А. П. Фирдауз
Помните, мистер Шарма

Для Индрани

Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией.

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Серия «Другие голоса»

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской и чья деятельность в России запрещена.

Abhishek Prasad

THE PRESENT IS A MADE-UP THING

“This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC” as well as any copyright line that may be required to establish copyright in the actual translation.

Перевод с английского Смирновой Александры

Copyright 2023 Abhishek Prasad

© Смирнова Александра, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дели, 1997

1. Это была птица, большая птица – гриф?

Он знал, едва открыв глаза, что Ма ушла. Тетя Рина была на кухне, он понял это по грохоту посуды в раковине. Ма не допустила бы такого шума, такой громкой речи. Он не слышал, как отец бормочет молитвы перед утренней пуджей[1], и не чувствовал запаха палочек агарбатти, каждое утро встречающих его приторно-сладким дымом. Амма[2] в своей комнате тоже молчала, как молчала всегда, примостившись на краю кровати и пытаясь уловить голос Ма, чтобы начать ее звать. Но Ади узнал, что Ма ушла, раньше, чем до него дошло все это.

Он понял по тому, как изменилось магнитное поле, по тому, как ощущалось собственное тело – напряженное и беспокойное, нывшее так, будто лишилось какого-то важного органа. Он выудил из-под подушек «Касио», нажал кнопку, и часы вспыхнули сине-зеленым светом, ярким, как сон наяву, так что пришлось прищуриться. Ему вспомнился планктон, которого он видел на канале «Дискавери», морские муравьи, мерцавшие тем же оттенком синего. Флуоресцентный планктон, вот как он назывался. Или люминесцентный?

Сев в постели, он покачал головой и постарался сосредоточиться. Было девять часов двадцать четыре минуты – слишком поздно, чтобы в доме стояла такая тишина, даже в воскресенье. Он оглядел гостиную, пытаясь найти ключ к разгадке, но, казалось, все было на своем месте. Журнальный столик, вытертый от разводов, четыре деревянные подставки на нем, выстроенные в идеальный квадрат, все его книги, аккуратно расставленные на полке внизу, как расставляла их Ма каждый вечер, часто когда он уже спал.

С тех пор, как однажды вечером, несколько месяцев назад, появилась Амма и заняла его комнату, он спал на диване снаружи. Он любил свою узкую кровать в гостиной, прямо перед большим кулером – там можно было смотреть телевизор без бликов лампы. Но Ма сказала, что это временно. Она дала понять, что он не навсегда лишился своей комнаты.

Каждый вечер она храбро сражалась с беспорядком, который он устраивал, – собирала комиксы и тетрадки с брошенными на середине предложения домашними заданиями, убирала забытые и оставленные на столе стаканы из-под апельсинового сока, уносила все, что принес с собой день, чтобы привести гостиную в порядок, который был при Ма. То же самое повторилось и вчера, так что, может быть, он ошибся. Может быть, Ма просто впервые в жизни проспала все утро?

Небо, жаждущее муссона, было в огне. Солнце уже белело сквозь тонкие занавески, и когда утренний туман рассеялся в сознании, он начал вспоминать события вчерашнего вечера. Он надеялся поговорить с Ма после ужина, но между родителями что-то вспыхнуло и дверь их спальни захлопнулась.

За много лет практики он развил особый навык, можно сказать суперспособность – настраивать слух так, чтобы разобрать шепот за стеной. Но в гостиной грохотал большой кулер, и услышать родителей было трудно, а если кулер выключить, это может вызвать подозрение, так что он сдался. Все равно их ссора наверняка была такой же, как все те, которые он слышал в детстве: отец вновь разглагольствовал об индийских семейных ценностях и иностранных агентах, обвиняя Ма, что та воспользовалась его добродушием, предала касту и религию. В ответ Ма ни разу не повысила голос, лишь порой, когда ее терпение подходило к концу, спокойно напоминала ему сквозь стиснутые зубы, что может уйти в любой момент. Отец часто смеялся над этим, но какой бы нелепой ни казалась угроза, обычно после нее ссора и заканчивалась.

С появлением Аммы спокойная сдержанность Ма будто треснула, и сквозь эту трещину Ади разглядел ярость, которая бурлила и пузырилась, как река клокочущей магмы.

Он пытался не обращать внимания, надеясь, что все уляжется само собой, но вчера вечером в голосе Ма появились новые нотки, новая дерзость, какой он раньше не слышал. Это был не вопль, не вой, не зов о помощи. Это был боевой клич. На этот раз, когда она выкрикнула свою обычную угрозу, он повернулся к стене, крепко зажмурил глаза и твердо решил не спать, но все-таки уснул.

Он пошел в спальню родителей. Дверь была заперта. Стучать он не стал.

– Где Ма?

Отец еще лежал в постели, распластавшись на спине, прикрыв глаза рукой, отчего вид у него был растерянный. Он не побрился, не принял душ, не переоделся в шафрановую курту[3] – раньше он все это проделывал еще до шести часов, до утренней пуджи. Он пошевелил пальцами ног и вздохнул, натянув животом рваный жилет, но ничего не ответил.

Волосы на его груди и под мышками по большей части поседели, в отличие от темного полукруга, окаймлявшего сияющий купол его головы. И снова Ади вспомнил, насколько старше его родители, по сравнению с большинством других, которых он видел на родительских собраниях в школе.

– Где Ма? – повторил он, вздрагивая от звука собственного голоса, пронзительного, как хныканье. Он всегда боялся, что голос сорвется, и изо всех сил старался этому противостоять, кашляя в ванной до боли в горле или разговаривая с Ма тихим, рычащим шепотом, отчего она хмурилась и щупала его лоб. Но сейчас голос предал его, не смог скрыть трещины, которые распространялись под кожей, расползаясь веером по телу быстрее, чем он мог их остановить. Очки Ма у кровати, ее темно-бордовая сумочка, висевшая на двери, тихое позвякивание ее браслетов – все пропало.

Взглянув на кровать, увидев неглубокую вмятину, оставленную телом Ма, он кое-что вспомнил. Это было давно, еще когда он учился в третьем классе. Однажды он проснулся, уже опоздав в школу, а отглаженная школьная форма не лежала на столе, как обычно. Он зашел в комнату родителей и увидел, что отец совершает утреннюю пуджу, а кровать выглядит точно так же, как и сейчас, – как целый мир, покинутый в спешке. Теперь он вспомнил удушающую тяжесть отсутствия Ма, дни, которые тянулись как месяцы, и ночи, полные вопросов, оставшихся без ответа. Он помнил мельчайшие детали – холодные, черствые обеды, ланч-бокс с купюрой в пять рупий вместо еды, хихиканье, которое вызывала в школе его неглаженая форма. И больше всего помнил молчание отца.

В конце концов Ма все-таки вернулась, и он упаковал воспоминания и выбросил прочь, чтобы никогда больше к ним не прикасаться. Теперь он понял, что воспоминания работают не так. Их можно прятать в самые глубокие, самые темные уголки разума, можно бросить на дно Марианской впадины, на глубину одиннадцать тысяч тридцать четыре метра, но достаточно было вида перевернутой подушки, запаха талька на простынях, и они возвращались в одно мгновение. Как ни старайся забыть, кости все помнят.

Он рухнул на кровать рядом с отцом и зарылся лицом в постель, хранившую запах мамы. Крепко сжал губы, чтобы заглушить крик, идущий из глубины груди, но не мог так же крепко сжать плечи. Он ждал прикосновения любящей руки к волосам, слова, шепота, вздоха. Ждал, и скоро слез уже не осталось.

* * *

Проснувшись, он обнаружил, что лежит на диване в гостиной, а тетя Рина вновь стучит кастрюлями и сковородками на кухне. На миг он подумал, не приснилось ли ему все это, но дом по-прежнему был пуст, он чувствовал это в густом душном воздухе. Ма все еще не было, и уже почти стемнело. Он попытался вспомнить, ел ли он. Видимо, да, потому что есть совсем не хотелось. Поскольку гостиная была в первозданном виде, он предположил, что отец не выходил отсюда целый день. Он задумался, накормили ли Амму – это была работа Ма, потому что Амма не позволяла тете Рине себя кормить, но он не мог задать этот вопрос, только не сегодня.

– Чхотэ-сахиб? – позвала тетя Рина, стоя на краю гостиной, слегка согнув спину в вечном поклоне.

– Да, что такое? – Он терпеть не мог, когда она называла его маленьким господином. Неужели не видела, что он уже выше нее ростом?

– Все готово, чхотэ-сахиб, – сказала она, поправляя сари и обнажая в застенчивой улыбке испачканные зубы. – Я сделала рис, и дал, и алу[4]…

– Да-да, все хорошо, – пробормотал он и тут же пожалел: таким же тоном говорил отец.

По крайней мере, тете Рине хватило чувства такта не говорить об отсутствии Ма. Она, наверное, заметила первая, заступив на утреннюю смену, что Ма нет, но молча делала свое дело, как обычно. Может быть, она тоже слышала, как он плачет, подумал он и почувствовал, как вспыхнули уши. Ему было уже двенадцать – тринадцатый год, как любила говорить Ма, словно ей не терпелось, чтобы он скорее вырос. Больше, чем ему самому. Как он мог позволить себе так опозориться? «Все, – решил он, прикусив язык и поклявшись Хануман-джи, своему любимому богу номер один на все времена, – никогда больше он не будет плакать, как ребенок».

Выйдя на балкон, он отодвинул в сторону вешалку для белья, чтобы освободить место, и подошел к перилам, покрытым коркой голубиного помета. Как он любил стоять за теми перилами, когда был маленьким, глядя на деревья, которые тянулись до железнодорожных путей вдали! Он вспомнил, как Ма стояла рядом с ним, рассказывая о том, что весь Восточный Дели был когда-то джунглями, полными змей и леопардов, и как люди купались в реке Ямуна, прежде чем она превратилась в черный поток нечистот. Он скучал не по самим историям, а по тому, как она их рассказывала: медленно и мелодично, чуть вздернув подбородок, улыбаясь уголками глаз.

Теперь все деревья сменились многоквартирными домами, такими же, как их дом, – постоянно расширяющейся колонией серых пятиэтажек, которые не позволяли его взгляду отклоняться слишком далеко. Все, что он мог видеть с балкона, – улицу внизу: пыльную дорогу с выбоинами, которая тянулась вдоль разбитого тротуара, заваленного розовыми полиэтиленовыми пакетами и обертками от мороженого, забивавшими водостоки, в результате чего канализация каждый сезон дождей переполнялась. Единственным светлым пятном было одинокое дерево гульмохар, по-прежнему стоявшее у дороги. Каждое лето на несколько недель оно освещало унылую улицу огненно-красной вспышкой, осыпая тротуары алыми лепестками. Когда гульмохар цвел, он позволял хоть на миг забыть о жаре и грязи внизу и с удивлением поднять широко раскрытые глаза, ощутив себя ребенком, который жаждет взобраться на высокие ветки, ближе к пылающим цветам. Ма говорила, что гульмохар по-английски называется майским деревом, потому что цветет в мае. «Осталось десять месяцев», – посчитал он на пальцах и вздохнул.

Биолюминесцентный – вот какое это было слово; он вспомнил и улыбнулся. В чем ему не было равных, так это в правописании. Не нужно было учить слова, не нужно было даже их знать – буквы просто сами складывались в голове, щелк-щелк, и все. Если честно, трудно было не считать это сверхспособностью. Его любимой книгой номер один на все времена был «Карманный тезаурус» Роже. Отец однажды назвал чтение пустой тратой времени, но что он понимал? Вот Ма понимала. В колледже она изучала английскую литературу, поэтому знала почти столько же слов, сколько и он. Гораздо больше, чем отец, который однажды спросил ее, сколько букв «л» в слове «аппликация». Конечно, он был каким-то суперумным ученым, работавшим на правительство, но для Ади не имело никакого значения, что это не Ма ходит на такую крутую работу и что не отец занимается хозяйством и руководит разве что тетей Риной.

Он увидел ее краем глаза, когда повернулся, чтобы идти в комнату, и замер. Это была тень, фигура темнее неба, сидевшая на крыше через улицу. Она походила на старинный горшок, на темную вазу, из которой выползала змея; змея с серебряным клювом, сиявшим в угасавшем свете. Нет: это была птица, большая птица – гриф? – и на ее лысой голове можно было разглядеть глаз, блестевший, как мрамор, смотревший прямо на него. Он и раньше видел стервятников, обычно на шоссе у реки, но в этом было что-то особенное: тот сидел совершенно неподвижно, склонив голову набок, как ювелир, разглядывающий трещины в бриллианте. Казалось, их соединяет невидимая проволока, потрескивающая темной энергией и посылающая искры до кончиков пальцев ног.

Вернувшись в дом, Ади захлопнул балконную дверь, включил свет, холодильник и телевизор, сел на диван и закрыл глаза.

2. Следите за языком, мистер Шарма

«50 ЛЕТ НЕЗАВИСИМОСТИ», – гласил плакат над школьными воротами. «НЕЗА» было шафраново-желтым, «ВИСИ» – белым, а «МОСТИ» – зеленым; цвета флага Индии лишний раз напоминали, чьей именно независимости пятьдесят лет. Новым был не только плакат; за лето вся школа преобразилась. Дорожки вычистили до блеска, трава на игровой площадке сияла зеленым, а старые ржаво-коричневые стены покрывал новый слой ярко-красной краски, отчего казалось, будто с них соскоблили древнюю корку.

Возвращение в школу после каникул всегда ощущалось как-то странно, словно пряная смесь радостного волнения и страха. Но в этом году Ади не чувствовал ни малейшей радости. Двое его друзей больше не учились с ним в одном классе – и Монти, и Джея-Пи после экзаменов перевели в секцию «С», где всё было немного круче: волосы длиннее, голоса громче, воздух немного свободнее. А он остался в секции «А», кладбище, набитом очкариками-подхалимами. Монти и Джей-Пи обещали дружить с ним, как прежде, но он знал, что так не бывает.

Пробираясь по переполненным коридорам, уворачиваясь от младших школьников на нижних этажах и следуя за хвастливыми старшеклассниками вверх по лестнице, он чувствовал: что-то не так. Только войдя в класс, он осознал серьезность проблемы: все мальчики были в брюках. Все, кроме него.

В восьмом классе они должны были сменить шорты на брюки, и он это знал. Но он полагал, что дату сообщат Ма на родительском собрании или объявят в школе по хриплой громкой связи. Все оказалось куда банальнее: новую форму ввели в первый учебный день после летних каникул. Как вышло, что он этого не знал? Как вышло, что знали все остальные? Сейчас это не имело значения, было слишком поздно.

Прекрасно, он, Ади Шанкар Шарма, великий умник, победитель викторин, способный без ошибок написать слово «эзотерический», пришел в школу без штанов.

Да у него их даже не было! Теперь, когда Ма ушла, ему нужно было заглянуть в свой тайник с купюрами в пятьдесят рупий, которые дарили родственники на свадьбах и других праздниках, и купить себе брюки. Но сегодня он уже облажался. Весь день все будут пялиться на него, шептаться, хихикать и обзывать его разными словами. Так и какая разница, что он наденет на следующий день? И вообще, какой смысл менять шорты на брюки? Чтобы закрыть ноги, на которых начали расти черные волосы? Но его ноги были точно такими же, как в прошлом году, когда он еще считался ребенком – гладкими, тонкими и прямыми, как палочки.

Во всем была виновата Ма. Школьной формой занималась она, и она должна была знать. Она должна была купить брюки, подогнать их под его рост и положить на стол накануне вечером. Она никогда не должна была уходить.

