Майя Яворская
Рыцари и ангелы

Серия «Детектив под абажуром. Уютные детективы Майи Яворской»

© Яворская М., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Пока Кирилл толкался в вечерних пробках, еще теплилась надежда проскочить до начала дождя. Но уже у самого дома о ветровое стекло разбились первые крупные капли. Зонта с собой он никогда не брал, и к подъезду нестись пришлось, как сайгаку, уходящему в степи от погони. К сожалению, резвость не спасла. Дорогая замшевая куртка пострадала больше всего, но настроение от этого не испортилось. На губах Самойлова, как всегда, блуждала полуулыбка, а в глазах проскакивали лукавые искорки. Сестра по своей дурацкой привычке открыла дверь, не спрашивая кто пришел и не глядя в глазок. Увидев на пороге мокрого и веселого брата, Кира молча принесла из ванной полотенце, сунула ему в руки и ушла на кухню.

Как ни странно, Кузьмич успел прийти раньше и занять свое любимое место на кухне. Наряд приятеля, как обычно, поражал своей оригинальностью. Он не вписывался ни в какие рамки представлений о моде и вкусе – мятая рубашка почти до колен с огромными карманами, поверх строгий жилет в тонкую полоску от делового костюма. Незабываемый образ довершали шаровары в мелкий цветочек и копна длинных чуть вьющихся волос, которые постоянно падали на глаза. Но никто из присутствующих уже не удивлялся колоритному образу, они видали в исполнении приятеля и не такое. Кира даже перестала задаваться вопросом, где он берет все эти чудовищно-нелепые вещи.

До прихода брата Кира была занята кормлением Чика, а приятель в ужасе следил за процессом. К этому зрелищу он привыкнуть так и не смог. Самойлова, встав над псом, сдавливала коленями его жирные бока и грозным голосом обещала: «Сейчас отниму. Сейчас все отниму и съем!» Чик воспринимал угрозу вполне серьезно, рычал, делал броски вперед, закрывая грудью еду, и опасливо косился. При этом он успевал периодически выхватить из миски порцию корма и судорожно проглотить. Дело двигалось медленно, хозяйка от этой игры уже начинала уставать. Тогда она нагнулась, чтобы забрать миску.

– Ну, хватит! Ты меня уже достал, – сообщила она и потянула миску на себя. – Отдавай, раз не хочешь есть.

Пес сделал очередной рывок в ее сторону, но только рявкнул громче обычного. Ни на что больше он бы никогда и не отважился.

– Кира, ради бога, прекрати его дразнить. Это может плохо закончиться. Один раз он не рассчитает и цапнет тебя! – взмолился приятель.

– Кузьмич, заканчивай паниковать, – усмехнулась Самойлова. – Ты посмотри на его глаза. Да и хвост поджат. Это же часть ритуала, что-то типа приправы. Без нее корм – просто коричневые камушки, а так – добыча.

– Эта бойцовая рыбка? Цапнуть? Никогда! – поддакнул брат, который наблюдал всю эту сцену с порога кухни, продолжая вытирать полотенцем намокшие волосы.

Когда миска оказалась в руках у хозяйки, Чик встал, озадаченно посмотрел на то место, где она должна стоять, потом на Киру. В глазах его читался вопрос: «Как же так? Мы же так хорошо играли». Он явно расстроился. К тому же остался голодным.

– Ладно, – Самойлова сжалилась и поставила миску на место. – Доедай быстрее.

Но собака опять легла рядом в ожидании продолжения игры. Как и сказала хозяйка, корм сам по себе не представлял для питомца никакого интереса. Пришлось занимать исходную позицию и вещать театрально-страшным голосом о своих планах оставить того без харчей.

– Позволь, я пока пройду, сделаю всем чай. Ваши игрища могут длиться еще очень долго, а мне жутко хочется пить, – Кирилл стал протискиваться мимо сестры. – Кузьмич, думаю, тоже не откажется.

Кухня у Самойловой была не самой удачной формы – длинной и узкой, как школьный пенал. Даже поставленные только по торцам обеденного стола стулья мало что исправили. По центру помещения оставался лишь узкий проход, где разойтись двоим было проблематично. При этом, на удивление, оно выглядело очень уютным. По этой причине ни разу ни у кого не родилась мысль перебраться в комнату, где было намного больше места.

Пока брат пробирался мимо Киры в дальний угол кухни к электрическому чайнику, один за другим раздались два раската грома. Таких оглушительных, что от неожиданности у Киры дрогнули коленки. Порывом ветра распахнуло окно, и занавеска взметнулась к потолку. При первом ударе Чик вскочил, поднял настороженно уши и поджал хвост, при втором умчался в комнату и там затих под диваном.

– Что это он? Даже не доел, – удивился брат.

– Грозы боится. И петард. В общем, любых громких звуков. Для него самое трудное время – новогодние праздники. Почти совсем из дома не выходит.

Раздался еще один раскатистый удар. Он был особенно мощным и продолжительным. А за ним хлынул стеной ливень. На пороге появился Чик, в глазах у него плескался ужас. Он медленно и осторожно пробрался между ногами Кузьмича и стулом, влез под стол и громко задышал. На пол закапала слюна, обещая через пару минут превратиться в приличную лужицу.

– А чего он назад примчался? – опять не понял действий пса Кирилл.

– Наверное, решил, что бояться в компании удобнее, – пожала плечами хозяйка и отправилась в ванную за тряпкой.

Пока брат наливал всем чай, Кира закрыла окно на кухне и пошла проверить, все ли в порядке в комнате. Вернувшись, она услышала странный звук, как будто кто-то слегка хлопает рукой по картонной коробке.

– Что это такое? – тоже обратил внимание Кузьмич, вертя головой в разные стороны.

Кира постояла, прислушиваясь, откуда идет звук. Поняв, что источник находится под столом, она нагнулась и посмотрела на пса. Тот сидел абсолютно прямо и неподвижно с выпученными от ужаса глазами. Только иногда его грудная клетка делала толчок, и раздавался этот тихий звук.

– Это Чик икает, – рассмеялась она.

– Собаки умеют икать? – удивился приятель.

– Конечно. И чихать, и икать, и кашлять. Все, как у людей.

– А икает он почему? Из-за сухого корма? – поинтересовался брат. – Говорил же я тебе, корми его нормально, а не этими коричневыми камушками.

– Нет. От страха.

– Так успокой его.

– Нельзя, он не ребенок.

– В смысле? – не понял Кирилл.

– Это детей можно успокоить, погладив по голове и сказав что-то ласковое и утешительное. Для собак все наоборот, это закрепление поведения. Если я его сейчас приласкаю, значит, это правильно, так и надо всегда делать.

– Так что, сидеть и смотреть, как пес умирает от страха?

– Фактически да. Для него я – вожак. Вожак не боится и ведет себя спокойно. Это для него пример. Со временем станет меньше бояться.

– Или не станет.

– Возможно. Но это уже его проблема.

– Садистка! – брат ехидно подмигнул. – Я всегда говорил, женщины с желтыми глазами…

– Они у меня ореховые, – Кира заняла воинственную позу.

– Нет, желтые. Как у дворовой кошки. Зюзя, не спорь со мной. Я старше, мне виднее.

– Еще раз назовешь меня Зюзей, придушу! – тонкие Кирины пальчики хищно потянулись к шее брата. – Вообще не понимаю, как ты, Фофа, из всего Тургенева мог выкопать это дурацкое прозвище, да еще и переврать?

– А в чем дело? Откуда столько негатива? Посмотри на себя. Какая ты Кира? Ты же Зюзя чистой масти, – губы Кирилла растянулись в улыбке еще шире, такая реакция его всегда забавляла.

Подобные подколки были частью культурной программы во время сборищ на кухне. А сборища были постоянными, потому что кайф от них ловили все. Обычный формат – взять какую-нибудь абсурдную или туманную на первый взгляд историю, препарировать ее и найти логичное объяснение событиям. Это намного увлекательней, чем тупо упираться в телевизор. И неважно, касалось ли дело их общих знакомых, соседей или каких-то медийных личностей. Главное, найти повод размять мозги.

Но в этот день настроение Киры не располагало к острословию. Чтобы сменить тему, она нырнула в холодильник и достала несколько небольших стеклянных баночек с яркими этикетками. Поставив их на стол, бросила еще пачку мацы и столовые ножи. Кирилл взял одну из них и прочитал: «Паштет из мяса дикобраза», на второй было написано: «Паштет из мяса бобра с морковью». Остальные он и рассматривать не захотел.

– А из утиной или гусиной печенки не было? На худой конец, из индейки, – с грустью поинтересовался он.

– Закончились. Скажи спасибо, что не из опоссума.

– Кира, ну зачем этот гастрономический экстрим?! Сколько раз просил, купи просто пряники или вафли.

– Пряники и вафли, а также пастилу и шоколадные конфеты ты можешь поесть и дома. Это же так скучно и примитивно.

– Зато вкусно.

– Убогий, в общем, элемент, – процитировала Кира строчку из песни любимого барда.

– Вырываешь из контекста, – не согласился с таким определением Кирилл.

– Ну, ты понял, что я хотела сказать. Сколько раз тебе объяснять? Я пытаюсь расширить гастрономические горизонты, а не питаться этим постоянно. Неужели не интересно попробовать что-то новое? Посмотри на Кузьмича, сидит и уплетает молча. Налетай, а то тебе вообще ничего не останется.

Кузьмич действительно ел, как через себя бросал. Видимо, делал он это совершенно механически, потому что был занят увлекательнейшим занятием – изучал содержимое своих карманов. На стол один за другим легли – резец от штихеля, здоровенный ржавый саморез, маленький кусочек синей кожи, монетка какой-то неизвестной страны, половинка ракушки морского гребешка, оранжевая канцелярская резинка, дисконтная карта давно не существующего магазина, колпачок от шариковой ручки и сувенирный значок с надписью «Свердловск».

Кирилл взял пластинку мацы и с сомнением покрутил перед носом:

– А почему маца? И вообще, где ты ее взяла?

– Потому что хлеб закончился. А взяла в магазине.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем взяла?

– Потому что это удобно. Она не портится.

Брат тяжело вздохнул и намазал на тонкий слой сухого теста еще более тонкий слой паштета, а затем с опаской откусил крошечный кусочек. Распробовав бобрятину, он отложил угощение на блюдце и на всякий случай подальше отодвинул его от себя. После этого достал из пачки еще одну пластинку и стал грызть, с укором глядя на сестру и посыпая крошками все вокруг. Желаемый эффект был достигнут, и Кира от удовольствия потерла руки.

Брат правильно оценил перспективы. Оставаться голодным ему совсем не улыбалось. Поэтому решил ознакомиться с содержимым холодильника. Но набитые овощами и зеленью полки его ничуть не вдохновили. Он закрыл дверцу с горестным вздохом:

– Мда… Рацион юной буренки. Странно, что ты еще мычать не начала.

Сестра предпочла не комментировать данное замечание, но и глумиться до бесконечности ей совсем не хотелось. Поэтому из шкафчика была извлечена пачка овсяного печенья и торжественно вручена родственнику. Самойлов тут же простил сестре измывательства и даже послал воздушный поцелуй. После двух печенек внутренняя гармония была полностью восстановлена, и он еще раз внимательно взглянул на Кузьмича.

– Идеальный муж. Можно кормить хоть туалетной бумагой, он и не заметит, – негромко прокомментировал с улыбкой Кирилл.

Сестра нахмурилась и отрицательно покачала головой в знак того, что она не одобряет такие шуточки. Самойлов постоянно подтрунивал над приятелем по любому удобному поводу. К счастью, тот никогда не обижался. То ли с чувством юмора был полный порядок, то ли просто пропускал мимо ушей.

– Кузьмич, ты с нами? – обратилась Кира к гостю и пощелкала пальцами у него перед лицом, привлекая внимание.

Тот с легким недоумением рассматривал извлеченные богатства, беря предметы один за другим и крутя перед носом. Потом сгреб все в одну кучу и сунул обратно в карман. Только после этого он поднял голову.

– Да, – с некоторой запинкой ответил он.

– Выходи из сумрака, ты нам нужен.

– Зачем?

– Затем, что письма у тебя. А я изнываю от любопытства.

Кузьмич достал из другого кармана пачку пожелтевших писем, перевязанных светло-зеленой шелковой ленточкой, и положил на стол.

– Интересные письма ты нашел, – заметил он, задумчиво глядя на стопку.

– Не я, ребята из реставрационной мастерской, что бюро взяли восстанавливать, – поправил Кирилл. – Я же рассказывал. Купил старый комод, решил привести в порядок. Отдал знакомым реставраторам, а они где-то что-то нажали и открылась боковая панель. А за ней письма и серебряная цепочка от карманных часов.

– Это неважно. Важно то, что там кое-что действительно любопытное есть.

– Подожди минуточку, прежде чем начнешь рассказывать, – остановила Самойлова приятеля и обернулась к брату. – Ты нашел хозяина бюро? Мы письма ему возвращать вообще собираемся?

– Конечно! – возмутился тот.

– Что, конечно? Нашел или собираемся?

– Собираемся. Я уже и с владелицей антикварного магазина пообщался. Правда, она ушла в глухую несознанку. Типа «я координаты своих клиентов не даю». Прямо тайна вкладов, как в швейцарском банке. И еще зыркнула так, будто я у нее бумажник решил стянуть.

– Что за чушь? Ты же не собираешься ему какие-то претензии выдвигать. Ты письма хочешь вернуть.

– Я именно так и объяснял. Но на нее это не произвело впечатления. Единственное, чего я добился, так это обещания, что она сама поговорит с продавцом и даст ему мой номер телефона.

– Ну, хоть что-то. Будем ждать звонка, – удовлетворенно кивнула Кира. – Извини, Кузьмич, продолжай. Мне очень-очень интересно!

– Зюзя, вот видишь, – обратился Кирилл к сестре. – А ты говорила, что чужие любовные письма читать аморально.

– Фофа, перестань тыкать в меня палочкой! И вообще, не перебивай, – отмахнулась от него сестра. – Кузьмич, ну и что там?

– Автор писем – мужчина. Любимую женщину он называет Евой.

– Я тоже это прочел. Как оригинально. А его, надо полагать, зовут Адамом? – усмехнулся Кирилл.

– Не совсем так. Он не называет ее своей Евой, а просто обращается к ней по этому имени. Я полагаю, оно подлинное. Может быть, сокращенное от какого-нибудь более сложного.

– Ладно. Что дальше?

– У Евы есть дочь Вера. Судя по всему, совсем маленькая, года два или три. Возможно, даже меньше, – Кузьмич порылся в пачке писем, достал одно из них и развернул. – Он пишет: «…Я буду Верочке отцом. Она такая маленькая, что и не вспомнит, кто ее настоящий родитель…».

– Ну и что это нам дает?

– Пока ничего. Я просто перечисляю всю информацию, что удалось найти. Но я еще не закончил.

– Извини. Слушаю.

– Автор – врач, работает в больнице и занимается какими-то исследованиями на животных, – Кузьмич достал другое письмо и зачитал: – «…так жаль, что редко удается тебя увидеть. Сейчас так много работы, опыты на животных идут один за другим. Для меня такая радость, когда ты заходишь к нам…» Вот здесь только непонятно, она пациентка, которая иногда приходит на прием, или врач.

– Ну, пациенты не шастают в больницу периодически, они в ней лежат. Больница – это не поликлиника. Скорее она медсестра. Врачи в те времена в основном были мужчины, – вставил Кирилл.

– В какие «те»? – поинтересовалась Кира.

– Ну те, далекие. Дат на письмах, правда, нет. Но, думаю, это еще до революции было.

– Письма точно написаны после восемнадцатого года, – заметил Кузьмич.

– С чего ты взял? – удивилась Самойлова.

– Ятей нет. Их большевики упразднили, как пережиток.

– Чего нет?

– Буквы «ять», – Кузьмич посмотрел на подругу грустными глазами учителя грамматики.

– Первый раз слышу. И на что она была похожа? На «я»?

– Нет, скорее на долгий звук «е».

– И зачем так сложно? Мало, что ли, одной буквы? – Самойлова сдвинула брови к переносице и потрясла головой.

– В устной речи, может быть, и не очень надо, а в письменной очень удобно.

– Например?

