива и изогнутости длинного пляжа волны не бежали по косой, как на пляжах родины. Вместо этого на берег накатывалась и разбивалась о сушу с одним-единственным приглушённым всплеском только одна чрезвычайно длинная волна, тянущаяся от стрелки Старого города справа до самого мыса далеко слева, где была канатная дорога, кабинки которой весь день то медленно поднимались, то спускались по склону холма. Когда Квирк просыпался посреди ночи, а окно рядом с кроватью бывало открыто, казалось, что там, в темноте за окном, спит и тихо дышит какое-то большое миролюбивое животное.

Всё это завораживало, и он проводил много времени, сидя перед окном и просто созерцая пейзаж; его разум был пуст.

– Ты смотришь на море так, как другие мужчины смотрели бы на женщину, – с изумлением говорила его жена.

Это она, Эвелин, и предложила поехать в Сан-Себастьян – и прежде чем Квирк смог придумать убедительное возражение, сунула ему под нос рекламный буклет гостиницы Hotel de Londres y de Inglaterra.

– Честно говоря, – усмехнулся он, – что за названия они дают этим заведениям!

Эвелин оставила его слова без внимания. Однако, рассмотрев гостиницу, он вынужден был признать, что место и впрямь впечатляющее – расположенное прямо посреди набережной с видом на залив солидное, гармоничное здание.

– Это и есть отель «Лондон и Англия», верно? – сказал он, прочитав название на буклете. – Почему бы нам не остановиться в какой-нибудь испанской гостинице?

– Она и есть испанская, как ты прекрасно знаешь, – ответила жена. – Это лучший отель в городе. Мне уже как-то раз случалось в нём останавливаться, когда шла война. Тогда он был очень хорош. Уверена, там и сейчас всё прекрасно.

– Да ты на цены-то посмотри, – проворчал Квирк. Он знал: лучше не спрашивать, как она оказалась в Сан-Себастьяне во время войны. Задавать такие вопросы было verboten. Запрещено. – А ведь это даже не пик сезона, – добавил он.

Сейчас весна, сказала она, лучший сезон из всех, и они едут провести отпуск в Испанию, даже если ей придётся надеть на него наручники и затолкать в самолёт вверх по трапу.

– Северная Испания – это всё равно что Южная Ирландия, – заявила она. – Там всё время идёт дождь, повсюду зелень и все кругом католики. Тебе понравится.

– А там будет ирландское вино?

– Ха-ха! Ты такой смешной.

Она отвернулась, и он шлёпнул её по ягодицам, да с такой силой, что те затряслись – по своему обыкновению, самым изумительным образом.

Странно, подумал Квирк, что между ними по-прежнему сохраняется та же страсть, то же эротическое возбуждение. Это должно было бы вгонять их в смущение, однако не вгоняло. Они были в годах, они заключили поздний брак – для обоих он был вторым – и до сих пор не могли насытиться друг другом. Это абсурд, говорил он, и Эвелин соглашалась: – «О, йа-йа, этто йесть пезуслоффно такк!», – изображая утрированный акцент а-ля герр доктор Фрейд, чтобы рассмешить мужа, и в то же время клала его руки на свой широкий, не стянутый корсетом, тряский зад и целовала в губы лёгким, исключительно целомудренным поцелуем, от которого у Квирка неизменно вскипала кровь.

Для него было загадкой то, что эта женщина не только вышла за него замуж, но и осталась с ним, а также не выказывала никаких признаков того, что собирается его отпустить. Однако именно её постоянство и вселяло тревогу, и иногда, особенно ранним утром, он в смятении вставал, чтобы проверить, лежит ли она рядом с ним в постели, не забросила ли весь этот проект и не ускользнула ли прочь во мраке ночи. Но нет, вот она, его крупная и загадочная жена с кротким взглядом, такая же любящая и беспечная, как и всегда, пребывающая в своей извечной слегка насмешливой, слегка рассеянной манере.

Его жена. У него, у Квирка, есть жена! Да, мысль об этом никогда не переставала его удивлять. Раньше он уже бывал женат, но никогда это не было так, как сейчас; нет, никогда.

И вот они здесь, в Испании, на отдыхе.

Насчёт погоды Эвелин оказалась права – когда они приехали, шёл дождь. Ей было всё равно, да и Квирку дождь на самом-то деле нисколько не мешал, хотя вслух он об этом, пожалуй, говорить и не стал бы.

* * *

Насчёт зелени этого места она тоже оказалась права, равно как и насчёт католицизма местных жителей – в воздухе витало ощущение степенной набожности, которая ничуть не отличалась от ирландской. Это определённо была не та Испания, о которой повествовали перья испанских писателей прошлого: никакой раскалённой пыли, никаких сеньорит с горящими глазами и в громыхающих чёрных туфлях на невысоком квадратном каблуке, никаких идальго – так ведь они называются? – одетых в обтягивающие брюки и фехтующих друг с другом на ножах, никто не кричит «вива Эспанья!» и «но пасаран!» и не вонзает шпаги между лопаток неуклюжих, окровавленных и ошалелых быков.

И всё же, как бы это место ни напоминало родной дом, Квирк тем не менее был недоволен отдыхом. По его словам, тот напоминал пребывание в лечебнице для алкоголиков. В своё время он не раз бывал в подобных учреждениях и знал, о чём говорит.

– Тебе нравится быть несчастным, – говорила ему Эвелин, тихонько посмеиваясь. – Это твой личный способ радоваться жизни.

Его жена была профессиональным психиатром и относилась к многочисленным страхам и фобиям мужа с доброжелательным юмором. Бо́льшую часть его заявлений о том, что с ним что-то не так, она диагностировала как позёрство или, по её собственной формулировке, «перформативную защиту» – барьер, воздвигнутый великовозрастным ребёнком, чтобы отгородиться от мира, который, несмотря на недоверие к нему, не желает ему зла.

– Мир относится ко всем нам одинаково, – говорила она.

– Ты хотела сказать «одинаково плохо», – мрачно возражал он.

Однажды она сравнила мужа с осликом Иа, но поскольку тот никогда не слышал о меланхоличном друге Винни-Пуха – в загубленном детстве Квирка произведения А. А. Милна закономерно обошли его стороной, – то подколка не произвела должного впечатления.

– У тебя нет никаких проблем, – весело говорила она. – Зато у тебя есть я.

Затем он снова шлёпал её по ягодицам, и притом довольно сильно, а она разворачивалась, устремлялась к нему в объятия и с той же силой кусала его за мочку уха.

3

– Знаешь, что это за название, которое постоянно попадается нам здесь на глаза, – Доностия? – сказал Квирк. – Так вот, именно так называется по-баскски Сан-Себастьян.

– Ну или «Сан-Себастьян» – это то, как Доностия называется по-испански, – ответила жена.

Ей всегда удавалось оставить за собой последнее слово. Квирк никогда не понимал, как это у неё выходит. Может, она не специально? Разумеется, Эвелин делала так не из своенравности – она была наименее своенравным человеком из известных ему людей – и уж точно не для того, чтобы выставить его дураком. Она просто завершала разговор, предположил он, как бы ставила точку в конце предложения.

Наступило утро второго дня их пребывания в гостинице «Лондрес». Они находились в спальне своего многокомнатного номера (кроме неё там также была небольшая гостиная): Квирк сидел на краю незаправленной кровати у открытого окна, пил кофе из смехотворно маленькой чашечки и смотрел на набережную, на пляж и на сверкающую за ним гладь моря. В голове было пусто. Он подозревал, что именно это люди подразумевают под расслаблением. Самого его такое занятие не особенно прельщало. В обычной жизни он воспринимал себя стоящим на краю обрыва и лишь с трудом сдерживал позыв шагнуть вперёд. Вернее, так было раньше, пока Эвелин тихонько не подошла сзади, не положила руки ему на плечи, не оттащила его от края и не заключила в объятия.

А что, если однажды она его отпустит? При этой мысли он крепко зажмуривал глаза, как ребёнок ночью, который предпочитает внутреннюю темноту более густому внешнему мраку.

Кофе был нестерпимо горьким: каждый раз, когда Квирк делал глоток, внутренняя поверхность щёк вжималась до такой степени, что они едва ли не соприкасались друг с другом.

Дождь за окном прекратился, небо прояснилось, а солнце, выглянув из-за туч, решительно пыталось светить. Горстка туристов, вооружённых полотенцами, шапочками для плавания и книгами в мягкой обложке, рискнула выбраться на ещё влажный пляж. Песок был цвета высохшей карамели и такой же блестяще-гладкий. Кажется, Квирк где-то читал, что Плайя-де-ла-Конча – не природный пляж: якобы каждый год перед началом туристического сезона песок привозят сюда грузовиками откуда-то ещё. Возможно ли это? Конечно, отсюда поверхность берега выглядела подозрительно чистой и безупречной, на ней не просматривалось ни камешка, ни ракушки. Ночью, во время отлива, люди выходили на пляж и писали на песке замысловатые лозунги, причём какой-то непривычной скорописью, которую никак ни удавалось разобрать ни ему, ни жене. Вероятно, это был какой-то старинный баскский шрифт, предположила Эвелин.

Приезжих было легко узнать по светлой коже и осторожности, с которой они выбирали место на пляже. Квирк сказал, что они напоминают ему собак, ищущих, где бы справить нужду, на что Эвелин нахмурилась и укоризненно прищёлкнула языком.

Для купальщиков и загоральщиков также был актуален сложный вопрос того, как облачиться в купальные костюмы. Служащие Guardia Civil [2] в своей опереточной форме регулярно патрулировали набережную, дабы убедиться, что никто, особенно женщины, не оголяется свыше допустимого минимума. Поскольку официального определения того, какие части тела разрешается либо запрещается выставлять на всеобщее обозрение, не имелось, люди никогда не могли быть уверены, что на них внезапно не зарычат тем особым гортанным тоном, которым гвардия общалась с туристами. Впрочем, Квирк заметил, что наибольшую угрозу таил в себе голос тех, кто говорил вежливее всех.

Эвелин, сидящая в комнате у него за спиной, негромко вскрикнула от потрясения. Она читала испанскую газету. Он обернулся к жене с вопросительным взглядом.

– Генерал Франко отклонил просьбу Папы оставить в живых двух баскских националистов, – пояснила она. – Завтра на рассвете их казнят через удушение гарротой. Удушение гарротой! Как такое чудовище может до сих пор быть у власти?!

– Лучше держи вопросы такого рода при себе, моя дорогая, – мягко сказал он, – даже здесь, в Басконии, где ненавидят этого напыщенного изверга.

Настало время обеда. Квирк уже заметил, что, как бы ни тянулись часы, каким-то необъяснимым образом всегда казалось, что сейчас самое время или пообедать, или выпить бокал вина, или хлебнуть аперитива, или поужинать. Он пожаловался на это жене: «Чувствую себя младенцем в инкубаторе», – так же, как жаловался ей на многое другое. Она сделала вид, что не слышит.

Он обратил внимание, что здесь пьёт меньше, или, по крайней мере, меньше, чем пил бы в подобных условиях дома. Но разве дома возможны такие же условия? Может, подумал он, здешний образ жизни, утренняя неспешность, мягкость слегка влажного, лакированного воздуха, общая податливость и отсутствие острых углов – может, всё это изменит его характер, сделает новым человеком? Он рассмеялся про себя. Ну да, как же, держи карман шире!

Не далее как сегодня утром Квирк уже выставил себя дураком, брякнув что-то об интенсивности средиземноморского освещения.

– Но мы-то на Атлантическом океане, – сказала Эвелин. – Разве ты не знал?

Ну конечно же знал. Во время полёта сюда он изучал карту Пиренейского полуострова в журнале авиакомпании, пытаясь отвлечься от дождевых облаков, сквозь которые прокладывал свой турбулентный путь пугающе хрупкий аэроплан – алюминиевая труба с крыльями. Как он мог забыть, на каком побережье они отдыхают?

Он снова перевёл взгляд на пляж и на несчастные дрожащие привидения, тут и там распростёртые на песке. Как бы он ни плавал в вопросах географии, по крайней мере Квирк знал, что лучше не подставлять обнажённые серо-голубые голени прохладному весеннему бризу, скользящему к берегу по гребням покатых атлантических волнорезов.

Среди людей на пляже было несколько испанцев, в основном мужчин, легко узнаваемых по блестящей коже цвета красного дерева. Они охотились за бледными, как пахта, северными девушками, всё новые и новые стайки которых прибывали чартерными рейсами каждую неделю. Этих претендентов на лавры дона Хуана, похоже, не волновало, насколько девушки красивы – им была важна только белизна сочной, мясистой плоти, которая не видела солнца с прошлогодней поездки на загорелый юг.

Квирк осушил последние капли горького кофе и отставил чашку в сторону, чувствуя себя так, будто принял рвотное средство. Он предпочёл бы чай, но заказать в Испании чай без тени смущения удавалось только англичанам.

Усилием воли он вырвался из оцепенения и пошёл в ванную комнату, оснащённую незнакомыми принадлежностями. Часть его нелюбви к отпускам заключалась в том, что во время них от него требовалось останавливаться в гостиницах. Он вернулся в спальню, подтягивая пижаму. Сказал себе, что должен что-то сделать со своим пузом, хотя и знал, что не станет этим заниматься.

Как же так получается, задавался он вопросом, причём не в первый раз, что люди, похоже, не замечают того бессовестного надувательства, с помощью которого гостиницы втираются к ним в доверие? Неужели им никогда не приходило в голову, сколько грязных отпускников, течных молодожёнов, стариков с непредсказуемым мочевым пузырём и шелушащейся кожей спали ранее в той же кровати, на которой только что разлеглись они? Неужели их никогда не пронзала мысль о том, что одному господу богу известно, сколько бедолаг за эти годы испустили дух на том же матрасе, на котором так славно растянулись они по завершении очередного весёлого дня, проведённого лёжа ничком на этом пляже без единого камешка или резвясь в морских волнах, синих, как химическая краска?

