Darker: Бесы и черти
Составитель: Парфенов М. С

Самая страшная книга

© Авторы, текст, 2025

© Игорь Яковлев, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Примечание составителя
Как читать эту книгу?

Заглянув в «Содержание» антологии «DARKER: Бесы и черти», уважаемый читатель может недоуменно вскинуть брови: ну и как же, мол, понимать, все эти «бес № 4» да «черт № 8»?..

Объясняем. В 2024 году на базе культового онлайн-журнала DARKER были проведены два больших конкурса страшных рассказов. Первый из них назывался «Бесова дюжина», и участвовали в нем короткие истории. Второй получил имя «Чертова дюжина», и соперничали там уже большие рассказы. В финал каждого конкурса прошло по тринадцать произведений.

В этой антологии собраны финалисты как «Бесовой», так и «Чертовой» дюжин (потому и название «Бесы и черти»). В «Содержании» каждый рассказ помечен соответствующим образом: то есть, например, «Бес № 13» – это история, занявшая тринадцатое место в финале «Бесовой дюжины». А «Черт № 1», как вы уже поняли, – это рассказ-победитель «Чертовой дюжины».

Книгу можно читать и перечитывать по-разному (что, возможно, поможет вам полнее оценить ее содержание).

Вы можете читать рассказы в том порядке, в котором мы разместили своих «бесов» и «чертей», – в таком случае длинные истории будут чередоваться с короткими, а чтение будет наиболее комфортным, поскольку после каждого большого рассказа следует маленький и вы просто не успеете сколько-нибудь утомиться.

Или же вы можете прочитать сначала «Бесову дюжину», а затем «Чертову дюжину» (либо наоборот). Можете читать финалистов каждого из конкурсов в том порядке, в котором оказались распределены места среди победителей (от первого к тринадцатому), или в противоположном (от тринадцатого к первому).

Уверены, что вне зависимости от сделанного выбора вы сможете получить особый, не похожий ни на что иное опыт. Надеемся, что это будет опыт приятный – ну, настолько, насколько вообще «приятным» может быть чтение столь страшных и необычных историй.

С уважением,

Парфенов М. С., составитель

Адский суд

Поскольку антология «DARKER: Бесы и черти» составлена по итогам двух больших литературных конкурсов, то будет нелишне назвать имена людей, входивших в жюри и распределявших места, равно как и тех, кто занимался организацией этих мероприятий.

Сама идея конкурса «Чертова дюжина» принадлежит писателю Александру Подольскому (обязательно почитайте его книгу «Колумбарий», если еще не сделали этого). Создали этот конкурс они вместе с Парфеновым М. С. еще в 2013 году. В 2024-м «Чертова дюжина» разделилась на, собственно, «Чертову» и «Бесову» дюжины.

В жюри «Бесовой дюжины 2024» попали:

1. Писатель Герман Шендеров

2. Критик Ольга Жердева

3. Писатель и музыкант Петр Зубров

4. Руководитель КЛФ «Фронтир» Юлия Коньшина

5. Подкастер Владимир Дорофеев

6. Писатель Дмитрий Костюкевич

7. Писатель Максим Кабир

8. Писатель Лариса Львова

9. Писатель Дарья Бобылёва

10. Профессиональный диктор Илья Дементьев

11. Редактор Ирина Епифанова

12. Писатель Юрий Погуляй

13. Сценарист, актер, режиссер Евгений Колядинцев

Судьями «Чертовой дюжины 2024» стали:

1. Писатель Дарья Бобылёва

2. Писатель Надежда Гамильнот

3. Музыкант, вокалист и автор песен Деметр Грэйл

4. Писатель Вадим Громов

5. Критик Ольга Жердева

6. Учредитель литературных курсов «Мастер текста» Наталья Криштоп

7. Писатель Александр Матюхин

8. Редактор Александр Прокопович

9. Профессиональный диктор Александр Степной

10. Писатель Дмитрий Тихонов

11. Блогер и фотохудожник Ангела Pushba Толстова

12. Писатель Анатолий Уманский

13. Писатель Владимир Чубуков

Организатором обоих конкурсов выступил Парфенов М. С., а самую сложную работу выполняла в ранге координатора его супруга Ирина. Бессменной площадкой проведения всех таких конкурсов с 2013 года остается онлайн-журнал DARKER: https://darkeragazine.ru

Бес № 1
Дмитрий Лопухов

Клуб перестроечной чернухи

КПЧ мы создали весной.

Март грязно растекался по дорогам, небо хмурилось, а я подслушивал разговор двух девочек лет пятнадцати. Одна, синеволосая, заметила это и сказала другой, коренастой и остриженной наголо:

– Старики такие мерзкие. – И ткнула в меня пальцем. – Вон, глянь на этого, плешивый весь, пузатый. Зачем они вообще? Чем они полезны?

Мимо промчалась, окатив меня грязью, машина.

Мне было приблизительно сорок три, и я считал себя человеком умеренной плешивости и приемлемой пузатости. Забрызганные брюки я почистил, а вот как оттереть душевную грязь, не знал. Так что, спустившись к Рустику, запричитал:

– Дети эти… Пузатый, говорят, бесполезный. Ничего себе!