– Например, слово «лечу» имеет два значения. Первое – лететь по небу, тогда ставилась буква «е», второе – лечить людей, тогда ставилась «ять», – стал невозмутимо втолковывать приятель.

– Ну хорошо, допустим, с восемнадцатым годом мы разобрались, но все равно более точной даты у нас нет.

– Ну почему же? Я могу сказать совершенно определенно.

– Как? Где-то в письме упоминается год или какое-то событие?

– Не совсем. Он пишет, что на дворе двадцать шестое сентября, а погода летняя, двадцать шесть градусов.

– Ну и что? Причем здесь климатические условия?

– А то, что двадцать шесть градусов тепла в Москве, не считая две тысячи пятнадцатого, было только один раз – в девятьсот двадцать четвертом году.

– Кузьмич, ты – гений! – с восторгом воскликнула Самойлова.

– Нет, просто обратил внимание, – пожал плечами приятель.

– Ну, а дальше что?

– Жили они где-то по соседству. Он пишет, что достаточно пройти до угла дома, чтобы в переулке вдали увидеть эркер ее квартиры.

– Это нам ничего не дает, – с разочарованием проговорила Кира. – Все равно не понятно, где он жил. И где жила она – из этого тоже невозможно установить.

– Знаю. Но это важный момент. Он может пригодиться.

– Может быть.

– Не может быть, а точно. В одном из писем он пишет, – Кузьмич какое-то время рылся в бумагах, пока нашел нужную. – «…Иногда вечерами я стою у открытого окна и думаю, как было бы хорошо, если бы мы жили здесь с тобой вместе, а мой каменный рыцарь охранял твой покой. Я вижу только его профиль, но все равно чувствую, что ему так же грустно, как и мне».

– Так, и что, после этого тайна раскрыта? – с недоумением воскликнул Кирилл. – Стоит у него дома какая-то статуя или статуэтка, и что? Не понимаю.

– А тебя разве ничего в этом тексте не смутило? На мысль не навело?

– А что меня должно смутить?

– То, что он видит только профиль.

– Нет. А что в этом такого?

– То, что, если бы статуя стояла у него дома, видеть ее можно было бы со всех сторон. Но он видит только профиль. И только тогда, когда стоит у окна. Это значит….

– Что статуя на улице. И видна она из окна только сбоку! – догадалась Кира.

– Именно! Но есть один момент. Если бы она стояла во дворе, то из окна можно было бы видеть только его макушку, а не профиль. Так что она находилась рядом с его окном. Рыцарь же должен охранять покой.

– Рыцарь на фасаде здания?

– Это же очевидно.

– Как же мы его найдем? Наверное, таких зданий в городе полно. И еще больше снесено. Все, как положено, – бульдозерами раскатать культурное наследие, а на его месте соорудить уродца из стекла и бетона, – опять поникла Самойлова.

– Ты с питерскими львами не путай. Их-то, как собак на помойке, а рыцарей в Москве совсем немного. Точнее, всего семь. Это тебе не средневековая Европа.

– Правда? Так мало?

– Может быть, сейчас больше. Но я рассматривал только те дома, которые были построены до двадцать четвертого года.

– Ну и что, нашел нужное?

– Погоди, не беги впереди паровоза. Обо всем по порядку, – Кузьмич достал ноутбук и открыл документ в Ворде. – Я тут записал, чтобы не забыть… Первое, самое известное здание – доходный дом Филатовой на Арбате. Был построен в четырнадцатом году. Но его я отмел сразу.

– Почему? На Арбате же много переулков.

– Не поэтому. Было две причины. Во-первых, строился этот доходный дом для очень состоятельных людей. Вы, вообще, знаете, что такое доходный дом?

– Не очень, но по смыслу угадывается, – неуверенно сказала Кира. – Дом, с которого получается доход?

– Совершенно верно. Это дома, которые строились для сдачи квартир в аренду. До революции почти половина домов в Москве были доходными. В таких зданиях совершенно определенная планировка – квартирная, как в современных, а не как в частных. Стоимость аренды в них зависела как от расположения дома, так и от количества в них квартир. Чем больше квартир, тем аренда меньше. Так вот, доходный дом на Арбате был рассчитан на очень состоятельных жильцов – витражные окна, мраморные лестницы, огромные зеркала в холлах. Конечно, все эти шикарные квартиры после революции были переделаны под коммуналки. Но, думаю, в таком помпезном доме селились ответственные номенклатурные работники, а не доктора, которые кромсают бедных животных в научных целях.

– Не согласна! Он мог быть известным хирургом, мировым светилом, которому Советское государство выделило роскошную квартиру за заслуги.

– Теоретически это возможно. Но практически нет, он в этом доме не жил.

– Почему ты так уверен?

– Потому, что рыцари на его фасадах, а их два, стоят за колоннами, и из окон их просто не видно.

– Зачем ты нам тогда вообще задвигал про интерьеры? – возмутился Кирилл. – Только с толку сбиваешь!

Гроза уже закончилась, и Чик перестал икать. После пережитого стресса его явно мучала жажда, и пес рискнул вылезти из-под стола, чтобы промочить горло. Пил он, так громко хлюпая, что разговаривать стало невозможно. Все замолчали в ожидании окончания процесса. Опустошив половину миски, питомец совершенно неприлично рыгнул, обвел присутствующих задумчивым взглядом и отправился в комнату. У Кузьмича наконец появилась возможность ответить:

– Хорошо, больше не буду. Итак, второе здание – тоже доходный дом, но теперь уже купца Демента на Большой Полянке. Построен в девятьсот двенадцатом году.

– А с ним что не так?

– С ним все в порядке. Простоит дольше, чем все элитное жилье, что строится сейчас. А вот с рыцарями тоже неувязочка. Вернее, с одним рыцарем.

– Так с рыцарем или рыцарями?

– Всего изначально их было два. Но один таинственным образом исчез.

– В каком смысле таинственным образом?

– Пропал в семьдесят третьем году. Прошу обратить внимание, в то время в стране была советская власть, и просто так ничего не пропадало, как сейчас. Тем не менее, пропал. Но это к делу не относится. В любом случае, нам это здание тоже не подходит. Рыцари стояли на фронтоне, выше окон квартир. Между ними только маленькое круглое слуховое окошко. Так что доктор не мог его видеть из окна своей комнаты.

– Очень хорошо. Круг сужается. Бегать по городу, как вошь по бобику, придется меньше, – с удовольствием заметил Кирилл, развалившись на стуле.

– Согласен, – кивнул Кузьмич. – Третье здание, как вы уже догадались, также доходный дом. Теперь уже Шугаевой на Садовой-Самотечной. Был построен в четырнадцатом году.

– Поветрие какое-то. В начале двадцатого века в Москве начали строить дома с рыцарями. Не иначе как мода.

– Совершенно верно. В то время наряду с модерном популярна была еще и эклектика. Архитекторы заимствовали много, в том числе из готики. Поэтому и стали появляться рыцари на фасадах.

– А потом уже нет?

– А потом уже нет. Наступила советская власть, и всем стало не до рыцарей. Им на смену пришли работники с кувалдами и отбойными молотками и колхозницы с серпами и коровами.

– Ладно. Опять мы отвлеклись. Этот рыцарь нам подходит?

– Опять мимо. Он стоит на фасаде между окон верхнего этажа, но в нише. Так что из квартиры его не видно, только с улицы.

– Отлично! Уже трое отпали. Осталось только четыре. Давай следующего! – Кирилл начал входить в азарт.

– Ты неправильно считаешь. Я сказал, что рыцарей в Москве семь, но я не сказал, что домов с рыцарями семь. На доме Филатовой их двое.

– Еще лучше. Четыре отпало, остались трое.

– Совершенно верно. Следующий доходный дом Рекка на пересечении Пречистенки и Лопухинского переулка. Поскольку дом стоит на углу, главный вход его также угловой. И рыцари на самом верху здания тоже выходят на угол. Более того, как и в доме Демента, они расположены выше окон этажей, на фронтоне, и увидеть их можно только с улицы, но никак не из квартир.

– Погнали дальше. Осталось два объекта.

– Опять ты ошибся. Я же сказал, рыцари. Их там тоже два. Так что с ними вместе шестеро у нас отпадают. И остается один – доходный дом Эпштейна в Гусятниковом переулке. Дата постройки – девятьсот двенадцатый год. Рыцарь один, стоит на небольшом постаменте на уровне второго этажа.

– Это наш?! – воскликнула Кира. – Поехали смотреть.

– Не торопись. Я уже съездил и посмотрел.

– Ну и?

– Тоже не подходит.

– Почему?

– Потому что в письме врач пишет, что, дойдя до края дома, он может увидеть в дальнем углу переулка эркер ее комнаты. Во-первых, у этого здания как такового края нет, справа и слева к нему плотно прилегают другие постройки. Во-вторых, если встать на одном условном углу, то на противоположной стороне улицы вообще никаких переулков нет, там тянется почти до горизонта ряд домов. А если встать на другом, то Большой Харитоньевсий переулок с этого места не виден. Вернее, виден только первый дом. Сейчас это кирпичное восьмиэтажное здание постройки советских времен, но это ничего не меняет. От угла дома переулок целиком не просматривается.

– Думаю, надо еще поискать, – почесал в затылке Кирилл.

– Где? Как? – не поняла сестра.

– Есть же еще снесенные здания. Почему мы ограничиваемся только уцелевшими?

– Отличная идея! И кто этим займется? У меня, например, доступа к архивам нет.

– Зато у меня есть. Зюзя, не кипиши, – Кирилл подмигнул и обратился к приятелю. – Ты нам лучше скажи, что там с сокровищами?

– Фактически ничего. Кроме самого упоминания. Врач пишет, что драгоценности достались по наследству. И если с ним что-то случится, Ева должна их забрать. Он спрячет их за ангелом.

– Ангелом? И где он?

– Об этом ничего.

– Значит, надо его найти, – у Самойловой загорелись глаза.

– Зюзя, приди в себя! – постарался умерить пыл брат. – Как ты себе это представляешь? Он может быть где угодно: на здании, на иконе, на картине. Да хоть статуей в парке.

– Кузьмич?! – с надеждой обратилась Кира к приятелю.

– В принципе да, – как-то неопределенно согласился тот. – В письмах на этот счет никаких намеков.

– Ну все, это тупик. Где ангел, мы не знаем. А дом, видимо, снесли. Узнать, где жил врач, нереально, – расстроилась Самойлова и отвернулась к окну.

Ей так хотелось найти потомков этих людей и отдать им письма. Увидеть, как они обрадуются, будут выхватывать друг у друга из рук, зачитывать вслух и делиться воспоминаниями. А еще круче было бы найти настоящий клад. Нет, не забрать себе, а просто найти. Как в приключенческом романе – разыскать сундук, открыть, а там перстни, диадемы, колье. Все это сверкает на солнце и переливается всеми цветами радуги. Аж дух захватывает, такая красота! И тут в одно мгновение видение рассыпалось.

– И что, больше ничего полезного в письмах нет?

– По большому счету, нет. Там еще упоминается, что у Евы туберкулез и он теткины драгоценности припрятал именно для того, чтобы всем вместе перебраться жить в Крым, где ей будет легче.

– Интересно, где можно спрятать целый сундук с сокровищами, чтобы его никто за сто лет не нашел?

– А кто тебе сказал, что это сундук? – удивился Кирилл.

– Ну, а как же? Если теткины драгоценности, то в сундуке. На худой конец, в большой шкатулке.

– Почему ты вообще решила, что шкатулка должна быть большой? Ты еще про ларец вспомни.

– В большую шкатулку больше помешается, чем в маленькую. А если они хотели уехать жить в Крым, значит, хотели купить дом. А дом приличных денег стоит. Получается, что шкатулка должна быть большой.

– Не получается.

– В каком смысле?

– В прямом. Поясню свою мысль на примере. Фирму «Картье» знаешь?

– Наслышана. Вроде часы выпускают.

– Не только. Еще и ювелирные украшения. Так вот, в девятьсот семнадцатом году некий Луи Картье предложил сделку миллионеру Мортону Планту – он отдаст ожерелье всего лишь из двух ниток жемчуга в обмен на пятиэтажный особняк в стиле ренессанс на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы в Нью-Йорке. И Плант согласился. В этом здании до сих пор находится бутик фирмы «Картье». Так что шкатулочка может быть и маленькой.

– Мда. Идиот этот Плант.

– Не факт. Мы не знаем, что в те времена ценилось дороже. Да и история умалчивает, что это было за ожерелье. Может, каждая жемчужина размером с грецкий орех.

– Ладно, такая версия принимается как жизнеспособная. Но это мало что нам дает.

– Вернее, пока ничего.

– Какая, в принципе, разница – большая шкатулка или маленькая, если мы дом найти не можем?

– А архитекторы на что? – удивился Кузьмич.

– В каком смысле? – не поняла Самойлова.

Но вопрос остался без ответа, приятель опять приступил к созерцанию содержимого карманов.

Глава 2

Алла, как обычно, встала раньше остальных. К тому времени, как проснулись сестра и племянница, она уже успела приготовить завтрак, погладить для них кое-что из одежды, полить цветы и собраться на работу. Времени хватило только чтобы на минутку присесть и глотнуть кофе. Когда уже настало время убегать, на кухню вошла Мила ленивой, чуть шаркающей походкой, сладко потягиваясь и зевая. В своей серенькой пижамке в крупный белый горошек она была похожа на заспанного котенка, которого только что вытащили из корзинки. Опустившись на стул, она потянула носом.

– Что у нас сегодня, сырники?

– Да. Бери сама.

– Угу, – кивнула Мила, но не пошевелилась.

– Как там у тебя дела с Ильей? – поинтересовалась Алла, бросая вещи в сумку.

– Все как обычно, – зевнула сестра. – Вырвался от своей мегеры в командировку. Меня, естественно, с собой зовет.

– Он от жены вообще собирается уходить или нет? Сколько времени он уже раскачивается.

Алла со своей гиперопекой и вмешательством в личную жизнь доставала изрядно. «Ну почему, – часто думала Мила, – просто не оставить меня в покое? Я уже взрослая. Не надо все контролировать и всем управлять. Сама разберусь, как и с кем жить. Лучше бы собой занялась, нашла бы себе кого-нибудь. В конце концов, имею же я право сама решать, как мне лучше. Ну как ей это объяснить? Ведь обидится. Понятно, что кроме меня и Вари, у нее никого нет. Но она же сидит в каждом углу!» Младшая Чистякова несколько раз мысленно проигрывала диалоги, но открыто дать отпор так ни разу и не решилась. Уже вроде и открывала рот, но в последний момент включала заднюю. И в этот раз, проглотив стихийный бунт, вяло ответила:

– Ты такая странная. Как будто не знаешь. Он же тряпка и подкаблучник. Ныть будет долго и усердно, но ничего делать не станет. Его даже друзья называют «нельзя жалеть».

– Так пугни его, что бросишь, если не решится.

– Не хочу я его заставлять. Да и замуж за него не хочу, – Мила снова долго зевнула и уставилась в окно. – Меня и так все устраивает.

– Послал же Господь в сестры дуру! – воскликнула в сердцах Алла, грохнув об пол сумкой. – Я же тебе тысячу раз объясняла, что для нас это единственный способ вырваться из этого клоповника. Ты бы хоть об Варе подумала! Вот сейчас она встанет, попробуй внятно объяснить, почему она в свои пятнадцать лет спит с тобой на одной кровати.

Алла Чистякова, почти сколько себя помнила, постоянно заботилась о сестре. Когда ей исполнилось восемь, а младшей сестре три, родители решили, что дети довольно большие, а сами они достаточно насиделись дома. В маме с папой вдруг проснулась безудержная любовь к театру, где они и стали регулярно пропадать пару раз в неделю. В такие дни Алле приходилось самой кормить, мыть и укладывать маленькую Милу. Но она не жаловалась и не капризничала. Ей нравилось чувствовать себя взрослой и ответственной.