Не отвечая на ухмылки сидевших сзади, он огляделся по сторонам, ища безопасное место. Он нашел его на второй скамейке в первом ряду, рядом с переростком по прозвищу Микки. По-настоящему его звали Омпракаш Валмики, ростом он был со старшеклассника, темноволосый и мускулистый, с толстыми волосатыми руками и заметной щетиной на щеках. Ходили слухи, что он пришел из государственной школы в Бомбее, где два года подряд оставался на второй год, так что на самом деле и должен был быть старшеклассником. Все были уверены, что он попал в секцию «А» только благодаря тому, что подкупил школу. Его прозвали Микки в честь мышонка, надеясь, что это сделает его меньше ростом, но, похоже, не сработало.

Другое свободное место было прямо перед Микки, на первой скамейке, где в одиночестве сидела странная девчонка, которая разговаривала сама с собой. Садиться с девчонкой не стоило, если он не хотел, чтобы ему подмигивали и свистели вслед, царапали на партах их инициалы, обводили сердечками. Пришлось рискнуть и сесть к большому парню.

Он сунул сумку под стол и пробормотал:

– Привет.

Микки даже не кивнул, продолжая листать журнал «Чип». Ади почувствовал облегчение, радуясь, что не придется с ним разговаривать, но вместе с тем ощутил и странную пустоту.

– Тихо! – леденящий душу голос мадам Рой наполнил класс, мгновенно заглушив все разговоры. Она была директором средней школы, и в ее обязанности входили патрулирование коридоров и поиск предлогов для наказания детей. – Садитесь. Нитин? – позвала она мальчика, который медленно встал. – Ты говорил на хинди?

– Я? Нет, мэм. – Он посмотрел на нее растерянно и вместе с тем возмущенно, как истинный невиновный.

– Не лги! Сколько раз вам придется повторять одно и то же? Это англоязычная школа в Южном Дели. Нельзя говорить на хинди в классе, за исключением уроков хинди или санскрита. Всем ясно?

– Да, мэм, – пробормотали все.

– Не думайте, что я ничего не понимаю. Я все понимаю. Все эти ваши гаали[5]портят умы.

– Гаали – тоже слово на хинди, бехенчод[6], – пробормотал Микки, и Ади, как ни старался, не смог сдержать смех.

– Ади Шарма! – прогрохотала мадам Рой. – Встань, пожалуйста! – Он медленно поднялся, изо всех сил стараясь спрятать за партой голые коленки. – Расскажешь нам, что смешного? Мы все вместе посмеемся.

– Это… я…

– Что такое, кошка язык откусила? Давай говори.

– Да так… ничего, мэм… это не очень и смешно. – В самом деле, не было ничего смешного в том, что Микки назвал мадам Рой ублюдиной. Это было так шокирующе, так неуместно и в то же время так логично, что ему пришлось с силой прикусить язык, чтобы снова не рассмеяться.

– Ты можешь сказать мне. – Мадам Рой посмотрела на него сверху вниз, и ее выпуклые, подведенные сурьмой глаза злобно замерцали. – Или можешь рассказать об этом отцу Ребелло.

Ади много раз видел, как это происходило; он знал, что выхода нет. С мадам Рой лучше не шутить. Но он знал и то, что не станет выдавать нового соседа по парте. Многие учителя, судя по всему, особенно не любили Микки, и его уже дважды приводили в кабинет отца Ребелло, где, по слухам, у директора школы хранилась деревянная линейка шириной с растопыренную ладонь.

– Мэм, я… Я просто подумал, вы сказали «гаали», то есть тоже произнесли слово на хинди. Технически, вам следовало бы сказать «ругательство», или «нецензурное слово», или «непечатное слово», или…

На задних скамейках раздались фырканье и хихиканье, но взгляд мадам Рой тут же всё остановил.

– От тебя, Ади, я этого не ожидала, – сказала она, качая головой.

Впрочем, больше она ничего не могла сказать, верно? Он просто следовал закону, который никто не соблюдал, кроме как в разговорах с учителями. К тому же следовал ему лучше, чем она сама. За это она не могла его наказать, хотя он достаточно понимал, чтобы не быть в этом уверенным. Существовала сотня оправданий, которые она могла бы найти, если бы захотела, и много разных видов наказаний. Нет никого изобретательнее учителя, жаждущего мести.

– Почему на тебе полубрюки, Ади? – спросила мадам Рой и закусила губу. Она нашла его ахиллесову пяту. Хихиканье вновь наполнило класс, доползло до задних рядов и переросло в откровенный смех. На этот раз мадам Рой не стала его прекращать. Она стояла и улыбалась Ади, ожидая его ответа.

Дверь в класс открылась, вошла мадам Джордж, учительница английского языка, и Ади наконец перевел дыхание. Он нравился мадам Джордж; она ответит за него, он не сомневался.

– Простите, я опоздала, – сказала мадам Джордж, остановилась и взглянула на Ади, неловко стоявшего за столом. Она подошла к учительскому столу и положила сумку. – Дальше я сама, спасибо, мадам Рой.

Мадам Рой кивнула, натянуто улыбнулась Ади и раздраженно вышла.

– Садитесь. – Мадам Джордж повернулась, чтобы протереть доску, и Ади сел. Она больше не смотрела на него, и он всей душой был ей благодарен.

* * *

Утро медленно испарялось в июльском зное и висело, тяжелое и влажное, над их сонными головами. Остаток дня прошел спокойно, Ади пообедал за своим столом, а перерыв провел, разглаживая ногтем алюминиевую фольгу. Неприятность случилась на физкультуре, последнем и самом длинном уроке. Он не мог сегодня выйти в поле, ни в коем случае, но и оставаться в классе тоже не мог, потому что какой-нибудь учитель непременно появился бы и поднял шум. Было лишь одно место, о котором Ади мог думать, и обычно он старался его избегать, боясь, что его осмеют как китааби кида. Но сегодня стать книжным червем было наименее ужасным вариантом из тех, какие у него были.

Он быстро шел по коридорам, целеустремленно мчась мимо учительских, пока не добрался до открытого прохода на четвертом этаже, соединявшего главное здание школы с библиотекой. Там сидела компания старшеклассников, игравших в дурацкую игру, где надо делать вид, что мраморные плиты на полу – лава, а линии между ними – мосты. Парень пытался перепрыгнуть через веревку, а девчонка – поймать его, и Ади не мог представить, зачем играть в такую детскую игру, да еще с девчонками. Когда парень споткнулся и чуть на нее не упал, а она расхохоталась так, будто с ней в жизни ничего смешнее не случалось, он глубоко вздохнул и побрел прочь. Он зря волновался – никто из них не обратил на него никакого внимания. «Интересно, – подумал он, – не появилась ли у него новая сверхспособность: ходить повсюду незамеченным, невидимым, как призрак, бесшумным, как шпион?»

В библиотеке было сумрачно и пустынно, пахло пожелтевшими книгами. Библиотекарь торчала за столом у двери, как статуя-хранитель, мрачный Ганеша, отгоняющий своенравных духов. Она посмотрела на него поверх квадратных очков и вновь склонила голову над журналом. Он почтительно поклонился ей, но она и глазом не моргнула, разве что задумалась на миг, какие неприятности принесет ей этот похожий на мышь мальчуган в слишком широких шортах. Не говоря ни слова, она вновь уставилась на голого по пояс Шахрукх Кхана[7], и Ади как мог бесшумно прокрался мимо нее.

Вдоль стены тянулись сине-серые окна, создавая ощущение прохлады и покоя, защищая от палящего дня. Обводя глазами полки раздела «Природа», он решил, что с этого дня будет проводить здесь все уроки физкультуры.

– Что ты нашел? – прошептал голос над его плечом, и Ади чуть не вскрикнул. Повернувшись, увидел странную девочку.

– Ничего.

– Ничего? – Она посмотрела на книгу, которую он держал в руке.

– Просто книгу о… – он показал ей обложку, – птицах.

– О, ты любишь птиц?

– Э-э-э, нет. Я их ненавижу.

Она встряхнула блестящими черными кудрями и рассмеялась. Это был заразительный смех, свободный и дерзкий – мальчишеский.

– Тихо, – скучающим тоном велела библиотекарь.

– Тогда зачем ты про них читаешь? – прошептала девочка.

– Так просто.

Она моргнула круглыми птичьими глазами и кивнула, как будто поняла.

– А я вот что. – Она протянула ему тонкую книгу в красном переплете. Это был сборник стихов.

– Как по-девчачьи, – пробормотал Ади себе под нос, но полистал книгу, просто чтобы проявить дружелюбие. Стихи были написаны английскими буквами, но слов он, как ни старался, не мог понять. – Хм… а что это за язык?

– Урду. – Она посмотрела на него искоса, как на дурака. – Но ты не волнуйся, там сзади перевод.

Пока она порхала над птицами, сосредоточенно разглядывая красочные рисунки майн и павлинов, он понял, что начинает раздражаться. Большинство детей в школе могли говорить на других языках, кроме хинди и английского. Он знал, что Ма может говорить на панджаби и даже немного на урду. Почему его никогда ничему этому не учили? Его отец – вот ответ на большинство «почему». «Хинди – наш национальный язык», – настаивал он. Он подчеркивал, что китайцы, французы, итальянцы гордятся тем, что говорят на своих национальных языках. Проблема Индии заключалась во всей этой чепухе о «единстве в разнообразии», давшем ее жителям двадцать два официальных языка и ни одного национального, и в «колониальном мышлении», из-за которого многие предпочитали всем им английский. По словам отца, только приняв в качестве общего языка хинди, Индия могла стать великой сверхдержавой.

– Мне кажется, она немножко детская. – Девочка улыбнулась и вернула ему иллюстрированную книгу о птицах.

«Сама ты немножко детская».

– И каких птиц ты ненавидишь больше всех?

– Стервятников.

– Стервятников? – Она зачарованно прищурила большие карие глаза. – Почему?

– Потому что… – начал он и осекся. Что он мог ответить? Что видел стервятника и это его испугало? Он уже и так показал себя неудачником, который прячется в библиотеке. Не хватало только еще дать ей понять, что у него винтик в голове разболтался.

– Ой, библиотека сейчас закроется. – Она посмотрела на часы с розовыми цветами на ремешке, даже не цифровые. – Я возвращаюсь в класс.

Он сверился с «Касио». Библиотека закрывалась за полчаса до последнего звонка, но оставалось еще четыре минуты и четырнадцать секунд. Ади пытался придумать, как бы избавиться от девочки, чтобы выйти отсюда одному, но прежде, чем он успел что-то сказать, она исчезла. Подойдя к библиотекарю, чтобы та выдала ему книгу о птицах, он понял, что все еще держит в руках ее тоненькую красную книгу. На ней стоял штамп с ее именем – Нур Фаруки, взяла книгу на три недели. Вот как ее звали. Не Куки, как ее называли все. Он стоял, глядя на книгу, почему-то не в силах оставить ее тут, и в конце концов решил забрать и ее.

Выйдя в открытый коридор, Ади выглянул из-за стены высотой ему по грудь и огляделся. Обвел глазами крыши школьных зданий, высившиеся над дорогой эвкалипты, бледно-желтые многоквартирные дома за ними. Стервятника не было, и, вспоминая об этом, он почувствовал себя довольно глупо. Глядя вниз на окна класса, он увидел, что сидящие сзади бросают в девчонок бумажные шарики, и не мог заставить себя вернуться.

Он скучал по Монти и Джею-Пи. Они бы защитили его от насмешек. Они наверняка тоже забыли бы купить себе брюки, и он был бы не одинок. По соседским друзьям Санни и Банни, близнецам Сардаар, он скучал тоже. Их так все и звали – Санни-Банни, и они любили сбивать всех с толку, постоянно меняясь футболками и платками в горошек, покрывавшими головы. По крайней мере, останься у него хотя бы они, ему было бы, кому рассказать о своем худшем школьном дне. Они бы рассмеялись, как всегда, запрокинув головы под одним и тем же углом, их визги синхронизировались бы, и он рассмеялся бы так же, как и они, будто все это не имело значения.

Все они ушли. Санни-Банни переехали в Южный Дели после того, как их отца повысили. Еще хуже то, что Ади поссорился с ними как раз перед их отъездом – из-за дурацкого матча по крикету. А теперь у него осталось ноль друзей и негде было спрятаться. Он снова посмотрел в выжженное небо, и ответ пришел к нему сам собой.

Двустворчатые двери в часовню были высокими и тяжелыми, как будто для того, чтобы не пускать слабых и трусливых. Он толкнул их плечом. Часовня оказалась совсем не похожей на церкви в книгах и фильмах: ни высоких потолков, ни цветных стеклянных окон, ни резных колонн. Она была размером примерно с две классные комнаты вместе взятые, и в ней пахло затхлым ладаном. Окна были закрыты красными занавесками, но дневной свет был для них слишком ярок, и они становились светящимися розовыми порталами, похожими на веки, закрытые от солнца.

Внутри стояла гробовая тишина – приглушенная тишина, такая, которая заставляла осознать, сколько шума вы производите, просто живя на этом свете. Ади на цыпочках подошел к одной из длинных скамеек впереди и сел, скрестив руки на груди. Здесь было прохладно, обдувало, словно зимним ветерком… здесь был кондиционер! Как он мог этого не знать? Это единственное место в школе, кроме компьютерных классов, где был кондиционер. Все важное нужно держать в прохладе – и компьютеры, и богов. Может быть, вот почему Иисус выглядел таким спокойным, хотя был пригвожден к кресту и истекал кровью из дыр по всему телу. Там были Мать Мария (разве она носила сари?), державшая на руках Младенца Иисуса, и Святой Франциск, единственный святой, которого Ади мог узнать, потому что лицо Святого Франциска было напечатано на кармане его рубашки. У этой статуи было ничего не выражавшее, но настороженное лицо, как на удостоверении личности. Он походил на человека, слушающего молитву. Иисус был слишком возвышен, слишком довольно улыбался, чтобы беспокоиться о мелких проблемах. Кроме того, все христиане всегда молились Иисусу, и почти никто никогда не молился Святому Франциску, так что шансы на то, что он сможет помочь, были выше.

Ади сложил руки и начал:

– Дорогой святой Франциск, – но тут же остановился.

Что он мог сказать? Он знал все гимны и песни, которым ему каждое утро приходилось подпевать, но никогда всерьез не просил о чем-то никого из святых (кроме Санта-Клауса, если это считается). Можно ли было попросить что-то вроде консоли «Сега» или полной коллекции «Приключений Тинтина»[8]? Или уместнее было просить абстрактных благ – чтобы отец был не так зол, а Ма не так печальна? Может быть, на миг подумал он, поступить проще и попросить, чтобы Ма поскорее вернулась? Но правда ли он всерьез намерен обращаться к святому с такой детской просьбой? Нет, решил Ади. Все, о чем он станет просить, – сделать его выше, сильнее, громче, как Микки, чтобы ему не пришлось ни от кого прятаться.

– Дорогой святой Франциск, – начал он снова, и пронзительный звон последнего звонка вырвал школу из дремоты. Ему нужно было бежать обратно в класс, вспомнил он, за сумкой.

У двери он остановился и обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на статую. Каменный святой равнодушно смотрел на него.

* * *

На двух входных дверях было три замка: висячий замок Харрисона с девятью рычагами, который открывался золотым ключом, замок с железной решеткой, который открывался длинным серебряным, поворачиваемым трижды, и, наконец, просто щелка в деревянной двери. Что они так отчаянно охраняли? Диван c продавленными подушками? Холодильник «Кельвинатор», который нужно было размораживать каждые две недели? Эти странные золотые часы со стеклянным куполом? Что в их доме стоило украсть?

Ади запер за собой дверь, бросил сумку на пол и рухнул на диван. Скинув туфли на ковер в гостиной, потянулся за пультом от телевизора.