Заговор начинается с самого момента въезда, указал он Эвелин, которая с головой ушла в вязание и не слушала. Вот ухмыляющийся швейцар, который рывком распахивает дверь вашего такси и бормочет дежурные любезности на ломаном английском. Вот сияющая девушка в чёрном за стойкой регистрации, которая восклицает в своей всегдашней бодрой манере, что рада приветствовать вас снова, хотя вы здесь впервые. Вот носильщик, тощий и сгорбленный, с меланхоличным взглядом и усами, явно подведёнными карандашом для бровей, который обвешивается вашими чемоданами и, пошатываясь, уходит с ними, чтобы через двадцать минут таинственно возникнуть у двери вашего номера – может, он тем временем где-то в закутке рылся в ваших вещах? – и, показав вам, как работают выключатели и как раздвигать и задёргивать шторы, выжидающе топчется на пороге, с фальшивой, заискивающей улыбочкой ожидая чаевых.

– И вообще зачем, – жалобным тоном воскликнул Квирк, когда Эвелин заняла его место в ванной, – зачем здесь нужно так много персонала?

Они были повсюду: носильщики, администраторы, официанты, бармены, горничные, коридорные, полотёры и те непонятные, властные на вид женщины средних лет в белых блузках и чёрных юбках, которые расхаживают по верхним этажам, неся в пухлых руках загадочные, но важные на вид планшеты.

Эвелин вернулась в спальню.

– Ты зачем привёз с собой этот шерстяной джемпер? – спросила она, придерживая тяжёлое коричневое вязаное изделие за рукава. – Мы же в Испании, а не в Скандинавии! – Она замолчала и рассеянно посмотрела на него. – Что ты там говорил, дорогой, по поводу гостиниц?

Когда они только поженились, Квирк развлекал себя тем, что наблюдал, как долго сможет доводить супругу, пока та не выйдет из себя. Довести её так ни разу и не получилось. На любые его подколки и поддразнивания она реагировала без малейшего признака гнева или раздражения, но с чем-то вроде клинического интереса. Это был, как он предполагал, ещё один способ оставить за собой последнее слово, только более действенный.

Несмотря ни на что, при том, что Квирк и не помышлял признаться в этом Эвелин, ему очень понравился «Лондрес». Отель был весь каким-то сдержанно уверенным в себе, с тонким и элегантным вкусом. Не надоедал, но в значительной степени предоставлял постояльцев самим себе. Ресторан был хорош, в баре имелся щедрый запас спиртного. Квирк даже отметил, что приобретает вкус к солёным оливкам, свежее блюдо которых подавалось к каждому заказанному им напитку.

Наиболее острый потаённый энтузиазм вызывал у него лифт. Он ездил – или, вернее, толчками двигался вверх и вниз – сквозь самое сердце здания, был древним и скрипучим, а также оснащённым складными железными воротами, которые содрогались при закрытии с приятным лязгом. Изнутри он был обит красным плюшем, а к задней стенке под зеркалом в раме крепилось небольшое деревянное сиденье, едва шире книжной полки, покрытое рваным куском ковра, удерживаемым на месте гвоздями с круглыми шляпками, стёртыми до блеска за многие годы упитанными филейными частями бесчисленных состоятельных гостей.

Справа, если смотреть наружу, находилось латунное колесо около фута в диаметре с заманчиво толстой латунной ручкой, приделанной к ободу. Оно напомнило Квирку колесо с задней стороны тех пожарных машин, которые можно увидеть в фильмах: это его пожарные вращают с такой поразительной скоростью, когда разматывают шланги в ярком свете горящего здания. Каждый раз, когда взгляд Квирка падал на это приспособление, у него возникал ребячий зуд схватить латунную ручку и крутануть на один или два оборота, просто посмотреть, что произойдёт. Но ему не хватало смелости. В каком-то смысле Квирк был робким человеком.

Да, ему нравился «Лондрес». Здесь было приятно жить, нельзя этого отрицать. Это, конечно, внушало ему тревогу. А как же его столь давно создаваемая репутация вечно недовольного нытика?

4

В письменном виде баскский язык, на взгляд Квирка, был вообще на язык не похож. Казалось, он составлен случайным образом из нескольких пригоршней плохо сочетающихся друг с другом символов. Слова были густо усеяны буквами K, Z и X, так что строка, написанная по-баскски, будь то в объявлении или над витриной магазина, напоминала не что иное, как отрезок колючей проволоки. Даже Эвелин, которая говорила на многих из основных европейских языков, а также и на некоторых второстепенных, – и та не могла разобрать ни строчки.

Название самого ходового местного вина, очень хорошего, слегка шипучего белого, писалось как txakoli. Это было единственное слово, произношение которого Квирк усвоил довольно быстро: «чаколи».

– Ну вот, видишь, – сказала жена, глядя на него с насмешливой торжественностью в глазах, – ты учишься говорить на местном языке. Сегодня ты сумел попросить вина, завтра выучишь, как будет «сигарета». Вот так, глядишь, и будут удовлетворены все ключевые потребности.

– Вот умора-то, – сказал он.

– Умора? Что это значит? Не понимаю…

В первые полные сутки в «Лондресе» они легли в постель в середине дня и лениво занимались любовью под ритм дыхания этого большого миролюбивого морского существа, долетающий через широко раскрытое окно.

Кстати о ритме. Для них жить здесь, на этом обращённом к северу южном побережье, значило просто подогнать свой собственный темп под определённые регулирующие предписания. Звук волн, разбивающихся о берег, звон церковных колоколов, отмеряющих время, гудение обеденного гонга – всё это были приглушённые удары метронома, которые задавали такт убаюкивающей мелодии дней и ночей, омываемых морем.

Их любимым временем суток был ранний вечер, когда сгущаются сумерки и вся окружающая жизнь замедляет ход в ожидании шумной ночной суматохи, которая вскоре охватит городские улицы. Они выходили из гостиницы и прогуливались рука об руку вдоль фасада: Квирк – в брюках, лёгком пиджаке и коричневых замшевых туфлях (не та обувь, которую он обычно для себя выбирал, хотя втайне и считал их довольно стильными), а Эвелин – в хлопковом платье в цветочек и кардигане, накинутом на плечи. В этих широтах темнело быстро, и когда на город спускалась ночь, они останавливались, облокачивались на ограждение над пляжем и смотрели на залив, чёрный и лоснящийся, как огромная чаша нефти, а также усеянный отражениями огней от домов на холме, что возвышался справа, или с маленького островка Санта-Клара в устье залива.

В такие мгновения счастье жены было для Квирка почти осязаемым, чем-то вроде едва уловимой, медленной вибрации, пробегающей по всему её телу. Она была австрийской еврейкой, и многие члены её семьи сгинули в концлагерях. Волею судьбы оказавшись в Ирландии, она сначала обручилась с бывшим коллегой Квирка и некоторое время жила счастливо, пока муж не умер. Потеряла она и ребёнка, мальчика по имени Ханно, из-за болезни, которую слишком поздно диагностировали врачи.

Ни о чём из этого она с ним не говорила.

– Я должна была умереть ещё в те годы, вместе с другими, – заявляла она со странной, застенчивой полуулыбкой. – Но не умерла. И вот теперь мы здесь – ты и я.

* * *

Так шли дни, и Квирк постепенно перестал сетовать на то, что он в отпуске и что ему приходится спать в чужой постели и бриться перед зеркалом, которое показывало его широкое мясистое лицо в более резком свете, чем на него стоило смотреть. Эвелин никак не комментировала это явно долгожданное для неё облегчение, а он, в свою очередь, никак не комментировал отсутствие комментариев с её стороны. Его жена была не из тех женщин, которые оставляют подарки судьбы без внимания, но ей хватало чуткости, чтобы подсчитывать их молча.

* * *

На площади в Старом городе располагалось кафе, в котором супруги полюбили коротать вечера. Они завели привычку сидеть там снаружи, под старой каменной аркадой, поскольку ночи становились всё теплее. За несколько дней поздняя весна сменилась ранним летом.

Одну сторону площади занимало большое уродливое здание, увенчанное часами, их стерегла пара стилизованных цементных львов, а по бокам стояли миниатюрные ржавые пушечки – по всей видимости, они вряд ли помогли бы обороне города даже в те дни, когда были ещё в состоянии стрелять.

Кафе – или бар, как упорно называл его Квирк, – пользовалось, как отметили они, популярностью не только среди туристов, но и среди жителей Доностии. Добрый знак, сказала Эвелин, кивая в своей неспешной, задумчивой манере, как будто за обыденными словами скрывались куда более глубокие мысли.

Истаял последний солнечный луч, над площадью высыпали звезды, а они, довольный муж и счастливая жена, всё сидели там, потягивали из бокалов суховато-ароматное чаколи и наблюдали за прохожими на набережной.

– А испанцы не стыдятся выставлять себя на общее обозрение, – заметил Квирк.

– А чего им стыдиться? – удивлённо спросила Эвелин. Задумалась на мгновение, затем продолжила: – Но, конечно, да, понимаю. Это то самое удовольствие, предаваться которому так и не научились ирландцы, – просто сидеть и наблюдать за обычным ходом вещей.

Квирк сказал, что она права, или предположил, что сказал. Вот оно снова – расслабление, это труднопостижимое понятие. Он попробовал осознанно расслабиться, здесь и сейчас, сидя в кафе, но безуспешно. Нужно было попрактиковаться как следует.

Среди людей вокруг были англичане, американцы, шведы – он определил их певучий акцент как шведский – и даже немцы, которые вновь выдавали себя за беспечных бродяг по свету, каковыми воображали себя до того, как годы безумия и наступившего затем горького похмелья открыли им глаза на то, каково их истинное нутро.

Только услышав где-то у себя за спиной нотки ирландского говора, Квирк понял, что именно пытается уловить с тех пор, как впервые сошёл на испанскую землю. Ирландца можно вывезти из Ирландии, подумал он уныло, но не наоборот.

Голос был женским. Его обладательница казалась молодой или, по крайней мере, моложавой. Тон её звучал до странности настойчиво, как будто ей нужно было сказать больше, чем получалось выразить словами. Произношение свидетельствовало о том, что она из южной части Дублина и принадлежит к среднему классу. Квирк пытался уловить, о чём она говорит с такой странной горячностью, но не мог. Повернул голову, оглядел толпу – и увидел её.

5

Тогда, в первый раз, Квирк не стал указывать на неё Эвелин. По правде говоря, он и сам не обратил на женщину особого внимания – только отметил знакомый акцент и поморщился в ответ на ностальгическое «дзынь!», которым отозвалось на него его внезапно затосковавшее по дому сердце. Он принял её за очередную обеспеченную туристку, катающуюся по Испании на папины денежки, а мужчину, сидящего напротив неё, элегантного седого джентльмена с небольшой бородкой и в светлом льняном костюме, – за самого папашу. Потом Квирк вспомнил, как ему показалось удивительным, что дочь обращается к отцу с таким мрачным ожесточением. Он решил, что они, должно быть, о чём-то повздорили. В конце концов, проводить отпуск с пожилым родителем – испытание для терпения любого молодого человека.

Это случилось в тот вечер, когда Квирк с Эвелин и сами… не то чтобы повздорили, но резко разошлись во мнениях.

Они никогда не ссорились, по крайней мере так, как ссорятся другие пары и как сам Квирк ссорился с другими близкими ему женщинами в прошлом. В прежние времена он никогда не гнушался затеять словесную перепалку, чтобы выяснить отношения, да и просто всколыхнуть застоявшееся однообразие жизни. Но Эвелин, как он довольно скоро понял, не умела конфликтовать, а если и умела, то предпочитала этого не делать. Их разногласия едва ли можно было назвать разногласиями, скорее они походили на диспуты, разгорячённые чуть сильнее обычного. Эвелин питала непреходящее любопытство к людям и тому, как они ведут себя при взаимодействии с миром. Сидя там, на краю этой оживлённой площади, она могла бы сойти за антрополога в полевой экспедиции, ибо так же зорко подмечала окраску, привычки и повадки местной фауны. Квирк однажды сказал ей, что из неё получился бы хороший детектив.

– Так ведь психиатр и есть детектив, – сказала она. – Фрейд был живым воплощением Шерлока Холмса.

– Да, – ответил Квирк, – и его выводы были примерно настолько же обоснованы.

Жена только улыбнулась. Фрейд, этот всеобщий «Никтоотец» [3], как любил называть его Квирк, обожающий Уильяма Блейка, был темой, втягиваться в обсуждение которой она не желала.

– Ты не проголодался? – спросила она. – Я вот да.

Квирк хотел вернуться на ужин в гостиницу, но Эвелин предложила остаться и поесть здесь. По её словам, они прекрасно обойдутся закусками на шпажках, которые баски называют «пинчос». Вот только эти пинчос, по мнению Квирка, были просто-напросто чересчур возомнившим о себе аналогом банального бутерброда. Он был в целом против идеи местных деликатесов: по его опыту, они всегда оказывались слишком уж местными и крайне редко – действительно деликатесами.

– Но здесь такая живая обстановка, – возразила Эвелин.

– Разве?

– Да, конечно. Посмотри-ка на эту пожилую пару, как они держатся за руки!

Квирка нимало не интересовали пары, ни молодые, ни пожилые, хоть держащиеся за руки, хоть нет. Он накручивал себя, доводил до очередного приступа недовольства. Этому занятию он предавался, когда становилось скучно и нужно было чем-то себя развлечь. Раздражительность помогала ему скоротать время.

Жена несколько мгновений молча смотрела на него.

У неё было широкое, сердцевидное лицо, толстоватый нос и чувственный рот с опущенными уголками и выдающейся вперёд из-за небольшого дефекта прикуса пухлой верхней губой – это маленькое вздутие блестяще-розовой плоти было одним из его любимых среди, как он выражался, «кусочков её тела». Она никогда не ходила в парикмахерскую, а стриглась сама, укладывая волосы в строгую причёску «под пажа» с чёлкой, которая заканчивалась прямой линией чуть выше бровей. Когда она смотрела на него вот так, опустив подбородок и по-детски выпятив губу, Квирк видел в ней ту девушку с торжественно-серьёзными глазами, которой Эвелин когда-то была. Его всегда возмущало то, как поздно он с ней познакомился. Казалось поразительным, что они оба пребывали в мире в одно и то же время, жили своей жизнью, были самими собой и так долго не подозревали о существовании друг друга.

– Знаешь, что мне напоминают гостиничные столовые? – сказала она тем временем.

– Нет. И что же тебе напоминают гостиничные столовые?