Через несколько лет такой художественно насыщенной жизни папа пришел к выводу, что любит актрис, пожалуй, больше, чем сам театр. Нашел себе восходящую звезду и ушел из семьи. Маме данный вид искусства тут же разонравился, но появился другой стимул выбираться в свет: надо было устраивать личную жизнь. В сферу интересов попали ночные клубы, концертные залы, стадионы и другие места повышенного скопления мужской части населения. В редкие дни она появлялась дома раньше десяти. Приготовив кое-что из еды, она усаживалась на кухне с кружкой чая и интересовалась у старшей дочери, как дела у нее и у ее сестры в школе. Но слушать подробный отчет ей довольно быстро надоедало, и она переводила разговор на другую тему. Любимой была «Все мужики – редкостные козлы». Родительница сетовала на очередного ухажера, который оказался жаден до отвращения, да к тому же женат. Или запойный алкоголик с долгами и алиментами. А это уже вообще диагноз. Но сдаваться и терять надежду она отказывалась категорически. Одно фиаско следовало за другим. Однако процесс поиска затягивал все сильней. Он уже напоминал игроманию.

Со временем забота о Миле полностью легла на плечи старшей сестры – утром умыть, накормить, причесать и отвести в школу. Потом забрать, сделать уроки, приготовить что-то на ужин и постирать. Но Алла по-прежнему не бунтовала, ей было жалко маму. Очень хотелось, чтобы та снова вышла замуж. Может, хотя бы тогда она будет проводить вечера с семьей, а не непонятно где. О том, что отношения с будущим отчимом у девочек могут не сложиться, дочь даже не задумывалась.

Несмотря на домашние дела, Алла училась хорошо, поэтому и с поступлением в медицинский институт проблем не возникло. Это было вполне логично, поскольку родители выделили из своих хромосом детям поровну – одной ум, другой красоту. Старшая из сестер – с нескладной фигурой, грубыми и какими-то смазанными чертами лица, редкими волосами и не очень чистой кожей – никогда не пользовалась у противоположного пола популярностью. Она не питала на этот счет никаких иллюзий и все свободное время проводила за учебниками. К тому же у нее со временем обнаружился отменный интеллект, что молодых людей отпугивало еще больше.

Мила же была ей полной противоположностью. К своим пятнадцати годам она четко усвоила, в чем ее преимущество в жизни. Лицо, хоть и не вписывалось в каноны классической красоты, привлекало своей какой-то детскостью и свежестью – широко расставленные, большие глаза, высокий крутой лоб, остренький подбородок. Не лицо, а сердечко. И, главное, ощущение детскости с возрастом у девушки не пропало, даже наоборот, в сочетании с невысоким ростом и точеной фигуркой стало только сильнее выделять ее из толпы.

Иногда сестры вместе подходили к зеркалу и рассматривали свои отражения.

– Создал же Бог такую красоту! – веселилась Мила, любуюсь на себя со всех сторон.

– Кого-то из нас точно подменили в роддоме, – задумчиво сообщала своему отражению Алла.

– Или обеих, – заливалась смехом сестра.

Неудивительно, что при такой внешности поклонники у Милы появились еще в детском саду. Они дарили ей конфеты и били друг друга лопатой по голове за право гулять с красивой девочкой за ручку. В школе мальчики проявляли к ней еще больший интерес. Сказывался пубертатный возраст. Одноклассники одаривали ее разноцветными ластиками, красивыми ручками, забавными наклейками и прочей чепухой – лишь бы получить возможность донести до дома портфель или сходить вечером в кино. Иногда соперничество между ними разгоралось не на шутку. Бывало, доходило и до потасовок.

Как ни странно, такой повышенный интерес со стороны противоположного пола Милу ничуть не испортил, она не стала капризной и надменной. Ее искренне забавляли неуклюжие ухаживания юных кавалеров, о чем она постоянно рассказывала сестре. Под стать внешности был и характер – все вокруг девочка воспринимала как игру, и ничто особо не задевало ее чувств.

Юность у обеих сестер, можно считать, была вполне благополучной. Но когда Миле до окончания школы оставался один год, а Алле до получения диплома два, маме поставили страшный диагноз – рак щитовидной железы. Причем обнаружили на четвертой стадии, когда метастазы уже появились в мозге, легких и костях. В подобном состоянии особых надежд на лечение врачи не возлагали. Хотя старались сделать что могли. Пробовали все, но болезнь стремительно прогрессировала. Через какое-то время они честно признались, что надежды практически нет. Это было, наверное, очень жестоко, но позволило женщине успеть как-то позаботиться о дочерях. Она продала дачу, чтобы у девочек были деньги хотя бы на первое время. Алла и Мила похоронили ее через несколько месяцев.

Несмотря на то, что мама была непутевой и мало внимания уделяла детям, они тяжело переживали ее кончину. Алла корила во всем только себя. Наверное, можно было предпринять что-то еще: показать другим специалистам, продать квартиру и отправить маму на лечение в Германию или Израиль, отвезти к шаманам на Алтай. Но Чистякова-старшая этого не сделала, доверившись словам врачей, и пустила дела на самотек. И теперь чувство вины грызло постоянно. Миле самобичевание было несвойственно, она просто плакала и все время спрашивала: «Как же мы теперь будем жить одни?»

Но горевать до бесконечности невозможно, особенно в юном возрасте. Благодаря своему легкому и поверхностному характеру, первой от потери оправилась Мила. И пустилась во все тяжкие. Если при матери она еще как-то держала себя в руках, то теперь почувствовала полную свободу и стала пропадать где-то целыми днями. Ночные клубы, поездки за город с друзьями с ночевкой, зависание в гостях до утра – это только то, что знала Алла. Она пыталась серьезно поговорить с сестрой. Все же сначала надо закончить школу, а потом уже заниматься личной жизнью. Но Мила только смеялась в ответ, рассказывала про очередного забавного ухажера, который так трогательно объяснялся ей в любви, чмокала брюзгу в нос и опять куда-то убегала.

Для кого-то этап бурной молодости проходит без каких-либо серьезных последствий. Остаются только милые воспоминания о творимых в ту пору безумствах. Миле же не повезло, она забеременела. Признаваться сестре было страшно. Ведь и так ясно, какой разразится скандал. Поэтому тянула до последнего, наряжаясь в объемные свитера, пока живот не стал заметен даже под ними. А когда пикантное положение стало очевидно для окружающих, ругать дурочку уже не имело смысла. Шел пятый месяц.

Алла поговорила с кафедральными преподавателями, потом с врачами в больнице, где проходила практику. Все в один голос заявили, что аборт нерожавшей женщине на таком сроке делать уже поздно и опасно. Дело может закончиться, в лучшем случае, бесплодием. Оставалось только одно – рожать. Но на какие средства содержать ребенка? Тех денег, что остались после продажи дачи, должно было как раз хватить до окончания института, Алла все рассчитала до копейки. А потом она уже устроится на работу, и вопрос отпадет сам собой. Но маленький ребенок требует огромных денег – нужны и еда, и одежда, и коляски, и кроватка. Если сейчас потратить часть средств, то на что они будут жить через год? К отцу за помощью обращаться не хотелось. Он за все это время ни разу не появился, только алименты присылал. Даже на похороны не приехал попрощаться.

Первой мыслью было отдать непутевую сестру замуж. Пусть молодые сами отвечают за свои поступки – рожают, воспитывают, зарабатывают. Почему она опять должна все тянуть на себе? Но выяснилось, что Мила знает только имя будущего отца и видела-то всего один раз в жизни. Поехала с друзьями к кому-то в гости за город, там и познакомились. Молодой человек упал к ногам, поклялся в вечной любви, покрыл всю поцелуями. Под таким мощным натиском пылких чувств она сдалась. Наутро кавалер попросил телефон, чтобы продолжить знакомство, но так больше ни разу и не позвонил. Мила не знала, где его искать, а у друзей спрашивать отказалась наотрез. «Зачем мне такой муж, если он вообще со мной общаться не хочет?» – пожала плечами она. И была, в сущности, права.

Более того, Чистякова-младшая не хотела и в школу возвращаться в таком положении. Будут издеваться и тыкать пальцем. Алла смирилась с ситуацией и стала рассматривать вариант, где достать денег. Сначала была мысль отправить Милу в какое-нибудь училище получать профессию. Но какой от этого толк, если через несколько месяцев та все равно сядет с ребенком? Самой пойти работать? Но на старших курсах на вечернее отделение уже не переводили. А мест, где нужны люди во вторую половину дня, было не так уж и много. Если только официанткой в какую-нибудь сетевую закусочную. Но платили там так мало, что проблемы это точно не решало. Несмотря на это, она регулярно просматривала объявления. Время шло, но ничего подходящего не попадалось.

Как-то ей вспомнилось, что один из сокурсников подрабатывал по вечерам после института тем, что частным порядком ездил по клиентам и выводил из запоя. Перспектива общения с алкоголиками ее совершенно не радовала. Мало ли с каким маргинальным типом придется иметь дело. А вдруг там «белочка»? Кинется с ножом или просто голыми руками попытается задушить? Она даже за себя постоять не сможет. Не дай бог, с ней что-то случится, кто тогда позаботится о Миле? Такой вариант тоже не подходил. Но чужой опыт натолкнул на одну идею.

Несколько лет назад, когда еще была жива мама, как-то на даче Алле захотелось сложить из кирпича красивую клумбу для цветов. Но для этого был нужен цемент, кирпичи категорически отказывались самостоятельно лежать друг на друге стройными рядами. Поехав на рынок, она купила пятидесятикилограммовый мешок, который рабочие любезно положили в машину. Но вернувшись домой, тащить его до сарая пришлось самой. Поднимала из багажника аккуратно, ногами, чтобы не сорвать спину. Операция по транспортировке прошла успешно, поясница осталась цела. Но через пару дней появилась боль в локте. Она была не постоянной, а возникала только при резких движениях рукой в сторону.

Сначала Алла не обращала на это внимание. Рассчитывала, что все пройдет само. Но проблема не исчезала. Закончилось лето, Чистякова вернулась в институт, и тут локоть стал настоящей бедой. Писать приходилось много, а в таком положении, когда рука лежит на парте, он ныл непрерывно. Сперва Алла пыталась мазать какими-то мазями, потом принимать противовоспалительные препараты, но ничего не помогало. Однажды она обмолвилась об этом соседке по подъезду, и та посоветовала попробовать пройти сеанс акупунктуры. Алла к таким вещам, как гомеопатия и иглоукалывание, просто не могла относиться серьезно, считая их каким-то шаманством и знахарством. Однако решила попробовать. Все равно другого выбора у нее не было. Как ни странно, боль уменьшилась после первой же процедуры, а после третьей прошла совсем. Алла задумалась. Как же так? Все, чему ее учили в институте, не помогло, а то, что не признавалось традиционной медициной, работало? Ответа на свой вопрос она не нашла, но опыт ей запомнился.

И вот когда пришлось решать, как зарабатывать на жизнь, родилась идея – а почему бы не попробовать научиться ставить иголки самой? Базовых медицинских знаний у нее уже достаточно, все основные дисциплины уже были пройдены, а в качестве специализации она выбрала себе хирургию. Так что трудностей с изучением возникнуть не должно.

Поискав в интернете подходящие курсы, она остановилась на Международной школе восточной медицины. Все же акупунктуру лучше изучать у тех, кто это придумал. Отучиться пришлось несколько месяцев, да еще обложиться кучей книг для пополнения знаний. Но оно того стоило. Мила еще не родила, а Алла уже обзавелась первыми клиентами. Когда же появилась на свет Варенька, она уже могла купить все необходимое для девочки. Правда, секонд-хенд, но зато не залезая в деньги от продажи дачи, только на гонорар от частной практики.

Как росла племянница первые два года, Алла пропустила. Она уходила из дома, пока еще та спала, и возвращалась, когда девочка уже опять спала. Женщина даже толком не помнила, как выглядел ребенок в этом возрасте. О том, в какое беличье колесо ее запихнула сестра, она почти не думала. Времени на это не было, да и желания тоже. Что толку размышлять в стиле «если бы…»? Ничего от этого не изменится. История не любит сослагательного наклонения. Частная практика приносила неплохие деньги, сестра с племянницей ни в чем не нуждались, а это на тот момент было самое главное.

Когда Алла закончила институт, ей очень хотелось пойти в ординатуру, чтобы продолжить образование и, наконец-то, стать настоящим врачом. Хирургией она просто упивалась, это была ее стихия. На последнем курсе Чистякова уже самостоятельно проводила простенькие операции, пока одногруппникам доверяли только стоять на крючках и шить. На практике врачи в отделении ее хвалили: говорили, что рука твердая, как у мужчины. «А чего дергаться? – удивлялась про себя Алла. – Есть проблема, и ее надо решить. А все эти истерики и заламывание рук, увольте. Пусть этим родственники занимаются». Но пришлось отказаться от мечты. Три года ординатуры на копеечную зарплату? Нет, такую роскошь она себе позволить не могла. Надо было зарабатывать деньги.

А потом стало как-то вдруг намного легче – Варю отдали в ясли, а Мила пошла учиться на парикмахера. Решила стать мужским мастером. Хоть раз в жизни она послушалась сестру. Логика совета была проста, как карандаш, – у какой-нибудь клиентки, толстой старой жабы с тремя волосинами в шесть рядов, как на заячье губе, молоденькая хорошенькая парикмахер могла вызвать раздражение и зависть. Ладно, если просто чаевых не оставит, так может за что-то нажаловаться руководству. Просто так, из вредности или сорвать дурное настроение. Но любому мужчине, молодому или старому, всегда приятно, если с его головой возится такая куколка. Он и что-то от себя оставит, и снова именно к ней придет в следующий раз.

Расчет Аллы оказался даже более верным, чем она рассчитывала. Выяснилось, что дорогие престижные салоны смотрят на внешность и манеры своих сотрудников ничуть не меньше, чем на их умения и навыки, иногда даже больше. Обеспеченный клиент никогда не будет стричься у мастера, если он, вернее она, похожа на торговку рыбой с одесского привоза. Мила, обладая нужными внешними данными, попала именно в такой салон. Правда, сначала на правах стажера. Ее тут же отправили на другие курсы, где пришлось отучиться даже больше. Но после этого она уже стала работать в зале наравне с другими. Так что зарабатывать теперь стали обе сестры.

Материально жизнь стала налаживаться, бытовые проблемы отступили. Но с материнством у Милы как-то не задалось. Она родила слишком рано, чтобы почувствовать себя матерью, плюс ее природный инфантилизм сыграл свою роль. У детей не может быть детей. Пока единственным добытчиком в семье была Алла, а Варю нельзя было отдать в ясли, младшая сестра еще как-то держалась. Но как только ребенка отдали в детский сад, а она вышла на работу и оказалась в центре мужского внимания, Мила опять сорвалась. Ей по-прежнему нужны были признания в любви, ухаживания, «серенады под балконом». Все чаще Вареньку сначала из яслей, а потом из детского сада стала забирать Алла, и по вечерам они все чаще проводили время вдвоем.

Сначала это было вынужденной мерой. Аллу совершенно не радовало, что опять приходилось возиться с ребенком. Но потом все изменилось. Мила, проработав в салоне год, яростно запросилась в отпуск. Она мотивировала это тем, что ее ногам уже нужен отдых. Она каждый день по восемь-девять часов работает стоя, можно же хоть две недели полежать? Например, на пляже. Алла не стала с ней спорить и говорить, что лучше это время провести с ребенком на том же море, и отпустила ее одну. Она прекрасно понимала, что дело не в ногах, а в очередном кавалере. И оказалась абсолютно права. Один из клиентов, воспылав юношеской страстью, предложил Миле провести с ним две незабываемые недели в Италии. Алла не только не злилась или обижалась на сестру, она, наоборот, даже радовалась. А вдруг у той наконец-то сложится личная жизнь, Мила выйдет замуж, и у Вареньки появится отец. Поэтому она так легко согласилась с тем, что останется одна с ребенком, а сестра уедет отдыхать.

Но как только Мила укатила с ухажером, Варя принесла из детсада скарлатину. Сначала поднялась температура, появилась боль в горле и в животе, а потом еще и рвота. Алла вызвала неотложку, но та не приехала. Правда, на следующий день пришел участковый педиатр и поставил диагноз ангина, прописал лекарства и ушел. Тетка закупилась всем необходимым в аптеке и приступила к лечению, отложив на время прием всех своих пациентов. Прошло несколько дней, язык у Вари стал малиновый, а в горло просто страшно было заглядывать. Пришлось повторно вызвать врача. Опять пришел тот же педиатр, отругал Аллу за ложный вызов и обвинил ее в том, что плохо следует рекомендациям по лечению.