Появилась Тася – она выглядела теперь по-новому – обняла меня, поцеловала в расцарапанную щеку, сказала:

– Денис, ты полезный и не очень пузатый.

– И не тотально плешивый. Вот я да, теперь налысо. – Это уже Рустик.

– Как бандит, – улыбнулась Тася.

А я пылал:

– Ребят, мы столько лет собираемся, смотрим все подряд. Давайте займемся реально нужным делом? Будем делиться, анализировать. Блог… Нет! Канал соберем… Или тик-ток. Не знаю. Такое, чтобы не в пустоту, а с пользой.

– И чего анализировать?

– Да что угодно. Фильмы про кайдзю, про ниндзя. Нет! Гонконгское кино про вампиров кен-си. Или…

Рустик саркастически скривил рот, а Тася внезапно предложила:

– Перестроечную чернуху?

Рустика и Тасю я знал с детства.

Сперва мы ходили в секцию настольного тенниса. Однажды я Рустика крупно обыграл, он разозлился, кинул в меня ракеткой. Во время драки треснуло настенное зеркало, и нас исключили. А Тася ушла сама.

Потом мы занимались в шахматном кружке. На соревновании Рустик поставил мне детский мат, в ответ я ударил его по лбу доской. Рустик разразился матом недетским, и нас снова выгнали. Тася ушла сама.

В третий раз мы пересеклись на секции плавания. Опять двадцать пять – драка, исключение. Тася ушла сама.

А потом мы случайно встретились в видеопрокате. И оказалось, что все мы – отчаянные киноманы. Тогда и родилась наша «голливудская» бухгалтерия: выгоднее брать кассеты вместе, чем каждому по отдельности. В тот день впервые посмотрели кино втроем. Сперва было неуютно – уж больно чужими мы казались друг другу. «Врата» Тибора Такача и «Останься со мной» я запомнил плохо, косился то на прямую как палка спину Таси, то на протертые пятки зеленых Рустиковых носков. А вот на «Балбесах» мы уже освоились: обсуждали, спорили и хохотали.

Никаких кружков нам больше не требовалось – мы сами себе сделались кружком. Брали кассеты, смотрели все подряд: мультики и ужасы, боевики и комедии, триллеры и драмы. Однажды мы добыли «Основной инстинкт» – потом с Рустиком на стоп-кадре всматривались и спорили, есть ли трусы. Тася бешено ругалась, потом сбегала на кухню, вернулась с ножом, сделала несколько коротких махов, будто колола невидимый лед, и пообещала устроить нам «Психо». Рустик заметил, что она больше похожа на куклу Чаки. «На гремлина», – заспорил я. Тогда Тася сказала, что как эксперт в женских вопросах она точно видит трусы на Шэрон Стоун. Мы с Рустиком страшно огорчились.

Во вдохновлявших меня фильмах дружеские шайки всегда состояли из колоритных персонажей – пошлый толстяк, бедовая девчонка, ботан. Но мы были другими: не толстые и не худые, никто из нас не носил очков. Нас не травили, и мы ни с кем не враждовали. Будни утопали в дымке забытья – я их не замечал и помнил только дни, когда мы собирались и смотрели кино.

Мы никогда не клялись на крови и не отправлялись раскрывать загадки… Наверное, мы потому и полюбили фильмы с их приключениями, мистикой и страстью, что у нас все было прозаично: комната, три кресла и кассеты.

Думаю, из-за того, что нам оказалось нечего делить, шайка и протянула столько лет, пережила четыре брака Рустика, рождение Тасиных тройняшек и мои приступы боли.

– Тась, Руст, почему у нас никогда не было названия?

– Как это не было? А «Рустик-Денис-Тася», РДТ?

– Две недели, пока не узнали, что это регулятор давления топлива. В общем, раз мы теперь не просто три балбеса…

– Два балбеса и очаровательная молодая женщина.

– Да-да. Раз мы не просто балбесы и женщина, а исследователи чернушного перестроечного кинематографа, то нам бы как-то называться.

– Давай «Черные»!

– Давай нет.

– Тогда «Перестройка»! Денис у нас будет Горбачевым, с такой-то плешью.

– Руст, хорош, ты вообще лысый…

– Ребят, а давайте просто «Клуб перестроечной чернухи»? КПЧ.

– А такого сокращения еще нет? Какой-нибудь «Клуб папилломы человека»?

– «Коммунистическая партия Чехословакии». Но вообще нормально. Будем КПЧ.

Так вышло, что раньше перестроечное кино мы не смотрели.

Спагетти-вестерны, фильмы нуар (Тася всегда кричала героям: «Не доверяй человеку с именем Скользкий Пит!»), пеплумы – и только несколько перестроечных драм. Рустик видел «Беспредел» и почерпнул оттуда всю известную ему тюремную мудрость. Тася любила «Курьера» Шахназарова, но к чернухе он был с боку припека. А больше мы не смотрели ничего.