– Бабу[9]? – раздался низкий хриплый голос, словно кто-то откашлялся, и Ади закрыл глаза. Он совсем забыл об Амме. – Бабу? Бабу? Бабу? – Амма блеяла, блеяла, пока не встала и не прошла через гостиную, мимо столовой и кухни к своей двери (его двери). Она вставила зубы и надела толстые очки, в которых ее глаза казались похожими на золотых рыбок; белое сари покрывало ее голову, как капюшон, и ему вспомнился Скелетор, величайший враг Икс-Мена, но он не смог заставить себя улыбнуться. – Кхаек, – сказала она, поедая воздух костлявыми пальцами.

Он принес из холодильника какие-то остатки и разогрел, глядя, как поднос медленно вращается внутри микроволновки. Отец подарил Ма микроволновку на годовщину, и хотя Ма была рада, Ади казалось несправедливым, что он просто передарил подарок младшего коллеги, который хотел повышения.

Когда духовка запищала, он переложил еду на специальную стальную тарелку Аммы и отнес в ее кровать (в свою кровать!) вместе со стаканом холодной воды. Решив, что на какое-то время еда сможет ее занять, он отправился в туалет почитать газету. Но не прошло и трех минут, как тарелка со звоном упала на пол и Амма снова начала звать. Ее голос был громким и хриплым, и Ади открыл дверь туалета. Зажмурив глаза, он пробормотал короткую молитву Шиве, Повелителю Смерти, прежде чем быстро зажать уши и взять свои слова обратно.

Когда он вышел, голос Аммы изменился, стал мягче. Теперь она говорила не с ним, а с каким-то Кусесаром. Он не знал никого по имени Кусесар, а телефона в спальне не было, и на миг Ади испугался. Он не мог разобрать многое из того, что она говорила: на своем деревенском языке, похожем на хинди, но не совсем, и вместо «я» повторяла «мы», как иногда отец по телефону.

Пытаясь вспомнить, запирал ли он входную дверь, Ади заглянул в комнату. Она разговаривала с плакатом Пита Сампраса[10] на его шкафу. Он хотел убрать ее тарелку, но она вылила туда воду из стакана и вымыла в ней руки, так что получилась желтая лужа с плавающими кашеобразными кусочками, похожая на рвоту.

– Бабу? – Она заметила его. – Расгулла[11]?

Ма запретила Амме есть расгулла, что только укрепило ее решимость просить это лакомство каждый божий день. Ма сказала, что оно ей не подходит, потому что у нее «проблемы со здоровьем» и ей нужно быть осторожной. Но Ади его тоже не давали, потому что он должен был беречь зубы, он тоже должен был быть осторожным. Тогда почему расгулла всегда лежали в холодильнике? Кому они подходили, эти губчатые, наполненные сиропом сырные шарики?

– Нахи хай, – он покачал головой. – Расгулла нет.

Амма уставилась на него, ее глаза были пустыми, как у младенца.

– Бабу? Бабу? Бабу? – вновь начала она, но он закрыл дверь и ушел. Ее голос следовал за ним, как нищий в храме, дергавший за одежду, но он не собирался спорить с тем, кто не понимает слова «нет». «Лучший способ общения с младенцами, – считал он, – не обращать на них внимания, и в конце концов они заткнутся, или уснут, или еще что-нибудь придумают».

* * *

Проведя целый день в полном одиночестве, он не мог придумать, чем бы заняться. Все, что раньше казалось таким заманчивым в мечтах на уроках математики, – игра с «Солдатами Джо», гонки машинок «Hot Wheels» в гостиной, попытки побить рекорд в «Супертанках» – все это казалось ребячеством, чем-то, что стоило оставить в прошлом лете.

Сидя на диване, на том месте, где обычно сидел отец, Ади откинулся на подушки и переключал каналы в надежде найти что-нибудь кроме «Счастливых дней». Он проверил «Касио» – только 14:42. Время после обеда было самым паршивым. По всем каналам крутили только дрянные шоу и рекламу телемагазинов, в лучшем случае пошлые болливудские комедии или странные вестерны, где старики в больших шляпах стояли и щурились друг на друга, жуя и сплевывая, как скучающие рикши. Немного получше становилось в четыре часа, когда показывали «Большой ремонт». Хотя Ади казалась несколько странноватой их одержимость инструментами, ему нравилось наблюдать за тремя длинноволосыми парнями в джинсовых куртках и кроссовках «Найк». Они напоминали ему, как они с Санни подшучивали над Банни, называя его малышом, хотя Банни был всего на восемь минут моложе брата.

Смех прервал грохот из комнаты Аммы, за которым раздался протяжный стон. Подбежав, Ади увидел, что Амма, похожая на груду скомканной одежды, лежит на полу рядом с инвалидной коляской. Стараясь не вдыхать исходивший от нее запах, напоминавший смесь тигрового бальзама с гнилыми бананами, он схватил ее за руки, одновременно грубые и мягкие, как папье-маше, и тут же ослабил хватку, опасаясь случайно разорвать их на части. Встав позади Аммы, он попытался поднять ее, но она запротестовала.

– Джаа-ил, бабу, ту джаа-ил, – повторяла она, и он не сразу понял, что она велит ему уйти.

Он увидел, что ее сари застряло в колесе кресла и задралось, обнажив большую часть ее левой ноги и даже ягодиц. Сперва он этого не заметил, потому что ее нога больше походила на смятый коричневый бумажный пакет, сморщенный и бесформенный. Он потянулся, чтобы освободить конец ее сари, и оно упало ей на ногу. Только тогда он понял, что Амма плачет.

Он оставил ее в покое и закрыл дверь, сделав достаточно широкую щель, чтобы заглядывать внутрь. Она повернулась и очень медленно поднялась на инвалидное кресло. Когда она докатилась до туалета, он готов был ей аплодировать. Когда же вышла из туалета и осторожно перебралась обратно на кровать, он вновь вернулся на диван.

Думая о том, сколько Амме лет, Ади не мог поверить, какой хрупкой она казалась, словно могла сломаться пополам от малейшего удара. Он всегда ассоциировал возраст с силой, выносливостью, старым деревом пипул, которое возвышалось над двухэтажным соседним храмом, гигантской двухсотлетней черепахой, о которой он читал в газете. Ему казалось неправильным, что люди, в отличие от деревьев и черепах, с возрастом становятся меньше и слабее, пока не превращаются обратно в хилых маленьких детей, беспричинно плачущих и с трудом способных держаться на ногах.

Он понял, что в гостиной стало темно, и улыбнулся. Открыл стеклянную дверь, вышел на балкон. Небо наконец стало серым, затянулось облаками, раздутыми в медленном, завораживающем танце. На их фоне сверкали и переливались разноцветные бриллианты. Наступил сезон дождей, а вместе с ним и сезон запуска воздушных змеев. Скоро небо заполонят маленькие бумажные птички, рвущиеся на свободу.

В дни, предшествовавшие Дню независимости, по причине, которую никто до конца не понимал, да и не пытался понять, все мальчишки откладывали крикетные биты, покидали парки и автостоянки, отправлялись на крыши, устремляли взгляды в размякшее от дождя небо. Все копили деньги, чтобы купить лучших воздушных змеев – хороши были и пластиковые, тонкие, прочные и блестящие, но ничто не могло сравниться с настоящим бумажным змеем, вроде тех, что делались в Старом Дели, с тонкой, как волос, нитью манджа, покрытой крошкой стекла, достаточно легкой, чтобы поднять змея в облака, достаточно острой, чтобы разрезать складку под фалангой указательного пальца. Пластырь на этом пальце, желательно с проступившим пятнышком крови, был высшим знаком чести. Самому Ади так и не удалось заработать такой знак. Он не мог даже соврать – все знали, что ему с трудом удается оторвать змея от земли. Как бы сильно он ни дергал за нить, своевольный зверь поднимался только на несколько секунд, а затем поворачивался с преднамеренной яростью, чтобы снова рухнуть на бетон.

Ади увидел его на крыше многоквартирного дома через дорогу, и несколько секунд ушло, чтобы зафиксировать факт его появления, чтобы постараться принять его. Это был тот же самый стервятник, точно так же на него смотревший. Тогда, в темноте, он показался Ади жутким, но при дневном свете выглядел куда менее устрашающим.

Ади внимательно оглядел птицу смерти: лысую розовую голову, наклоненную вбок, длинную изогнутую шею в пышном воротнике белых перьев, сложенные крылья, придававшие стервятнику солидность соседских дядюшек на вечерней прогулке, сцепивших руки за спиной и поводивших плечами, и большое, пушистое тело с маленьким брюшком, которое, казалось, мягко вздымалось, как при долгом, глубоком вдохе, предшествующем речи. Теперь птица казалась не только не страшной, но и смешной.

– Чутия[12], – пробормотал Ади себе под нос, и стервятник, казалось, вздрогнул, его крючковатый серебряный клюв поднялся, словно он был потрясен. – Кия[13]? – спросил он, на этот раз громче. – Чего тебе надо? На что ты смотришь?

Стервятник отвернулся, и Ади огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы в него запустить. Интересно, осталась ли у него та старая катапульта, из которой они с Санни-Банни по очереди стреляли камешками в пустые банки из-под «Фанты». Нет, вспомнил он: мама забрала ее, сказав, что катапульта слишком опасна для таких маленьких детей, как они.

Он посмотрел на птицу и обнаружил, что она снова глядит на него. Обернувшись, Ади почувствовал, как его тело напряглось, а ладони сжались в кулаки. Словно вся злость, копившаяся в течение дня, – ярость, медленно кипевшая с тех пор, как Ма ушла, – теперь начала подниматься, и он задрожал, как крышка горшка с готовым рисом.

– Что такое? – закричал он. – Кошка язык откусила? Говори, бехенчод!

– Эй! Следите за языком, мистер Шарма. Я не приму такое хулиганское поведение. – Стервятник покачал головой.

Что сейчас произошло?

– Кия… кия бола ту?[14]

– Нет, и этот ужасный ту-ту язык я тоже слушать не желаю.

Это было невозможно. Птица сидела слишком далеко, через улицу, и ее голос не мог быть таким громким и ясным, как будто говорил ему в самое ухо.

Кроме того, это была птица.

– Итак, – продолжал стервятник, – если у вас есть ко мне вопрос, во-первых, возьмите назад свои скверные слова. Во-вторых, говорите на правильном английском и не забывайте о манерах. Тогда и только тогда я выполню вашу просьбу. В противном случае я не скажу ни слова.

– Блин-черт-дерьмо-жопа!

Ади, спотыкаясь, вернулся в гостиную и захлопнул дверь. Лег на диван лицом вниз, крепко зажмурил глаза, но чувствовал, что стервятник выглядывает из-за тонких занавесок, ощущал шеей его обжигающий взгляд. И сделал то, чего не делал уже очень давно. Он откинул простыни по бокам дивана, опустился на пол и бочком заполз в свою пещеру.

– Ди? – позвал он, его язык едва двигался, чтобы образовать мягкое «д», нерешительное «и» – не более чем хриплый стон, вырвавшийся из груди. Ответа не последовало. – Ди? Ты тут?

Была ли она когда-нибудь там, даже много лет назад? Слышал ли он когда-нибудь ее теплый шепот, ее тайный смех или все это было фантазией маленького мальчика? Он был уже слишком взрослым, чтобы всерьез задаваться такими вопросами. Но сейчас, в этом пустом доме, под горячим взглядом птицы, он понял – у него не осталось никого, кроме нее.

– Прости, – сказал он. – Я давно собирался с тобой поговорить, но…

Что он мог сказать? Что перерос своего первого друга, помогавшего пережить самые шумные, самые одинокие ночи детства? Или что он позвал ее только сейчас, потому что почувствовал, как старая тьма снова поднимается над потрескавшимся, покрытым крапинками полом их дома, и ему снова не к кому обратиться?

Он рассказал Ди о своем лете, о прощальной ссоре с Санни-Банни и об Амме, о том, что она мочится в кровать – в его кровать! – так что теперь матрас покрыт резиновой простыней, и что в комнате всегда пахнет смертью и антисептиком. Он рассказал ей, что, с другой стороны, родители больше не ссорятся. Это была ложь, но он думал, что Ди будет лучше, если ей покажется, что все может измениться.

И только одного сказать ей он не смог. Он не знал, как это сделать. Он понимал, что должен быть храбрым и сильным; клялся ей в этом так много раз теми давними ночами. Как он мог позволить ей увидеть его таким? Маленьким мальчиком, который прячется в воображаемой крепости, испугавшись большой глупой птицы?

Он покачал головой и сделал то, чему научился, когда стал слишком взрослым, чтобы разговаривать с вымышленными друзьями. Он закрыл глаза, замедлил дыхание и притворился спящим. Он позволил пульсирующей тьме медленно заглушить голоса в голове.

3. Да что осталось терять-то?

Пустые послеобеденные часы смывались муссонными ливнями и, несмотря на воскресное землетрясение, толчки которого он все еще ощущал костями, неделя шла – не так быстро, далеко не так гладко, как прежде, но шла тем не менее.

Спустя всего несколько дней после того, как Ма ушла, об этом, казалось, знал весь мир. Знали полицейский и его приятель в штатском, зачем-то постоянно торчавший в будке (может, это был шпион?), знал сардаар-джи с первого этажа, который все время мучительно потягивался, знали тетушки в развевающихся ночнушках и их маленькие дети с бутылками на шеях, знал человек, который мыл машины, умудряясь при этом не выпускать сигарету изо рта, знала семья из четырех человек, которые разбили лагерь позади парка и работали как единое целое, с утра до ночи гладя одежду. Одежду всех в колонии – все замирали на полуслове, на полупотягивании, на середине движения большого черного утюга, раскаленного на углях, и таращились на него. Взгляды, которые они на него бросали, были полны любопытства и замешательства, но больше всего в них было обжигающей жалости. Да вы только взгляните на этого бечара бача, бедного мальчика, которого бросила мать, такой грустный, ц-ц-ц, как он будет жить, как он вообще до сих пор жив?

К концу недели Ади выработал привычку никому не смотреть в глаза. Первым условием стала скорость. В шесть утра «Касио» взрывался под подушкой двухцветной бомбой, и в постели нельзя было задерживаться ни на секунду, поэтому он тут же вскакивал и начинал одеваться. Спустя двадцать пять минут, аккурат перед тем, как у отца заканчивалась пуджа, он уже был готов – рюкзак на плечах, сэндвич с хлебом и маслом завернут в фольгу.

– Пока, – говорил он у двери чуть слышно, чтобы отец с трудом мог разобрать, и захлопывал ее за собой.

Снаружи ему приходилось полностью переключаться на скоростной режим. Вместо того чтобы брести, как раньше, к автобусной остановке, он проскальзывал в узкий переулок между многоквартирными домами, уворачиваясь от размокших окурков, пустых бутылок из-под лимонада и замшелых луж от кап-кап-капов кондиционеров, и ждал, пока не видел, как появляется автобус в начале улицы. Срезав переулок, появлялся, как ниндзя, как раз в тот момент, когда автобус подъезжал к остановке, и запрыгивал внутрь, прежде чем кто-нибудь успевал его заметить. Миссия выполнена.

Конечно, все это помогало избегать и стервятника. Ади уже несколько раз видел, как чертова птица прячется на дереве или крыше соседнего дома, но решил не обращать на это внимания. Он был уверен, что речь стервятника ему почудилась – может, он слишком устал, или проголодался, или еще что-нибудь. Очевидно, он понимал, что стервятники не могут говорить, так что слова, по всей видимости, просто прозвучали в его голове. Желания проверять эту теорию не было. Проблем и так достаточно, не хватало еще спятить. Нужно было тащиться сквозь бесконечные дни, и Ади начинал учиться: не обращать внимания, не задумываться, не видеть, не пытаться размышлять обо всем сразу.