Алла стала шуршать по своим однокурсникам, не присоветует ли кто хорошего специалиста. Такой нашелся. В тот же день на пороге квартиры появилась Ванда Матвеевна. Маленькая, сухонькая и очень живая пожилая женщина, которая, не здороваясь, тут же осведомилась, где можно вымыть руки. Подойдя к ребенку, она бесцеремонно открыла ему рот, заглянула и, развернувшись к Алле, сообщила: «Мне тут делать нечего. Вызывайте неотложку, везите в больницу». На вялые протесты в стиле «а, может быть, дома?» ответила категорически: «Если хотите избавиться от ребенка, то это вариант» – и удалилась, даже не запросив платы за вызов.

Аллу в инфекционное отделение детской больницы не пустили, даже чтобы посмотреть на Вареньку хоть одну минуту. Но она каждый день приходила и справлялась у лечащего врача, как самочувствие племянницы. Сначала все было очень плохо. Врач отводил глаза, что-то мямлил. Но потом его речь стала четче, и в ней даже стали появляться целые предложения. От сердца немного отлегло, но успокаиваться было еще рано.

Кошмар продолжался ровно те две недели, что Мила отвела своим ногам, и не только им, на отдых. Но Алла ни разу не потревожила ее, да и сестра не очень все это время интересовалась, как дела у ее ребенка. К моменту ее возвращения Варю уже выписали, и она была дома. Еще вялая, апатичная, но уже без температуры. Мила приехала довольная, загорелая, с красивым сапфировым колечком на пальчике – и с бездной впечатлений. Вскользь поинтересовавшись что нового и выслушав краткое описание событий двух прошедших недель, она легкомысленно пожала плечами и сказала: «Ну, главное, теперь-то все в порядке». А затем чмокнула в лоб Варю, затем в нос сестру и пошла распаковывать чемодан, чтобы всех осыпать подарками.

Жизнь потекла своим чередом. Но это было только внешне. На самом деле все принципиально изменилось. Пока Варя болела, а Алла металась между ней и врачами, вдруг образовалась между ней и ребенком какая-то пуповина. Алла уже не могла воспринимать эту девочку как дочку своей сестры. Это был ее ребенок. Он болел и умирал на ее руках. В тот момент только от нее зависела жизнь этого маленького существа. Такое чувство невозможно забыть или изгнать из памяти. Невозможно затереть бытовыми хлопотами. Алла все больше и больше сближалась с ребенком, а Мила все больше отдалялась. Младшая сестра иногда замечала, что Варя больше любит тетю, чем родную маму. Но Алла не хотела обострять отношения и переводила разговор на другую тему.

Шли годы, Алла растила Варю, готовила ее к школе – учила читать, писать, водила в разные кружки и секции. А Мила все устраивала свою жизнь. Вернее, она ее не устраивала, а просто плыла по течению. Все тот же самый инфантилизм. О будущем она просто не думала. Чистякова-младшая не очень отдавала себе отчет, что все бытовые проблемы тащит на себе старшая сестра. Стоило бы повзрослеть, взять на себя ответственность. Но зачем? И так все хорошо. Она уже привыкла, что главная в доме – Алла. Так было всегда, сколько она себя помнила. Зачем же что-то менять? Тем более, так приятно вернуться во времена юности – беззаботность, веселье, неограниченный доступ к мужскому вниманию.

Алла, думая, что перед ней не ребенок и не подросток, а взрослый человек, который осознает последствия своих поступков, все время говорила сестре, что надо подумать о будущем. Но фразы «молодость не вечна», «всегда найдутся те, кто моложе и красивее тебя», «не до пенсии же тебе щелкать ножницами» вызывали у младшей сестры рефлекторную глухоту. Мила основательно застряла в парадигме «шестнадцать», дальше вакуум.

Варя подросла и уже стала превращаться из подростка в девушку. Алла устала бегать по клиентам, открыла свой кабинет, чтобы принимать пациентов в одном месте, дополнила свою практику баночным массажем, изучила методы Риодараку и Фоля. А Мила все никак не могла найти того единственного, с кем счастливо проживет долгие голы и достойно встретит старость. Она периодически сетовала: «К нашему берегу то говно, то щепки». Но это была неправда. В ее фильтрации поклонников был какой-то изъян. Не ей только такие попадались. Это она таких выбирала. Как говорил психолог Сатья, подсолнух тянется к солнцу, а банный лист к жопе. Алла, несмотря на полное отсутствие личного опыта, тем не менее неплохо разбиралась в людях. Она периодически пыталась направить поток отсева в другое русло, но безуспешно. Сестра просто не понимала, о чем она говорит.

– Мила, ну чем тебе не угодил Толя? Хороший, спокойный, детей любит, зарабатывает хорошо, – проводила профагитацию старшая сестра.

– Он скучный, – отвечала вяло Мила, качая ногой, сидя на табуретке в кухне и рассматривая свой педикюр.

– А тебе клоун нужен? Иди работать в цирковое училище. Или в Театр эстрады. Их там – море Лаптевых.

– Да я не о том.

– А о чем?

– Хочется чего-то такого… – и Мила разводила руками, изображая вселенский объем, и мечтательно закатывала глаза к потолку.

Видимо, под этим жестом подразумевались средневековые замки с ливрейными слугами, золотые кареты и сказочные принцы. И, главное, каждый день праздник – балы, маскарады, турниры. Сестра с детства любила сказки и признавала только этот жанр литературы. Да и с Варей они с одинаковым удовольствием смотрели экранизации классических произведений. В фаворитах ходили Спящая красавица и Белоснежка. Дальше ее мысль в плане обустройства личной жизни не двигалась, она даже не пыталась войти в контакт со скучной реальностью.

Алле стало понятно, что опять все придется брать в свои руки. Варя уже большая, ей нужна своя комната. От родителей же досталась крошечная двухкомнатная квартирка. В одной из комнат, поменьше, жила она. В другой, побольше, Мила с Варей. Эта «большая» комната вмещала в себя, помимо стандартной стенки, только один диван, на котором те и спали вдвоем. Можно, конечно, было бы продать это жилье, взять ипотеку и купить другое, побольше. Но это только теоретически. Почти все заработанные деньги уходили на аренду ее кабинета и Вариных репетиторов. Большую ипотеку не потянуть, а на маленькую можно взять только квартиру где-нибудь за МКАДом, причем в строящемся доме. А где тогда жить, пока удастся въехать? И как тогда Варя будет добираться до своей школы? А школа хорошая, еле-еле удалось попасть. Не переводить же ребенка не пойми куда? На своей личной жизни Алла давно поставила крест. Так что выход один – выдать Милу замуж. Но за кого?

Вариант подвернулся совершенно неожиданно. К ней на прием как-то пришла старушка с болями в шее. Алла поставила иголки и попросила посидеть спокойно минут десять. Бабуля сидела неподвижно, но рот у нее не закрывался. Вещала та без удержу, будто только для этого и пришла. Она рассказывала про свои болячки, про одинокую жизнь, про позабывших о ее существовании родственниках, покойном муже и многом другом. В конце она спросила, не может ли Алла приезжать к ней на дом? Она уже пожилая, добираться до кабинета ей тяжело. Алла решила было уже отказаться, но пациентка была такой милой, да еще предложила оплачивать сеансы в двойном размере, так что передумала и согласилась.

Жила Елена Борисовна не где-нибудь, а в Романовом переулке, что в двух минутах ходьбы от Кремля. Одна в огромной четырехкомнатной квартире. Старушка в средствах не нуждалась, но была очень одинока. Поэтому всегда искренне радовалась приходам Аллы и превращала банальную процедуру иглотерапии в светский прием. Из буфета извлекались тоненькие, как яичная скорлупа, фарфоровые чашки, серебряный чайник с такими же молочником и сахарницей, на кружевную накрахмаленную скатерть выставлялись угощения – и начиналась неспешная беседа.

Сначала Аллу такой формат общения несколько тяготил: вместо отведенных на сеанс тридцати минут приходилось сидеть в гостях добрых два часа, а то и больше. Но со временем почувствовала вкус к таким чаепитиям. Этот дом был единственным местом, где она могла отдохнуть. Да к тому же хозяйка оказалась интересной рассказчицей.

Родственников у Елены Борисовны было много, но к ней никто не приезжал, за исключением внучатого племянника Ильи. Да и тот бывал в гостях не чаще пары раз в месяц. Из-за тотального одиночества потребность выговориться у старушки была колоссальной. И она присела на уши Алле плотно – поведала о всех своих родственниках: кто куда уехал, где живет и с кем, чем занимается и кем работает. Когда тема ныне здравствующей родни подошла к концу, в ход пошли семейные альбомы. Предки хозяйки оказались намного интереснее: отец – художник, дед – дирижер Большого театра, тетка – нейробиолог.

Алла вполуха слушала бесконечные истории и периодически посматривала по сторонам. Вот в таком доме надо жить, а не в их крошечной квартирке. Но о подобных хоромах и мечтать не приходилось. Стоили они столько, что сумма находилась где-то за гранью реальности. Но в тот момент, когда Елена Борисовна заговорила о своем не очень крепком здоровье и желании написать дарственную Илье, чтобы другие родственники не могли ни на что претендовать, у Аллы неожиданно появилась идея.

В сущности, план был прост как дважды два. Чтобы стать обладательницей этой квартиры, достаточно выдать Милу замуж за Илью. И не беда, что внучатый племянник женат. По уверениям Елены Борисовны, в браке тот несчастлив, да и детей у пары нет. Так что греха большого не будет, если сестра уведет его из семьи. А то, что молодой человек – тряпка и подкаблучник, даже лучше. Такого проще взять в оборот.

Оставалось только выбрать удобный момент для знакомства. Главное, чтобы все выглядело естественно. Но и с этим проблем не возникло. Болтливость старушки оказалась как нельзя более кстати. Потребовалась буквально пара невинных вопросов, чтобы та охотно выложила дату следующего визита Ильи. По счастью, тот совпадал с очередной процедурой.

В указанный день Алла появилась на пороге квартиры Елены Борисовны вместе с сестрой. Извинилась, конечно, что так получилось. Но они с Милой уже давно планировали сходить на выставку сокровищ японских императоров в Кремле. Это же рядом, вот и зашли вместе. Хозяйка же только обрадовалась появлению в доме нового лица, тем более такого миленького. Она даже подвела гостью к окну, чтобы получше рассмотреть, а потом по-детски всплеснула руками: «Какая хорошенькая! Настоящая куколка!»

По расчетам Аллы внучатый племянник должен был появиться сразу после процедуры. Чтобы задержаться подольше, требовался какой-то повод, но тот все никак не находился. Чай уже выпили, угощения съели, пришло время откланяться. Чистякова-старшая судорожно соображала, что бы такого придумать. Второго шанса у них не будет, она это четко понимала. Если не сейчас, то никогда. Но тут неожиданно подыграла Мила. Она случайно обратила внимание на крошечные забавные фигурки, стоящие в одной из витрин, и подошла поближе посмотреть.

– Ой, какие забавные! – воскликнула она и ткнула в стекло тоненьким детским пальчиком. – Что это такое?

– Это нэцкэ, – встрепенулась Елена Борисовна и тут же ринулась к гостье.

Неожиданно нашлась новая тема для разговора, и хозяйка с радостью подхватила брошенный шар. Упускать такую возможность было бы верхом глупости. Раньше все разговоры сводились к родственникам, теперь же открылось новое месторождение тем – имущество.

Оказалось, что коллекцию собирали еще ее дед и отец. Бывали по делам в Японии, что-то покупали в России. Находили людей, готовых расстаться за бесценок с уникальными экспонатами. В итоге получилась подборка ничуть не хуже, чем в музее Горького. Вернее, даже лучше, поскольку Рябушинский, истинный владелец особняка, собирал в основном окимоно.

– Окимоно? А что это? – сделала круглые глаза Мила.

– Окимоно – дословно «поставленная вещь», то есть статуэтка, – пояснила старушка.

– А нэцкэ тогда что?

– О, это совсем другое! Это что-то типа брелока-противовеса на оби.

– А оби что такое?

– Пояс, который носят поверх кимоно и кейгори.

У гостьи от обилия незнакомых слов сделалось страдальческое лицо. Она благоразумно не стала задавать вопросы дальше, поскольку догадывалась, за этим хлынет просто неуправляемый и неподвластный мозгу поток специфических терминов. Елена Борисовна правильно оценила ситуацию:

– Деточка, я вам сейчас все объясню. Поверх кимоно надевался пояс, который называется оби. Но в японском традиционном костюме карманы не предусмотрены, а мелкие предметы с собой носить приходилось постоянно. Чтобы как-то решить эту проблему и были придуманы нэцкэ. Они служили противовесом для сагэмоно…

Алла прислушивалась к беседе. Разговор тек в правильном направлении, старушку несло. Чистякова по себе знала, что Елене Борисовне надо дать допеть всю песню до конца, иначе заболеет. Но имелся еще один хитрый прием: если попытаться намекнуть, что пора уходить, Елена Борисовна включала форсаж. Поэтому, почувствовав, что тема начала выдыхаться, решила зайти с козырей.

– Мила, – напомнила она о себе строгим голосом. – Перестань мучать Елену Борисовну бесконечными и утомительными вопросами. И не забудь, нам еще на выставку надо попасть.

Сестра в ответ на неожиданную реплику только слегка приоткрыла рот и захлопала ресницами. Она четко помнила, что цель визита – какой-то очень перспективный и состоятельный родственник, которому обязательно надо понравиться. Почему же Алла вдруг решила, что пора уходить, не дождавшись финала? Но пока Мила пыталась переварить полученную информацию и правильно на нее среагировать, хозяйка подключилась к диалогу:

– На выставку вы еще успеете, никуда она не денется. Аллочка, ты же видишь, твоей сестре очень интересно японское искусство. Не мешай нам. Лучше пойди и сделай еще чай.

Это было то, что нужно. Такой билет открывал возможность к неограниченному времени пребывания в апартаментах старушки. Рвать его стало бы форменным идиотизмом. Но чтобы мизансцена выглядела максимально правдоподобной, гостья обреченно вздохнула, пожала плечами и покорно побрела на кухню.

Именно в тот момент, когда она засыпала заварку, появился Илья. Следовало бы держать процесс под контролем, но электрический чайник только начал закипать, так что пришлось выглянуть лишь на минутку, представиться и узнать, будет ли он чай. Но этого времени оказалось достаточно, чтобы с облегчением выдохнуть: внучатый племянник оказался внешне вполне ничего. Хорошо сложен, прилично одет и даже внешне приятен. По пятибалльной шкале на твердую четверку. Алла хоть и провела с сестрой вводный инструктаж, объяснила всю грандиозность замысла, но абсолютно не была уверена, что все пройдет по плану. Окажись Илья обрюзгшим, плешивым дядькой в растянутом, несвежем свитере, и план бы рухнул. Мила бы брезгливо сморщила носик и просто отказалась хоть как-то реагировать на кандидата в мужья. Убедившись, что хотя бы по этой части проблем не будет, Чистякова вернулась на кухню.

Оттуда было почти не слышно, о чем разговаривают в комнате, и Алла начала немного нервничать. Особых надежд на инициативу Милы она не возлагала. Пока Чистякова-старшая, готовясь к походу, рисовала воздушные замки и проводила вводный инструктаж, сестра сидела молча и внимательно слушала. Но особого энтузиазма от затеи не испытывала. Похоже, для себя она определила исключительно пассивную роль.

Но Алла зря переживала. Когда она вошла с подносом в комнату, Илья уже сидел с открытым ртом. И даже не шевелился. Угол зрения у него сузился до размеров Милиной фигуры, так что звон чашек, когда гостья поставила посуду на стол, стал для него полной неожиданностью. Он даже слегка вздрогнул. Мила же, согласно классическим законам обольщения, не обращала на Илью никакого внимания. Вся она превратилась в слух, пока старушка с упоением продолжала свой экскурс в историко-культурное наследие Страны восходящего солнца.