– Места, где проводятся поминки.

Он нахмурился, наморщив лоб.

– Поминки?

– Да. Не сам зал с покойником, ну ты понял, а комнату по соседству, где собираются скорбящие, поклёвывая из тарелок изысканные блюда и приглушёнными голосами ведя друг с другом выспренные и учтивые беседы. Слышны только всеобщее невнятное бормотание и тихий звон ножей и вилок о тарелки, да время от времени еле уловимое позвякивание, которое издают бокалы, когда по ним стучат нож или вилка…

– Да, я понял, о чём ты, – усмехнулся Квирк. – Но по мне это не так уж и плохо.

Он едва не продолжил: в конце концов, он ведь патологоанатом – вся его трудовая деятельность проходит среди мертвецов.

– Но ведь это же… unnatürlich, не так ли? Неестественно! Люди должны жить среди живых. Оглянись – вокруг так много веселья!

Квирк встряхнулся в своей всегдашней манере, передёрнув плечами под пиджаком. Он был невысокого мнения о том, что люди полагали «весельем». Тем не менее, его забавляло представлять раззолоченную столовую в «Лондресе» в роли пристройки к моргу. Эвелин недоуменно посмотрела на него – что же тут смешного?

– Ты смешная, – сказал он.

– Я смешная?

Для Эвелин не существовало риторических вопросов. Каждый вопрос требовал ответа.

– То, что ты говоришь, – объяснил он. – То, как ты смотришь на мир.

– Это смешно?

– Иногда – и очень часто – да. – Он смолк и наклонился вперёд. – Кто-то сказал о каком-то поэте, что тот стоит под небольшим углом к вселенной.[4] У тебя то же самое, моя дорогая.

Эвелин задумалась.

– Да, – рассудительно кивнула она, – это и есть моя работа – рассматривать вещи под определённым углом зрения. Считаешь, это неправильно?

– Нет-нет, я вовсе не считаю, что это неправильно. Это просто… необычно. – Он окинул взглядом переполненные столики. – А мне всё это напоминает не очень увлекательную корриду, на которой зрители потеряли интерес к действию и вместо этого болтают между собой. Столько бубнежа!

– То, что для тебя звучит как бубнёж, для людей, которые беседуют, – осмысленный разговор. Люди, знаешь ли, имеют свойство разговаривать друг с другом. – Она также оглядела посетителей за соседними столами. – Не думаешь ли ты, что ресторан – одно из наших величайших изобретений как вида?

Квирк оторопело уставился на неё, после чего улыбнулся.

– Видишь? – сказал он. – Я никогда не знаю, что ты выдашь в следующий раз.

– Посмотри, как люди развлекаются и любезничают друг с другом, ведут беседы – не бубнят – и по максимуму используют тот краткий срок, который отведён им здесь, на земле.

Квирк положил ладонь на руку жены, лежащую на столе рядом с её бокалом вина.

– Ах, ты, как обычно, уела меня самым очаровательным образом! – сказал он.

Жена наморщила свой широкий нос. Она не была красива ни в одном из общепринятых смыслов этого слова, что и делало её красивой в его глазах.

– «Уела»? – повторила она. – Что значит «уела»?

Даже теперь у неё иногда возникали трудности с английским – языком, который иногда так раздражал её своей, как она говорила, непричёсанностью и нелогичностью. Квирк часто размышлял, сколь иронично то, что Эвелин осела именно в Ирландии, более или менее англоговорящей стране, учитывая, что английский был языком, которым она владела менее всего. Она была самой странной женщиной, которую он когда-либо знал. Если, конечно, можно было сказать, что он знает её.

– «Уела», – объяснил Квирк, – значит, что ты, как всегда, оказалась права и, как всегда, доказала мне, что я неправ.

– Я не считаю, что ты всегда неправ. Да и я не всегда права. – Она снова нахмурилась, негодуя за мужа. – Конечно же нет. Ты знаешь гораздо больше, чем я. Ты знаешь всё о теле, например, о том, что там внутри.

– Я разбираюсь только в мёртвых.

– Ну вот ты же разбираешься во мне, а я-то не мертва.

Он погладил её по руке.

– Пора заказать ещё бокал вина, – предложил он. – Тебе не кажется?

Квирк огляделся в поисках официантки. Это была высокая, стройная молодая женщина – такие обыкновенно черноглазы, смуглы и вызывающе неприветливы. Он уже обратил внимание на её изящные запястья. Патологоанатом питал особую симпатию к подвижным частям женского тела – запястьям, лодыжкам в форме бабочки, лопаткам, похожим на сложенные лебяжьи крылья. В особенности он ценил колени, особенно их заднюю часть, где кожа была бледной, молочно-голубоватой, в изящных прожилках и мельчайших тонких трещинках, как на самых хрупких старинных изделиях из костяного фарфора.

Молодая женщина за столиком у него за спиной снова заговорила, и на этот раз он уловил слово «театр».

Квирк развернулся полукругом на стуле, чтобы получше её рассмотреть, не пытаясь как-то скрыть свой интерес – он был уверен, что она всё равно его не заметит. У неё была худощавая фигура, бледное узкое лицо и тощие плечи, кости которых резко выпирали под тонкой тканью платья. Она сидела сгорбившись, будто вечерний воздух вокруг неё резко похолодел, сложив руки, согнув спину и опустив подбородок на фут выше края стола.

Странное, поразительное создание.

Актриса? Вряд ли. Женщина выглядела слишком неброско, слишком сдержанно – скрытно, вот слово, которое пришло ему на ум. Однако при этом вела себя демонстративно и активно жестикулировала руками, вычерчивая в воздухе сложные формы, как будто изображала контуры некой замысловатой скульптуры, которую изваяла. Может быть, театральная художница? Впрочем, нет, тоже не то.

Сердилась ли она, раз вела себя столь оживлённо? Изливала душу о нанесённой обиде? А может, просто описывала увиденный спектакль? Оставалось только гадать.

Мужчина по другую сторону столика казался скучающим и слегка раздражённым. Вероятно, он не в первый раз выслушивал мнение спутницы по поводу того, о чём она так воодушевлённо распространялась. Квирк посочувствовал ему. У него самого была дочь. Они, дочери, иногда бывают безжалостны.

Вот молодая женщина снова произнесла это слово – «театр».

Когда-то Квирк был влюблён в актрису – ну или что-то вроде того. Её звали Изабель Гэллоуэй. Эта Изабель занозой засела в его совести, так глубоко, что её было никак оттуда не вытащить. Она была не единственной женщиной, с которой он в своё время скверно обошёлся.

Они выпили ещё по бокалу чаколи, и Квирк, чтобы угодить Эвелин, согласился съесть несколько пинчос с разнообразными начинками – ветчиной, анчоусами, нарезанной сырой рыбой, красным перцем. Маленькие сэндвичи были проколоты посередине деревянными зубочистками, которые скапливались на тарелках и сообщали пышущей затаённой злобой официантке, этой черноокой деве, сколько всего они съели и какой нужно будет выставить счёт. Местный колорит, пренебрежительно подумал Квирк, то, о чём станешь рассказывать маме и папе, когда вернёшься домой в Бирмингем, или Бернли, или Барроу-будь-он-неладен-ин-Фернесс. Здесь вообще перебор английских туристов, подумал он, и неважно, как сильно накачанные самцы с пляжа ценят попадающихся среди них самок.

После вина Квирк рискнул и заказал бренди. Это оказалось ошибкой.

Жидкость, что ему подали, причём не в коньячной рюмке, а в большом толстостенном стакане, была густой коричневатой субстанцией, вязкой, как херес, и с ароматом, навевающим мысли о микстуре от кашля. Он всё равно выпил её, хотя и знал, что она вызовет у него несварение желудка. Но она же может помочь уснуть, подумал он. С другой стороны, она могла с тем же успехом не дать ему уснуть. В последнее время его ночи слагались из промежутков кристального бодрствования и обрывков судорожных, бесцветных сновидений. У него теплилась слабая надежда, что здесь, на юге, всё будет иначе. Конечно, самое меньшее, чего можно было ожидать от отпуска, это то, что он поспособствует сонливости.

– Посмотри-ка на девушек, – сказала Эвелин, – они держат платки в рукавах, прямо как в Ирландии!

А вот жена его спала без задних ног, будто впадала в кому. Хорошо, что хоть кто-то из них способен отдыхать, хотя её сверхъестественная неподвижность его озадачивала. Как так получалось, что ужасы прошлого не поднимаются из глубин подсознания и не будят её, словно белые молнии, бьющие из темноты? Пытать её об этом, как и о многих других вещах, у Квирка не хватало смелости. Эвелин с самого начала дала понять: какие бы призраки ни гнездились у неё в памяти, это её личные наваждения, принадлежащие только ей одной. Он предполагал, что жена ему в конце концов откроется, но она этого так и не сделала, а теперь, похоже, никогда и не сделает. Втайне, в какой-то из чёрных пустот своей души, он был этому рад. Для борьбы ему с лихвой хватало собственных демонов.

И всё-таки он столь многого не ведал об этой знакомой незнакомке, на которой был женат, столь многие знания были для него под запретом! Она даже никогда не сообщала ему имён своих убитых родителей. Или того, сколько потеряла братьев и сестёр. Или того, в каких они погибли лагерях. Однажды Эвелин обмолвилась, что её старшая сестра – сколько было других, младших, она не сказала, – погибла в немецком концентрационном лагере от туберкулёза. Этот факт, о разглашении которого она явно тут же пожалела, он бережно сохранил и припрятал, как будто это был официальный документ с подписью и печатью, хотя о чём он мог свидетельствовать, Квирк в точности не знал.

Он сказал себе, что подробности её прошлого не имеют значения, и они действительно не имели значения, хотя в то же время значили очень много – именно потому, что их держали в тайне.

Фактов, которыми он всё-таки располагал, имелось немного. Был некий дядя, который служил врачом и поставлял морфин какому-то высокопоставленному лицу из окружения Гитлера; он-то и вывез Эвелин из Австрии через Францию и Испанию – это, как ему только что пришло в голову, объясняло её знакомство с Сан-Себастьяном и гостиницей «Лондрес». Дядя этот отправился потом в Америку и сделал там, как говорила она, широко распахнув глаза, «большую-большую карьеру» в клинике Мейо.

Подразумевалось, что племянница отправится в Штаты следом за ним, но она в последнюю минуту, совершенно ни с того ни с сего, сошла с парохода «Америка» в гавани города Ков и поехала в Дублин. Там, благодаря усилиям, характер которых оставался неясным, ей удалось открыть весьма успешную впоследствии частную практику в просторных апартаментах красивого здания на Фицвильям-сквер. Немалое достижение, учитывая, что психиатрия не одобрялась государством и была предана анафеме католической церковью: проникать в человеческую душу имел право лишь Господь Бог.

Успех Эвелин стал для неё самой таким же сюрпризом, как и для других. Квирк сказал ей, что это легко объяснимо. Страна остро нуждалась в ней, причём ни она, ни страна об этом не знали. Он напомнил ей, что Джонатан Свифт завещал Дублину сумасшедший дом, поскольку, как заметил мрачный настоятель собора Святого Патрика, на свете не было места, более нуждающегося в подобном заведении.

Жена выслушала его с серьёзным видом и сказала, что лучше не употреблять это слово в речи.

– Какое слово?

– «Сумасшедший».

Как и следовало ожидать, за грудиной началось жжение – всё из-за этого проклятого так называемого бренди!

– Хочешь сказать, будто на свете не бывает сумасшедших? – спросил он тогда с напускной невинностью.

– «Сумасшествие» – это бессмысленное понятие. Но, конечно, да, душевнобольные люди существуют и их много.

– Ну а ты, понятно, явилась в этот мир, чтобы их исцелить, – съязвил Квирк с презрительной улыбкой и тут же пожалел и о словах, и об улыбке.

Однако она оставила его презрение без внимания и несколько мгновений молча размышляла над вопросом.

– Как я говорила тебе уже много раз, никакого лечения не существует. То есть то, что называется сумасшествием, невозможно вылечить окончательно. Есть только – как это сказать? – снижение интенсивности симптомов. Наверняка ты читал о женщине, страдающей тяжёлым неврозом, которая пришла к Фрейду и спросила его, сможет ли он её вылечить. Фрейд сказал: нет, он не сможет этого сделать, но верит, что сможет вернуть её в состояние обычной неудовлетворённости. – Она коснулась его руки и улыбнулась. – Мудро сказано, да? Старик всегда был мудрым.

Квирку оставалось только согласиться и отвернуться. Уж он-то знал кое-что об обычной неудовлетворённости.

6

Они прошли по наклонным улочкам, ведущим вниз от Старого города, и вышли к набережной. Там были и другие пары – прогуливались бесцельно и мечтательно, как и они сами, возможно, такие же подвыпившие. Море сегодня вечером было таким же гладким и плоским, как овал из чёрного стекла, пересечённый лунной дорожкой цвета потускневшего золота. Где-то играл ресторанный или гостиничный оркестр – Квирк узнал эту старомодную, тягучую мелодию, но не мог дать ей название. Музыка колыхалась волнами туда-сюда в мягком ночном воздухе, вальсируя сама с собой.

– Полагаю, ты нервничаешь из-за того, что мы настолько свободны от забот, да? – спросила Эвелин.

Квирк рассмеялся.

– Да, конечно. – Он опустил взгляд на свои замшевые туфли. Подумал, что, возможно, обуться в них было не такой уж плохой идеей. – Но счастливы ли мы – или просто пребываем в состоянии обычной неудовлетворённости?

Как всегда, Эвелин отнеслась к вопросу серьёзно. Квирк наблюдал, как она изучает его со всех сторон, как будто это была некая вещица тонкой работы со множеством сверкающих граней, каждая из которых требует самого скрупулёзного внимания.

– Конечно, да, обычная неудовлетворённость – наш режим по умолчанию, – сказала она, – но разве ты не согласен, что бывают моменты – а на самом деле даже довольно продолжительные периоды времени, – когда каждый, включая даже таких людей, как ты, испытывает то самое знаменитое океаническое чувство единения с целым миром, до самых его глубин и до самых его высот?

Квирк начал уже отшучиваться, но осёкся, внезапно охваченный странным беспокойством.