* * *

В школе он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо. Он привык сидеть впереди и вскоре понял, что это неплохое место. Микки, новый сосед, не говорил ни слова, зато после того, как Ади спас его от очередного визита к директору, стал по утрам едва заметно кивать ему. Учителей по большей части интересовало то, чем занимаются на задних рядах, и тех, кто впереди, почти не заставляли отвечать на вопросы или читать вслух отрывки. В каком-то смысле Ади даже радовало, что не с кем было поговорить. Что вообще можно было сказать? Расписание накладывало свой порядок на день, и можно было отключить часть разума – надоедливую, детскую часть, которая, когда ей нечем было заняться, начинала задавать вопросы без ответов.

Большую часть времени это прокатывало, даже на переменах, хотя на него странно смотрели оттого, что он сидел за партой и читал учебник по истории. Единственное, что его беспокоило, так это Нур, которая то и дело оборачивалась и бросала на него любопытные взгляды, словно желая что-то сказать. Наконец, в пятницу, во время перерыва между занятиями, он понял, что это может быть.

– Хм, послушай. – Ади откашлялся, и она повернула голову, словно ждала его голоса. Под ее сияющими локонами он мельком увидел серьгу – крошечный диско-шар, переливающийся тысячей цветов, – но она исчезла в одно мгновение, как падающая звезда в ночи. – Твоя книга у меня. Это, хм…

– Я знаю, – сказала она, хмурясь или улыбаясь, он не разобрал.

– Я имею в виду… – Он почесал ухо. – Сейчас у меня ее нет, принесу завтра.

– Хорошо. – Она продолжала смотреть на него, будто ждала чего-то большего. Она и впрямь странная, подумал он, чувствуя, как его обжигает ее лазерный взгляд. Это произвело на него своеобразное впечатление – захотелось отвести глаза, спрятаться под письменным столом, раствориться в каплях дождя, барабанивших по окнам. И в то же время ее сияющие карие глаза вызывали у него желание сказать ей, что он перечитал каждое стихотворение трижды, что каждый раз он чувствовал, что читает их в первый раз, открывая новые смыслы, которые до этого упустил. Но голос словно застрял где-то в животе, и Ади мог лишь копаться в рюкзаке, как соседская собака в клумбе.

– Да мне не к спеху, – ответила Нур и отвернулась, когда вошел учитель математики и все встали. Впервые он почувствовал к сэру Принцу с вечно кислым выражением лица что-то вроде благодарности за то, что избавил его от неловкого разговора. И в то же время ему хотелось, чтобы разговор никогда не заканчивался.

* * *

Да, в школе стало полегче, но путь домой становился все утомительнее. Пока автобус мчался через Дели, сворачивая в пробки на кольцевой дороге, гудя сквозь хаос строительства эстакады, грохоча по новому мосту через Ямуну на далекий восток, Ади глубже вдавливал тело в сиденье, задаваясь вопросом, по-прежнему ли, когда он вернется домой, входная дверь будет заперта. Это длилось уже неделю.

Он остановился у двери и прислушался. Из кухни не доносилось ни звука, никто не спорил с Аммой, никто не разговаривал по телефону – только тишина, звеневшая в ушах. Он хотел было подняться на террасу, но было слишком жарко. После утреннего ливня солнце вернулось и с новой яростью нагоняло потерянные часы.

Он шагнул внутрь и осторожно запер за собой дверь. Всего за несколько дней без Ма дом начал разваливаться. Повсюду валялись тряпки и скомканные газеты, потерянные носки и перевернутая обувь, раскрытые упаковки от печенья и пробки от кетчупа, чашки с пятнами от чая и покрытые коркой ложки. В чем-то Ади был виноват сам, но большая часть мусора появлялась из-за отца. Оба они привыкли ходить по дому, как младенцы в ходунках, оставляя за собой след из грязи. Они не задумывались о том, что кто-то всегда был рядом, чтобы за ними убрать.

Решение отца в первый же день состояло в том, чтобы найти Ма замену. Он предложил удвоить жалованье тете Рине, если она будет проводить у нас весь день, заботиться об Амме и содержать дом в чистоте. Но это слишком тяжело, чтобы справиться в одиночку. Аммы было много для кого угодно, даже для Ма. И мешала еще одна проблема: тетя Рина принадлежала к слишком низкой касте, то есть была слишком «нечиста», чтобы подавать еду Амме, так что у Ади не было выбора, кроме как кормить ее самому.

– Бабу? – позвала она.

Он бесшумно вошел и неподвижно, как мертвый, лежал на диване едва дыша, но она все же могла понять, что он дома. Разве старики не должны быть глухими? Слух Аммы был еще острее, чем у самого Ади, и он понимал, что прятаться бесполезно. Как только она заплачет, то начнет битву, в которой он просто не сможет победить. Он пошел на кухню, положил еду в ее тарелку, принес в комнату.

– Бабу? Тохар Май? Каб аавела?

Она повторила это еще дважды, прежде чем он понял. Она хотела знать, когда Ма вернется. Ади захотелось швырнуть тарелку ей в лицо. Это ведь она была во всем виновата, разве нет? Если бы она не появилась спустя столько лет и не заняла его комнату, их дом, всю их жизнь, ничего бы не случилось. Почему она не вернулась в свою деревню? Почему не умерла? Он закрыл глаза и вновь открыл, и гнев прошел.

Может быть, это была ее вина, но не совсем. Демоны, которых она разбудила, всегда были здесь, шевелились под простынями, вытягивали пальцы ног. Теперь она была в том же положении, что и он – в доме, в котором ей быть не хотелось, – и понимала даже меньше него.

– Куш дин баад, – медленно произнес он, ставя тарелку на кровать. «Через несколько дней», – это все, что сказал ему отец в воскресенье, когда Ади перестал рыдать.

Амма посмотрела на него снизу вверх, ее глаза были пусты, как будто она ему не верила. Он не мог ее винить – он и сам не верил.

* * *

Отец вернулся домой поздно, когда тетя Рина уже все приготовила и ушла, когда Амма уже поела и легла спать. Ади услышал шаркающие шаги, прежде чем отец нажал кнопку звонка в своей обычной манере, как будто злился на дверь, что она не открылась сама по себе. Ади выключил телевизор и подбежал к двери. В гостиной он накрыл чайный столик, поставил две тарелки и разложил еду, стал ждать, изо всех сил стараясь не обращать внимания на бурчащий желудок.

Запах проник в дом раньше, чем вошел отец – резкая, затхлая, кислая вонь, так что Ади пришлось задержать дыхание. Это был запах тех ночей много лет назад, когда проклятия отца наталкивались на молчание мамы, ссоры часто заканчивались грохотом, пощечиной, приглушенным рыданием. Битва длилась годами, и в конце концов тишина, медленно просачиваясь в стены их дома, осталась. С одного взгляда на отца – галстук развязан, мятая рубашка выправлена из штанов, ни дать ни взять школьник после потасовки – он понял, что делать. Ади вновь упал на диван и открыл маленькую красную книжку, стараясь скрыть обложку. Подзаголовок на языке урду мог стать для отца красной тряпкой. Хотя ей могло стать все что угодно, от растрепанных волос до неуважения, которое чудилось ему в самом невинном взгляде. Это как в «Парке Юрского периода», подумал Ади – когда тираннозавр смотрит прямо на тебя, надо оставаться неподвижным, не дышать, не моргать, просто ждать, пока он не двинется дальше. Малейший признак жизни, и ты мертв.

Как только Ади понял, что отец не выйдет из спальни, он убрал еду со стола – самому есть уже не хотелось. Какое-то время лежал в постели, пока храп отца не достиг полной громкости, посылая вибрации по полу, вверх по кровати и в его копчик. Потом поднялся и с тапочками в руке побрел отпирать входную дверь.

На террасе было тихо, если не считать гула кулеров и кондиционеров, установленных на окнах внизу, и легкого ветерка, несущего сладкий, пьянящий запах мокрой земли.

Вот что он раньше любил больше всего на свете: дожди. Особенно муссонные. Они были самым захватывающим явлением природы, лучше даже, чем желтые зимние туманы. Когда они приходили, небо рассекали плотные пули и били по макушке с удивительной силой, словно камешки, брошенные шаловливыми богами, и ощущалась тяжесть долгого подъема к пику лета. Даже когда небо опускалось полосами, стенами воды, которые превращали дороги в реки и автомобили в острова, которые отключали электричество, он любил дожди и спокойствие, которое они приносили, на какое-то время, на несколько часов замедляя мир до полной остановки, заглушая весь шум, который никогда не прекращался. Теперь он впервые пожелал, чтобы дождь закончился. Это лишь напоминало о прошлом воскресенье.

Перебравшись на невысокую стену, отделявшую их террасу от террасы соседей, Ади взобрался на уступ над дверью. Перекинув ноги через край, оглядел многоквартирные дома вокруг. Долго искать не пришлось – стервятник был именно там, где он видел его в последний раз, на крыше дома напротив, возле черного бака с водой.

Да что осталось терять-то?

– Ты правда умеешь говорить? – спросил он чуть громче шепота или желания.

Тишина.

– Хорошо, беру свои слова обратно. Ты не чутия. Пойдет?

Птица отвернулась, как маленький ребенок, который скрестил руки на груди и хотел казаться сердитым.

Что он творил? Всерьез пытался поговорить с птицей? Он покачал головой и усмехнулся. Черт его знает, но почему-то ему было стыдно, что он назвал птицу непечатным словом. Он вспомнил, как однажды называл чутией Санни, а Ма услышала. Ему казалось, это просто смешное глупое слово, но Ма в жизни так не злилась. Она даже повторила отцовскую угрозу отправить его в школу-интернат и успокоилась, лишь когда он извинился и поклялся жизнью, что больше не произнесет ни одного гаали. И вот именно сейчас он решил нарушить эту клятву!

– Ладно. – Он вздохнул. – Сэр, примите мои искренние извинения за грубость. Обещаю впредь следить за своими манерами и говорить с величайшим уважением…

– Это еще что такое? Письмо английской королеве?

– Что? – Он вздрогнул, вновь поразившись тому, что услышал голос, звучавший четче и реальнее, чем его собственный.

– Что значит «что»? Вздумали надо мной посмеяться, мистер Шарма? Эти фокусы мне хорошо знакомы. Говорите нормальным языком, только, пожалуйста, без мата.

– Окей.

– Теперь, отвечая на ваш вопрос, позвольте вам сказать…

– Какой вопрос?

– Вопрос, который вы мне задавали, мистер Шарма. Вряд ли у вас настолько слабая память?

– А, ну, типа того.

– Что за «типа того»? Отвечайте «да» или «нет». И не перебивайте, когда говорит старший. Это плохая привычка.

– Старший? – он не смог сдержать усмешки.

– А что не так? Разве я не старше вас?

– Хм… ну не знаю…

– Вы действительно не знаете. Вы ничего не знаете, верно? Я не только старше вас, я старше и всех остальных, кто старше вас. Я стар, как…

– Подождите-ка! Про стервятников я читал, их срок жизни меньше двадцати лет. Так что очень уж старым вы быть не можете. Вы все врете!

– Срок жизни – неоднозначное определение, мистер Шарма. Его можно понимать по-разному. Мы не такие, как вы, мы не взрослеем медленно-медленно, не сидим в школе по двадцать лет. Для нас время устроено иначе. Мы можем прожить семь сроков жизни раньше, чем вы научитесь говорить свое имя.

– Значит, вы волшебные существа? У вас, типа, есть суперспособности?

– Ишь ты. – Птица покачала головой и раздраженно цокнула – Ади задумался, есть ли у стервятников язык. – Для вас все волшебное, верно? Все, в чем вы не разбираетесь. Такие простые у вас у всех умы. Нет, мистер Шарма, я не волшебник.

– А кто вы?

– Я дополнительный совместный секретарь и заместитель генерального директора Департамента исторической корректировки, отвечающий за ожидающие разрешения дела.

Как ни старался, Ади не смог сдержать смех.

– Что это вообще значит?

Стервятник вздохнул, как учитель, уставший отвечать на глупые вопросы.

– Вы, люди, – сплошная головная боль. Вы без остановки творите беспорядок за беспорядком на протяжении всей истории. А потом забываете об этом всем, пускай себе гниет. Само собой, что убирать за вами должны мы, стервятники, да?

– Но… если это человеческий беспорядок, какое вам до него дело?

– Ах, да, в этом-то и проблема. Вы, люди, идете по этому миру так, будто он создан для вас, но не в соответствии с вашими запросами. Как будто все, что здесь происходит, исключительно вам одним доставляет неудобство. Нет. Вы делите этот мир со всеми остальными, и когда оставляете беспорядок, это и наша проблема. Итак, наши великие предки, бактерии, они должны есть пластик и бороться с вашими антибиотиками, чтобы сохранить нам всем жизнь. И посмотрите на это старое дерево гульмохар там внизу – оно должно вырастить цветы больше и ярче, чтобы вы его не срубили и не испортили воздух еще хуже. И подумайте о бедных собаках, потомках великих волков, – им приходится унижаться, чтобы вы были спокойны, потому что все мы страдаем, когда вы теряете рассудок. Видите ли, на этой Земле все заботятся об остальных. Кроме вас, людей. Вы даже о себе не заботитесь. И какой у нас выбор? Мы должны делать это для вас, верно? А поскольку мы, стервятники, уже давно наблюдаем за вами, мы помогаем разобраться с вашей самой большой проблемой: запоминаем ваши прошлые ошибки, чтобы вы их не повторяли. Вот почему при ХАХА был создан Департамент исторической корректировки.

– Хм-м… ХАХА?

– Хронологическая Адаптация Хаотических Актов. Это не повод для смеха, мистер Шарма. Согласно закону, мы обязаны вести надлежащий учет всего происходящего в хронологических архивах. Так мы помогаем вам помнить. Помогаем рассеять туман прошлого, скрывающий от вас настоящее, помогаем разобраться – в одном деле за раз.

– Ну ладно, – пробормотал Ади, как будто понял, и стервятник глубоко вздохнул.

– И моя работа, как ДСС и ЗГД, связана с видеофайлами – очень запутанными записями – такими, как дело вашей семьи. Итак, если сложить сто ответов в один, мистер Шарма, это означает, что я здесь, чтобы решить ваши семейные проблемы.

– Ой. Хорошо.

– Я знаю, о чем вы думаете. Почему такое ответственное лицо выполняет такую ослиную работу, да? Не в обиду нашим друзьям-ослам, хр-хрр, – стервятник издал звук, нечто среднее между карканьем и хихиканьем.

– Э-э, я не…

– Что я могу сказать, мистер Шарма? Таково состояние Департамента в эти дни. Нехватка кадров, сокращение бюджета, климат ухудшается день ото дня… но давайте сосредоточимся на работе, – стервятник дернул головой, словно отбрасывая собственные заботы. – Вернемся к вашему первоначальному вопросу: что мне нужно? Об этом вы хотели меня спросить, да? Позвольте мне ответить: я хочу только того, чего хотите вы.

– И… вы знаете, чего я хочу?

– Да, мистер Шарма. Вы хотите перестать жить в постоянном страхе, как маленький мальчик, верно? Хотите вырасти, стать мужчиной, да?

– Ну… типа того. То есть… да.

– Конечно. В конце концов, это вполне естественно. К вашему возрасту большинство животных уже достигают полной зрелости, а некоторые считаются старыми. Даже вы, люди, прежде взрослели быстрее. Ваш Акбар Великий[15] был всего на год старше вас, когда стал императором Индии. Теперь вас родители ничему не учат. Обращаются с вами как с детьми, даже когда у вас уже есть свои дети.

– Это правда, – пробормотал Ади. – А иногда уходят и даже не говорят нам куда.

– А, вы имеете в виду вашу маму, верно?