– Милочка, деточка, посмотри, какая красота! – заливалась соловьем хозяйка. – Это мастер Хосюнсай Масаюки. Работа середины девятнадцатого века. Я вообще восторгаюсь этой японской особенностью – абсолютно любые, совершенно утилитарные вещи люди умудряются превратить в предметы искусства. Ведь что такое нэцкэ по своей сути? Брелок на шнурке, а как красиво. Залюбуешься! Я уже не говорю про оружие самураев – катана, это вообще что-то неописуемое!

Лекция затянулась на добрый час. Елена Борисовна упивалась повествованием, позабыв даже о собственном племяннике. Только решив, что тема раскрыта полностью, она подпустила Милу к столу и сама уселась рядом. Но ситуацию из-под контроля не выпускала и перешла к изложению нюансов чайной церемонии. Тема Японии оказалась благодатной. Еще на полчаса, не меньше. Но Алла не протестовала, как и остальные слушатели. Ее вполне устраивало, что Илья млеет от Милиного экстерьера и глазами уже готов сделать непристойное предложение. А тот был согласен слушать любую ахинею, лишь бы не мешали елозить по гостье взглядом. Миле же вообще все нравилось – и благодушная хозяйка, и ее рассказы, и онемевший родственник, закапавший слюной весь пол.

Когда все вместе наконец-то покинули гостеприимный дом старушки, Алла взяла инициативу в свои руки. Не дав сестре опомниться, она чмокнула ее в щеку, сообщила, что надо успеть к еще одному клиенту и устремилась в противоположном от метро направлении. Чистякова-младшая к тому моменту уже вполне освоилась и приняла правила игры, так что хлопать ресницами не стала. Только крикнула на прощанье: «Да-да, конечно» и помахала рукой.

Так начался этот роман. Хотя развивался он не совсем в том направлении, как виделось это Алле. Адюльтер в ее планы не входил. Такие отношения могли тянуться годами без каких-либо перспектив и бонусов. Но как-то влиять на сестру та имела возможность только во времена детского сада и начальной школы. Позже на Милу стало давить почти бессмысленно. Младшая сестра на любую промывку мозгов реагировала однотипно – отмахивалась, отшучивалась и переводила разговор на другую тему.

Чистякова-младшая сидела на табуретке и сладко зевала. Говорить про Илью ей совсем не хотелось. Она так привыкла, что мужчины сами проявляют активность в отношениях и добиваются ее внимания, что просто не представляла, как можно их что-то заставить делать. Да и надо ли?

– Так квартира его жене достанется. Я посмотрела в интернете, такие хоромы больше двухсот миллионов стоят! А ей-то за что, этой мегере? У нее и так все есть. Тебе разве не обидно?

– А почему мне должно быть обидно?

– Хотя бы из-за дочери. Квартиру же можно продать, купить поскромнее или подальше от центра, а Варю отправить учиться за границу.

– Ой, да перестань ты! С чего ты вообще решила, что он захочет ее продавать? И тем более тратить деньги на чужого ребенка?

– Для того ты и есть, чтобы он захотел! Ты что, не знаешь, ночная кукушка дневную перекукует.

– Ладно, хватит уже. Поговорю я с ним, только отстань. Вот поедем завтра в командировку, там и поговорю.

Сестра удовлетворенно кивнула. Пережимать ей тоже не хотелось. Мила, несмотря на легкость характера и поверхностность, была иногда фантастически упряма.

Глава 3

– Опять поедешь в свою командировку и будешь пьянствовать там целую неделю? – зло полюбопытствовала жена, бросив на своего благоверного искоса презрительный взгляд.

– Даша, ну что ты такое говоришь? Почему пьянствовать? Откуда такие нелепые фантазии? – изумился Илья.

– Это не фантазии, а реальность. Ты вспомни, каким ты вернулся в прошлый раз? Ты же языком еле ворочал. А несло от тебя перегаром так, что окна запотели. Как у тебя вообще совести хватило появляться в таком непотребном виде?

– В каком таком? Нормальным я был. Ну так, выпили чуть-чуть с ребятами в аэропорту за удачную поездку.

– Нормальным? Для вытрезвителя да, ты был абсолютно нормален.

– Да ладно тебе. Не драматизируй. Пара бокалов пива – это не федеральное преступление. А ты забыть уже полгода не можешь.

– Пара бокалов пива? Да ты костюм свиньи не успел снять, пока домой летел. Какой там снять, я думаю, ты его в самолете еще и застегнул, а потом еще капюшон с ушками натянул.

– Мне нравится твоя образность. Ты всегда умела красочно и емко описывать события. Надо же, капюшон с ушками! Бездна фантазии. Тебе бы писательством заняться. Я серьезно, талант же погибает. Что мы сейчас читаем? В основном переводную литературу. Известных отечественных авторов по пальцам одной руки пересчитать можно. Вот например… – попытался увести разговор муж.

– Не заговаривай мне зубы! Так напиваться – это просто пошло! – негодовала Дарья.

«Вот как есть Скоба. Вцепилась же намертво. Теперь, пока не улечу, будет меня изводить нравоучениями. И, главное, в чем смысл? Все равно же выпью, проест плешь или нет. Делать одно и то же десять раз подряд, рассчитывая на другой результат, это признак идиотизма. Но объяснить нереально. Да и себе дороже», – с тоской подумал Илья и посмотрел на часы. До вылета оставалось еще семь часов.

К сожалению, день был воскресный, и Дарья на работу не собиралась. По этой причине отрывалась по полной. Это усугубляло положение. Обсуждать свое поведение Илье не хотелось так же сильно, как и сильно хотелось есть. Но еды в доме не водилось по определению. Жена решила, что запах пищи в квартире – это мещанство. Она не для того столько времени и денег вложила в дизайн жилища, чтобы опошлять его кухонным чадом. А обставила его супруга в соответствии с последними мировыми трендами – в духе скандинавского минимализма. Правда, слегка увлеклась. Вернее, не увлеклась, а достигла невиданных доселе высот. Таких, что могла бы уже читать лекции и проводить мастер-классы. Даже среднестатистический швед решил бы, что в доме как-то уж очень аскетично и не совсем уютно. На фоне подобного интерьера любой человек смотрелся чужеродным объектом. Любой, кроме Дарьи. Она в него вписывалась полностью и становилась неотъемлемой частью.

Исключение составляла кухня, забитая под завязку бытовой техникой. Но все эти блага цивилизации – варочная панель, духовой шкаф, микроволновка, гриль, тостер – сияли девственной чистотой, поскольку служили лишь декорациями. Пользоваться ими не предполагалось изначально. В почете была только кофемашина. Капсулы для нее занимали все подвесные шкафчики, а пакеты с молоком – весь холодильник. На случай ядерной войны этого количества точно должно было хватить. В конце каждого дня аппарат протирался с применением бытовой химии, а затем корпус полировался специальной замшевой тряпочкой до зеркального блеска. Погуляев называл процедуру предпродажной подготовкой.

В будни с вопросом питания дело обстояло попроще. Выпив дежурную чашку кофе, Илья мчался на работу. Там ровно в час дня открывалось окно кормления – начинался обед. В столовой неплохо готовили, к тому же разнообразно и сытно. Если постараться и набрать побольше хлеба, то вообще можно было продержаться до следующего дня.

Не то чтобы Даша питалась только кофе, нектаром и пыльцой. Ей тоже иногда хотелось есть. Правда, в основном это случалось во второй половине дня. Тогда она приглашала прогуляться в ближайшем парке. Там у входа как раз работал небольшой ресторанчик. Совершив променад, она предлагала заглянуть в заведение, где можно было в тепле выпить чай с какой-нибудь сдобой. Прекрасное окончание трудового дня. К булочке, правда, прилагалось что-то мясное с гарниром и салат. Но до такого праздника еще требовалось как-то дотянуть. В воскресное же утро о еде можно было даже и не мечтать.

Илья Погуляев познакомился со своей будущей женой еще в институте. В те времена он был статен, исключительно хорош собой и обожаем противоположным полом. Романы, бурные и не очень, скоротечные и чуть более длительные, сопровождали его в течение всего времени обучения. Девушкам он нравился за легкий характер, английское чувство юмора и красивый голос. На студенческих вечеринках он брал в руки гитару, и вся женская аудитория припадала к его ногам. Вся, кроме Даши Скобы. Она не посещала подобные мероприятия.

Но не заметить стройную девушку с густыми светло-русыми волосами и ярко-голубыми глазами Илья мог бы только в одном случае – если бы лишился зрения. Конечно, она привлекала его внимание и будоражила воображение. Исключительная миловидность в сочетании с какой-то необъяснимой отстраненностью делают из любой женщины принцессу. Тем более что так Даша себя вела не только по отношению к Погуляеву, но и ко всем своим однокурсникам.

Бывают девушки компанейские – веселые, заводные, открытые. С ними комфортно в тусовке и легко найти общий язык. А случаются «снежные королевы». Те никого от себя явно не отталкивают, но и не подпускают слишком близко. Для мужчин, которые по натуре своей охотники, такие экземпляры – вожделенный трофей. Процесс завоевания становится в подобном случае куда интереснее и важнее, чем сам факт обладания. Илье тоже хотелось заполучить в свою коллекцию сердечных побед такого редкого зверя. Но повод никак не находился.

Он даже подумывал, не стоит ли спросить совета у кого-нибудь из своих бывших пассий, с кем после расставания у него сохранились хорошие отношения. Но случай подвернулся сам собой. Как-то Илью с Дашей оставили на кафедре на отработку пропущенных занятий. Делать одну и ту же работу порознь совершеннейшая глупость, поэтому Погуляев предложил скооперироваться. Чего-чего, а здравомыслия у Скобы было хоть свиней откармливай, так что уговаривать ее не пришлось. Управились довольно быстро.

Дорога от института к метро существовала только одна, так что путь к подземке молодые люди вынуждены были проделать вместе. Если бы Илья заговорил о красоте улыбки или длине ног со всеми их соблазнительными изгибами, то это стало бы его реквиемом. Поэтому он ограничился только темами учебной программы. Такие разговоры слабо способствовали сближению, зато появилась возможность хотя бы иногда непринужденно болтать в стенах родного ВУЗа.

Погуляев искренне рассчитывал, что частые встречи в конечном итоге выведут на качественно другой уровень общения. Но время шло, а парадигма не менялась. Топтание на месте, как правило, имеет два исхода – признание полного фиаско и, как следствие, отказ от намерений или переход к более активным действиям. Молодой человек выбрал второй путь. Начать решил банально – с цветов.

Даша приходила на лекции всегда одной из первых. И всегда занимала одно и то же место. Как-то раз на парте она нашла букет. И отодвинула от себя, решив, что кто-то что-то перепутал. Но следом появилась подруга и переложила цветы назад, напротив Скобы.

– Убери, пожалуйста, свой букет. Он мне мешает, – она опять отодвинула розы в сторону одногруппницы.

– Он не мой, а твой.

– Не поняла? – удивилась Даша.

– Что тут непонятного? Тебе подарили.

– Кто?

– Не велено говорить, – хихикнула подруга.

Скоба озадаченно нахмурилась, но цветы после лекции взяла с собой. Весь день она ходила с букетом и выясняла, кому взбрело в голову делать такие подарки. Наконец, узнать имя автора ей удалось, и она решила прояснить ситуацию.

– Это ты мне цветы подарил? – обратилась она к Илье.

– Да, я, – просто ответил тот.

– Зачем?

– Сделать тебе приятное.

– Спасибо. Но вроде никакого праздника поблизости нет.

– Чтобы подарить красивой девушке букет, нужен обязательно праздник?

– В принципе нет, – протянула несколько неуверенно она.

Илья заметил, что щеки у Даши слегка порозовели, и решил не терять времени даром.

– Может, сходим куда-нибудь после занятий?

– Куда?

– Не знаю. Например, в Центральный дом художника. Там какая-то выставка идет. Не помню, правда, чья.

– Хорошо, – кивнула Скоба.

С этого момента Илья стал атаковать избранницу. Приглашения посетить очередное культурное мероприятие поступали с его стороны регулярно. Дарья их по большей части принимала, хотя и без особого энтузиазма. За пару-тройку месяцев было просмотрено несколько спектаклей, прослушано не меньшее количество концертов симфонической музыки, посещено еще большее число выставок. Погуляев подковался в отношении искусства настолько, что уже мог читать лекции. Но девушку ему удалось за это время поцеловать лишь раз, да и то в щечку. Скоба продолжала держать дистанцию и никаких надежд на сближение не давала. Формат общения «мы познакомились только вчера» она находила для себя вполне комфортным.

Ухаживания опять начали топтаться на одном месте. Но Илья надежды не терял. Не за горами была сессия. А за ней, как полагается, однокурсники соберутся у кого-нибудь праздновать ее окончание. Отличный повод пригласить Дашу в гости, слегка напоить, а потом… В детали молодой человек не вдавался, но то, что отношения уж точно перейдут на качественно иной уровень, не сомневался ни на минуту.

В компанию ее затащить удалось, но пить Скоба вместе со всеми не стала. Илья же не хотел отказывать себе в этом удовольствии. Тем более что сессия действительно далась тяжело. Праздновали на квартире друга, родители которого уехали на дачу. Решено было, что молодые люди приносят напитки, а девушки еду. Каждый захватил с собой то, что посчитал уместным для такого случая – одни шампанское, другие пиво, а третьи водку. Девчонки нарезали салатиков, настрогали колбаски, кто-то даже нажарил дома котлет и притащил в кастрюльке, обмотанной полотенцем для сохранения тепла. Еды вроде заготовили много, но она как-то быстро закончилась в самом начале. Сказывался здоровый аппетит молодых организмов. Поскольку выпивка была разношерстной, к вечеру все, кроме Дарьи, были изрядно навеселе.

Пока друзья резвились на кухне, где имелся холодильник с пивом и обширный балкон для легкого променада, она сидела одна в комнате и внимательно изучала книгу с репродукциями французских импрессионистов. Ситуация сложилась идеально, чтобы пробить наконец-то эту стену. Илья подсел рядом, сделал вид, что Моне и Дега его любимые художники, чтобы усыпить бдительность. А потом как бы невзначай поцеловал Дашу в шею. Та отстранилась и взглянула на него как на невоспитанную собаку. Но гормоны уже перемешались с алкоголем, и Погуляев пошел в атаку – обхватил ее лицо ладонями, притянул к себе и стал целовать в губы. Скоба довольно энергично сопротивлялась, но это его уже не смущало.

– Ну что ты, дурочка, меня отталкиваешь? – прервал он один из своих поцелуев. – Я же тебе нравлюсь. И ты мне очень нравишься. Нам будет очень хорошо.

– Значит так! – Даша резко оттолкнула его и вскочила на ноги. – Хочешь со мной общаться? Тогда забудь о своих феодальных утехах, павиан. Если тебе это надо, обратись к кому-нибудь из своих подружек. Вон их сколько на кухне сидит, любая согласится. А я в постель лягу только с мужем. Понял меня?

– Понял, – Илья не ожидал такого яростного отпора и несколько опешил.

После пламенной речи, которая моментально расставила все точки над «и», Скоба схватила сумку и выскочила, не прощаясь, за дверь. Погуляеву показалось, что бежать следом с криками «Прости!» выглядело бы просто глупо. Да и не сработало бы в сложившихся обстоятельствах. К тому же затея соблазнения все равно не удалась.

В конце концов, мир не сошелся на Даше, вокруг еще много красивых девчонок, которые с радостью и восторгом ответят на его поцелуи. Поэтому Илья предпочел присоединиться к своим более адекватным друзьям. Но посидев на кухне около получаса, понял, что радостная кутерьма его уже не привлекает. Хорошее настроение вдруг куда-то улетучилось, и он только сидит, бормоча под нос: «Дура, дура…» Пока никто не заметил, что Скоба ушла одна и не начал задавать неудобные вопросы, Погуляев тихо покинул компанию и направился домой.

На следующее утро в голове еще шумело, но Илья уже мог размышлять вполне здраво. «А что, собственно говоря, произошло? – спросил он сам себя, уставившись в потолок. – Девушка бережет себя для будущего мужа. Большая редкость в наше время. В конце концов, с одними гуляют, а на других женятся. Чем не вариант? Такая высоконравственная особа очень удобна в быту. Не придется дергаться, что к ней начнет захаживать в гости по вечерам сосед, если я уеду в командировку. И одну на отдых можно будет отпускать без страха, что отрастут оленьи рога». В процессе таких размышлений совместное будущее казалось Погуляеву все более и более привлекательным. Будут дети, и о них придется заботиться – лепить куличи в песочнице, шить новогодние костюмы зайчиков и снежинок, водить в кружки и секции, делать домашние задания. Вертихвостки, у которых только тряпки, косметические салоны и тусовки в голове, на такое не способны. А вот из Даши, спокойной и рассудительной, получится отличная мать-наседка. Строгая и ответственная.