Для него океан неизменно означал смерть.

Эвелин ждала его ответа, но он не хотел говорить – вернее, не мог. Что тут было сказать? Какое право он имел говорить о смерти не с кем-нибудь, а именно с ней? От дальнейших наводящих подсказок жена воздержалась. Иногда молчание бывает красноречивее слов. Её рука была сплетена с его рукой, и теперь она крепко прижала его локоть к своему боку.

– Бедненький ты мой, – сказала она, – дорогой ты мой.

Она произнесла «таракой», подшучивая над собственным акцентом путём его утрирования, – Эвелин часто так делала. Её иностранное происхождение – иностранное по отношению к Квирку – было одной из многих вещей, которые она находила забавными. Как можно быть собой и при этом иностранцем относительно кого-то другого? Вот одна из многочисленных загадок, над которыми ей приходилось ломать голову всю свою эмигрантскую жизнь.

Квирк наконец заговорил.

– В одном из так называемых сиротских училищ, к обучению в котором меня приговорили в детстве, была старая монахиня, – сказал он. – По крайней мере, это я полагаю, что она была монахиней. Во всяком случае, помню, что у неё было чёрное облачение.

– Чёрное влечение?

– Облачение. Одеяние, которое она носила, – объяснил он. – Её униформа.

– А-а. Чёрное облачение. Понятно. Звучит как нечто греховное.

– Она заведовала лазаретом и должна была заботиться о нас, когда мы болели. Не то чтобы нам дозволялось болеть, за исключением самых крайних случаев – когда кто-то из нас имел наглость взять да помереть, поднимался шум. Короче говоря, жизненной константой этой женщины, железным принципом, согласно которому она жила, было порицание. Всё, что отдавало терпимостью, лаской, заботой, подлежало пресечению. Лучше всего врезалось мне в память её присловье: «Всякий смех обернётся плачем». Эту фразу она твердила при малейшем признаке хорошего настроения, веселья, – он сделал паузу, – «счастья». – Квирк издал короткий горький смешок. – Вообще-то у неё не было причин говорить так часто, поскольку в этом заведении было ничтожно мало поводов для смеха. Мы приучились делать морду кирпичом, когда она оказывалась рядом. У неё имелся кожаный ремешок, прикреплённый к поясу, и, скажу тебе, пускать его в ход она умела.

Эвелин снова сжала его ладонь – крепче прежнего.

К этому времени они подошли к крыльцу гостиницы – и тут остановились, охваченные весельем и внезапным удивлением. Через большое квадратное окно справа от главного входа им открылся освещённый, словно на сцене, вид на толпу безукоризненно одетых танцующих пожилых пар. Пары всё скользили и скользили по кругу, бодро, но сдержанно, выпрямив спины и гордо подняв серебристые головы, – галантные, элегантные до мелочей и бесстрастные, как марионетки. Это и был источник вальсовой музыки, которую Квирк слышал ранее.

– «Весёлая вдова», – пробормотал он.

– Что?

– Название оперетты. Я только что узнал музыку оттуда.

– Мне всегда казалось, что это жестокое название.

– А как это будет по-немецки?

– Да почти так же. «Die lustige Witwe».

Минуту они смотрели и слушали, а затем, без дальнейших комментариев, вместе поднялись по ступенькам и вошли в отель.

– Давай посидим немного в гостиной, – предложила Эвелин. – Ночь слишком прелестна, чтобы позволить ей закончиться прямо сейчас.

Они устроились за столиком у другого большого окна, выходящего на набережную и залив, озарённый лунным светом. Эвелин заказала травяной чай, который, когда его принесли, наполнил комнату тонким благоуханием сушёных цветов апельсина.

– Это, наверно, всё равно что пить аромат, – заметил Квирк.

Она состроила ему гримасу.

В самом начале их пребывания в гостинице Квирк завязал знакомство с одним из барменов, неопрятным стариком с крупными волосатыми ушами и в скрипучих кожаных ботинках. Теперь этот человек, без всякого приглашения, принёс к столу рюмку виски «Джеймисон Крестед Тен», а рядом с ней на подносе – стакан простой воды.

– Вино, бренди, а теперь ещё и вот это, – сказала Эвелин, глядя на виски. – Сегодня ночью ты наверняка уснёшь.

– Наверняка, – согласился Квирк, отпивая из рюмки.

Это было совсем другое дело. Как он смаковал ощущение виски, медленно текущего по сложному переплетению трубок за его грудиной. Несварение желудка затрепыхалось в последний раз и угасло – старая-добрая марка «Джон Джеймисон и сын», на тебя всегда можно положиться! Он откинулся назад, и плетёное кресло затрещало под ним, как костёр. Эвелин, сидящая напротив, улыбалась в своей рассеянной манере, как обычно, без какой-либо конкретной причины. Затем подняла на него глаза. За ней водилась привычка время от времени смотреть на Квирка с выражением, напоминающим смесь удивления и подспудного восторга, как будто она не знала мужа раньше, но случайно наткнулась на него именно в этот момент и уже открывает для себя, что он представляет собой объект глубочайшего и упоительнейшего интереса.

Да, подумал Квирк с едва уловимым внутренним содроганием, ничто так не тревожит, как счастье, особенно когда оно обычного сорта.

– Помню, была в этом заведении и другая монашка, – сказал он. – Намного менее холодная – даже, можно сказать, тёплая. Сестра Роза. Моя первая любовь. Она купала нас каждую неделю, в субботу вечером, по двое за раз, по одному на каждом конце ванны лицом друг к другу. Как сейчас вижу её: засученные рукава и розовые руки, платок, чем-то завязанный сзади, полагаю, куском ленты. Она становилась на колени у края ванны и намыливала нас с головы до ног, сначала одного, потом другого, тёрла и тёрла. Я всегда в страхе и горячем возбуждении ждал мгновения, когда она опустит руку мне между ног, под воду, и начнёт энергично наяривать там, всё время, понятное дело, тщательно отводя глаза. – Он прервался. – Удовольствие наиболее сильно, когда ты не понимаешь его источника.

Эвелин снова отхлебнула ароматного варева из своей чашки.

– Ты очень… как это называется, когда одновременно спокойный и задумчивый?

– Созерцательный? – подсказал он.

– Да. Ты сегодня вечером очень созерцательный. Прямо философ.

Она снова подняла глаза, и они коротко переглянулись в молчании, значение которого не мог объяснить ни один из них. Затем Квирк хохотнул, пожал плечами и поднял рюмку виски высоко, как чашу для причастия.

– Не обращай на меня внимания, – сказал он. – Сейчас за меня думает напиток.

Последняя капля на дне стакана сверкнула крошечным драгоценным камнем янтарного света.

7

Квирк проснулся посреди ночи, настороженный и охваченный неизъяснимым страхом. Неужели в номере кто-то есть? Поднял голову с подушки и вгляделся в сумрак, но ничего там не увидел – ни узколицего усатого типа с кинжалом, ни хрупкобёдрой и черноглазой смуглой девушки в барном фартуке. Лишь тюлевая занавеска легко покачивалась на ветру у открытого окна.

Со вздохом он снова уронил голову на подушку и усилием воли прислушался к глухому звуку той самой длинной волны, которая то обрушивалась на берег, то откатывалась, а затем обрушивалась снова. Вскоре чувство тревоги рассеялось, а нервы успокоились. Он всё так же не знал, что именно его разбудило. Вероятно, какой-то эпизод уже позабытого сна.

Он опять подумал о той молодой женщине из кафе, говорившей с ирландским акцентом. Стол, за которым она сидела со своим аристократичным спутником, находился довольно далеко под каменной аркадой, и в свете позднего вечера Квирк не составил о ней чёткого впечатления, за исключением того, что она была худой и темноволосой, а также казалась чем-то взволнованной. Лет ей, навскидку, где-то двадцать пять, может, несколько больше. Его терзало смутное ощущение, будто бы он уже видел её раньше, давным-давно. Но если так, то где?

Он перевернулся на бок, молотя ногами по стеснившему движения одеялу. У него разыгралось воображение. Тьма играла с разумом злую шутку. А ещё он выпил, и выпил сверх меры, как указала Эвелин. Она была в курсе долгой истории его взаимоотношений с бутылкой. «Взаимоотношения с бутылкой» – именно от Квирка она впервые услышала эту фразу и сочла её очень забавной: «Вас всех – как это говорится? – вас всех слишком рано отняли от груди, всех ирландцев».

Полностью проснувшись, Квирк встал с кровати и тихонько, чтобы не потревожить Эвелин, пошёл в ванную. Да, он перепил. Несмотря на бодрящий эффект «Джеймисона», на языке всё ещё оставался липкий привкус испанского бренди.

У раковины он уже наполнил водой стакан для полоскания зубов, но тут вспомнил читанные им страшилки о том, как опасно пить в Испании прямо из-под крана. Прокрался обратно в спальню, ощупью принялся шарить в серебристом полумраке и наконец нашёл в прикроватной тумбочке бутылку минеральной воды. Откупорил её и отпил из горлышка. «Взаимоотношения с бутылкой», – подумал он и мрачно ухмыльнулся в мерцающую темноту. Вода была комнатной температуры и имела слегка солоноватый вкус, но, по крайней мере, увлажняла горло, и, вероятно, можно было быть уверенным, что она не подарит ему приступ дизентерии или чего похлеще.

Ещё одна причина остаться дома: возможность заболеть на каком-нибудь антисанитарном зарубежном курорте и оказаться на попечении не говорящих по-английски врачей, которые даже не поймут, на что он жалуется.

Квирк сидел в пижаме за столом у окна, снова ища утешения в созерцании залива. Было поздно, наверное, четыре часа, но в тишине слышалось, как где-то играет музыка, хотя она была такой слабой, что он подумал, будто это ему почудилось.

Однако же нет, музыка оказалась настоящей. Правда, играл не гостиничный оркестр, участники которого уже давно сложили инструменты и разошлись по домам. Может, это звучало радио в одной из комнат вдоль коридора. Голос, по-видимому, женский, пел фламенко. Квирк напрягся, чтобы уловить еле слышные далёкие, жалобные ноты, а те то поднимались, то опускались, то поднимались, то опускались. Нужно было непременно раздобыть перевод какой-нибудь из этих песен, узнать, что за ужасную трагедию они все оплакивают с таким пульсирующим жаром. Он задавался вопросом, существует ли в природе хоть одна весёлая мелодия в стиле фламенко. Если да, то он такой не слышал. Если только они не улыбались сквозь слёзы…

А далёкая музыка всё гудела и завывала. Он снова подумал, что ему почудилось. Может, в комнату налетели комары. Они издавали тот же самый тонкий, эфирный звук.

И тут внезапно, будто из ниоткуда, ему пришла в голову мысль: когда молодая женщина произносила слово «театр», говорила она не о драматическом театре или, скажем, оперном, а о том, который бывает при больницах, – то бишь о театре анатомическом.

Квирк и сам не знал, как это понял. Может, он напился сильнее, чем казалось.

В былые времена, бурные былые времена тесной дружбы со старыми приятелями – Джоном Джеймисоном, мистером Бушмиллсом и мадам Джин, а в моменты отчаянной нужды – даже и мимолётного общения с разбавленным синим метилированным спиртом (один товарищ-алкоголик научил его, как процеживать денатурат через корку хлеба, зажатую между передними зубами, чтобы избавить этанол от вредных добавок), его воспалённый мозг выдавал порой самые причудливые, самые диковинные фантазии.

Был у Квирка особенно тяжёлый период почти непрерывного запоя, длившийся чуть ли не неделю, а то и больше, когда он был убеждён, что находится под контролем полчища крошечных многоногих существ, какого-то неизвестного науке вида человекообразных пауков, которые умели мыслить, говорить и отдавать приказы резкими, однотонными голосами, доходившими до него как пронзительное жужжание, что-то вроде звука бормашины дантиста, только тоньше и пронзительнее – или вроде музыки, которую он как будто только что слышал. Днями и ночами он блуждал по фантасмагорическому миру, в котором неровный солнечный свет и светящийся дождь чередовались с длинными полосами всеобъемлющего мрака и гробовой тишины. Он то спал, то дремал в чужих кроватях, на диванах, на полу и в сточных канавах, а как-то раз целую ночь провалялся в пригородном палисаднике, воображая себя привязанным к земле паутиной шёлковых нитей, стонущим и обезумевшим Лемюэлем Гулливером. Придя в себя, Квирк твёрдо решил никогда больше не оказываться конкретно в этой кошмарной Лилипутии. Никогда больше.

Именно Эвелин перерезала тогда привязи и подняла его, шатающегося, на ноги. Нет, никогда, ни за что не заставит он её вновь испытывать на прочность свои терпение, сдержанность и стойкость.

Он встал со стула у окна и двинулся к кровати, затем остановился и замер на месте.

«…я нужна тебе не в театре, – вот что он услышал от молодой женщины, не просто одно слово, а обрывок предложения, который вспомнился ему лишь сейчас. – Ты сказал, что я нужна тебе не в театре…»

Ни один актёр никогда не скажет, что он нужен в театре, в любом театре, где бы то ни было. Так мог сказать только врач. Он знал много врачей, хотя среди них не было ни одной женщины и ни одного, живущего в Испании. То есть нет, одна женщина-врач всё же была – в Ирландии, подруга его дочери. Но она никак не могла быть той молодой женщиной из кафе, потому что давно умерла.

Лондон

8

После того как Терри Тайс обосновался в квартире Перси Антробуса на третьем этаже дома на Фицрой-сквер, первое время дела шли ровно. Квартира оказалась больше ожидаемого. В ней было пять или шесть просторных комнат и прекрасный вид на Фицрой-сквер-гарден. Трава и деревья придавали свету под высокими потолками зеленовато-золотистый оттенок, особенно по утрам. Однако обнаружилось, что почти вся мебель сломана, а комнаты завалены хламом – грязными коврами, неопорожнёнными пепельницами, неубранными постелями и замызганными стаканами, поставленными где попало и нетронутыми столь давно, что малейшая капля вина, оставшаяся на дне, кристаллизовалась и делала какую-либо попытку их отмыть дичайшим геморроем.