– Подождите, так вы знаете, куда она ушла? И знаете, когда вернется?

– Этой информацией я не обладаю, нет. Но если вы хотите выяснить, куда она ушла, вам нужно начать с того, откуда она пришла.

– Хм-м… что?

– Ох, мистер Шарма, – стервятник вздохнул. – Придется нам начать с самого начала.

– О чем вы говорите?

– Вы знаете, когда человек взрослеет?

– Когда перестает разговаривать с птицами?

– Когда у него открываются глаза, мистер Шарма. Когда он начинает видеть. И вы будете рады услышать, что это действительно одна из ваших областей знаний. Без сомнения, вы уже это знаете, поскольку прочитали о стервятниках все, да?

– Да, я знаю, у стервятников отличное зрение, они могут разглядеть дохлую крысу или что-то еще с высоты в несколько миль.

– Верно. И у меня как высокопоставленного чиновника есть дополнительные полномочия. В то время как большинство моих коллег могут видеть только в пространстве, я могу видеть и во времени.

– Еще скажите, что и путешествовать во времени, – он не мог скрыть скепсиса. О таких путешествиях он знал все. «Назад в будущее» входил в пятерку его самых любимых фильмов на все времена.

– В техническом смысле во времени мы не путешествуем. Мы только видим подлинные воспоминания, как их записали наши чиновники, без трещин. Вы можете это воспринимать как воспоминание о чем-то, чего не видели.

– Но ведь это же бессмыслица. Как можно вспомнить то, чего не видел?

– Воспоминаниями можно поделиться, мистер Шарма. То, что забывает один человек, помнит следующий. И то, что вы все забыли, мы помним до сих пор. Только потому, что бережно храним все записи в нашем…

– Подождите, – сказал Ади. – Вы сказали, что мы это увидим? То есть вы можете мне это показать?

– Ну разумеется! Что я, по-вашему, пытаюсь объяснить? Но должен вас предупредить: существуют строгие правила доступа к Историческим архивам. Первый: вы можете видеть файлы, имеющие отношение только к одному человеку, в данном случае к вашей маме, миссис Таманне Шарма. Второе: вы можете получить доступ к каждому файлу только один раз, поэтому, пожалуйста, уделите ему стопроцентное внимание. И третье: вы должны вести себя прилично.

– Что значит прилично? И почему только один раз? Кто установил эти правила?

– Я вас умоляю, мистер Шарма. – Стервятник покачал головой, и Ади легко представил, как он закатывает черные сияющие глаза. – Это ценные исторические записи, память Земли, и мы должны относиться к ним с уважением. Воспоминания очень хрупки, их нужно сохранить для всех. Увидев слишком много раз, вы можете их повредить. И вмешательство в оригиналы может повлиять на копии, которые люди носят с собой, – может изменить то, что они помнят о своем прошлом. – Стервятник умолк, его голова резко дернулась вверх, будто он понял, что совершил ошибку, и Ади задумался, что бы это могло значить. – Как бы то ни было, – проворчал он, – правила устанавливаю не я, я просто им следую. Если им готовы следовать и вы, мы можем приступить к первому файлу.

– Но… Что мне нужно сделать?

– О, это легко. Вам просто нужно закрыть глаза, мистер Шарма, и увидеть.

ДИК/ХА/ТШ/1947(1)

Она на террасе, совсем одна, свет струится с неба. Она стоит спиной к заходящему солнцу, держа в руках стопку одежды, и смотрит в сторону уже потемневшего горизонта. Вдалеке простираются равнины, усеянные мерцающими оранжевыми огнями, простираются так далеко, как не может видеть глаз, и даже обладающий сверхзрением глаз стервятника. Ади наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть лицо женщины, и обнаруживает, что его взгляд приближается, как кинокамера. Ее лицо он сразу узнает – острая челюсть, поджатые губы, добрые лучистые глаза, – хотя и видел лишь на черно-белых фотографиях. Это Нани[16], бабушка, мамина мама. Сейчас она молодая, красивая и цветная, ее зеленая курта, расшитая розовыми цветами, сияет, несмотря на темноту вокруг.

– Тоши! – кричит женщина. – Иди сюда, да поживее, помоги своей дерани.

– Не понимаю, – шепчет Ади, изо всех сил стараясь вспомнить все известные ему слова на панджаби.

– Прошу вас, мистер Шарма, – шепчет в ответ стервятник. – Чуточку внимания, и вы все поймете.

– Но кто такая дерани?

– Жена брата мужа вашей бабушки, ее невестка, как еще говорят. А теперь, пожалуйста, помолчите.

Нани приседает под бельевой веревкой, чтобы пересечь террасу, и смотрит вниз, во двор, где на плетеной кровати, чарпаи, сидит, опираясь на трость, старуха, похожая на мудрую волшебницу или ведьму. Посреди двора стоит и светится, как тандыр возле ресторана, глиняная круглая печь, и невестка Нани ставит в нее пресные лепешки. Две маленькие девочки носятся по двору кругами, гоняясь друг за другом по очереди.

Ади чувствует шок и жар взрыва прежде, чем слышит грохот. Сначала ему кажется, что это взорвался тандыр, но, задержав дыхание на долгое и тягучее мгновение, он видит, что ночь сменилась днем, что двор осветился и все стоят, застыв на месте, в растерянности глядя вверх, в пустое небо.

Потом раздаются звуки – рев, треск, крики. Нани перебегает террасу и смотрит в сторону, зажав рот рукой. На другом конце улицы горит большое здание – какая-то фабрика, во дворе которой сложены деревянные бревна. Сам воздух вокруг него, кажется, пылает ярким ореолом, а оранжевое пламя становится все выше с каждым ударом сердца. Оно выпрыгивает из разбитых окон, щелкая, как пасть голодной собаки.

Прислушавшись, Ади понимает, что это не крики боли. Кричат мужчины, идущие по улице плотной группой и скандирующие: «Па-ки-стан Зин-да-бад[17]». Теперь он их видит, и они напоминают ему болельщиков, которые во время матчей по крикету с Пакистаном так же ходят по улицам и орут «Ин-ди-я, Ин-ди-я». Только эти мужчины несут не корявые плакаты, а горящие факелы, и машут не флагами, а мечами, блестящими красным и желтым в свете костра.

Нани сбегает по винтовой лестнице во двор и берет на руки одну из маленьких девочек. Невестка хватает вторую. Старуха встает с чарпаи, двойные двери дома распахиваются, и во двор выходит, опираясь на костыль, хозяин дома, сардаар-джи. При виде него женщины как будто чувствуют облегчение, но лишь ненадолго.

– Тусси ките си? – спрашивает Нани: «Где ты был?», но мужчина не отвечает. Он хромает на левую ногу, однако высокий и сильный, широкоплечий и мощный, как рестлер. На нем военная форма, но не камуфляжные штаны, а широкие шорты цвета хаки и длинные носки, в которых он выглядит немного нелепо, как взрослый мужчина в детской одежде. Как британский солдат из учебника истории, понимает Ади. Через плечо у сардар-джи висит длинная винтовка, а в руке он держит меч, тускло сияющий в бледной ночи.

Сзади подходит долговязый мужчина с двумя черными канистрами и ставит их посреди двора. Наверное, думает Ади, это его брат, муж дерани.

– Би-джи, – говорит здоровяк старухе, кланяясь, чтобы коснуться ее ног. – Возьмите их. – Он указывает на канистры. – Вы знаете, что делать.

Ади вдруг осознает, что многое понимает на панджаби. Может быть, эти подслушивания телефонных разговоров Ма были не такими уж бесполезными.

Старуха кивает, хлопает мужчину по спине, и он поворачивается к Нани, которая стоит неподвижно. У него густая черная борода, остекленевшие глаза блестят злобой, и Ади вспоминает глаза отца много лет назад, когда он каждый вечер выпивал по бутылке премиального рома «Старый монах».

Нани, так и держащая девочку на руках, качает головой. Она подходит к мужчине и так быстро кричит что-то на панджаби, что Ади, как ни старается, не может разобрать ни слова.

Мужчина улыбается ей леденящей кровь улыбкой, сверкающей, как меч у него в руках, и с размаху бьет Нани по лицу так сильно, что она едва не падает. Нани смотрит на него пылающим от ярости взглядом, девочка у нее на руках принимается хныкать. Дерани бросается вперед, обнимает Нани и утаскивает прочь.

По-прежнему улыбаясь, здоровяк стягивает тюрбан и распускает волосы; густые кудри доходят ему до пояса. Он передает меч своему брату, который закончил стаскивать посреди двора разбитые деревянные ящики, газеты и простыни и теперь стоит, опустив плечи, и смотрит на другую маленькую девочку, спрятавшуюся за спиной дерани.

– Боле со нихаал, сутт-шри-акаал! – кричит здоровяк, высоко подняв винтовку, как будто он генерал, а женщины – его войска, идущие в бой. Ади слышал эти слова – их произносят после окончания вечерней молитвы, – но он не совсем понимает значение. Кажется, они действительно заряжают энергией младшего брата. Он берет меч и следует за здоровяком, тот, прихрамывая, выходит и закрывает за ними двери.

– Чхетти! – Старуха машет рукой в сторону канистр. – Живее!

Дерани хватает одну из канистр и, отвинтив крышку, наклоняет над грудой досок и ткани. Льется прозрачный поток цвета мочи. Нани вновь прикрывает рот рукой – от ужаса или из-за запаха, Ади не знает.

– Сантош? – Старуха подходит к Нани и говорит с ней медленно, как с ребенком. – Мы сикхи. В нас течет кровь Гуру Тех Бахадура Джи. Пусть нам отрубят головы, но нас не заставят склониться перед этими мусульманами.

– Но, Би-джи, – возражает Нани, – мы ведь можем попросить помощи у соседей. Доктор Ахмед нам поможет.

– Посмотри на них. – Старуха указывает на соседний дом. Его двери закрыты, окна заколочены. – Где они? Думаешь, они не видят, что происходит? Они ослепли?

– Но… но доктор Ахмед… – запинаясь, лепечет Нани. – Он… он сказал…

– Они все много чего говорили. – Старуха вытирает глаза. – Сейчас это не имеет значения. Не бойся, дитя мое, Вахе Гуру Джи защитит нас.

Крики снаружи звучат все громче, клубы дыма светятся зловеще-красным. Нани поворачивается к дерани, которая стоит на коленях перед маленькой девочкой и, не отрываясь, смотрит на нее, будто хочет запомнить черты ее лица до мельчайших подробностей. За ее спиной пылает большой костер, пламя с каждой секундой поднимается выше.

– Пойдем, – с тяжелым вздохом говорит старуха. – Время пришло.

Нани крепче обнимает свою малышку, качает головой.

– Нет. Я не стану этого делать.

Ади внимательно всматривается в лицо ребенка. Он пытается понять, Ма это или нет.

– Ты что? Не знаешь, что с тобой сделают мусульмане? А с твоей дочерью? Этого ты хочешь? Пойдем. – Старуха берет Нани за руку. – Все уже решено. Делай, как говорит твой карвала.

– Кто такой карвала? – шепчет Ади.

– Муж вашей Нани, – говорит стервятник.

– Но этот сардар-джи – не мой дедушка!

– Прошу вас, тише, – шипит стервятник, и Ади прикусывает язык.

Еще один взрыв, слабее первого. Земля вновь трясется. Дерани хватает канистру и поднимает ее над головой.

– Нет! – кричит Нани, но женщина уже облила себя жидкостью, ее длинные черные косы стали мокрыми блестящими лентами, и в этом переменчивом свете они кажутся сине-зелено-фиолетовыми. Она передает канистру старухе, и та медленно повторяет ее действия. В обжигающем воздухе раздается выстрел винтовки, на миг наступает тишина.

– Тоши!

Нани слышит голос и чуть не подпрыгивает. Этот хриплый крик, чем-то похожий на шепот, раздается поблизости.

– Тоши!

Нани бежит к металлической двери в глубине двора, запертой на замок и заваленной мешками с мукой.

– Тарик? – зовет она в ответ.

Еще один выстрел из винтовки, еще одна минута молчания. Она поднимает глаза и видит, как на вершине пограничной стены появляется мужчина. Она смотрит на его силуэт, светящийся оранжевым на фоне дымчатого неба. Когда он поворачивается, ее губы вдруг растягиваются в улыбке. Ади не сразу узнает мужчину. Это лицо он тоже видел на фотографиях – сейчас он моложе, но у него те же длинный кривой нос и ямочка на подбородке. Это Нана, дедушка, мамин отец. Он совсем молодой, похож на студента колледжа. У него пышные волнистые волосы, накрахмаленная рубашка сверкает в бледном свете.

– Скорее! – кричит он. – Сначала подними Каммо.

Каммо. Ади знает, что Ма в детстве называли Манно. Значит, эта девочка – не Ма, а кто-то другой. Может быть, у Ма была сестра?

Бабущка подбегает к стене, держа маленькую Каммо на вытянутых руках. Старуха кричит и ковыляет к ним, но дедушка успевает забрать у бабушки Каммо и теперь протягивает ей руки. Она хватается за них и, поставив ногу на чарпаи старухи, перебирается через стену на дымную улицу.

Они садятся на велосипед: дедушка изо всех сил крутит педали, бабушка по-мужски оседлала багажник, свесив ноги по обе стороны, Каммо зажата между ними. Пока велосипед мчится по проселочным дорогам, объезжая толпу и горящие здания, Ади пытается поближе рассмотреть маленькую девочку. В темноте трудно разобрать, но он почти уверен, что это не Ма. Хотя ее глаза кажутся знакомыми, что-то – форма головы, изгиб ушей, аура – совсем не такое, как у Ма. Не в силах сдержаться, Ади шепчет стервятнику:

– Эта Каммо – не моя Ма.

– Верно.

– Тогда кто она? И где Ма?

– Посмотрите на вашу Нани, – говорит стервятник, – и, прошу вас, будьте внимательнее.

Нани оглядывается на дом, пламя уже начинает подниматься. Вид у нее невозможно грустный, но в ее долгом, медленном выдохе Ади чувствует облегчение. Одна ее рука крепко обнимает Каммо, а другая лежит на выпуклом животе, мягко лаская его. Лишь спустя несколько минут до Ади доходит, что это значит. Ему встречались лишь два типа людей, гладящих свои животы: мужчины, любящие курицу в масле и прилюдно рыгать, и беременные женщины.

Ма еще не родилась.

Мотоцикл вырывается из лабиринта домов и выезжает на широкую дорогу, пустынную в этот час, освещенную лишь бледной луной, сияющей над обугленной землей. Позади них Ади различает огни города вокруг силуэта огромного форта и сияющие белые купола огромной мечети рядом. Они похожи на Красный Форт и Джама Масджид, думает он (может быть, это Дели), пока не замечает на шоссе белый указатель. Чтобы разобрать надпись, Ади приходится наклониться и напрячь глаза. «Лахор, 3 мили» – вот что там написано.

Лахор в Пакистане?

Нана и Нани останавливаются и смотрят на горизонт, на клубы серого дыма, которые поднимаются высоко над городом в безвоздушную ночь, как столбы, удерживающие тьму. Что-то шепотом сказав Нани – Ади едва может разобрать слова, – Нана разворачивает велосипед и с новой решимостью трогается с места, Нани крепко прижимает к груди Каммо. На другой стороне горизонт тоже затуманен облаком мерцающего дыма, и Ади чувствует отчаянное желание крикнуть им, что они выбрали не тот путь, что они движутся навстречу морю огня. Но тут он видит указатель на другой стороне дороги: «Амритсар, 28 миль».

Амритсар в Индии.