Со Скобой он объяснился в этот же день. Извинился за свое поведение, сославшись на возбуждающее действие допинга. Обещал, что больше подобного не повторится и впредь он будет исключительно корректен. Попыток он и вправду больше не делал. Да, он встречался с ней, ходил по спектаклям, выставкам и концертам, иногда чмокал в щечку на прощанье, но не более того. Нет, конечно, он не записался в монахи. Периодически Погуляев знакомился и встречался с другими девушками. Но с тех пор одно правило было железным – никогда и ни с кем из родного института, чтобы Скоба не узнала. Эти маленькие романчики на стороне ничего для него не значили, и он легко и быстро расставался со своими пассиями, пока те не начинали думать, что между ними серьезные отношения.

Девушки были милыми, веселыми, хорошенькими, компанейскими, иногда даже очень неглупыми. Но Дарья застряла в голове как заноза. Настроившись один раз, Илья уже не мог ничего изменить, как ни старался. Он пытался выбросить из головы Скобу, но каждый раз, проводя сравнительный анализ, невольно приходил к выводу, что в качестве будущей супруги она подходит ему больше остальных. К концу следующего семестра он уже точно решил, что женится на ней. До окончания института оставалось всего полгода, ждать недолго. Вот получат дипломы, и можно будет сыграть свадьбу.

Предложение руки и сердца избранница приняла благосклонно, но, как всегда, малоэмоционально. Никаких заламываний рук, закатываний глаз и многократных «Да-да-да!» со слезами радости на щеках. Лишь сухое: «Хорошо». Илью такая реакция несколько обескуражила. Но потом он для себя все объяснил – приличная, хорошо воспитанная девушка именно так и должна себя вести. А не визжать, виснуть на шее и лезть целоваться. Будущая супруга выдвинула только одно условие – в браке она сохранит свою фамилию. Такое решение показалось жениху странным. «Скоба» – звучало не очень благозвучно. Но Даша считала, что «Погуляева» намного хуже. Очень двусмысленно и как-то вульгарно. Так что пусть остается все как есть.

Свадьба была под стать реакции невесты – все чинно, спокойно и благородно. Родители невесты взяли инициативу в свои руки – выбрали платье, заказали ресторан и определились с тем, кого надо пригласить. По этой самой причине практически никого из друзей Ильи на ней не было, лимит был выделен только на троих. А у Даши подруг просто не оказалось. Родители жениха, со своей стороны, тоже старались хоть каким-то образом, кроме спонсорской помощи, поучаствовать в процессе, но долго продержаться под натиском будущих родственников невестки не смогли и самоустранились.

Мероприятие прошло по жесткому протоколу – роспись, два часа на фото, три часа на банкет – и все по домам. Даже тамада не рискнул нарушить утвержденный сценарий – читал нравоучительные стихи и вовремя предлагал поднять бокалы за всех присутствующих в порядке убывания их значимости, не более того. Никаких подбрасываний букетов, стягиваний зубами подвязок, распития шампанского из туфли новобрачной и дурацких конкурсов. Из алкоголя только шампанское и вино, и то в ограниченном количестве. Все, кто по своей глупости или неосведомленности считал свадьбу радостным событием, были только счастливы побыстрей убраться восвояси.

Первая брачная ночь прошла не менее странно. Илья из личного опыта знал, что девушки бывают поначалу стеснительны и зажаты, ничего не знают и ничего не умеют. Чего-то подобного он и ожидал. Но с Дашей было совсем по-другому. Она просто разделась и легла в постель. Когда он начал обнимать и ласкать ее, она лежала не шевелясь, даже рук не подняла, чтобы обнять его. Когда же Илья перешел к основному действию, и тут ничего не изменилось. Даша была холодна, как голова чекиста. Но хуже всего было то, что она даже не пыталась это скрыть. Ей просто было все равно. Юный супруг решил, что надо как-то исправить ситуацию, расшевелить жену и на следующую ночь попробовал уже более изощренные ласки. Но реакция его поразила.

– Извращенец! – оттолкнула она его. – Делай что там собирался и давай спать.

– Дашенька, что не так? Чем я тебя обидел?

– Я не знаю, какой ты там порнухи насмотрелся, но это просто омерзительно!

– Да я просто хотел тебе сделать приятное, – растерялся и расстроился муж.

– Не надо мне этого всего.

– Как же так? А зачем ты тогда замуж выходила и для мужа себя берегла?

– Чтобы ребенка родить. А заниматься этим просто так считаю развратом.

– Господи! Что за пуританские нравы? В каком монастыре тебя воспитывали?

– Не в монастыре, а в нормальной семье! Это ты, похоже, рос в борделе.

Доказывать обратное не хотелось, да и смысла особого Погуляев не видел. Единственное, на что он рассчитывал – разбудить в Даше женщину. Пусть не сразу, постепенно. Если подойти к вопросу деликатно и набраться терпения, то рано или поздно она должна войти во вкус. Но расчет не оправдался: прошло около двух лет, и ничего не изменилось. Илья даже с приятелем-психологом тайком консультировался, попробовал пару рекомендованных приемов, но те не сработали. С друзьями на подобную тему вообще беседовать не хотелось. Как признаться, что темперамент у жены как у дохлой трески?

И с желанной беременностью тоже как-то не задалось. Пришлось обращаться к врачам. Те нашли непроходимость маточных труб и поставили диагноз «бесплодие». Предложили пройти процедуру ЭКО, но Скоба категорически отказалась. По ее мнению, все должно получиться естественным путем, без постороннего вмешательства. Однако расчет на чудо и высшее провидение не оправдался. Поняв, что радость материнства ей не испытать, Дарья решила, что так тому и быть. И стала все чаще отказывать мужу в близости.

Практически полная утрата одного из слагаемых гармоничных отношений между мужем и женой была воспринята Ильей поначалу довольно болезненно. В конце концов, он же здоровый молодой мужчина. И от физиологических потребностей так просто не отмахнешься. Делать из него насильно монаха просто негуманно. Погуляев даже попробовал первый раз в жизни отстоять свои права. Но Скоба в ответ на эмоциональную тираду лишь собрала губы в нитку и послала глазами луч презрения. Тот прожег в супруге дыру размером с небольшую сковородку и дал понять, что решение окончательное и обжалованию не подлежит: интим будет не чаще одного раза в квартал, ему для здоровья хватит.

Поразмыслив над сложившейся ситуацией, Илья решения не нашел и утешился мыслью, что так даже лучше. Склонять человека к физической близости, когда тому это явно не в радость, не самое увлекательное занятие. В конечном счете, живут же как-то холостяки и ничего, на стену не лезут и рук на себя не накладывают. Намного больше досаждали постоянные ограничения, которые Скоба вводила в доме в ультимативной форме. Придерживаться их следовало строго. Исключения не допускались. Особенно это касалось алкоголя.

Поначалу Даша только презрительно кривилась и бросала уничижительные фразы по поводу невоздержанности и готовности супруга сознательно превращаться в свинью, когда он выпивал в выходные дни пару бокалов вина. Но постепенно негативная реакция стала набирать обороты. И лекции на тему вреда горячительных напитков занимали уже несколько часов. Погуляев пробовал использовать разные приемы сопротивления – отшучиваться, пропускать мимо ушей, менять тему, открывать дискуссии. Но все формы избежать неприятного разговора и отстоять свои права только подливали масла в огонь. Скоба заводилась еще больше. И лекции превращались в выедание мозга чайной ложечкой.

Со временем бутылка пива перед телевизором во время трансляции футбольного матча приравнялась к особо опасным преступлениям. Постоянной тяги к спиртному у Ильи не было, но иногда все же хотелось расслабиться и пропустить стаканчик. Например, чтобы снять немного стресс после тяжелой рабочей недели. Или отметить какое-нибудь знаковое событие. Но табу на алкоголь распространялось и на праздники. Хотя что это были за праздники, если гостей в доме ни разу не было? Даже родителей Скоба к себе не приглашала, общалась только по телефону или заезжала к ним сама.

Приходилось выкручиваться. Хорошо, что в наличии имелись институтские друзья, которые постоянно куда-то приглашали. То покататься на квадроциклах, то сходить в баню, то половить рыбу. Сборища носили семейный характер – ездили с женами, детьми и собаками. Но Даша подобные приглашения не принимала, считая развлечения для себя слишком грубыми и неинтеллектуальными. Супруг тоже не был от них в большом восторге, слишком шумно и людно. Какой-то цыганский табор на субботней ярмарке – дети визжат, собаки лают, мужики орут. Зато появлялась возможность вырваться из дома и посидеть в душевной компании – выпить вина, поесть шашлыка, поболтать о футболе, взять в руки гитару и исполнить любимые песни.

В семье пение также находилось под запретом. Даже в душе или под работающий пылесос. «Ты же не пьяный дворник, чтобы драть глотку», – безапелляционно заявляла она. Караоке же вообще рассматривалось как асоциальное поведение. Дарья всегда аргументировала свою точку зрения, и спорить с этим было сложно. «Зажал звук», «не смог опуститься ниже», «остался в речевом диапазоне» – были основные аргументы против публичных выступлений. Илья искренне недоумевал. Никто же не претендовал на премию Гремми и не ждал контракта от Ла Скала. Все только от души и для души.

В доме также не приветствовалось наличие друзей, животных и растений. Гости в доме – это обязательно застолье, а, значит, готовка, сервировка, мытье посуды и грязные полы в финале. Антибонус к мероприятию – все те же песни под гитару. Животные – грязь, кормежка, постоянные выгулы и лоток, а вишенка на торте – неизбежные визиты в ветклинику по поводу стрижки когтей, регулярной вакцинации или плохого самочувствия. Ну, а растения – это полное мещанство. Герань на подоконнике – привет из СССР, а не взгляд в прогрессивное будущее. И куда тогда катится вся та концепция аскетичной утонченности?

Хорошо известно, что запретный плод сладок. Если бы Скоба смотрела на слабости мужа сквозь пальцы, то, вероятно, он со временем остепенился бы и потерял интерес к алкоголю и вокалу. Но когда спиртное и музицирование под жестким запретом, их хочется сильнее вдвойне. Дарья же категорически отказывалась принимать подобные прописные истины и продолжала давить. Возможно, если бы в доме появилось какое-нибудь мохнатое существо с нордическим характером, то стало бы легче смириться с реальностью. Но супруга не могла себе представить ободранные косяки, шерсть по углам и прочие радости совместного существования с живой природой. Как это вообще возможно совместить с понятием безупречности?

Вероятно, ей казалось, что в один прекрасный момент количество запретов перейдет в качество. Супруг рано или поздно впитает правильную систему ценностей и перестанет фонтанировать бредовыми идеями. Поэтому при каждом его вольнодумном взбрыке прессинг становился все жестче.

Друзья знали о том, в каких ежовых рукавицах его держат дома, и даже подсмеивались. Как-то раз один из них рассказал анекдот:

«Была компания веселых друзей, которые часто собирались вместе, выпивали, посещали ночные клубы, смотрели футбол. И вот один из них женился. Прошло немного времени, и друзья опять встретились.

– Ребята, а пошли в ночной клуб? – предлагает один.

– Ночной клуб?.. Нельзя в ночной клуб, – говорит свежеиспеченный супруг, боязливо оглядываясь через плечо.

– Тогда поехали в кабаке погуляем? – предлагает другой.

– Кабак?.. Нельзя в кабак, – опять говорит женившийся приятель.

– Ну, хоть дома посидим, пива попьем? – предлагает третий.

– Пиво?.. Нельзя пиво, – снова отрицательно качает головой их приятель.

– А ты вообще не жалеешь, что женился?

– Жалеть?.. Нельзя жалеть».

Все посмеялись, в том числе и Погуляев. Неизвестно, понял ли он, что шутка была на его счет. Если да, то виду не подал. Но однокурсники этот анекдот не забыли и после этого звали за глаза своего приятеля «нельзя жалеть». Они между собой недоумевали, почему Илья держится за эти отношения? Наверное, он и сам бы толком не смог ответить на этот вопрос.

Там много чего было намешано: и установка родителей, что жену выбирают один раз на всю жизнь, и попытки все же понять эту женщину и пробить ледяную стену, которую она воздвигла между собой и остальным миром. Кто знает, что копошилось у него в голове? Вполне возможно, он просто приспособился и принял такие правила игры. В конце концов, быт со временем стал понятен и даже в какой-то степени удобен. В доме всегда было чисто, рубашки поглажены, ботинки начищены, все вещи на своих местах. Да и на саму Дашу приятно было смотреть – всегда подтянутая, ухоженная, стильная. Илья сравнивал ее со своими бывшими однокурсницами и считал, что ему сильно повезло. Те, выйдя замуж, обабились, отрастили животы, стали складчатые, как шарпеи, следить за собой перестали. А Скоба оставалась такой же, как в институте. Разве что кончик носа чуть опустился вниз и заострился, стал более хищным. А главное, Погуляеву никогда не приходилось волноваться за супругу – сразу после работы та отправлялась домой, влажную уборку считала отличным досугом, если куда-то и выбиралась, то только в сопровождении мужа. А то, что в холодильнике вечно не было еды, так это ничего, всегда можно найти выход из положения. Да и для фигуры полезно.

Посиделки с друзьями происходили, к сожалению, не так уж часто, поэтому Илья старался всегда наверстать упущенное и заодно, как верблюд, выпить про запас. Чтобы до следующего раза хватило. Возвращение домой помятого супруга с таким амбре, что стекла на окнах затягивались налетом конденсата, вызывало дичайший скандал. Скобу при его виде начинало просто колотить. Но она никогда не орала и не оскорбляла. Дарья хорошо поставленным голосом, условно-спокойным тоном начинала выговаривать слова. Каждое из них впивалось в мозг мужа, как маленький гвоздик. Через час такой беседы Погуляеву начинало казаться, что голова его похожа на массажную щетку. Он пытался хоть немного унять гнев супруги, уверяя, что выпил совсем чуть-чуть, а мятый, потому что спал в походных условиях. Но подобные заверения работали плохо.

Обычно после очередного скандала Скоба замолкала. Иногда на целую неделю. Илья физически ощущал, как она об него молчит. И мучился от этого даже больше, чем от разбора полетов. Просить прощения и раздавать обещания в такую пору было совершенно бессмысленно, она просто отказывалась реагировать на голос. Даже экстренные вопросы не могли изменить решения. После истечения отведенного на наказание срока Дарья начинала разговаривать так же внезапно и как ни в чем не бывало. Погуляев испытывал при этом чувство, что он отсидел срок и его выпустили из тюрьмы, причем по амнистии. В этих случаях еще требовалось невербально выразить благодарность за гуманность. Все это было очень неприятно. Но отказать себе в удовольствии выпить в компании он не мог и продолжал периодически сбегать на свободу.

Несмотря на то, что муж и жена закончили один и тот же факультет, карьера у них сложилась по-разному. Дарья после получения диплома очень хотела устроиться на работу по специальности, она была химиком-технологом. Но молодого специалиста в столице никто брать не хотел, а на переезд в другой город не была готова она. Пока Скоба находилась в поиске, ее тетя, владелица антикварного магазина, предложила поработать у нее. Девушка согласилась, все равно других вариантов у нее не было. Оказалось, что у Даши прирожденный талант к делопроизводству – она навела порядок в бумагах, ввела обязательное требование заключать с покупателями и продавцами договора, следила за отчетностью. Более того, она взяла на себя урегулирование всех спорных моментов и конфликтов с капризными и вздорными клиентами. Параллельно Скоба продолжала искать работу по профессии, бегала на собеседования, но результата все не было. Тем не менее надежды она не теряла, рассматривая магазин исключительно как временное пристанище.