Не то чтобы Терри уделял много времени домоводству. Эти заботы оставил он Перси, которого душила жаба нанять уборщицу. Терри любил развалиться на каком-нибудь из диванов с откидной спинкой, слушать по радио выступления комиков вроде Теда Рэя или Артура Эски и флегматично посмеиваться, глядя, как этот старый хрен пылесосит липкие ковры или по локоть в мыльной пене возится у кухонной раковины, засучив рукава рубашки, повязав фартучек с оборками, посасывая уголком рта сигарету и щуря глаз от едкого дыма.

Тем не менее грязь и убожество стали для Терри сюрпризом. Он-то ожидал, что Перси, при его-то галстуках, лакированных туфлях и претенциозной медлительности речи, будет жить в великолепных апартаментах с кучей картин и книг, среди серебряных столовых приборов и изящных старинных позолоченных стульев, в общем, как в кино! А ведь мог бы и догадаться, что это не так, хотя бы по постоянным залежам перхоти на воротничках шикарных костюмов Перси прямиком с Сэвиль-Роу [5] да по грязи под ногтями. А ещё у него изо рта тянуло жуткой сероватой вонью – ни дать ни взять заползла к нему в брюхо какая-то пакостная тварь, да там и подохла.

Ели они, в основном, в маленьком итальянском заведении прямо за углом от квартиры. Терри не особо любил итальянскую кухню, но в «Джино» готовили отличную телятину на кости, а под видом мороженого действительно подавали мороженое, а не обычную английскую дрянь. Иногда он в одиночку ускользал в «Перья» за пинтой «Гиннеса» и упаковкой свиных шкварок. Порой к нему подруливали шалавы, которых в пабе было пруд пруди, садились рядом с ним за барной стойкой, закидывали ногу на ногу и пытались завязать с ним разговор, но он неизменно посылал их лесом. Он был не против время от времени перепихнуться с тёлкой, когда накатывало такое желание, но чтобы за бабки – ну нет, ни в жизнь!

Клеился к нему по тому же поводу и Перси, и это впрямь подбешивало. Со временем они пришли к приемлемому соглашению, то есть к такому, которое, по крайней мере, устраивало Терри. Изредка он разрешал себе отсосать, но это максимум, до чего он был готов дойти. Перси, понятно, дулся и даже предлагал Терри деньги, чтобы тот позволил ему делать с ним больше всякого-разного, но Терри провёл черту, и её было не переступить. Представьте себе, каково это – подставить зад этому вонючему старому извращенцу!

Терри частенько задавался вопросом, знает ли Перси о том, что он у него подворовывает. Он ждал, пока Перси заснёт, выуживал у него бумажник из заднего кармана затхло пахнущих, лоснящихся сзади полосатых брюк, которые висели на подтяжках на дверце шкафа, и тихой сапой доставал оттуда десятишиллинговую бумажку, а то и целый фунт или два. Этим он занимался только ради развлечения. В принципе, можно было просто брать деньги в открытую и не беспокоиться о том, что его поймают. Что мог сделать Перси, даже если бы застукал его с поличным? Терри c самого начала озаботился тем, чтобы Перси его боялся. Это не потребовало больших усилий. Твёрдости характера у Перси было немногим больше, чем у слизняка.

Впрочем, надо сказать, имелись свои правила и у мистера Антробуса, в основном негласные. Например, он не позволял Терри общаться со своими друзьями из высшего света. А было их у него довольно много, то есть так он утверждал. Однажды вечером он вернулся домой пьяным с ужина в каком-то шикарном ресторане, да и бросил между делом, что среди гостей присутствовала, дескать, сама принцесса Маргарет, а он сидел напротив неё. Терри не знал, верить ему или нет. Неужто Перси и впрямь трапезничает с королевскими особами?

Он говорил, что когда-то служил гвардейским офицером, во что Терри определённо не верил, пока этот старый жулик не вытащил в подтверждение своих слов изъеденный молью алый мундир с золотыми пуговицами, золотым кантом и рядком разноцветных медалей, приколотых на груди. Оказалось, хранится у него и палаш в богато украшенных ножнах. Порой, когда Перси не было дома, Терри забавлялся с этим палашом перед запотевшим зеркалом в полный рост, стоящим в хозяйской спальне, – рубил, делал ложные выпады, выпускал кишки мнимым противникам и выкашивал целые полчища воображаемых черномазых. Странный он вообще был фрукт, этот Перси. Ни за что не поймёшь, что у него на уме. Говорил с этим своим напыщенным говорком, словно держа во рту горячую картофелину. Пару раз выходил вечером в цилиндре и фраке. Правда, шляпа была немного помята, а на фраке виднелись какие-то подозрительного вида пятна, но в целом костюмчик определённо был что надо.

– Между джентльменом и человеком иного сорта пролегает огромная пропасть, – твердил Перси. – Строить из себя то, что тебе не пристало, есть верх вульгарности. Помни об этом, мой мальчик.

Это был один из тех «жизненных уроков», которые он «преподносил» Терри, в попытке «привить ему чуточку мудрости» и придать «крупицу хорошего вкуса».

Терри подобное ничуть не коробило. Напротив, забавляло его и даже заставляло чувствовать капельку нежности к этому понурому дряхлому педику.

* * *

Трудно было понять, откуда у Перси деньги. Наследство-то от покойной мамаши он стараниями Терри заполучил, да вот оказалось оно далеко не таким богатым, каким его пытался представить Перси. Работать он не работал, да и дела собственного явно не вёл, хотя и утверждал, что действует как своего рода посредник для ребят, которые вели. Большего он не разглашал. Хоть сколько-нибудь конкретики о чём бы то ни было из Перси было клещами не вытянуть.

Тем не менее, он предоставил Терри несколько приятных работёнок по его части – приятных работёнок, за которые платились приятные денежки.

– У меня есть для тебя небольшое заданьице, Теренс, мой мальчик, – говорил он, потирая сухие, бескровные ладошки, кашляя по обычаю всех курильщиков и багровея лицом. – Встретил в клубе одного приятеля, у которого имеется небольшая проблемка, – боже мой, как же я задыхаюсь!

Это была ещё одна вещь, о которой старик ни за что не желал распространяться: в каком клубе или клубах он состоял.

– Да ну? – невзначай бросал Терри, не отрывая взгляда от номера газеты «Осколки», которую читал. – Какого рода?

А Перси мелко хихикал и говорил:

– В смысле, какого рода проблемка или какого рода работёнка?

– И то, и другое.

Тут Терри зыркал таким взглядом, что ухмылка слетала с лица у Перси в одно мгновение.

– Проблемка-то небольшая, а вот работёнка немаленькая.

– Звучит как реклама слабительного.

Снова хихиканье, за которым следовал ещё один приступ сочного кашля.

– Хе-хе! Ну ты и юморист, Теренс!

Перси любил подобные шутливые перебранки. Ему бы выступать комиком на радио, думал Терри, вышло бы ничуть не хуже, чем у тех, кого он слушал, с их коронными фразочками, сальным балагурством – «Купите себе резинку попрочнее, сударыня!» – и замшелыми шутками, от которых зрители в зале выли от хохота, тогда как для Терри они звучали уныло и плоско, как фанера.

Работёнки, которые Перси подкидывал Терри, были несложными. В основном они просто требовали немного напрячь мышцу, чтобы нагнать страху на какого-нибудь должника Перси из числа его дружков по клубу или проредить обычно многочисленную толпу его кредиторов – а уж по части угрожающих оскалов Терри был мастак, каких поискать. Нужда в настоящей, серьёзной работе вставала редко. Изредка ему приходилось вытаскивать испытанный армейский нож или щёгольский маленький карманный кольт тридцать восьмого калибра, который он получил от одного моряка-янки – тот однажды дождливой ночью дезертировал с корабля в доках Тилбери и, будучи без гроша в кармане, отдал Терри ствол в обмен на дрочку. Впрочем, с применением силы он старался не частить, хотя бы потому, что это было напряжно.

На данный момент Терри провернул всего полдюжины устранений. Каждое из них помнил так же, как первое. Одной из его мишеней стал шестнадцатилетний шкет, который обрюхатил дочь какого-то денежного мешка. Как он заверещал, когда увидал в руке у Терри ствол! «Пожалуйста, не надо, я сделаю всё что угодно…», а затем: бах! – прямо в левое ухо. Левый глаз у бедняги тогда выскочил из глазницы, полностью вывалился наружу и повис на щеке, болтаясь на конце окровавленной нитки.

Иногда Терри беспокоился о стволе. Он знал, что рано или поздно от пистолета придётся избавиться – к настоящему моменту полиция наверняка уже отследила его по всем шести работёнкам, которые он с ним провернул, хотя там и не могли знать, что это его пушка, поскольку даже не подозревали о существовании Тайса. Однако он полюбил эту блестящую смертоносную игрушку, полюбил то, как приклад с деревянными боковинами и крестообразной насечкой ложится в ладонь, а спусковой крючок, тонкий, словно рыболовный, с затаённым рвением прижимается к мягкой подушечке согнутого указательного пальца. Он не мог вынести мысли о том, что его погремушке суждено валяться среди помоев на дне мусорного бака или ржаветь в лилово-сером иле на дне Темзы. Когда настанет время и с ней придётся расстаться, он заберёт её с собой в Ирландию и достойно похоронит где-нибудь под камнем на солнечной лужайке или в ямке между корнями куста дрока на каком-нибудь безлюдном склоне холма высоко в горах Уиклоу. Во всяком случае, таковы были его намерения.

Люди, вероятно, назвали бы Терри бесчувственным чурбаном, раз уж он берётся за работу такого пошиба, но они оказались бы глубоко неправы. Чувств у него было выше крыши. Посмотрите, как судьба, которую предрекал он оружию, столько времени служившему его надёжной опорой и верным корешем, довела его чуть ли не до слёз. Он взвешивал пушку в руке, играл с нею, вращал патронник, прищурившись, смотрел вдоль ствола и с нежностью разглядывал гарцующего пони, выбитого на значке сбоку рамки. Казалось, что волына символизирует его самого – кургузого, немного низкорослого, но твёрдого, хладнокровного, смертоносного и неудержимого.

* * *

Слёзы наворачивались Терри на глаза и тем вечером, когда он застрелил Перси Антробуса и беззвучно спихнул его грузное, резиновое тело в тёмную, блестящую, маслянистую воду Лондонского Пула, в узкую щель между нависающей громадиной нефтяного танкера и скользкой боковиной причала. Он сожалел, что пришлось так сделать, искренне сожалел, но в конце концов этого было не избежать. Перси издевался над ним, не ставил его ни в грош и вообще слишком много раз доводил до ручки, и у Терри просто лопнуло терпение.

Возможность избавиться от старика раз и навсегда довольно удачно подвернулась сама собой – всё сложилось как нужно едва ли не стихийно. Перси должен был спуститься к причалу, чтобы увидеться там с капитаном какого-то грузового судна, прибывшего из Гонконга или, может, из Сайгона, Терри не обратил на эту деталь особого внимания. Что у него было за дело к капитану, Перси не сообщил, но встреча состоялась ночью, так что он прихватил Терри с собой для охраны. Как сказал мистер Антробус, этим узкоглазым никогда доверять нельзя.

Когда они добрались до пристани, над водой стелился туман, и повсюду было темно и тихо – прямо-таки сцена из фильма категории Б. Перси поднялся на борт, а Терри велел подождать на пирсе.

Некоторое время Терри ходил взад-вперёд, наблюдал за клубящимся призрачным туманом и ни о чём особо не думал. Было холодно, и он поднял воротник своего светло-серого пальто. В такие моменты он жалел, что не курит, так как это помогло бы хоть как-то убить время. Кроме того, сигарета дополнила бы образ Джимми Кэгни [6].

На самом деле он втайне воображал себя не столько Кэгни, сколько Ричардом Уидмарком [7], особенно в роли Гарри Фабиана в фильме «Ночь и город», который смотрел четыре раза и сходил бы на него снова, если бы его показали повторно. Фильм снимали в Лондоне, в местах, очень похожих на то, где он сейчас находился, коротая холодные минуты, пока Перси не вернётся, завершив то, чем он там занят на палубе с капитаном дальнего плавания. Конечно, Терри восхищался только внешним видом Уидмарка, а не ролью мелкого мошенника, которого тот играл. Гарри Фабиан был, конечно, ловким пронырой, но, в конце концов, у него не было вкуса. А если Терри чему-то и научился у Перси, так это важности хорошего вкуса.

Мистер Антробус провёл на корабле добрых полчаса, вернулся во взвинченном настроении и окрысился на Терри, когда тот спросил, что случилось. В тоне у старика чувствовался какой-то оттенок презрения, пренебрежения – он-то и заставил Терри выйти из себя. Впервые в жизни он понял, что именно означает фраза «красная пелена в глазах». Взгляд заволокло багровым туманом, словно опустилась колышущаяся занавеска в кинотеатре, и на секунду или две спереди сдавило грудь, так что он едва мог вдохнуть.

«Ладно, Перси, – подумал он, – ладно. Порадовались, и хватит».

Они шли вдоль пристани. Перси вдруг ускорил шаг и поспешил вперёд, словно предчувствуя то, что должно было произойти. Терри подождал, пока они не нырнули в низкий кирпичный туннель над узкоколейной железнодорожной линией, по которой ходили угольные вагонетки. Долго ещё будет он видеть эти кирпичи после того, как покинет Лондон, хотя там и было темно. Точно так же будет стоять у него в носу запах прогорклого воздуха и вонь застарелой мочи, а перед глазами мелькать слабые отблески фонарей на рельсах и манжеты провисших брюк Перси, волочащиеся по грязи, пока тот сутулой походкой семенит по туннелю, – и всё это вместе так же ясно, как сейчас.

Терри ускорил шаг и, нагнав Перси, выхватил пистолет, прижал ствол к его левой лопатке, к толстой ткани пальто, и дважды выстрелил – раз-два и готово. Он всегда восхищался, как плавно, как мгновенно срабатывает его пушечка.