Это настолько странный, потусторонний образ, что Ади требуется мгновение, чтобы по-настоящему его увидеть. Чуть дальше по шоссе на обочине стоит небольшой грузовик, который поглощает оранжевое пламя. На земле рядом сидят бок о бок в луже двое мужчин со связанными за спиной руками. Это сардаар-джи, но их тюрбаны лежат перед ними, покрытые локонами грубо остриженных волос. Головы свисают на грудь, губы трясутся, с них капает слюна, а глаза открыты, но не моргают. На коленях они держат бледные клубки кишок, лезущих из распоротых животов. Ади понимает, что черная лужа, растущая вокруг них, гуще воды. Он снова смотрит на их лица и на мгновение видит, как они превращаются в лица мальчиков, в лица Санни и Банни. Ади чувствует, что у него перехватывает горло, он не может дышать. Он открывает глаза и сглатывает. Спрыгивает с уступа, приземляется на террасу и убегает прочь.

4. Все ли было в порядке?

Однажды вечером, когда Ади собирался готовиться к завтрашней контрольной по естествознанию, раздался звонок в дверь, и он чуть не вскрикнул. Прошла целая неделя с их встречи со стервятником, и, хотя он думал, что выбросил все из головы, порой казалось, что его тело застряло на выступе на террасе, ноги неудержимо подергивались каждый раз, когда Ади пытался усидеть на месте, а дыхание при малейшем звуке замирало от страха.

Пока он сидел в дрожащей тишине, широко раскрыв глаза, уши уловили знакомый звук, доносившийся из-за входной двери. Он был слабым, но безошибочным – позвякивание стеклянных браслетов. Ади спрыгнул с дивана и побежал открывать дверь, споткнувшись о край ковра, но не остановившись.

Много лет назад, в туманные зимние дни, они с Ма ходили на небольшой рынок дальше по дороге, к журнальному киоску, где были все лучшие комиксы – и привычные «Чача Чаудхари» и «Супер Коммандос Дхрув», и последние «Арчи» и «Сабрина», и его любимые истории и мифы Амар Читра Катхи. Ма просила его выбрать что-нибудь одно, но он минут пять метался от одного к другому, и в конце концов она разрешала ему взять два журнала, пытаясь казаться раздраженной, виновато глядя на продавца и закатывая глаза, но с трудом удерживая улыбку и будто стараясь скрыть счастье. Именно так Ма улыбалась и сейчас, стоя у двери.

Она поставила чемодан и поспешила обнять Ади. Он пытался сопротивляться, дать понять, что не собирается ее прощать, но она удержала его в объятиях, хоть и с трудом.

Вместо сари на ней была курта, бледно-зеленая с блеклыми цветами, как в садах Великих Моголов, которые он помнил по ее старым фотографиям. Ади застрял в ее руках, ее пальцы щекотали ему ребра, он боялся, что разразится смехом. Лишь потом он понял – настоящая опасность заключалась в том, что он мог разразиться слезами.

Наконец отпустив его, Ма обвела глазами дом, вновь посмотрела на Ади, и ее улыбка медленно угасла.

– Все в порядке? Как Амма? Ты поел?

Нужно было так много спросить, так много ответить. Всю неделю он размышлял, как бы рассказать Ма о стервятнике, чтобы это не выглядело так, будто все его винты разболтались. Он столько раз прокручивал в голове этот самый момент, представляя, как Ма держит его за руку и говорит, как ей жаль, обещает, что никогда больше его не оставит, но ее не было две недели, она даже не звонила, и это все, что она хочет узнать? Поел ли он?

Если она хочет сделать вид, что ничего такого не произошло, то ладно, решил он, пусть так.

– С Аммой все в порядке. Я как раз собирался ее кормить. А ты есть хочешь?

Она вновь улыбнулась, но свет ушел. Его сменила темная, тяжелая усталость.

– Не волнуйся, милый, я дома. Иди учи уроки, я сама принесу тебе поесть.

Ее взгляд метнулся к двери спальни, по-прежнему закрытой. Отец не собирался ее встречать, если она этого ждала. Он, видимо, так и сидел перед маленьким храмом и жаловался богам. Это было все, чем он занимался неделю с лишним, особенно после той ночи, когда вернулся домой пьяный. Каждый вечер он приходил, снимал обувь у двери, шел прямо в спальню и сидел перед храмом ровно до девяти вечера, а потом ненадолго выходил поужинать – стол для него накрывал Ади. Отец не благодарил его, но, по крайней мере, больше не казался злым, не ругался на шум телевизора и на то, что Ади «тратит время» на свои комиксы. Когда вечером приходила тетя Рина, именно Ади давал ей указания, что готовить. Она прекрасно знала их вкусы, на ее предложения он просто отвечал «да» или «нет» – далу и картофелю однозначно «да», этой ужасной бамии с жутким названием «дамские пальчики» – однозначно нет. Именно Ади кормил Амму три раза в день, забирал и мыл ее большую стальную тарелку. Он начал привыкать к этому распорядку, даже получать от него удовольствие – но теперь все закончилось, и он мог снова побыть ребенком.

Ма оставила чемодан в коридоре и пошла прямо на кухню. Ади сидел на диване и смотрел iTV, музыкальный канал, куда подключались люди, можно было наблюдать, как они листают меню вверх и вниз, выбирая песню. Сам он никогда так не делал, но любил наблюдать за остальными и гадать, что они выберут. Он надеялся, что вновь покажут тот клип Майкла Джексона, где парнишка из фильма «Один дома» устанавливает рядом с отцовским креслом огромные колонки, врубает громкость на «ТЫ ЧОКНУЛСЯ?!!», кричит: «Съешь-ка вот это!» и запускает папашу в небо[18]. Но нет, звонивший выбрал какую-то старую болливудскую песню, в которой пухлый герой ехал в машине без верха и напевал песенку героине, а та застенчиво улыбалась ему в окно поезда, ехавшего рядом. Почему на шоссе не было других машин? Как он ехал, не глядя на дорогу? Как она могла слышать его сквозь оглушительное тудух-тудух? Все это было совершенно бессмысленно.

Он переключился на повтор WWF WrestleMania 13, где Брет «Хитмен» Харт выбивал кишки из Стива-любителя пива, Стива «Ледяной глыбы» Остина, но со стадиона его все равно освистывали. Санни-Банни раньше фанатели от Стива. Однажды Банни попытался скопировать его фирменный прием, раздавив банку «Фанты» ртом, и кончилось тем, что ему влетело от матери за испорченную школьную форму. Сам Ади по-прежнему болел за Хитмена, хотя было очевидно, что экс-чемпион, с длинными волосами, розовым жилетом и зеркальными солнцезащитными очками, выглядел не особенно брутально. Может, пора поменять приоритеты, подумал Ади. Видели боги, немного брутальности ему самому сейчас бы не помешало.

Поев, устав смотреть телевизор и выключив свет, он увидел, что из-под двери родительской спальни льется сияние прикроватной лампы Ма. Она уже давно отнесла туда ужин, но Ади до сих пор не услышал оттуда ни звука.

В первый день учебного года по классу с такой скоростью, с какой могут разноситься лишь школьные сплетни, разнесся слух. Все сбились в небольшие группы, мальчики отдельно, девочки отдельно, и открыли сто восемьдесят восьмую страницу учебника биологии. Они ожидали увидеть обнаженных мужчину и женщину, но глазам предстали только схемы каких-то трубок внутри очертаний силуэтов. Один мальчик начал объяснять остальным, как сперма из полового члена поднимается по влагалищу, чтобы встретиться с яйцеклеткой, и когда кто-то заметил, что их родители, по всей видимости, занимались тем же самым, все завопили, завыли и сделали вид, что их тошнит. Уже тогда Ади задался вопросом, почему его это вообще не беспокоило. Теперь, когда он лежал в постели и размышлял о возможности того, что его родители могли заниматься с-е-к-с-о-м, он понял почему. Остальным было противно думать об этом, потому что они в принципе могли об этом думать. Для Ади мысль о том, что Ма и отец занимались чем-то подобным, была настолько невероятной, настолько далекой от области вообразимого, что он мог только фыркнуть. Может быть, он сирота, подумал Ади, как в «Больших надеждах», и его усыновили, когда он был слишком маленьким, чтобы что-то запомнить. Ему почти хотелось, чтобы это было именно так. Это, конечно, многое бы объяснило.

* * *

Все выходные они провели дома, вместе, но в одиночестве, как незнакомцы в авторикше. Большую часть времени Ма проторчала в кладовке, разгребая старые чемоданы – не лихорадочно, будто что-то искала, а медленно и методично, будто ей просто хотелось узнать, что же там погребено, в этом темном, пыльном углу их дома. Отец не выходил из спальни, и Амма тоже. Кто был рад, что Ма вернулась, так это тетя Рина. Она болтала без умолку, готовя, убираясь и слоняясь вокруг мамы, восхищаясь старым хламом из чемоданов и предлагая постирать его и погладить. Ее постоянный пронзительный гул, нарастающий и затихающий вместе с вопросами и жалобами, прорывался сквозь шум телевизора и холодильника, отвлекая Ади от подготовки к экзаменам.

В любой другой день Ма выключила бы телевизор, дала бы Ади стакан сладкого розового сиропа «Рух Афза» и попросила тетю Рину говорить потише, но, похоже, ее это уже не волновало. Он хотел было спросить, куда она уходила, что задумала, но почувствовал вокруг нее стену – каменную, с бойницами и пушечными башнями, окруженную рвом, наполненным крокодилами. Он задавался вопросом, сможет ли найти время, чтобы заглянуть в кладовку и посмотреть, что она прячет во всех этих чемоданах. Или воспользоваться ее рассеянным состоянием, чтобы покопаться в ее комнате, порыться в сумочке…

Впрочем, решил он, какая разница. Что бы она ни делала, какую бы глупую тайну ни скрывала, все это ее дело.

Что Ади действительно беспокоило, так это ощущение, что Ма не была полностью здесь, дома, с ними. Даже когда она делала то, что делала обычно: подавала еду, складывала одежду и ставила обратно безделушки, которые, казалось, всегда падали, – то казалась потерянной в параллельном мире. Он знал это чувство. Это было похоже на то, как он мечтал сыграть в «СуперКонтра» с Санни, торча на унылом уроке математики. Именно предвкушение того, что впереди ждет что-то желанное, заставляет нас выполнять работу, которую мы должны делать. Может быть, у нее тоже были свои Санни и Банни? Но разве у взрослых бывают такие друзья? Разве им можно бросать все и идти тусоваться с ними? Ади никогда об этом не задумывался. Впрочем, ведь у Ма не было родителей, которые не разрешали бы ей развлекаться и требовали сидеть дома, учиться и вовремя ложиться спать. Почему бы ей не уйти, когда она захочет?

И размышляя обо всем этом, он подумал еще вот о чем: тогда что мешает ей уйти навсегда? Оставить все позади и никогда не возвращаться?

Ади закрыл глаза и постарался отключиться от шума. Он пытался предвидеть ее уход – пережить, простить, даже оправдать его, – но не мог избавиться от гнева, охватившего его с такой силой, что он до боли сжал пальцы на пульте. Был только один способ подготовиться: притвориться, что ее и сейчас здесь нет. Свыкнуться с мыслью, что он вновь будет один и ему придется заботиться об Амме и отце. Может, пора поменять приоритеты, подумал Ади. Если Ма собирается уйти, когда ей будет угодно, он встанет на сторону тех, кто останется.

5. Список ваших страхов, мистер Шарма

В особенно душный день, когда Амма не переставала болтать с Питом Сампрасом, Ади стоял перед холодильником и ждал, пока испарятся крошечные капли пота на шее.

Вернувшись, Ма стала бывать дома еще реже, чем раньше. Большую часть времени Ади оставался один, а дни слились в единое длинное пятно. Он разогревал Аммин обед, смотрел «Счастливые дни», пока ел свой, листал какую-нибудь библиотечную книгу, ожидая, пока начнется «Все любят Рэймонда», задавался вопросом, когда же наконец зайдет солнце и Ма вернется оттуда, куда ушла. Большую часть дня он старался не задаваться вопросом, куда она шла и чем занималась, поскольку уходила Ма явно не на учебу и не на работу. Может быть, она была шпионкой и не могла никому рассказать, что делала? Может быть, ее сбил грузовик, и она лежала на дороге, истекая кровью? А может быть, просто не хотела возвращаться домой?

Ади не собирался спрашивать. Но разве он не заслуживал знать?

Тихо пройдя через гостиную и мимо кухни, стараясь не шуметь, чтобы не нарушить спокойствие Аммы, он вошел в комнату родителей и закрыл за собой дверь.

Первым, что его поразило, как всегда, был запах. Воздух пропитался священными испарениями агарбатти и цветочными духами Ма – эти запахи вечно бились, и сегодня казалось, что боги побеждают. В позолоченном мини-храме рядом с кроватью стояла целая свадебная процессия богов. Кроме привычных Лакшми и Ганеши, там были все аватары Вишну – от Матсьи, русалки, спасшей человечество во время великого потопа, до Нарасимхи, человека-льва, занятого распутыванием кишок какого-то демона, и даже Будды, которого его отец считал индуистским богом. Все они сидели со злорадными улыбками, украшенные гирляндами из искусственных оранжевых цветов, вокруг гигантского изображения Рамы. В отличие от тех семейных портретов, где Раму всегда окружали Сита, Лакшман и Хануман, на этом он был изображен один – лук натянут, взгляд устремлен на далекого врага. Он не улыбался.

Остальная часть комнаты была сделана опрятно, в приглушенных тонах, будто компенсировала яркость богов. Гигантскую кровать-коробку покрывала белая простыня, вышитая белыми цветами. На матрасе виднелись две неровные ямки, далеко друг от друга. Посередине, где Ади когда-то спал, – просто плоская белая пустыня.

Сложив простыню, чтобы не было складок, он с огромным усилием приподнял крышку кровати. Глубокая темная яма была полна старой одежды Ма и отца. По большей части она выглядела забавно, как в старых фильмах, – расклешенные брюки, рубашки с огромными воротниками, яркие тонкие сари с гигантскими цветами. Там было и кое-что из его старой одежды: джинсовые комбинезоны, свитера с кошками – теперь все это нисколько не интересовало, и Ади не мог даже представить, что ему такое нравилось. Между двумя узлами он нашел и свою старую катапульту. Прочная на вид, она оказалась тяжелее, чем он помнил, – рогатка из трех коротких коренастых деревянных палок и длинной мягкой резиновой ленты, соединенной с потертым кожаным квадратом, в котором держалось все, что могло служить пулей. Он поднял катапульту, растянул ленту, как только мог, и удивился, как далеко можно ее оттянуть и как она может напрячься, дрожа от силы, которой, казалось, хватит, чтобы разбить идолов. Ма была права, подумал он, – для детей это и впрямь слишком опасная игрушка.

Он отпустил ленту и сунул катапульту в задний карман. Теперь-то он уже не ребенок. К тому же нужно быть готовым на случай, если придется защищаться от неизвестных врагов – призраков, демонов или болтающих птиц, кем бы они ни были.

Ади задвинул кровать, натянул на нее простыню и подошел к большому полированному столу отца, доступ к которому был для него закрыт. Когда-то стол стоял во главе комнаты, сияя, как трон из красного дерева, окруженный высокими полками, заставленными книгами по физике и математике, похожими на кирпичи. С годами его задвинули в угол, рядом с дверью туалета, а почетное место узурпировал храм.

Он потянул ящики – они были не заперты! – и достал стопку папок. Это были те же скучные бежевые папки, что Ади помнил с ранних лет, отмеченные вереницей букв и цифр: ООИР/МД TA/0797 и тому подобное. На дне ящика лежала книга в кожаном переплете, которая казалась солиднее – на ней был тисненый золотом национальный герб, а под ним стояла надпись:

Организация оборонных исследований и разработок, Министерство обороны, Правительство Индии.