Но все изменилось совершенно неожиданно. Ее тетя какое-то время чувствовала себя не очень хорошо, постоянно держалось высокое давление, периодически приходилось оставаться дома, чтобы отлежаться. Она принимала какие-то препараты, но те помогали слабо. Стараясь не обращать на это внимание, тетка продолжала работать и строить дачу. Как-то на выходных она решила съездить на стройку, посмотреть, как идут дела. На дворе был уже ноябрь, дачный сезон закончился, многие соседи разъехались по городским квартирам, и в коттеджном поселке стало практически безлюдно.

На пороге недостроенного дома на следующий день ее случайно нашел сосед. Когда тетю привезли в больницу, она была без сознания. Из-за тяжелейшего инфаркта женщина несколько дней пролежала в реанимации. Там она пришла в сознание, и даже показалось, что ей становится лучше. Когда перевели из реанимации в отделение, тетя на всякий случай написала завещание, где Дарья оставалась наследницей. Чувствовала ли она что-то, неизвестно, но оказалась совершенно права. Буквально через несколько дней произошел повторный обширный инфаркт, от которого она и скончалась.

Такое наследство бросать было глупо, и Скоба вступила в права. Тем более что вакансии все равно не радовали. Став владелицей антикварного магазина, Дарья навела в коллективе армейскую дисциплину. За тем, кто во сколько приходит на работу, она следила строго. За опоздания карала лишением бонусов от продаж. Еще жестче дела обстояли со всем, что касалось денег. Все документы собирались, хранились в отдельных папках, пронумерованных по годам, которые стояли в шкафах у нее в кабинете. Брать документы в руки сотрудникам разрешалось только при наличии веской аргументации и только в ее присутствии.

За чистотой Дарья следила не менее придирчиво, чем за своими сотрудниками. Порядок должен был быть безукоризненным. Но уборщице разрешалось только мыть полы, протирать же предметы, выставленные в магазине, от пыли поручалось всем сотрудникам, которые для этого должны были приходить каждый день за час до открытия. Антикварный магазин из богемного салона превратился в казарму, а фамилия хозяйки стала ее прозвищем – Скоба.

Илья, в отличие от жены, никогда не мечтал трясти пробирками в лаборатории. Уже на старших курсах он твердо решил уйти в коммерцию. Поэтому, как только получил диплом, тут же устроился в крупную фирму, торгующую бытовой химией. Сначала обычным представителем. Но это его ничуть не смущало. Даже наоборот, благодаря общительному характеру он находил такую работу интересной. Клиентам молодой человек нравился, с ним приятно было иметь дело, и это сказывалось на результатах.

Хорошие продажи, лояльность к руководству и ровные отношения с сослуживцами через некоторое время принесли свои плоды – Погуляев пошел вверх по карьерной лестнице. После повышения уже не надо было весь день мотаться по городу, работа стала офисной. Лишь иногда приходилось ездить в командировки на переговоры с какими-нибудь особо сложными крупными клиентами. И Илья радовался возможности вырваться из семьи на волю. Там после встречи он обязательно заруливал в какой-нибудь караоке-бар, где пил пиво и пел любимые песни. Только там он становился прежним Ильей, веселым и бесшабашным, как в студенческие годы. Даже посиделки с друзьями в бане или у мангала не давали таких ощущений.

Как-то в одну из таких поездок к нему обратилась девушка, занявшая соседнее место в самолете:

– Простите, у вас это деловая поездка?

– Да, – с удивлением ответил он. – А в чем дело?

– Извините, еще один вопрос, и я все объясню. Вы летите один, без коллег?

– Да.

– Дело в том, что я тоже лечу в командировку. И лечу я со своим шефом. И у меня из-за этого большие проблемы, – она показала пальчиком в направлении бизнес-класса.

– Не понимаю.

– Как бы вам объяснить? В офисе он ведет себя совершенно нормально, но как только едет в командировку, тут же начинает сексуально домогаться. У меня уже так было два раза. Тогда меня выручали местные коллеги, забирали жить к себе. Но теперь мы направляемся в город, где только собираемся брать сотрудника, и помочь мне некому.

– Так что же вы хотите от меня?

– Если у вас не занят вечер, не могли бы вы со мной куда-нибудь сходить, чтобы мне допоздна не появляться в отеле?

– И как вам это поможет в отношениях с шефом?

– Я очень рассчитываю, что он просто вечером напьется и уснет. Тогда мне не придется от него отбиваться.

Илье проблема показалась надуманной. Даже вспомнилась пошлая фраза: «Проще дать, чем объяснить, почему не хочешь». Но озвучивать ее он не стал, чтобы не обижать. Если вопрос стоит так остро, то можно выяснить отношения с шефом раз и навсегда, снять другой номер в гостинице, уволиться, в конце концов. Вариантов масса. Но совета никто не спрашивал, просили о небольшой услуге. Погуляев внимательно посмотрел на соседку. Девушка показалась довольно привлекательной – хорошо сложена, миловидна, не вульгарна. В конце концов, чем он рискует? Планов на вечер особо никаких не было, так что почему бы не помочь?

– Сочувствую. Хорошо. Если вы так хотите, можем куда-нибудь вечером отправиться вместе.

Они чудесно посидели в уютном ресторане, поболтали о каких-то пустяках. Потом перебрались в караоке-бар, где до пяти утра пели песни и пили вкусное пиво. У новой знакомой Натальи оказался приятный, хоть и несколько слабоватый голос и наличие отменного слуха. Кое-что исполнили даже вдвоем. То, что девушка проснулась утром в постели Погуляева, стало логическим продолжением культурной программы. Но возникла другая проблема – впереди у Наташи были еще два вечера и озабоченный начальник в придачу к ним. Илья решил, что если уж взял на себя роль спасителя, то надо оставаться в ней до конца.

Три дня пролетели на одном дыхании. Но расставались без слез сожаленья и обмена телефонами, обоих дома ждали супруги. Этот вопрос молодые люди обсудили еще в самом начале знакомства, чтобы потом не случилось мучительного выяснения отношений. Такой формат общения Погуляеву очень понравился – легко, беззаботно, без каких-либо обязательств. Оказывается, вопрос интимной близости можно решать, как и прежде, без участия Даши.

С этих пор милые романчики на стороне, особенно в дальних поездках, стали для него нормой. С некоторыми женщинами отношения были чуть более длительными и серьезными, но все они рано или поздно заканчивались, не оставляя в его жизни никакого следа. Обычно в мужской компании принято делиться похождениями, но Илья был скрытен даже для друзей. Единственным человеком, с которым он был откровенен, это его двоюродная бабушка Елена Борисовна. Несмотря на то, что она производила впечатление божьего одуванчика, с головой у той был полный порядок и философский взгляд на вещи. Она сразу поняла, что в семье у Ильи что-то идет не так, и вытянула его на откровенный разговор. Ахать и охать, узнав подробности, она не стала, жалеть его тоже. Дарья ей не понравилась сразу, и она, как и сотрудники антикварного магазина, называла ее за глаза Скобой. Старушка просто пожала плечами и заметила, что из любой ситуации есть как минимум два выхода. Илья почувствовал облегчение и понял, что есть хотя бы один человек, с кем можно говорить без обиняков.

Когда в ее доме появилась Мила, Елена Борисовна сразу поняла, что родственнику она приглянулась. Мила ей тоже очень понравилась, и не только за внешность. Легкость характера, открытость и простодушие, вот что ее подкупало в молодой женщине. Узнав, что они встречаются, она иногда стала интересоваться, как развиваются отношения. Но Илья, хоть и признавался, что серьезно увлечен Милой, однако ничего в своей жизни менять не планировал. Старушка, изменяя своим принципам невмешательства, перешла в наступление – надо подумать о будущем, у Ильи с Дашей детей нет, а у Милы уже есть ребенок, значит, родить она может. К тому же ребенок уже большой, почти девушка, так что совместной жизни это не помешает. Чем не вариант? После этих слов Илья впервые за столько лет супружеской жизни задумался. А ведь верно, детей у них нет, а годы идут. Может быть, и правда пора что-то поменять? Кроме того, Скоба и его изрядно довела своим бесконечным контролем и нотациями.

Жена продолжала зудеть без остановки, пока он пил кофе. Даже громкое урчанье пустого желудка не могло заглушить этот въедливый голос. Спорить, как обычно, смысла не имело. Столкнуть Скобу с этих рельсов мог только другой такой же большой и неотвратимый паровоз. А Погуляев паровозом не был. В их отношениях ему отводилась роль бесправного вагона. Чтобы как-то отрешиться от происходящего, Илья просто отключил звук и предался мечтам о том, как они с Милой сказочно проведут следующую неделю. Будут утром пить ароматный кофе со свежими круассанами, днем бродить по пляжу или лежать в шезлонгах и потягивать через трубочку вкусный цветистый коктейль. А вечером отправляться в ресторан или просто сидеть на балконе и под рислинг с кубиками льда любоваться закатом.

– Ты слышишь меня или нет?! – зашипела Скоба, заметив у мужа неуместно-мечтательный взгляд куда-то вдаль.

Возврат к реальности был крайне неприятен. Эта безупречная кухня с ее сияющей девственной чистотой, и Скоба на ее фоне. Только она могла смотреться органично внутри такого интерьера. Не пищеблок, а выставочная экспозиция. И Даша в роли экскурсовода. Сразу захотелось встать и уехать к Елене Борисовне. Там пироги, суп и котлеты. Можно было бы комфортно отсидеться до самолета. Но Погуляев не рискнул перейти к активным действиям. Он лишь поставил кружку на стол и вяло отреагировал:

– Да, слышу.

– А что толку? Я столько лет с тобой бьюсь, а результат нулевой. Ты как пес, сорвавшийся с цепи. Стоит тебе уехать в командировку, как ты пускаешься в загул!

– Вот именно с цепи… – вздохнул Илья.

– Что?

– Ничего. Зачем я тебе такой плохой нужен, говорю?

– Что значит, нужен? – зло уставилась на него жена.

– Я плохой, детей у нас нет. Зачем мы вообще живем вместе?

– Значит, есть причина.

– Какая? Только не говори, что любишь меня и жить без меня не можешь.

– Не скажу.

– Тогда что?

– Не сейчас. Потом поговорим. Когда ты вернешься из командировки.

Илья вяло пожал плечами и стал смотреть в окно.

Глава 4

– Алла, скажите, есть ли какие-то противопоказания к иглоукалыванию при беременности? – спросила Скоба, откинувшись на спинку кресла.

Она сидела у себя в кабинете, скинув одну туфлю и положив ногу на небольшой пуфик. После случайной травмы колено долго болело. Дарья обращалась к разным врачам. Ей назначали то принимать противовоспалительные препараты, то втирать мази, то носить бандаж. Но лучше не становилось. Тогда муж посоветовал попробовать поставить иголки. Он сослался на свою престарелую родственницу, которой древний китайский метод отлично помогал справляться с возрастными недугами. Жена резко отвергла предложение, возразив, что у нее нет желания тратить деньги на каких-то шарлатанов, вешающих на уши лапшу про энергию ци.

Но колено со временем в непогоду стало ныть особенно мерзко. В такие дни приходилось оставаться дома. Скобе подобная ситуация сильно не нравилась: магазин оставался на попечении сотрудников, а им она не доверяла. Продать что-нибудь могли без документов, на работу явиться с опозданием, уйти раньше времени. Пришлось согласиться на предложение, других вариантов все равно не было. Но с одним условием – сама она к врачу ездить не будет. К счастью, Илье удалось договориться со специалистом, что та будет приезжать через день в антикварный салон.

Алле, а это именно она была тем самым специалистом, очень хотелось посмотреть на жену Ильи, понять, что она за человек, да и вообще получше разобраться, какие между супругами отношения. Одно дело, что рассказывает Илья Миле, совсем другое – как обстоят дела на самом деле. Чистякова-старшая вообще подозревала, что в голове у сестры любая информация подвергалась специфической трансформации, проходя через ее фильтр наивного восприятия. А вдруг там все сложно и запутано, что-то связывает этих людей сильнее, чем совместные дети и имущество? Поэтому когда Погуляев попросил у Аллы совета, к кому бы из ее коллег обратиться, она предложила свои услуги. Но Илья поначалу от этой идеи в восторг не пришел:

– Эээ… Не думаю, что это будет правильно. Все же Мила… Ну и вообще…

– Ты что, считаешь, что я расскажу о ваших отношениях? – усмехнулась Чистякова.

– Ну не то чтобы… – замялся он и пожал плечами. – Можешь случайно проговориться, например.

– Илья, зачем мне это надо? Чтобы твоя жена устроила скандал и вы с Милой расстались? Мила тобой увлечена, неужели я буду ей такую свинью подкладывать?

– Если ты уверена, что не проколешься, то ладно. Ты – только врач моей тети, больше ничего. ОК?

– Естественно.

Алла присела на одно колено около пуфика, ставя иголки вокруг больного сустава.

– Чуть-чуть поверните ногу, мне надо поставить еще две, – попросила Алла, открывая очередную одноразовую упаковку. – Есть несколько точек и зон, где опасно ставить иголки при беременности. В первом триместре нельзя трогать нижнюю часть живота, во втором и третьем – не только нижнюю, но и верхнюю. Потом – трогать верхнюю часть спины. Еще ставить иголки на ушные раковины. А еще есть ряд отдельных точек, которые вообще запрещено стимулировать. Сейчас покажу.

Алла встала перед лицом Скобы, чтобы та могла ее видеть целиком.

– Вот смотрите, здесь находится противоболевая точка, – она показала на место между большим и указательным пальцами руки. – Ее стимулировать очень опасно. Еще есть три точки – на боковой поверхности голени, на ахилловом сухожилии и на мизинце ноги. Их тоже нельзя трогать. Это согласно канонам классической китайской медицины. Если брать европейскую школу, то там все несколько иначе. Но принцип тот же.

– Понятно. Ну тогда все в порядке. Продолжайте.

– А вы разве беременны?

– Нет-нет, я просто так поинтересовалась. У меня знакомая есть. Она забеременела, а хотела иголки ставить из-за болей в пояснице. Таблетки пить боится.

Чистякова задумалась. Если знакомая собирается во время беременности ставить иголки, почему сама не поинтересовалась у врача? Странно выяснять такие вопросы через знакомых. Чуйка подсказывала, что Скоба это выясняла для себя. Хотя, может быть, и нет. Только почудилось…

– Алла, вы что застыли? – резко одернула ее Дарья. – У меня нет времени сидеть здесь часами.

– Да-да, извините, – спохватилась Чистякова. – Пыталась вспомнить, нет ли еще каких-то точек, которые нельзя трогать.

– Хорошо. Вспоминайте, но побыстрее.

– Нет, все. Других нет.

Иголки надо было держать не меньше пятнадцати минут. Все это время Скоба сидела, откинувшись в кресле с прикрытыми глазами.

Чистякова была права. Дарья соврала, вопрос о беременности касался ее самой. Соврала по двум причинам. Во-первых, она просто не собиралась ни с кем откровенничать. Это было не в ее правилах. Во-вторых, для нее самой эта беременность была полной неожиданностью. Врачи уверяли, что детей она иметь не может, и с этой горькой мыслью она за столько лет уже успела смириться. Более того, нашла такое положение даже комфортным. Никаких пеленок-распашонок, соплей и ночных подъемов. И вот теперь, когда быт устоялся, такая новость. Вроде бы и радоваться полагалось, но радости не было и в помине.

Дарья пыталась разобраться в своих чувствах, но никак не получалось. Что же делать, оставлять ребенка или нет? Она же всегда страстно хотела иметь детей, мечтала о троих – два мальчика и девочка. «Как же так? – думала она, когда поставили диагноз “бесплодие”. – Зачем тогда жить? Ведь единственный смысл всего, что мы делаем в жизни, – это дети. А если их нет, то и смысл теряется. Может, я этого заслужила? Это какое-то наказание свыше? Но за что? Почему Бог дает детей тем, кому те не нужны, и они делают аборт, а я так хочу – и ничего? Где справедливость?» Скоба множество раз прокручивала в голове одни и те же вопросы. Но ответов не было. Их и не могло быть. Илья даже не догадывался, насколько она тяжело все восприняла, сколько лет сидела на антидепрессантах. Если бы не лекарства, наверное, все закончилось бы очень плохо. Но ей удалось выкарабкаться и принять ситуацию такой, какая она есть – раз так суждено, значит, надо это просто принять и как-то жить дальше.