Пальто заглушило звук выстрела, но он всё равно оказался очень громким и отразился от кирпичных стен, так что на секунду у Терри заложило уши. Перси развернулся и уставился на него с выражением изумления и возмущения. Терри подумал, что он как будто нанёс старику горькую обиду или пошутил «непростительно безвкусно, дорогой мой мальчик», как сказал бы Перси. Корабль где-то поблизости – возможно, то самое грузовое судно, на которое только что поднимался Перси, – загудел, да так громко, что Терри подпрыгнул и чуть было не рванул искать укрытие. Секунду или две Перси держался стоймя, покачиваясь на цыпочках и исполняя что-то вроде пируэта. Затем всё внутри него вдруг как будто посыпалось вниз, и он рухнул на скользкие булыжники, окончательно испустив дух.

Перси был мёртв – вероятно, он умер ещё до того, как ударился о землю, – и Терри даже не стал проверять пульс. В его сознании, вращаясь по кругу, как в кино, всплыл кадр с первой полосой газеты – а затем картинка замерла, и вперёд выскочила строка: «Жертва скончалась на месте». Но так ли это? Терри знал, что мгновенной смерти не существует – или не был Перси жив всё то время, которое потребовалось ему, чтобы развернуться и вылупить на Терри глаза, полные шока и негодования, пусть даже и с двумя пулями в тикалке? Сколько времени это займёт? Секунду? Больше? Когда вот-вот умрёшь, может, и одна-единственная секунда способна показаться вечностью?

Странно, подумал Терри: как так может быть, что вот человек здесь, жив-живёхонек, как и все вокруг, а через минуту – раз – и нету его нигде? Он не был склонен к такого рода нездоровым размышлениям, но вот именно тогда, под сводами этого туннеля, во тьме туманной ночи, ощутил благоговение пред таинством происхождения и неизбежного конца всего сущего. Умирая, Перси преподал Терри свой последний жизненный урок.

Нешуточной работёнкой оказалось подтащить на диво тяжёлый труп старика к краю причала и скормить его Темзе, вода которой в тот миг казалась густой и блестящей, как креозот. Терри поискал вокруг, нашёл несколько отдельно лежащих кирпичей да засунул их в карманы шикарного пальто Перси в качестве грузила. Сомнительно было, что это сработает – неужто хватит всего пары кирпичей? – так что через несколько дней старина Перси как пить дать всплывёт на поверхность. Такого-то кабана фиг загрузишь, подумал Терри и рассмеялся – не только Перси умел отпускать остроумные замечания!

Ну а если тело таки всплывёт, что тогда?

Медлить, чтобы узнать, что же тогда будет, Терри не стал. В ту же ночь он вернулся прямо на Фицрой-сквер и собрал манатки. С собой Терри мог увезти немногое, потому что взял за правило всегда путешествовать налегке.

Некоторое время он обшаривал квартиру в поисках наличных денег, но не разыскал ничего кроме принадлежавшей Перси коллекции непристойных фотографий. При взгляде на некоторые карточки волосы вставали дыбом даже у Терри, отнюдь не бывшего невинным младенцем, – никаких тёлок, одни только парни со здоровенными набалдашниками, исполняющие друг с другом самые невообразимые выкрутасы. За неплотно лежащим плинтусом на кухне было местечко, где он раньше прятал кое-что из своих пожитков, и теперь засунул снимки туда, сам не совсем понимая, зачем, – ну какое ему дело, если гаденькие секреты Перси попадут в лапы мусорам? – и забил доску на место кулаком. По всей квартире, понятно, остались его отпечатки, но это не имело значения: Терри гордился тем, что его ни разу не заметали, так что пальчиков его не имелось ни в одном досье.

Утром он сел на поезд до Холихеда, а тем же вечером пробрался на почтовый пароход и отчалил в Ирландию. Даже если им удастся повесить убийство Перси на него, ирландское правительство никогда его не выдаст – уж точно не Англии, старому врагу. Он в безопасности, он был в этом уверен. Или почти уверен.

Доностия

9

В туманную осознанность Квирка силком выволокло звучание многоголосого хора инструментов: казалось – неужели так и было? – целый оркестр бродячих музыкантов играет на флейтах, барабанах и визгливых волынках. Он открыл глаза – и был ослеплён брызгами утреннего солнца. Эвелин сидела у открытого окна, курила и читала роман Сименона – в оригинале, по-французски. Она уже успела спуститься к завтраку. Квирк даже не слышал, как жена встала. Теперь она обернулась к нему:

– Доброе утро, соня!

– Где-то и правда играет оркестр? – прохрипел он. – Или мне мерещится?

– Да, по улице идёт процессия музыкантов. Все в традиционных костюмах, всё очень весело и красочно. Должно быть, сегодня у басков особенный день, какой-то праздник. Это очаровательно – иди посмотри!

– Поверю тебе на слово.

Он сел, сгрёб в кучу все подушки на кровати и сложил их за спиной. Его тут же одолел приступ кашля. Квирк кашлял каждое утро; это был своего рода ритуал, через который проходили его лёгкие, их аналог разминки.

– Господи Иисусе, – выдохнул он, молотя кулаком по груди.

Жена покачала головой:

– Ты слишком много куришь. По-хорошему тебе вообще не стоило бы курить.

– Вот уж кто бы говорил.

– Я выкуриваю ровно по шесть сигарет в сутки.

– Я тоже, – парировал он с невозмутимым видом.

– Ха!

Он одарил жену мертвецкой ухмылкой и демонстративно потянулся за пачкой «Синиор сервиса» на тумбочке у кровати. Поднёс сигарету ко рту и прикурил от серебряной зажигалки – одного из подарков Эвелин накануне их свадьбы.

Визг и грохот оркестра затихали вдали.

– Осторожно, не урони пепел на простыню, – сказала Эвелин.

Квирк смотрел мимо неё в окно.

– Вижу, снова сияет солнце, – заметил он. – Нам вроде как обещали дождь.

– Да, в небе пригревает солнышко, люди плещутся в море и лежат на песке, дети играют, мороженщики торгуют мороженым. И да, мы на отдыхе.

Некоторое время он угрюмо курил, затем сказал:

– Ночью было жарко. Я никак не мог уснуть.

– Если ты не спал, то ты – единственный известный мне человек, который храпит, когда бодрствует.

Он криво улыбнулся.

– Всё-таки я люблю тебя, либхен.

– Даже когда я тебя пилю?

– Даже когда ты меня пилишь.

Квирк никогда не мог произнести слово «люблю» так, чтобы его слегка не передёрнуло изнутри. Тем не менее он выдавливал его из себя и произносил снова и снова, словно пытаясь укрепить что-то, постоянно находившееся под угрозой обрушения. Это был кусочек раствора, который он наносил на здание, возводимое им на пару с Эвелин. Оба прекрасно понимали, насколько непрочно это сооружение, эта утлая тонкостенная постройка, все элементы которой составляли они вдвоём, прижавшиеся друг к другу под тяжестью внешнего мира.

Стоит ли рассказать ей о молодой женщине под аркадами бара и о том, как он проснулся ночью, думая о ней? Стоит ли сказать, что он убеждён, будто знает её откуда-то из своего прошлого? Стоит ли поделиться тем, как эта мысль напугала его и как ему было не по себе даже думать об этом? Как выразить словами чувства столь туманные, что их вообще едва ли можно назвать чувствами?

Он встал с кровати, небрежно поцеловал жену в бахрому волос, ниспадающую на широкий лоб, и пошёл в ванную. Посмотрелся в зеркало над раковиной и застонал.

– У меня пахнет изо рта? – окликнул он Эвелин через плечо.

– Да.

Он принялся с остервенением чистить зубы. Сигарету отложил на край фарфоровой чаши между кранами.

– Не клади сигарету в раковину, – резко сказала Эвелин. Откуда она знала, что́ он делает, не видя этого? У жены была некая зловещая сторона, в изучение которой Квирк предпочитал не вдаваться.

– Здесь нет пепельницы.

– Я потратила много минут, чтобы избавиться от жёлтого пятна, которое ты оставил там вчера. Если ты продолжишь быть таким же неряхой, нас попросят покинуть этот прекрасный отель.

Он прополоскал рот, слишком поздно осознав свою ошибку. Представил, как миллиарды микробов проникают в щели между зубами и поселяются там. «Смерть после полудня» [8].

– Но ведь это место очищается само собой, – возразил он.

– Да что ты говоришь?

– Я кафарю, – крикнул он, передразнивая её акцент, – что эти комнаты самоочищаются. Вот мы уходим, а когда возвращаемся, то чувствуем, будто бы нас здесь никогда не было. Это составная часть того всегдашнего надувательства, которому подвергают нас в гостиницах.

– Ты смешной человек. Я тебя не люблю.

– «Раз уж равенства в чувствах достичь нельзя, пусть более любящим буду я» [9].

Мгновение молчания, а затем снова раздался её голос, содержащий ту застенчивую, нерешительную нотку, которая всегда закрадывалась в него, когда жена сталкивалась с чем-то незнакомым или непонятным.

– Кто это? – спросила она.

– Уистен Хью Оден.

Снова молчание. Они не видели друг друга, но он явственно слышал, как Эвелин улыбается.

– Смешной человек, – тихо сказала она.

– Кто, я или Оден?

– Смешной человек! – повторила она громче.

– Как это будет по-немецки?

– Lächerlicher Mann.

– Ляха-лихоман? Смешной язык!

Он бросил зубную щётку в стакан и вернулся в спальню. Жена повернула голову и посмотрела на него.

– Ну ты же любишь меня, – сказал он. – К чему это отрицать?

– Ох, любовь! – сказала она. – Это маленькое словечко, которое причиняет людям столько бед.

Пастельная занавеска на окне зашевелилась. С пляжа доносились голоса детей. Она улыбнулась с тем же скромным, застенчивым выражением.

«Пусть это продлится подольше, – подумал Квирк, не уверенный, что именно имеет в виду под „этим“, просто вознося своего рода молитву в пустоту. – Пожалуйста, пусть это продлится подольше!»

10

Позже тем же утром Эвелин сказала, внезапно, как гром среди ясного неба – здесь, в безоблачной Басконии, штамп переставал быть штампом, – что ему непременно нужна шляпа, чтобы защитить кожу головы, раз дожди уже прошли и солнце с каждым днём светит всё сильнее.

– Но ведь у меня есть шляпа, – сказал он, показывая её жене.

– Не смеши меня, – сказала жена. Насмотреться на эту его шляпу она уже успела. Та была сделана из тяжёлого чёрного фетра и, как заявила Эвелин, совершенно не подходила для испанского климата. – Твоя большая ирландская голова в ней просто сварится.

– Ты же вроде обещала мне, что в северной Испании будет совсем как в Южной Ирландии…

– Да, но не летом.

– Так ведь сейчас и не лето.

– Сейчас здесь жарче, чем летом в Ирландии. Гораздо жарче. Тебе следовало взять другую.

У Квирка имелась и соломенная шляпа, но он оставил её дома. Он не ожидал, что она ему понадобится, учитывая всё, что он слышал о том, как дождливо бывает в этих краях.

– Волосами защищусь, – сказал он.

Она фыркнула:

– Их не так много, как ты думаешь.

Ей нравилось поддразнивать мужа таким образом, говоря, что его шевелюра «мигрирует с макушки». Впервые она услышала это выражение от самого Квирка. Формулировка привела Эвелин в восторг, и та никогда не упускала возможности ввернуть её в речь.

– Тебе нужна хорошая панама из ткани с плотным плетением, – сказала она, – чтобы защитить тебя от рентгеновского излучения, поскольку твои волосы мигрируют…

– От рентгеновского излучения? – усмехнулся он, прерывая её. – От какого ещё рентгеновского излучения?

– Ну, что там содержится в солнечном свете. Ты хочешь заболеть раком?

– Нет, я не хочу заполейт ъакком.

Магазин шляп обнаружился неподалёку от отеля. Он назывался «Casa Ponsol». Вывеска над дверью гордо возвещала, что он был основан в 1838 году. Возможно, здание магазина было пристройкой к «Лондресу». Квирк оробел.

К ним подошла улыбчивая молодая женщина; её длинные, тонкие руки медового цвета были сомкнуты на груди. Она была высока, стройна и одета в кремовый льняной костюм. Блестящие, чёрные как ночь волосы уложены на прямой пробор, туго затянуты назад и скручены в узел на затылке, заключённый в нечто вроде чёрного кружевного сетчатого мешочка.

– Buenas días,[10] – сказала Эвелин. – Моему мужу требуется шляпа.

Стройная молодая женщина улыбнулась ещё шире и мгновенно, с невозмутимостью фокусника, достала из коробок несколько соломенных шляп и выложила их на стеклянный прилавок. Квирк бесцеремонно примерил одну, снял и сказал, что возьмёт её.

– Не глупи, – воскликнула Эвелин. – Примерь какую-нибудь ещё. Мы никуда не торопимся, как и эта барышня. Посмотри вот на эту, с широкими полями. Или на эту – эта красная шёлковая лента очень хороша, йа? – Квирк бросил на неё грозный взгляд, однако она не подала виду. – А как насчёт этой, потемнее, тебе нравится? Выглядит очень эффектно, очень duende [11].

Девушка улыбнулась ей снова.

Квирк выхватил вторую шляпу из рук у жены и нахлобучил её на голову.

Продавщица сказала: «¿Me lo permites?» [12], протянула свои изящные руки и поправила уголок шляпы, сдвинув её книзу с одной стороны. Квирк уловил её запах, молочный и в то же время резкий – ландыш, подумал он и без всякой причины вспомнил картину Гойи «Маха обнажённая». Однако «маха» относилась к совершенно иному типажу, была коренастой, с волосами под мышками, криво посаженными грудями, плохо сидящей головой – плечи располагались под абсолютно неправильным углом – и комковатой, землистой плотью. Тогда как точёное создание, стоящее перед ним, наверняка было гладким на ощупь, как промасленная древесина оливы.

Квирк сказал, что возьмёт эту шляпу – хождение по магазинам он ненавидел почти так же сильно, как и поездки на отдых, – даже не взглянув на ценник. Увидев сумму, выбитую на кассовом аппарате, дважды моргнул и тяжко сглотнул.

– Прелестная шляпка, – твёрдо сказала Эвелин, отступая назад, чтобы полюбоваться щёгольским видом мужа в новом головном уборе. – Ты смотришься таким красавцем, – она повернулась к продавщице, – не правда ли?