Положив его на стол, Ади осторожно листал страницы, исписанные ужасным отцовским почерком – корявые буквы извивались, как насекомые. Между страницами лежала стопка бланков под названием «Заявка на предоставление центрального государственного жилого квартала (тип VII)».

Это было серьезнейшее из отцовских дел, о котором он готов был говорить бесконечно. Иногда Ади казалось, что единственной функцией работы его отца как «ученого категории «F»» было написание заявлений на заслуженное правительственное бунгало, в котором ему так долго отказывали. Это, безусловно, было самым большим источником его кипящего гнева по отношению к правительству, Партии Конгресса, пандиту Неру, британцам и даже Махатме Ганди. Похоже, все они сговорились лишить его бунгало типа VII. Если бы почерк отца был получше, подумал Ади, его заявление было бы одобрено. Он уже собирался попробовать написать сам – мадам Джордж однажды перед всем классом похвалила его почерк, размахивая контрольными работами в качестве примера, – но передумал. Он бросил дневник обратно в ящик и повернулся к компьютеру.

Новый компьютер появился несколько месяцев назад, как дар какого-то бога. С тех пор он тихо стоял на столе, и две его коробки были покрыты тканевыми чехлами с цветочным узором, напоминая женщин, согнутых в поклоне. Ади снял чехлы и мягко нажал круглую кнопку, чтобы разбудить высокий ящик. Послышалось нежное мурлыканье, которое вскоре переросло в рев, маленькие зеленые огоньки безумно замигали, весь металлический корпус завибрировал, как будто компьютер готовился улететь в далекое будущее. Долгое время ничего не происходило. Ади смотрел на облака на экране, пока ему не начало казаться, что они плывут по бледно-голубому небу вместе с черными точками, которые появлялись с другой стороны, становились все больше и больше и превращались в яркое квадратное окно. Microsoft Windows 95 – сами эти слова выглядели такими современными, их четкие линии – такими гладкими и уверенными в себе. Наконец чарующая музыка эхом разнеслась по комнате, звук звенящих капель то нарастал, то затихал, когда экран ожил и превратил мир в небытие.

Его план состоял в том, чтобы сыграть в «Сапера». Эту игру Ади обнаружил на уроке информатики, когда ему надоело практиковаться в командах DOS, но теперь он не мог вспомнить, как ее найти. Зато, просматривая папки в «Моем компьютере», он увидел нечто под названием «Оп Шакти». Дважды щелкнул по этой папке, и маленькие песочные часы завертелись.

Он знал, что «Оп» означало «операция» – например, операция «Голубая звезда», о которой ему говорил Санни: когда Индира Ганди послала танки, чтобы взорвать Золотой храм в Амритсаре. Когда он рассказал об этом Ма, она помрачнела и ничего не ответила, а вот отец начал разглагольствовать, что сикхи были террористами, которые хотели нового раздела, что Индира Ганди была единственным сильным лидером в стране, но они ее убили. Он вспомнил, как все закончилось – Ма ушла в спальню и хлопнула дверью. Ади не мог понять, что именно так ее расстроило, но сложил все в ящик, полный острых тем, на которые никогда не следует говорить.

Наконец всплыло маленькое окно с требованием ввести пароль. Он попробовал вбить имя отца, Ма, свое собственное, но ничего не подходило. На каждой семейной вечеринке отец хвастался, что проводит «совершенно секретные» встречи в Министерстве обороны и что на короткой ноге с каким-нибудь генералом Джагги, но Ади знал достаточно, чтобы не воспринимать его слова всерьез. Если вы целый день слушали болтовню мальчишек-восьмиклассников, то разработали довольно надежный детектор всех видов преувеличений, от приукрашенной истины до откровенной лжи.

Однако, увидев папку «Оп Шакти», он был заинтригован. Это казалось чем-то связанным с войной, и Ади представил фотографии танков и истребителей, спрятанных внутри. Он снова заглянул в ящики, зная, что отец наверняка записал пароль где-нибудь на листке бумаги. Память у него была ужасная: он по-прежнему называл тетю Рину «этой, как ее», хотя она работала в их доме столько, сколько Ади себя помнил. Он проверил каждый уголок стола, но никаких улик не нашел. Наконец он сдался и выключил компьютер, вновь завесив коробки тканевыми чехлами.

На выходе Ади остановился, чтобы еще раз осмотреть спальню: кровать-коробку со старой одеждой внутри и серый шкаф с сейфом, в котором лежало великолепное ожерелье Ма из красно-сине-зеленых бриллиантов. Он перестал заходить сюда много лет назад, хотя и не мог точно вспомнить, когда именно и почему. После всех ночей, которые он провел, прижав ухо к стене, спальня в его воображении превратилась в какую-то фантастическую тайную комнату, нечто среднее между девичьей башней и драконьим логовом. Но пары минут здесь было достаточно, чтобы увидеть, что это такое на самом деле: просто унылая комната со странным запахом и тусклой, бесцветной аурой. Это было не только не страшно, это было скучно.

Он вышел и закрыл дверь. Пусть хранят тут свои драгоценности, свои папки, свои дурацкие секреты. У него есть куда интереснее.

У балконной двери Ади распахнул шторы и огляделся. После нескольких дней непрерывного дождя солнце нещадно мстило – лужи цвета «Хорлика»[19]превращались в пар, воздух казался неподвижным и вязким, почти слишком густым, чтобы дышать.

Он не хотел этого делать. Он провел так много времени, избегая стервятника, прячась от него, пытаясь забыть о его существовании. Но в то же время его тянуло попытаться еще раз. Каким бы ужасающим оно ни было, путешествие в прошлое стало самым захватывающим событием в жизни Ади, круче даже, чем тот единственный раз, когда он забил шестерку в матче по крикету шестого стандарта.

В конце концов, это всего лишь птица, сказал он себе. И теперь он вооружен.

– Вы здесь? – позвал Ади, и туманный ветер прохлады сорвал дрожь с его губ.

– Кхм.

Он повернулся и пошел на звук, идущий с крыши напротив. Силуэт стервятника резко выделялся на фоне горящего неба.

– О, вот и вы. Вы… вы меня слышите?

– Да, мистер Шарма, я вас слышу. Я не такой уж старый.

– Нет, я просто имел в виду… Я не говорю, что вы…

– Ладно, ладно, все в порядке. Надеюсь, вы все же намерены вести себя прилично?

– В смысле? Теперь-то я что сделал?

– Что вы сделали? – Шея стервятника резко опустилась, он по-змеиному выбросил маленькую голову вперед, и Ади едва не упал. – Вы понимаете ценность нашего Исторического архива, мистер Шарма? Вы удостоились чести увидеть эти файлы своими глазами, и что вы делаете? Улетаете прочь, как испуганный воробей. Если вам это неинтересно, можете сказать об этом прямо, вместо того чтобы тратить мое время.

– Тратить ваше время? Но ведь вы… хм, вы ничего не делаете!

– Я ничего не делаю? Ха! Мистер Шарма, я заместитель генерального директора, отвечающий за все северные провинции, а также за национальный столичный регион. Я занимаюсь сотнями, тысячами случаев, подобных вашему. А теперь, когда Департамент сокращает наши средства, у меня даже нет штата сотрудников. Ни ассистента, ни стенографистки, ни даже того, кто принес бы мне чай. Мне едва хватает двух минут на сон. Ничего не делаете, говорит он мне. Он целыми днями смотрит по телевизору всякую чушь и говорит это мне. Пх-х! – Стервятник выпрямил шею и мотнул головой в сторону, сердито кряхтя, его пушистый живот вздымался, как будто он запыхался от быстрого бега.

– Ух ты, вы говорите сейчас как мой… Подождите, вы хотите сказать, что разговариваете и с другими?

– А почему вы считаете себя особенным? Вы какая-то ВИП-персона?

– Вы все лжете. Никто больше не разговаривает с птицами.

– Вот как? И с чего вы это взяли, позвольте спросить? У вас есть прямой доступ к мозгам других людей? Откуда вы знаете, с кем они разговаривают или не разговаривают?

– Хм, нет, я…

– Нет. Правильно. Поэтому, пожалуйста, не вмешивайтесь в мою работу. Если вы готовы относиться к делу серьезно, тогда мы можем поговорить.

– Да, конечно. Я серьезно отношусь к нему, да.

– Хорошо, сейчас найду ваш файл. – Стервятник закрыл глаза и поднял голову к небу. – Да, вот он: мистер Ади Шанкар Шарма, сын мистера Махеша Чандры Шарма и миссис Таманны Шарма. Интересное у вас имя – как у Адишанкара, великого мудреца, но разделенное на две части.

– Сначала меня так и звали, это Ма сократила. Ей не хотелось, чтобы люди смеялись над таким длинным именем. – Отец назвал его Адишанкара, в честь какого-то древнего индуистского Йоды, и долгое время настаивал на использовании полного имени. Но Ма всегда называла его Ади. В конце концов ей удалось внести в школьные записи его краткое имя, приделав к нему второе, о котором можно было легко забыть.

– Но над вашим коротким именем тоже смеются, разве нет?

– Хм… да. Наверное.

– Наверное? Что значит – наверное?

– Что?

– Неважно. Теперь, когда у вас есть доступ к Историческим архивам, действует раздел сорок два, подраздел три ХАХА. Это означает, что теперь вы связаны взаимным протоколом и обязаны раскрывать и устранять основные факторы, которые вызывают, сокращают или усугубляют состояния тяжелого расстройства. Итак, у вас есть список?

– Че-го? Какой еще список?

– Список ваших страхов, мистер Шарма. Как вы ожидаете, что мы начнем, если у вас даже нет списка?

– Я не знаю. Наверное, я многого боюсь.

– Вы правильно догадываетесь. Это нормально. Большинство людей боятся очень многого, но не задаются вопросом почему. В этом разница между ребенком и зрелым человеком. В одном только слове: почему. В общем-то, страх не всегда плох, но нужно понимать его причину. Многие, например, боятся нас, стервятников.

– Почему?

– Очень хорошо, мистер Шарма, хр-хрр. Это потому, что люди думают простыми уравнениями. Стервятник равно смерть. Чего они боятся, так это смерти, понимаете? День и ночь они стараются не вспоминать о смерти. И тут видят стервятника и думают: «Ямарадж, Повелитель Смерти, явился, чтобы забрать меня». И расстраиваются.

– Вы ведь едите… мертвых существ, верно?

– А вы что едите, мистер Шарма? Живых существ?

– Хм, нет, я… я вегетарианец.

– Значит, вы утверждаете, что растения не являются живыми существами? Вам стоит поговорить с этим деревом бодхи, оно росло здесь еще до того, как родился ваш отец.

– Отлично, – пробормотал Ади. Только этого ему и не хватало – разговаривать с деревьями.

– Что, простите?

– Ничего. Что вы вообще имеете в виду?

– Что я имею в виду? Я хочу сказать, что в соответствии с правилами и положениями мы требуем, чтобы список расширялся. Поскольку в архиве вашей мамы пять файлов, нам нужно будет в ответ разобраться с пятью вашими страхами. Так что, пожалуйста, подумайте хорошенько…

– Я знаю!

– О, хорошо. Хоть что-то вы знаете. Продолжайте, пожалуйста.

– Хорошо. Я всегда боялся собак. Несколько лет назад я был в парке и нашел в кустах плачущего щенка, поэтому взял его…

– Извините, мистер Шарма, я вынужден вас прервать. Я говорю не о таком страхе. Это должен быть первичный страх, понимаете? Что-то, отчего зимой вас бросает в пот, а летом в дрожь.

– Хм-м… ну, окей. Я боюсь ходить в храм.

– Нет, нет, нет, мистер Шарма. Собаки и боги – это детский лепет. Если вы не готовы рассказать о своих настоящих страхах, мне придется признать, что вы не готовы повзрослеть. Боюсь, в таком случае ваш доступ к Историческому архиву будет отозван, и мне придется составить отчет, в котором я вынужден буду просить прекратить ваше дело и перераспределить ограниченные ресурсы Департамента…

– Говорить с отцом, – выпалил Ади.

– Вот! Видите, теперь вы говорите серьезно. Хорошо, начнем с этого. Страх номер один: разговор с собственным отцом. С этим будет легко справиться, да?

– Ой. Но о чем, о чем я буду говорить?

– Что за вопрос! Говорите о чем угодно, мистер Шарма. О погоде, о сверчках, о том, какой у вас любимый цвет – Департаменту это неважно.

– Почему я вообще должен вас слушать? Откуда вы знаете, что это сработает?

– Не нужно ничего знать. В том-то и суть. Это не похоже на вашу политику или религию. Вам не нужна слепая вера, вам нужно попробовать и увидеть.

Разговор с отцом был куда более сложной задачей, чем казалось. Но Ади знал, что в воспоминаниях стервятника можно найти еще кое-что, и другого способа это выяснить не было. Если он хотел узнать историю Ма, он должен был соглашаться.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я постараюсь.

– Хорошо, – стервятник кивнул. – Это все, что вам нужно сделать.

6. Надо было правильно рассчитать время

Ади стоял у окна ванной, полностью одетый, и смотрел на «Касио». Шесть двадцать три. По утрам, когда он спешил собраться и успеть на школьный автобус, время мчалось впереди него. Теперь оно застряло. Хотя он и проснулся рано, но намеренно решил опоздать на автобус. Отец не собирался разговаривать с ним дома, где всегда бубнил телевизор. Чтобы встретиться лицом к лицу со страхом номер один, Ади нужно было застать отца одного там, где его никто не отвлечет. Единственный вариант, который пришел в голову, – машина.

Впиваясь ногтем большого пальца в глиняную облицовку оконного стекла, он задавался вопросом – может, все-таки сдаться и рвануть к автобусу? Но нет, было уже слишком поздно. Бежать за автобусом как дурак еще хуже, чем просить отца отвезти его в школу. Теперь оставалось только одно – ждать.

Небо было голубым – солнце еще не стало настолько жарким, чтобы выжечь все цвета, – а маленький парк снаружи пустовал. Не считая чадди-вала, мальчишек в шортах цвета хаки, которые приходили сюда каждое утро, чтобы стоять по стойке смирно и петь мантры. Учитель, невысокий лысеющий мужчина, расхаживал перед ними взад-вперед с длинной рейкой в руках, выкрикивая команды, как какой-нибудь мультяшный полковник. Допев, мальчишки тоже брали рейки и изображали джедаев, размахивая палками и пугая бродячих собак глухим грохотом бамбука. Чудо, подумал Ади, что они не попадают друг другу по голове. Отец говорил, что они состоят в РСС[20] и обучаются искусству дисциплины и самообороны. Ади не раз задавался вопросом, против кого они учатся обороняться – неужели собираются бамбуковыми палками драться с пакистанцами? – но держал его при себе. Услышав трепет в голосе отца, он забеспокоился, что его заставят вступить в их ряды и тоже обучаться дисциплине. Нет уж, хватит с него шорт. Теперь у Ади были новые брюки, чуть темнее, чем официальная форма, срочно купленные на местном рынке; разница была незначительной, и ее нелегко было обнаружить. Это его собственный маленький секрет, частный акт бунта против бесчисленных школьных правил, дававший почувствовать себя немного смелее. В брюках он даже выглядел выше, в этом не было никаких сомнений.

В шесть двадцать восемь Ади наконец услышал гул школьного автобуса и, дождавшись, пока он скроется за деревьями парка, спустил воду в унитазе и вышел из ванной.

После того как Ма вернулась, отец снова начал совершать утреннюю пуджу. Теперь он тратил на нее даже больше времени, чем раньше, и Ади не мог понять, было это выражение благодарности богам или гнев. Пока отец сидел, скрестив ноги, перед маленьким храмом в спальне, его песнопения становились громче, а в воздухе стояла тяжелая вонь агарбатти, все в доме молчало и не шевелилось. Амма не донимала Ма, Ма на цыпочках ходила по кухне, тихонько разбираясь с посудой, чтобы не нарушить божественную связь. Лишь когда отец встряхивал крошечным колокольчиком и воздух дрожал от его жестяного звона, можно было выдохнуть.