Но теперь-то все по-другому. Ребенок будет. Значит, мечта все же осуществится. Тогда почему так страшно и нет однозначного решения? Из-за того, что опять придется делать ремонт и превращать кабинет в детскую? Глупость какая, это такие мелочи. Придется бросить работу, оставить бизнес на идиотов-сотрудников? Ну почему же? Можно же просто взять няню. Появление няни, постороннего человека, который внесет в дом свои порядки и нарушит привычный уклад? Тоже не критично. В конце концов, можно найти и такую, которая безоговорочно примет все условия. Реакция Ильи? Точно нет. Они эту тему уже множество раз обсудили, так что сомнений быть не могло. Может быть, просто привыкла к комфорту и размеренности? Это, конечно, важно, но не настолько, чтобы жертвовать своей мечтой. Объективных причин для страхов Скоба найти никак не могла, но почему-то все равно на душе было неспокойно.

Алла отошла к окну, чтобы не нависать над Скобой. Да и не хотелось ей находиться рядом с этим человеком. Дарья Андреевна ей откровенно не нравилась. Даже не потому, что у Аллы были планы на ее супруга. Дело не в этом. С другими пациентами как-то быстро устанавливался контакт. Лучше или хуже, но он был. А со Скобой нет. Та каждый раз смотрела на Чистякову, как будто видела в первый раз. К тому же взгляд всегда был какой-то отталкивающий. Будто та жевала ее сердце. Если бы не загадка, что Илью связывало с женой, давно бы отказалась от этих неприятных визитов. Не сеансы, а мука. Каждый раз, выходя из магазина, Алла чувствовала себя так, словно весь день укладывала вручную шпалы.

Как-то незаметно ход мыслей сместился в сторону только что произошедшего разговора. Вернее, к одной фразе: «Тогда все в порядке». Так не говорят люди, которые интересуются чем-то для других. Нет, это Скоба явно выясняла для себя. Почему же тогда не призналась? В этом же нет ничего зазорного. Наоборот, для Скобы это должна была быть радость. Чистякова все же украдкой взглянула на Скобу. Лицо той было спокойно, но вертикальная складка между бровями явно говорила, что она о чем-то серьезно размышляет. «Вот ведь и муж у нее есть, и шикарная квартира после смерти старухи достанется, а теперь еще и ребенок. Господи, где же я так согрешила, что у меня, по сути, ничего нет, кроме Вареньки? Замуж не вышла, детей не родила. Хирургом не стала. Даже детства и того толком не было. Сколько себя помню, в няньках у Милы ходила. Да и теперь. Ведь взрослая уже баба, ну хоть бы раз подумала о будущем. Но нет, никакой надежды, так и останется вечным ребенком. Всю жизнь только работа, зарабатывание денег. Я – не человек, а тягловая лошадь. До чего же я устала от всего этого!» Алла редко задумывалась о своей жизни. На это просто не оставалось времени. А тут накатило. Да так сильно, что защипало в глазах. Но вовремя спохватилась, не хватало еще при Скобе расплакаться.

Она сморгнула, взглянула на часы и невольно с облегчением выдохнула. Пора было снимать иголки.

– Как боль в ноге, стала поменьше? – поинтересовалась Чистякова, присаживаясь на корточки перед больным коленом.

– Сначала вроде да, утихла. Но после последних двух сеансов по ощущениям ничего не изменилось.

– Хорошо, в следующий раз попробуем сделать по-другому.

Как только Алла ушла, в кабинет заглянула одна из сотрудниц.

– Дарья Андреевна, извините, но вас спрашивает какой-то человек.

– Чего он хочет?

– Я не поняла. По какому-то личному вопросу.

– Бестолочь, – процедила сквозь зубы Скоба и добавила уже громко: – Хорошо, проводи его ко мне.

На пороге появился мужчина лет сорока, лысоватый, приятной наружности и мягкими манерами, но с каким-то беспокойством в глазах. В руках он держал небольшой конверт.

– Добрый день! Слушаю вас, – хозяйка постаралась выглядеть любезной.

– Добрый день! – ответил посетитель, помолчал и с небольшой запинкой продолжил: – Понимаете, я разыскиваю бюро…

– Обратитесь к нашим сотрудникам в зале, они подберут для вас что-нибудь подходящее, – с легким раздражением ответила та.

– Нет-нет, вы меня не так поняли. Я разыскиваю совершенно определенное бюро. Вот это, – и мужчина достал из конверта пожелтевший фотоснимок, наклеенный на плотный картон. – Я показывал его вашим сотрудникам, и они сказали мне, что такое бюро действительно было. Но оно уже продано.

– Совершенно верно, – Алла мельком взглянула на фотокарточку. – К сожалению, ничем не могу помочь.

– Адрес покупателя.

– Что?

– Дайте мне, пожалуйста, адрес покупателя.

– Зачем? – вскинула брови хозяйка.

– Я готов его купить за любые деньги.

– Мы не разглашаем контакты наших клиентов. Ни продавцов, ни покупателей. Но у нас есть еще похожее бюро, тоже в стиле жакоб. Пройдите в зал, оно стоит прямо у окна.

– Нет, спасибо. Я ищу именно это бюро. Это семейная реликвия. Я искал его долгие годы. Пожалуйста, дайте телефон покупателя! Это очень важно для меня и моей семьи.

– Уважаемый… Простите, как вас зовут?

– Роман.

– А по отчеству?

– Роман Алексеевич.

– Так вот, уважаемый Роман Алексеевич, повторяю, мы телефоны своих клиентов не даем!

В этот момент в дверь постучали.

– Да? – откликнулась Скоба.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась кудрявая голова.

– Ой, извините, я не знал, что у вас клиент, – испуганно пискнул молодой человек.

– Ничего страшного, – смилостивилась хозяйка. – Мы уже закончили. Олег, что ты хотел?

– Дарья Андреевна, можно взять папку с договорами за этот год? – попросил сотрудник, протиснувшись до половины в приоткрытую дверь.

– Зайди, – поманила она его рукой. – Зачем тебе договора?

– Мне кажется, бухгалтер неправильно насчитал мне премиальные за квартал, хочу проверить по продажам.

– Хорошо, возьми на полке. Но смотри только здесь, при мне.

– Но… – протянул Олег, косясь на визитера.

– Ты нам не помешаешь. Я же сказала, мы уже закончили, – Скоба перевела взгляд на гостя и подвела итог их разговору: – К сожалению, Роман Алексеевич, ничем не могу вам помочь. Всего доброго.

Роман Алексеевич Крепов, или просто Креп, как звали его друзья и знакомые, слегка приврал. Искал он бюро не несколько лет, а несколько недель. И разыскиваемый предмет мебели не был семейной реликвией, а скорее семейной легендой. Когда-то давно жена в шутку сообщила, что она теоретически очень богата. А вот если бы удалось найти бюро, то была бы такой и практически. Креп тогда не придал ее словам никакого значения. Какое-то бюро с несметными сокровищами. Бред из дешевого приключенческого романа. Мало ли чего женщины болтают, лишь бы казаться интереснее. Но как-то раз случайно они вспомнили о давнишнем разговоре.

Роман и Татьяна познакомились на одной из вечеринок у общих знакомых. Сидели за столом рядом, болтали весь вечер о каких-то пустяках. Главное, легко, без мучительных пауз. Как будто знали друг друга еще со школы. Разве можно после такого просто попрощаться и забыть. Конечно, они встретились прямо на следующий же день после работы. Отправились гулять по центру куда глаза глядят. Потом пили мятный чай в какой-то кафешке и ели потрясающе вкусные пирожки с капустой. Как время пролетело, даже не заметили. Договорились встретиться в следующую субботу, чтобы провести вместе весь день.

Отношения как-то незаметно для обоих со временем начали набирать обороты. Сначала встречались только по выходным, в будни переписка и редкие созвоны. Но потом все чаще вечерами после работы. Хотя бы на полчаса-час, чтобы в глаза посмотреть и живое слово сказать. В один прекрасный день Креп понял, что тянуть дальше нет смысла, и сделал Тате предложение. В конце концов, оба они уже были не молоды. Ему за сорок, ей – больше тридцати пяти, у каждого за плечами уже был один брак. Опыт неудачной семейной жизни правильно расставил приоритеты, и что ценить в отношениях – хорошо знали оба.

Вариантов, где будут жить молодые после свадьбы, имелось немного. Вернее, всего два. Креп, разведясь со своей первой женой, оставил ей и детям квартиру, а сам перебрался на родительскую дачу в пятидесяти километрах от города. Жилье со всеми неудобствами, как он его называл, – туалет во дворе, печное отопление и два часа на электричке до работы. Новая супруга посчитала глупостью переезжать в сельскую глушь, когда есть городская квартира, тем более трехкомнатная. Правда, малогабаритная, если не сказать, крошечная. Да и жила Тата в ней с мамой, не самым приятным в быту человеком. Но для троих три комнаты вполне достаточны, чтобы друг другу не мешать. Так она наивно полагала, несмотря на вполне зрелый возраст.

Будущая теща, Клавдия Михайловна, вела себя вполне адекватно и даже, можно сказать, любезно, пока Роман изредка заглядывал в гости с тортом и цветами. Но тут же превратилась в ведьму, как только Креп переступил порог ее дома на правах зятя. В ее представлении этот человек женился на ее дочери исключительно с целью завладения квартирой, и она стала защищать свое имущество всеми доступными, по ее мнению, способами. Травила она его изощренно и со вкусом. И сразу стало очевидно, что это ей доставляло сказочное удовольствие. Оставалось только удивляться неистощимой фантазии. Подслушать разговор по телефону, а потом извратить слова и пересказать его дочери, намекая на супружескую неверность избранника, было просто невинной шалостью по сравнению со всем остальным. Называя его альфонсом и захребетником, она сладко улыбалась и прожигала ненавидящим взглядом в теле Романа брешь.

Для Татьяны такое поведение родительницы явилось полной неожиданностью. Та и раньше не была нежным ангелом с переливчатым нимбом, но чтобы вот так! Удивительно неприятные метаморфозы. Поначалу она даже подумала, что Роман не такой уж хороший человек, как ей показалось вначале, и чем-то успел сильно обидеть ее маму. Даже пробовала с ним поговорить, выяснить причину такой лютой ненависти. Супруг все отрицал и только пожимал плечами. Для него подобная реакция на факт его существования тоже явились откровенным сюрпризом. Убедиться в невиновности Крепа довелось довольно скоро. Однажды с работы первой вернулась Тата. Пока она в ванной мыла руки, хлопнула входная дверь. И тут послышался голос Клавдии Михайловны:

– Вот урод! Только я полы вымыла, он тут же натоптал.

– Да, я знаю. Простите, – примирительно начал зять. – Я сейчас переобуюсь и тут же все вытру.

– Привык в хлеву жить. Думает, что здесь тоже так можно! – теща пропустила замечание зятя мимо ушей и добавила децибел.

– Я же сказал…

– Он еще и говорит. Да кто ты такой?! Тебя из жалости пустили, а ты ведешь себя как скотина, – на губах запузырилась пена.

Тата выскочила из ванной в панике. В ее воображении рисовалась заляпанная комьями грязи и залитая лужами навозной жижи прихожая. Но пол был практически чист. Лишь едва заметный отпечаток ботинка рядом с ковриком. Естественной реакцией было встать на защиту мужа. Она наивно полагала, что достаточно просто поговорить, успокоить, что никто не собирается нарушать заведенный порядок и посягать на вековые устои. И конфликт утрясется сам собой. Но вышло только хуже. Мама после этого стала измываться и над ней, мстя за своеволие и непокорность. Теперь родная дочь для нее стала таким же врагом. А врагов следует выживать из дома.

Переступить через себя и признать новую реальность, в которой матери отводилась роль тирана, Тате было сложнее, чем Роману. Ее мама всегда обладала вздорным характером, но найти с ней общий язык все же было можно. Сейчас же она превратилась в злобную мегеру. Зять воспринимался как захватчик недвижимости. И неважно, что о прописке никто не намекал. И уж тем более о доле в собственности. Квартира – не жизнь, считала мама, с ней нельзя расставаться легко.

На принятие новой парадигмы Татьяне потребовалось несколько месяцев. За это же время выработалась и тактика поведения – постоянная осторожность и глухая оборона. Придерживаться ее помогали антидепрессанты и противотревожные препараты.

Обычно супруги все время проводили в своей комнате, чтобы лишний раз не встречаться с Клавдией Михайловной в местах общего пользования. Аккуратно выползали на кухню только когда слышали, что грохот кастрюль на плите стих. А стихал он только поздним вечером. Оставалось совершенно непонятно, что эта женщина постоянно готовит? Если же голод давал о себе знать слишком сильно, они набирались окаянства просочиться к холодильнику в период короткого затишья перед очередным этапом готовки, когда дверь в комнату мамы ненадолго закрывалась. При этом очень сильно рисковали, потому что слух у ведьмы был отличный. Обычно, поймав их за подобной вылазкой, она появлялась на пороге кухни с нездоровым блеском в глазах и заявляла что-то наподобие: «Я продам свою долю в квартире, а к вам сюда подселю двадцать восемь гастарбайтеров». После этого она делала паузу, чтобы насладиться эффектом. Крыть квартирантам, как она их называла, было нечем. В принципе, дочь с зятем могли ответить тем же, но им почему-то это даже в голову не приходило. Чтобы не впитывать очередную порцию гадостей, они предпочитали молча ретироваться. Если желаемой реакции по какой-то причине не следовало, Клавдия Михайловна переходила на личности. «Исчадье ада!» – реплика предназначалась зятю, «Он будет бить тебе морду!» – а эта уже дочери. Защищаться было бессмысленно и опасно, в голову мог полететь какой-нибудь увесистый предмет.

В тот день все было по обычному сценарию.

– Мразь! – услышал истошный вопль тещи Креп, закрывая дверь в комнату.

– Тата, так жить просто невозможно! Ты прости меня, конечно, но твоя мать – ведьма.

– Знаю, – со вздохом согласилась жена. – Можешь не извиняться. И чего она завелась на этот раз?

– Просто попросил не выливать прокисший суп в раковину. Она, естественно, засорилась. Пришлось разбирать трубу и вычищать все руками.

– Ты бессмертный?! – в глазах жены засветилась гордость за мужа.

– Гаденыш! – надрывалась в коридоре ее мама.

– Весь ужас в том, что надо валить из этого дома, а валить некуда. Дача – не вариант, тебе тогда придется вставать в пять утра. Ипотеку ни мне, ни тебе не дадут.

– Давай тогда снимем квартиру.

– Тата, ну ты же все знаешь, у меня заработки случайные, нестабильные. Да и у тебя тоже. В этом месяце деньги есть, а в следующем их может не быть. Чем тогда платить? Если мы уйдем, а потом вернемся, станет еще хуже.

– Можно попробовать сначала отложить, а потом уже снять. Чтобы была заначка на черный день.

– Ну хорошо. Можно, конечно, и так. Но всю жизнь снимать тоже плохая идея. Мы ребенка хотели родить. Куда мы его принесем, в съемную квартиру?

– Ну и что, пусть так. Зато без мамы.

– Да уж, без твоей мамы даже на помойке – санаторий. Но все же мне этот вариант не очень нравится.

– Гнида! Будь ты проклят! – вопила теща так, что ее уже было слышно на улице.

– Тогда найди клад! – усмехнулась Тата.

– Ага. Сейчас только за лопатой мимо нее прошмыгну, – показал на дверь Креп.

– Да нет, я серьезно. Я же рассказывала.

– Что рассказывала?

– Про бюро моей прабабушки, в котором тайник с драгоценностями.

– Тата, не смеши! Ты взрослая женщина. Как ты можешь верить в такую чушь?

– Почему чушь? – слегка обиженно вскинула брови супруга.

– Да потому, что тайники с сокровищами бывают только в низкопробных фильмах, – Роман посмотрел на нее так, будто Тата призналась, что верит в Деда Мороза.

– Да перестань ты! Потайные отделения в мебели раньше делали очень часто. А если есть тайник, то почему в нем не может что-то ценное лежать?

– Теоретически может. А практически, если бы там что-то лежало, то его давно бы уже забрали.

– Если бы забрали, то мне бы уже ничего не рассказывали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.