– Sí, sí, ciertamente – un caballero.[13]

Это-то он понял. Кабальеро, говорите? Ну-ну… Квирк чувствовал себя нелепо. Он вспомнил день своей конфирмации и новый костюм из колючей ткани, в который его заставили вырядиться. Это был тот самый год, когда судья Гаррет Гриффин и его жена вызволили его из Каррикли и взяли к себе, чтобы он стал им вторым сыном.

Он протянул горсть хрустящих купюр. Продавщица достала вместительный бумажный пакет с соломенными ручками. Квирк изготовился опустить туда новую шляпу, но Эвелин отобрала у него старую и положила в пакет её.

– Надень панаму, – велела она. – Видишь, как на улице солнечно. Для этого и нужна шляпа, чтобы защищать тебя от солнца и чтобы ты выглядел как настоящий испанский джентльмен.

Он взял у неё шляпу и снова обеими руками нахлобучил её на голову. На этот раз уже Эвелин потянулась и наклонила её под залихватским углом.

Когда они вышли из магазина, с океана налетел озорной ветерок, задрал поля шляпы и вдавил тулью, прижав её вплотную к макушке Квирка. Этого достаточно, подумал он, чтобы превратить его в какого-нибудь из комических напарников Джона Уэйна – в этого, как его там, Чилла Уиллса или Смайли Бернетта [14]?

Эвелин смеялась над ним. Её смех был беззвучен, но он отчётливо его слышал.

– Я так рад, что веселю тебя, – сказал он.

– Так и должно быть. Юмор, как известно, является неотъемлемой частью психиатрического проекта.

– А я твой проект?

Эту ремарку она пропустила мимо ушей.

– Почитай книгу Фрейда об остроумии, – посоветовала она. – Узнаешь много нового.

– Да ну? – хмыкнул он, молниеносно перебрасывая мяч обратно жене. – Кажется, Марк Твен в своё время подметил, что немецкие шутки созданы не для смеха.

Однако жена уже дежурила у сетки, готовая отбить бросок.

– Фрейд был австрийцем, а не немцем, – возразила она. – Как и я – не забывай об этом, пожалуйста. – Указательным пальцем она отогнула вниз вздыбленные ветром поля его новой шляпы. – Не дуйся, дорогой. – Она поджала губы в умоляющей улыбке и сделала вид, будто щекочет его под подбородком. – Ты выглядишь точь-в-точь как Виктор Ласло.

– Что ещё за Виктор Ласло? – прорычал он.

– В «Касабланке», помнишь? Так звали того красавца – мужа героини. Я всегда была рада, что она осталась с ним, а не с тем другим, невысоким, с повреждённой губой и смешной манерой говорить, которого все любят.

– Бедняга Рик, – сказал Квирк. – Представь, что ты оказалась в итоге с Клодом Рейнсом, при том что тебе могла достаться Ингрид Бергман!

На этом обмен колкостями завершился со счётом ноль-ноль.

11

Они зашли в маленький бар на площади – к этому времени он стал их баром, хотя Эвелин по-прежнему настойчиво называла его «кафе». Сели за столик снаружи, под брезентовым навесом. Пили шипучее белое вино и старались не закусывать бесплатными орешками, которые к нему прилагались. Всякий раз, когда Квирк тянулся к миске, жена отталкивала его руку.

– Станешь толстым, как я, – говорила она, – и тогда я больше не буду тебя любить.

– Ты же сказала сегодня утром, что не любишь.

– Кого не люблю?

– Меня.

– Ach, du Lügner! [15]

– Ду… что?

– Ну конечно же я люблю тебя, глупенький, – ты сам так сказал! Хотя с чего бы мне тебя любить, я не знаю.

Жена коснулась его ладони, лежащей на столе. Она часто тянулась к нему так, словно хотела убедиться, что он всё ещё рядом с ней, всё ещё существует на самом деле.

Воздух уже основательно прогрелся. Квирка обуревала сонливость. Он ещё не полностью оправился от беспокойной ночи, полной тревожных пробуждений. Даже когда ему удалось снова провалиться в сон, сквозь видения, словно тонкий шлейф маслянистого, едкого дыма, продолжала липкой паутинкой тянуться мысль о молодой женщине, разговор которой он случайно подслушал здесь, в баре.

Эвелин что-то ему говорила.

– Что?

– Говорю, я так рада, что ты выбрал именно эту, – указала она подбородком на его великолепную шляпу, лежащую перед ним на столе. На взгляд Квирка, эта вещь выглядела раздражающе заносчиво и самодовольно в своей безупречно прилизанной новизне.

– Это же просто шляпа, – сказал он.

– Нет-нет, это шляпа «Понсоль», – возразила Эвелин. – «Un gorro de Ponsol es muy especial» – вот что прошептала мне девушка из магазина, когда ты отвернулся. Muy especial – значит «очень особенная».

– Всегда чувствую себя шутом гороховым, когда мне приходится надевать что-то новое, – сказал он. Прищурился на часы над зданием напротив под охраной ржавых пушек и рябых каменных львов. – А ты знала, что английский джентльмен всегда выбирает камердинера, чьи размеры совпадают с его собственными, чтобы тот разнашивал ему костюмы и башмаки?

– Разнашивал?

– В смысле, некоторое время поносил их первым, чтобы они не выглядели новыми.

– Зачем?

– Затем, что ходить в неношеных туфлях или костюме без единой складки – это дурной тон.

Эвелин неторопливо смерила его серьёзным взглядом из-под чёлки, выпятив пухлую верхнюю губу.

– Это же шутка, йа?

– Найн. Я не шучу. Это чистая правда. По крайней мере, так было раньше, когда у англичан ещё имелись камердинеры – и, если уж на то пошло, когда ещё не перевелись настоящие джентльмены.

Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Такой странный народ – эти англичане, – заметила она. – Как только они выиграли войну?

– Они и не выигрывали – немцев победили русские и янки. Я думал, уж тебе-то это известно лучше всех.

– Лично при их победе я не присутствовала, – парировала она совершенно серьёзно.

Квирк криво улыбнулся – последнее слово опять осталось за ней.

Супруги прогуливались по Старому городу. На одной из площадей они наткнулись на открытый рынок. Прилавки располагались под брезентовыми навесами, которые хлопали и дребезжали, как паруса на морском ветру. У Квирка глаза разбегались от изобилия и многоцветья продуктов, заманчиво разложенных со всех сторон. Насыщенные ароматы фруктов, рыбы и птицы перекрывали друг друга. Какой после всего этого покажется родная земля? Серой и пресной. И всё же сейчас его обуяло внезапное, острое желание вернуться домой, шагать по сияющей мостовой под косым апрельским ливнем, вдыхая ноздрями запах омытой дождём лавровишни. Домой? Ну… да.

Запахи от рыбного прилавка навели его на мысль о сексе. В одну из их первых ночей, проведённых в одной постели, много лет назад, когда они лежали бок о бок, погружённые в томное послевкусие любовной страсти, Квирк изложил Эвелин свою теорию о происхождении и цели полового влечения.

– Это способ, которым природа помогает нам преодолеть наше естественное отвращение к чужой плоти.

– Что? – сонно пробормотала Эвелин.

– Подумай об этом, и ты поймёшь, что это правда, – сказал он. – Если бы не слепая похоть, наш вид вымер бы ещё много веков назад.

Эвелин сдавленно усмехнулась.

– Какая глупая мысль. – Её волосы мрачно поблёскивали в свете прикроватной лампы. У неё не было ни единого седого волоска – всякий раз, когда она замечала хоть один, он немилосердно выдёргивался. Квирк задавался вопросом, что случится в один прекрасный день, когда седины станет слишком много и ей придётся отказаться от борьбы. – Животные не испытывают отвращения друг к другу, – сказала она, – так в чём же смысл похоти у них?

– Животные – это машины.

– О, так ты картезианец?

– Что?

Он улыбнулся ей в лицо.

– Последователь философии Декарта, – пояснила она.

– А-а. Ясно. Я-то думал, это как-то связано со скважинами.

– Ну вот, теперь уже ты меня дразнишь!

– Расскажи мне о Декарте.

– Это он утверждал то же, что говоришь ты, что животные – это всего лишь одушевлённые машины. – Затем она замолчала, приложив палец к щеке. – Или это Паскаль? Не помню. Оба были одинаково глупы. Очень умны – и очень глупы. – Эвелин улыбнулась, втянув пухлую верхнюю губу и слегка прикусив её зубами. – Как и вообще многие мужчины.

Он хотел было ответить, но она заставила его замолчать, перевернувшись в постели и со смехом забравшись на него сверху.

– Mein geliebter Ignorant! [16]

Именно в ту ночь Квирк предложил ей выйти за него замуж. Или это она его попросила? Он уже и не помнил. Впрочем, это не имело никакого значения.

Теперь же, когда они стояли под испанским солнцем, осматривая прилавок с влажно блестящей рыбой, она спросила его, о чём он думает.

– А зачем тебе?

– Что – зачем?

– Зачем тебе знать, о чём я думаю?

– Потому что, полагаю, ты думаешь о сексе.

В том, как она читала его мысли, было что-то пугающе сверхъестественное.

– Тогда зачем ты спросила?

– Чтобы удостовериться.

– Разве мужчины не думают о нём всегда? – сказал Квирк со смехом.

Он вгляделся в остекленелые глаза какой-то свирепой на вид рыбы, которая, если верить этикетке, наклеенной у неё на боку, сколь бы странным это ни казалось, называлась «rape» [17].

– Да, почти всегда, – невозмутимо ответила Эвелин. – Какой-то американец даже провёл точный подсчёт. Очень высокий процент, не могу вспомнить, какой именно. Хотя загадка, как можно выяснить такую вещь, не так ли? Мужчины всегда лгут, особенно о сексе. – Квирк уже запротестовал, но она положила руку ему на запястье и сжала его, сказав: – Как и женщины, конечно.

Девушка, присматривающая за прилавком, оказалась хороша собой. Её волосы, заплетенные в толстую спираль, спускались на левое плечо. У неё были огромные глаза с такими тёмно-коричневыми радужками, что казались почти чёрными. Она улыбнулась Квирку и указала на его шляпу.

– Очень хорошо, – сказала она. – Я снаю – я ис Эквадор.

Он снял шляпу и посмотрел на этикетку на внутренней стороне тульи. Торговка была права: Hecho a mano en Ecuador [18]. Перевести это смог даже он.

– Давай купим устриц, – предложила Эвелин. – Посмотри на них, они же громадные!

* * *

Пообедать они зашли в ресторан на набережной прямо над мостом Сурриола, напротив второго, меньшего городского пляжа, в честь которого назвали мост, хотя, может, и наоборот, этого Квирк не знал. Съели блюдо, которое выглядело как бледно-жёлтое картофельное пюре, но оказалось солёной треской, взбитой до состояния однородной массы. В качестве основного блюда заказали камбалу, обжаренную в большом количестве шипящего масла, и жареный картофель со стручковой фасолью, посыпанные миндалём.

Эвелин попросила на гарнир зелёный салат. Квирк вообще редко ел продукты зелёного цвета и уж точно никогда не употреблял их в сыром виде. Надо же было иметь хоть какие-то границы.

Впрочем, рыба оказалась превосходной.

Он заказал бутылку чаколи. Хотя к названию этого вина, как заметил он, добавились буквы n и a, что, видимо следовало читать как «чаколина». Квирк задался вопросом, в чём же разница, но так и не набрался смелости спросить.

Их официант смахивал на престарелого тореадора: был невысоким, смуглым и слегка потным, с напомаженными чёрными волосами и жёстким, выгнутым позвоночником.

– Цыганская кровь, – определила Эвелин, когда он убрал со стола их тарелки.

Квирк сказал, что, по его мнению, она права.

– Почему у них у всех всё время такой злобный вид? – размышлял он.

– Ты про испанцев?

– Ну вот про таких, как этот. Про то, какие они вечно набыченные.

Он наблюдал за тем, как этот некрупный человечек спешит туда-сюда по делам. Он был грузным, с бочкообразной грудью, узкими бёдрами и изящно искривлёнными ногами, как у балерины.

– Как же им не злиться? – заметила Эвелин. – Гражданская война была ужасной. Я видела, как двух человек – как это называется? Линчевали? Да, линчевали. На фонарном столбе.

Квирк уставился на неё через стол, замерев с ножом и вилкой в воздухе.

– Где? – спросил он. – Когда?

Эвелин покачала головой и сказала:

– Ой, да прямо здесь. Тогда.

Она смотрела в свою тарелку с тем мягким, бессмысленным выражением, которое принимала, когда выбалтывала больше, чем хотела, и желала бы сменить тему. Что же она такого видела, подумал Квирк, в те военные недели, когда они с дядей прокладывали свой опасный путь вдоль этого побережья…

Учитывая всё, что произошло в её жизни, чудом было то, что жена так мирно спала по ночам. Или, по крайней мере, так глубоко. Ибо как знать, что там творится в её снах? Она никогда не расскажет, в этом он был уверен. Однако сны врача-психоаналитика, несомненно, заслуживают того, чтобы о них послушать. А может, и нет. Возможно, Эвелин снилась такая же бессмыслица, как и всем остальным, за исключением того, что для неё и почитаемого ею доктора Фрейда всё это значило нечто иное, чем казалось. Это ведь Фрейд утверждал, что ни один сон не бывает невинным?

Уходя, они забыли пакет с устрицами, и смуглому маленькому официанту пришлось бежать за ними следом. Эвелин одарила его милейшей из улыбок, но он развернулся и ушёл прочь с каменным лицом. Квирк пожалел о том, что сунул под край своей тарелки слишком щедрые, как казалось теперь, чаевые. Как же всё-таки озлоблены все эти люди!

В гостинице супруги поняли, какую ошибку совершили, не купив приспособление для вскрытия устриц. Они могли бы приобрести его в киоске, но Эвелин не знала, как зовётся этот инструмент по-испански, а просто указать на него пальцем Квирк не позволил – так они бы обнаружили себя как туристов.

– Но мы же и есть туристы, – со смехом сказала Эвелин. – Думаешь, они не видят нашу серую кожу и не знают, что мы приехали с севера?

С этими словами она вышла из ванной.

– Вот маникюрные ножницы, – сказала она. – Они подойдут.

…Вот так Квирк и оказался в больнице – и лицом к лицу столкнулся с молодой женщиной, которая была тогда в кафе и говорила что-то про театр.