Ади стоял у кухонной двери, пока Ма не повернулась и не увидела его. Она чуть не уронила дымящуюся кружку чая, который приготовила для отца.

– Ади! – прошептала она и, повернувшись, посмотрела на часы. – Хай Рам, – сказала она сквозь зубы. – Ты опоздал на автобус? И что мне с тобой делать?

Она поставила чай обратно на кухонный стол, метнулась в спальню. Ади остался стоять в коридоре.

Амма жаловалась Пистолету Питу[21] – насколько смог разобрать Ади, спрашивала, куда он спрятал ее золото.

– Бабу, – заныла она, как будто Ади заставлял ее ждать, – сколько времени?

– Шесть тридцать два.

– Сколько времени?

– Полседьмого.

Она нахмурилась, замолчала и вдруг улыбнулась, не показывая зубов. Может быть, и заплакала, он никогда не мог понять.

Прозвенел колокольчик, давая понять, что пуджа закончена, и Ади напрягся.

Ему стало немного жаль Амму. Если с ней кто-то и разговаривал, то только мама и тетя Рина, и то лишь для того, чтобы дать ей поесть или угрюмо ответить на вопросы, которые она задавала снова и снова, как сейчас ему.

– Наваб-сахиб[22]! – прогремел отец. – Это еще что такое? Поживее!

Ади медленно взял рюкзак. Он терпеть не мог, когда отец так его называл. Если кто-то в их доме и вел себя как наваб, целыми днями лежа на диване, объедаясь и командуя другими, то уж точно не он. Ади уже понял, что вся эта затея бесполезна. Зачем он вообще должен делать эти глупости? Зачем решил слушать дурацкую птицу?

В машине отец не произнес ни слова, и Ади изо всех сил старался придумать, о чем заговорить. Можно было спросить о работе, об Оп Шакти, но это было слишком рискованно – отец ведь мог понять, что он шарится в его компьютере. Можно было поднять единственную тему, которую они иногда обсуждали, – крикет, но Индию только что разгромила Шри-Ланка, и Ади решил – не стоит. Он задумался, что произойдет, если рассказать отцу о стервятнике, и с трудом сдержал улыбку: это было немыслимо. Честное слово, сказать было нечего.

Отцовская «Марути Сузуки», игрушечных размеров, гремела от старости, как тележка продавца манго. Учитывая, с какой скоростью отец ее вел, неудивительно, что Ади пришлось цепляться за сиденье обеими руками и надеяться, что все это не развалится в самый неподходящий момент и он вместе с сиденьем не полетит под огромные колеса ехавшего впереди них грузовика.

На шоссе, прямо перед мостом Ямуна, они обогнали школьный автобус. При такой скорости, подумал Ади, он доберется до школы раньше всех – и только тогда понял, что происходит. Машина затормозила перед автобусом, и отец отчаянно замахал рукой в окно.

– Давай, давай быстрее, – скомандовал он, когда машина резко остановилась.

Ади открыл дверь и вышел.

Автобус медленно остановился чуть в стороне от машины, и Ади побрел к нему. В воздухе ощущалось что-то особенное – да, он был прохладным и свежим, но вместе с тем пугал, будто насвистывал секреты. По обеим сторонам шоссе лежали фермы, плоские клочки разных оттенков зеленого, а небо казалось выше и шире, чем всегда. Вдалеке под деревом виднелись хижины, большое дерево, похожее на зеленое облако, плыло над сбившимися в кучу домами. На некоторых фермах он мог разглядеть мужчин в соломенных шляпах – они стояли, широко раскинув руки, будто танцевали, и кто-то крикнул: замри! Это чучела, понял Ади, совсем как в детских книжках – и это вызвало у него улыбку. Он каждый день проезжал в школьном автобусе мимо этого клочка земли, но теперь все вокруг внезапно показалось таким странным. В воздухе витало смутное, тревожное чувство, которое возникает, когда дразнит неясное воспоминание и как ни старайся, не можешь понять, что же это.

И тут его до кишок пронзила ослепительная вспышка.

Стояло холодное зимнее утро. Он был на заднем сиденье той же машины, на том же шоссе. Тогда машина еще не так сильно грохотала, а ноги не доставали до пола. Отец был худее, не таким лысым, его пальцы украшали массивные кольца, и он постукивал ими по рулю. Ма сидела впереди, в одном из своих модных сари, гладко блестевших так, что к ним хотелось прикоснуться. Она смотрела в окно, отвернувшись от отца. Погруженный в мысли, Ади не обращал внимания на то, о чем они говорили, пока отец не сказал что-то, от чего Ма взорвалась.

– Бусс! Хватит! – крикнула она так, что руки отца вздрогнули и машина покачнулась. Она обвинила его и Амму в том, что они обращаются с ней так, будто она оскверняет их чистую кровь брамина. Чертова грязнокровка, назвала она себя, и, хотя Ади не совсем понял эти слова, он почувствовал, что это ругательство. Тогда был первый и единственный раз, когда Ма при нем выругалась.

– …Хорошо, я пойду. Можешь оставить себе приданое, дом, своего драгоценного сына. Мне это не нужно.

Ади закрыл глаза, приоткрыл губы и замедлил дыхание. Ему уже и раньше приходилось притворяться спящим, и он успел отточить этот навык.

Больше он почти ничего не помнил: разве что в машине стало тихо, как дома, и по радио еле слышно звучала какая-то песня. Наверное, это была 102,6 FM, потому что пели на английском, что-то о быстрой машине, и хотя сейчас он не мог вспомнить ни одного слова, Ади несколько лет слышал этот голос, глубокий и печальный, но вместе с тем как будто успокаивающий. Еще запомнилось, что после, или до, или во время ссоры он лежал на заднем сиденье и смотрел в окно. Именно тогда он впервые увидел стервятника.

Теперь он снова мог видеть птицу, ясно, как свои руки. Она стояла на высоком фонарном столбе, у гнезда, на широком плоском абажуре, нависающем над шоссе. Маленькое пушистое создание, почти милое, если бы не жуткая лысая голова. Даже тогда Ади заворожило это зрелище. В отличие от воробьев и майн, всегда беспокойных и готовых упорхнуть при малейшем звуке, маленький стервятник был спокоен, как будто чего-то ждал, как будто вообще никуда не торопился.

Гудок автобуса чуть не сбил его с ног. Водитель что-то говорил и выглядел недовольным. Ади подбежал к ожидающему автобусу, и когда он сел, все уставились на него. Он скользнул на место во втором ряду, прямо за учителями. Когда автобус тронулся, два учителя наблюдали за машиной отца, пока она не доехала до конца шоссе и не развернулась. Они что-то прошептали друг другу и повернулись, чтобы посмотреть на Ади, а он выглянул в окно, плотнее вжался в сиденье и начал, как всегда, стрелять лазерными лучами. Щелк, хлоп, бах, нужно правильно рассчитывать время. Десять очков за каждый «Марути 800». Если попадешь в цикл, игра закончится.

* * *

В библиотеке было всего два человека – старшеклассницы, шептавшиеся между полок с книгами по биологии. Одна как будто плакала, другая держала ее за руку и вместе с тем что-то ей выговаривала. Ади нашел уголок подальше от них, между историей и литературой, где до него не могли добраться сонные глаза библиотекаря. Когда он положил на стол стопку книг, поднялось облако пыли, миллионы маленьких молекул в панике засуетились вокруг, пойманные в сияние послеполуденного солнца. Помимо прочего, он взял второй том «Современной английской поэзии» и какое-то время листал его, ожидая, пока глаза привыкнут к неровным краям стихотворений.

Ему всегда было трудно читать стихи, трудно следить за изломанными строчками. Но маленькая красная книжечка на урду подарила вкус к музыке слов. Ади вдруг обнаружил, что хочет большего. Он продвигался вперед, пропуская Одена, Элиота и другие имена, смутно знакомые по урокам английского – все это было ничуть не похоже на симметричные симфонии Мирзы Галиба. Почему их никогда не учили вот такой поэзии? Зачем было изучать стихи, прославляющие ужасное лето, когда существовали такие красивые строки о волшебстве муссонных дождей?

День потемнел, Ади выглянул в окно и увидел серо-голубые облака, плывущие по небу. Прохладный, ароматный ветерок ворвался в щель в окне, зашелестели стихи. Ади ничего не заметил. Взгляд был прикован к стервятнику, который сидел на эвкалипте и со скучающим видом озирался по сторонам.

– О, круто. Вы тоже здесь, – пробормотал Ади. Стервятник повернулся и кивнул, лысая голова закачалась на змеиной шее. – Я тоже рад вас видеть, мистер Шарма. Вы принесли какие-нибудь новости о своих успехах?

– Да, я поговорил с отцом.

– Хорошо, очень хорошо. И о чем же вы говорили?

– Да так, ну… всякое. О погоде там и все такое.

– Ага, ясно. И что же ваш отец сказал о погоде?

– Хм-м, он… он сказал, что сегодня жарко?

– Вы мне лжете, мистер Шарма. Мне это совсем не нравится. Говорю вам, если продолжите вести себя подобным образом…

– Да вы тоже мне врали!

– Что, простите? Обвинение высокопоставленного чиновника в нечестности – серьезное обвинение. Можете ли вы предоставить какие-либо доказательства?

– Я вас видел на мосту Ямуна много лет назад, когда был ребенком. Я вспомнил сегодня, когда шел по шоссе, я…

– Кхм, – прервал стервятник. – Вы шли по шоссе?

– Да, я опоздал на автобус, чтобы поехать на машине отца, но он… ну, это неважно. Я вас видел. Я вспомнил. Вы были птенцом.

– Во-первых, мистер Шарма, в ваших словах нет логики. Вы видели птенца стервятника, но почему вы решили, что это был я? В те дни стервятников было гораздо больше. Там они и вили гнезда, неподалеку от реки.

– Это я помню. А сейчас почему их там нет?

– Потому что… – стервятник вздохнул, и Ади впервые услышал в его голосе печаль, – потому что так устроен мир. Сегодня ты здесь, а завтра – окей, пока-пока.

– Но что случилось?

– Что случилось? Вы, люди, придумали лекарство, от которого коровы становятся сильнее. Но мы, когда едим этих коров, становимся слабее. Видите ли, в вашей культуре коровы очень важны. Важнее даже, чем люди. Ну и какие шансы у бедных птиц вроде нас? Вы, люди, думаете, что есть коров – преступление, заслуживающее смертной казни, так что нас вам не жалко. В ваших глазах мы преступники.

– А вам обязательно нужно есть коров? Неужели вы не можете есть что-то еще?

– Да, в самом деле. Какая прекрасная идея, мистер Шарма! Нам следует есть траву, манго и жареный картофель, как вы. Пищевую цепочку вы уже разрушили, теперь хотите, чтобы вся природа изменилась согласно вашим нелогичным прихотям.

– Да… да нет, мне-то что. Ешьте что хотите. Коровы мне все равно не особо нравятся. Они… жуткие какие-то.

– Теперь вы мне будете рассказывать, что боитесь коров, да? Один только настоящий страх вы и признали, и то ничего с этим не сделали.

– Я пытался! Я ехал с отцом в машине, там были только мы. Но он был в плохом настроении и не хотел говорить, я попробую еще раз, и…

– Ади?

Он не сразу понял, что голос раздался за спиной. Повернувшись, Ади увидел идущую к нему мадам Джордж. Но ведь она не могла его услышать, верно? Он говорил чуть ли не шепотом.

– Добрый день, мэм, – сказал он, поднявшись.

– Ты что, говорил сам с собой?

Она его слышала. Или, по крайней мере, видела, как шевелятся его губы. Однако она казалась скорее удивленной, чем обеспокоенной.

– Нет! Нет, мэм. Я просто…

– Ах! Ты читаешь стихи? Судя по всему, ты единственный в классе, кто читает не только то, что задано. – Она встала всего в нескольких шагах от него и наклонилась, чтобы прочитать открытую страницу. Ее запах пронесся над ним, как вздымающиеся муссонные облака, угрожая поднять его со стула. – О, Киплинг. – Она выпрямилась, и Ади открыл глаза. – Умей мечтать, не став рабом мечтанья, – она помолчала, – и мыслить, мысли не обожествив[23]. Очень в викторианском духе, – она многозначительно приподняла брови. Он понятия не имел, о чем она говорит, так что просто кивнул и улыбнулся. – Что ты тут делаешь? – Она посмотрела на часы. – Прогуливаешь математику, чтобы читать стихи в библиотеке?

– Нет, мэм. Я просто…

– Очень плохо, – сказала она, но с улыбкой. Он узнал эту заговорщическую улыбку, улыбку сообщника. Это было нелепо. – Ну, раз уж ты тут, посоветую тебе еще одну книгу. – Она подошла к полке с английской литературой, провела по книгам пальцем и выудила том в твердой черной обложке. Льюис Кэрролл, собрание сочинений.

«Алиса в стране чудес»? Серьезно?

– Ты, похоже, видел диснеевскую версию, – предположила она, увидев выражение его лица. – Это лучше.

– Спасибо, мэм.

– Но не забывай и о математике, хорошо? Она почти так же важна, как поэзия.

Она вновь улыбалась, так что Ади не мог сказать, всерьез ли она. Поэзия вообще не важна, это всем известно. Он кивнул и тоже улыбнулся, и она ушла.

Он сел на место, вновь повернулся к окну. Стервятник никуда не делся.

– Э-э-э… извините. Это моя учительница по английскому.

– Да, я понял. Вот кого вы пытаетесь впечатлить своими книгами?

– Что?

– Неважно. Уверен, вы не замышляете ничего противозаконного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Пуджа – один из главных обрядов поклонения и почитания в индуизме.

Вернуться

2

  Бабушка.

Вернуться

3

  Традиционная одежда, свободная рубашка, доходящая до колен.

Вернуться

4

  Традиционные индийские блюда: дал – пряный суп из чечевицы, алу – тушеный картофель со специями.

Вернуться

5

  Ругательства (хинди).

Вернуться

6

 Ублюдина (хинди).

Вернуться

7

  Индийский актер, известный как «король Болливуда».

Вернуться

8

  Серия популярнейших европейских комиксов XX века.

Вернуться

9

  Детка, малыш.

Вернуться

10

  Американский теннисист.

Вернуться

11

  Индийское лакомство, представляющее собой шарик с сиропом.

Вернуться

12

  Засранец (инд.).

Вернуться

13

  Что? (инд.)

Вернуться

14

  Что ты сказал? (инд.)

Вернуться

15

  Акбар Великий (1542–1605) – государственный деятель, третий император Империи Великих Моголов. В тринадцать лет действительно был провозглашен императором, однако до достижения Акбаром совершеннолетия страной правил регент Байрам-хан.

Вернуться

16

  Родителей матери в Индии называют Нани и Нана, родителей отца – Дади и Дада.

Вернуться

17

  «Долгих лет Пакистану», националистический лозунг пакистанцев.

Вернуться

18

  Речь о клипе Майкла Джексона «Black Or White».

Вернуться

19

  Горячий сладкий напиток из солодового молока.

Вернуться

20

 Раштри́ясваямсе́вак сангх, индийская правая военизированная националистическая организация.

Вернуться

21

  Прозвище Пита Маравича, американского баскетболиста (1947–1988).

Вернуться

22

  Наваб – титул правителей некоторых колоний в Восточной Индии, сахиб – вежливое обращение к европейцу.

Вернуться

23

  Перевод Михаила Лозинского.

Вернуться