12

Её, как им было сказано, звали Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Квирку она показалась даже слишком убедительной, словно актриса, играющая роль врача. На ней был белый халат и белые же туфли на плоской подошве, а на шее, как и положено, висел стетоскоп. Она оказалась старше, чем подумал Квирк, увидев её тогда в сумерках в баре «Лас-Аркадас». Сейчас он бы дал ей около двадцати восьми – двадцати девяти лет. Она была некрупной, проворной и настороженной, как птица – впечатление создавалось такое, будто при малейшем резком движении она захлопает крыльями, вспорхнёт и улетит с пронзительным криком. Женщиной она была бы хорошенькой, возможно, даже более чем хорошенькой, если бы не столь угловатые черты лица и не столь напряжённая манера держаться. Волосы её выглядели очень чёрными, а кожа – очень белой, несмотря на испанское солнце.

Она обратилась к Квирку на языке, в котором даже он опознал беглый испанский. Когда он ответил по-английски, она нахмурилась и повернулась к Эвелин.

– Вы ирландцы? – спросила она чуть ли не обвиняющим тоном.

– Я австрийка, – ответила Эвелин. – А мой муж – он ирландец, да.

Женщина быстро заморгала и перевела с одного на другого взгляд, будто враз наполнившийся подозрением.

– Вы тоже ирландка, – сказал Квирк. – Я заметил вас в баре под аркадами. Мне показался знакомым ваш выговор.

Она ничего не сказала. Даже не взглянула на его раненую руку, как будто сочла её преднамеренным и неуклюжим предлогом для чего-то ещё и не собиралась поддаваться на эту уловку.

– Мы сегодня очень заняты, – сказала женщина. Похоже, она что-то спешно подсчитывала в уме.

Появился санитар с большим комком ваты, Квирк взял его и прижал к ладони – платок, которым Эвелин обмотала ему руку в отеле, к этому времени полностью пропитался кровью. Квирк почувствовал головокружение. Стояла жара, отчего боль в руке, кажется, усиливалась. Кончик маникюрных ножниц соскользнул по связке между устричными створками и глубоко вонзился в мягкую ткань у основания большого пальца. Он тогда проклял себя за неловкость и заказал в номер двойную порцию виски.

Эвелин настояла, чтобы он обратился в больницу.

– Это Испания, – сказала она. – Помнишь, ты мне рассказывал о Хемингуэе, что он чистил зубы только коньяком, потому что в воде очень много микробов?

– А-а, так это просто очередной миф от папы Хэма, – раздражённо отмахнулся Квирк. – К тому же это ведь морская вода.

– Но она же была внутри устричной раковины! Разве ты не знаешь, насколько это опасно?

Поэтому он позволил ей вызвать консьержа и попросить его немедленно заказать такси. Машина прибыла с удивительной быстротой и значительно ускорила их путь в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, где их ждал столь холодный приём необъяснимо напряжённого и настороженного доктора Лоулесс. Позже Квирк задавался вопросом, почему его не поразил ещё сильнее тот факт, что из всех врачей Сан-Себастьяна, коих должно быть немало, ему выпало показать свою травмированную руку именно этой женщине. Иногда жизнь столь прихотливо играет судьбами людей…

Доктор Лоулесс подвела его и Эвелин к скамейке и попросила подождать, а сама подошла к столу регистрации и поговорила с монахиней, которая за ним сидела. Монахиня в сером облачении и в чём-то вроде модифицированного, уменьшенного апостольника вопросительно посмотрела на неё. Квирк с интересом наблюдал за этим обменом репликами. Доктор Лоулесс помедлила на мгновение, затем резко развернулась и быстрым шагом ушла по коридору, не оглядываясь и скрипя туфлями на прорезиненной подошве по полированным плиткам пола.

Эвелин повернулась к мужу.

– Куда это она ушла?

Квирк пожал плечами:

– А я почём знаю?

Они ждали. Возвращения доктора Лоулесс ничто не предвещало. Зазвонил телефон на столе регистрации.

Эвелин коснулась опухшей руки Квирка.

– У тебя такой бледный вид.

– Не волнуйся, – обнадёжил он. – Я не из тех, кто легко падает в обморок.

– Но ведь ты потерял так много крови. – Она посмотрела вдоль коридора, в глубине которого исчезла доктор Лоулесс. – Это очень плохо, – сказала она. – Надо что-то сделать.

Она встала и подошла к столу регистрации, чтобы поговорить с монахиней, которая беседовала по телефону. Квирк наблюдал, как монахиня положила руку на трубку, посмотрела на Эвелин, пожала плечами, произнесла несколько слов и опустила голову, пока та не оказалась почти на уровне стола.

К этому времени комок ваты совсем пропитался кровью. Квирк чувствовал всё большее головокружение и подумал, что, возможно, всё-таки вот-вот потеряет сознание. Сбылся один из его навязчивых страхов – он получил травму и находится в зарубежной больнице, ища лечения у людей, которые настроены либо равнодушно, либо вовсе враждебно. Внезапно у него возникло детское желание вернуться домой. Может, так и сделать? Из Мадрида есть прямой рейс, но когда он вылетает? Квирк, кажется, помнил, что самолёт летает только раз в неделю. И как быстро добраться до столицы отсюда, с севера? Есть ли прямой поезд? Или, может быть, есть возможность вылететь из Барселоны или даже откуда-то во Франции, перебравшись через границу?

Возбуждение нарастало, мысли беспорядочно метались. Это следствие потери столь большого количества крови, предположил он. Почему она не сворачивается? Казалось, он растерял все свои познания в медицине.

Эвелин вернулась и села рядом с ним на скамейку.

– Придёт другой доктор, – сказала она.

Он увидел, что жена необыкновенно сердита.

– Неужели это из-за монашки та, первая, так резко ушла?

– Нет.

Он задумался.

– В ней есть что-то знакомое, – сказал он.

– В этой монахине?

– Да нет – в женщине, в докторше. Как там она сказала, как её фамилия?

– Лоулесс.

На пол между его ног упала багровая капля. Кончик ножниц, должно быть, задел кровеносный сосуд, подумал он. Есть ли в этой части руки кровеносные сосуды? Поди тут вспомни – а ведь кто, как не он, должен разбираться в этих вещах? Сколько тел препарировал он на своём веку? Квирк выругался себе под нос.

– Почему эта дрянь никак не остановится? – пробормотал он.

– Ты здесь врач, – мягко заметила Эвелин.

– Я патологоанатом, – отрезал он. – Мёртвые не истекают кровью.

– Неужели?

– Разве что иногда немного сочатся.

С секунду она молча смотрела на него.

– А иногда я жалею, что ты выбрал именно эту профессию.

– Ну и кем бы ты хотела меня видеть? – яростно прошептал он. – Знахарем вроде тебя?

Он страдал от боли, рука пульсировала, а возмущение всё нарастало. Это Эвелин вручила ему злополучные маникюрные ножницы. Это было нечестно – всё в этой истории было так нечестно! Его уговорили поехать в Испанию, фактически против воли, требовали от него вести себя так, как ведут себя «на отдыхе», а теперь у него вдобавок порез на руке, а сам он во власти больничных врачей – породы, которой Квирк не доверял и которую презирал, лично зная очень многих её представителей, одна из которых даже не нашла времени, чтобы осмотреть его руку, а развернулась и ушла, бросив его на произвол судьбы.

– Не доверяю я иностранной медицине, – сказал он.

Больничный запах вызывал у него тошноту.

– Это мы здесь иностранцы, – напомнила Эвелин.

Квирк хмыкнул. Последнее, что ему было нужно, – это чтобы его сейчас урезонивали.

Эвелин мягко прильнула всем весом к его враждебно напрягшемуся плечу.

– Мой бедный Кью, – пробормотала она.

Он уже в который раз поймал себя на мысли: как странно, что в его жизни появилась эта женщина, существо, нуждающееся в укрытии от житейских бурь, как и он сам, и ещё страннее то, что она до сих пор с ним. Покинет ли она его когда-нибудь? Если и покинет, то хотя бы не из-за утраты иллюзий, поскольку он знал, что Эвелин не питает иллюзий по поводу чего-либо, включая его самого.

Одним рыжевато-бурым осенним вечером после дождя, когда они сидели вместе в маленьком двухэтажном домике Эвелин в Дублине, жена оторвалась от толстого психиатрического трактата какого-то известного немецкого врача, фамилию которого Квирк, как ему казалось, должен был знать, но не знал. Она улыбалась – неопределённо, счастливо и смущённо, как человек, только что совершивший некое важное открытие.

– Этот мудрый герр профессор, – сказала она, постукивая пальцем по странице книги, лежащей открытой у неё на коленях, – сообщает, что люди, подобные мне, страдают от недостатка аффекта. Разве это не любопытное суждение? – Квирк не нашёл в этом ничего любопытного, но промолчал. Он не был абсолютно уверен, что понимает значение слова «аффект». – Недостаток аффекта – вдумайся в это! Но я люблю тебя, – добавила она, – а значит, это не имеет значения.

На это последнее замечание Квирк ничего не ответил. Логика её слов была ему непонятна, как и вообще многое в ней лежало далеко, чрезвычайно далеко за пределами его понимания.

13

Вскоре появился второй врач. Его имя, Jerónimo Cruz, написанное от руки заглавными буквами, красовалось на ламинированном бэйджике, прикреплённом к лацкану белого халата. Джеронимо Крус. Для Квирка это звучало как имя мексиканского бандита в каком-нибудь из тех пятнадцатиминутных сериальных эпизодов, которые в пору его молодости крутили в кинотеатрах по субботам после основного фильма. Доктор Крус переговорил с монахиней за столом для регистрации, та, в свою очередь, указала ему на супругов, и вот он подошёл к тому месту, где сидели они – крупный мужчина с кровоточащей рукой и женщина с мягким, однако явно раздражённым выражением лица.

– Я не буду предлагать вам руку для рукопожатия, – сказал доктор по-английски почти без акцента, и его губы дёрнулись в одном из уголков. Квирк хотел было указать на то, что у него травмирована левая кисть, но решил этого не делать.

Крус был высоким и худощавым мужчиной – неужели в Испании вовсе не бывает толстяков? – с бледно-голубыми глазами, тонкими бескровными губами и аккуратно подстриженной остроконечной серебристой бородкой с угольными подпалинами. Он, наверное, с юга, решил Квирк, ибо кожа на его лице и тыльной стороне ладоней была настолько загорелой, что в складках в уголках глаз и рта казалась почти чёрной. Квирк узнал в нём джентльмена, с которым доктор Лоулесс сидела на террасе «Лас-Аркадас». И тут же отчётливо осознал, что доктор Крус ей не отец, за которого он его принял в ту ночь. Откуда он это знал, сказать было сложно. Ошибся Квирк и в определении возраста мужчины, как и с возрастом молодой женщины. Доктору Крусу было за пятьдесят, а волосы его поседели – или, вернее, посеребрились – преждевременно и, вероятно, были такими ещё с юных лет. Его манеры отличались учтивостью и отчуждённостью. Он не был склонен улыбаться, будучи слишком серьёзным по натуре. Попросил Эвелин подождать у скамейки, а сам повёл Квирка в огромный, многолюдный, шумный зал с импровизированными кабинками, вход в которые задёргивался оливково-зелёными занавесками. Там стояло два стула, и двое мужчин сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Квирк всё ещё кипел от возмущения из-за того, что его бросила доктор Лоулесс, и чувствовал, что должен потребовать от этого человека объяснений, с чего бы это ей понадобилось уйти так внезапно и без всяких объяснений. Но он ничего не сказал. Кисть тихо пульсировала болью. Его охватывало похожее на сон ощущение, что пока он сидит здесь, беспомощный и неподвижный, весь остальной мир медленно скользит мимо. Тело, подумал он, ревностно бережёт жизненные соки и противится их потере.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Ритц» – пятизвёздочный отель в Лондоне на Пикадилли, ставший своего рода символом принадлежности к высшему обществу и роскошного образа жизни. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

Вернуться

2

Гражданской гвардии (исп.).

Вернуться

3

Упомянутый в оригинале Nobodaddy – это отсылка к стихотворению Уильяма Блейка «To Nobodaddy», пародирующему Father of AU, эпитет Бога-отца. В переводе В. Л. Топорова он звучит как «Отец, не породивший сына», но в контексте «Апреля в Испании» важно и то, что Nobodaddy есть и в «Улиссе» Джеймса Джойса, и в русском переводе В. Хинкиса и С. Хоружего он передан как «Никтоотец».

Вернуться

4

Слова Э. Дикинсон о К. Кавафисе.

Вернуться

5

Сэвиль-Роу – улица в центре Лондона, на которой с XIX века сконцентрированы наиболее престижные швейные ателье, изготовляющие одежду на заказ.

Вернуться

6

Джеймс Фрэнсис Кэгни-младший – американский актёр театра и кино первых лет звукового кинематографа и «Золотого века Голливуда». В 1930-х и 1940-х годах прославился ролями гангстеров и головорезов, внеся большой вклад в развитие жанра гангстерского фильма.

Вернуться

7

Ричард Уидмарк – американский актёр, снявшийся более чем в шестидесяти фильмах, в том числе нуарных.

Вернуться

8

«Смерть после полудня» – один из романов Эрнеста Хемингуэя о жизни в Испании.

Вернуться

9

Цитата из стихотворения «Тот, кто любит больше» (The More Loving One) Уистона Хью Одена, перевод с англ. Е. Тверской.

Вернуться

10

Добрый день (исп.).

Вернуться

11

Очаровательно (исп.).

Вернуться

12

Разрешите? (Исп.)

Вернуться

13

Да, да, конечно – настоящий кабальеро (исп.).

Вернуться

14

Джон Уэйн, Чилл Уиллс, Смайли Бернетт – американские актёры 30–50-х годов, играли в основном в вестернах.

Вернуться

15

Ах ты врунишка! (Нем.)

Вернуться

16

Мой любимый невежда! (Нем.)

Вернуться

17

Rape (исп.) – морской чёрт. Одновременно по-английски это слово переводится как изнасилование, что и бросается в глаза Квирку.

Вернуться

18

Сделано ручным способом в Эквадоре (исп.).

Вернуться