Пришлось начинать с остросоциальных азов – с «Маленькой Веры», «Интердевочки», «Дорогой Елены Сергеевны» и «Аварии – дочери мента». Потом мы спустились глубже, в мир «Меня зовут Арлекино», «Шута», «Соблазна» и «Куколки».

Я писал отзывы. Рустик и Тася делали видеоэссе. Сперва выходило не очень: нас все время выносило на более удобные темы. Рустика – на гангстерскую драму, Тасю прибивало к любимым Хуциеву и Асановой. Но мы становились лучше. Приходили подписчики, появились комментарии. Нам нравилось переубеждать людей, которые думали, что перестроечное кино – это когда кто-то сидит в кресле и разлагается.

Однажды я вновь увидел девчонок, обвинявших меня в пузатой бесполезности, и сказал:

– Девушки, вы в прошлый раз размышляли, зачем я существую. Погуглите «Клуб перестроечной чернухи», если будет время.

– Дед, ты очень-очень ненормальный, – глухо ответила синеволосая.

Она была права, конечно. Но я впервые чувствовал себя при деле, нужным и не пустым. Моей душе после потемок наконец включили свет.

Хотелось прыгать, вопить, смотреть кино и писать про него.

Примерно тогда я и узнал про фильм «Рыба кричит от боли».

Легкодоступная перестроечная чернуха закончилась, и мы начали изучать старые газеты и журналы в поисках редкостей. Как-то я листал подшивку бюллетеня «Новости видео» за девяностый год и наткнулся на кино «Рыба кричит от боли».

Буквально пара строк: «Чернее фильма вы в жизни не встречали. Если у вас не лопнет сердце во время просмотра, дождитесь финального титра! Режиссер: Д. Рябцев».

Зацепило. Я вообразил сумеречную драму, за-

канчивающуюся надписью: «И они умерли, а ты живешь». Меня передернуло от неловкости, и захотелось срочно этот фильм увидеть.

Но в интернете его не нашлось.

Собрание КПЧ открылось «битвой фактов». Каждый из нас рассказывал что-то интересное, и тот, чья история была сочнее, выбирал кино для просмотра.

– Скорсезе снимался в СССР, – сказала Тася. – В фильме «Анна Павлова» Эмиля Лотяну. Это про балерину, в честь нее десерт. Вместо голоса Скорсезе записали Ролана Быкова. Не перестроечная чернуха, конечно, но такая нажористая драма.

– Уильям Гибсон, который «Нейромант», – рассказал Рустик, – втрескался в фильм «Игла» и работал над сиквелом – «Цитадель смерти». Планировался хоррор с Цоем в главной роли. Про киберпаука с атомной бомбой внутри. Паука, кстати, назвали в честь Ельцина: Борис.

– Знаю оба ваших факта.

– Ну да, ты всегда знаешь то, что мы рассказываем, – сказала Тася. Она подошла, обняла меня и поцеловала в щеку, оставив зелено-черный след. – С днем рождения, Денис!

А я ведь совершенно забыл! Никто меня и не поздравил – ни на работе, ни родные.

Выпили шампанского, мне вручили подарки. Я так растрогался, что пришлось украдкой смахивать с глаз слезы. Но Рустик это все равно заметил и, сокрушая неловкость, громогласно заявил, что выполнит любое мое желание.

Я попросил найти фильм «Рыба кричит от боли».

– Вообще не проблема, – ответил Рустик.

У Рустика везде были связи – скользкие приятели, которых никто никогда не видел. Все они назывались человечками.

Человечек нашел фильм примерно за неделю.

«Рыба кричит от боли» оказалась дешевой и чернющей камерной драмой про бездомную женщину. По сюжету она тайно живет в подвале и воспитывает ребенка-инвалида, витающего в мире фантазий. «Когда болит, кричи, как рыба», – постоянно просит его она. Женщина не понимает, как сыну жить после ее смерти, потому решает его убить, но погибает сама, оставляя сына в царстве грез и боли.

Фильм казался деревянным и больше походил на черновик – не хватало многих реплик, отсутствовали звуки окружающего мира и музыка.

Вместо финальных титров была мутная заставка. Сквозь пляску царапин и помех я разобрал текст: «Ищи аудиокассету „Верный звук“ и включай с фильмом».

– Что за бред?

– О! – Тася от восторга аж хлопнула посиневшими ладошками. – Это, наверное, как альбом The Dark Side of the Rainbow «Пинк Флойд»! Если его запустить одновременно с фильмом «Волшебник страны Оз», то они склеиваются в чудное целое.

– И где мы найдем такую кассету?

– Есть у меня человечек, – сказал Рустик.

На следующий день меня крутило от боли, так что в собрании КПЧ я участвовать не смог. Лежал в кровати, обливался едким потом и запрещал себе кричать.

Рустик и Тася не звонили. И я сперва расстроился, а потом догадался, что они ищут кассету.

К вечеру стало хуже. Я глотал все таблетки подряд, а после отключился.

– Поехали! – крикнула Тася и захлопала в ладоши.

Хлопки почему-то были не звонкими, а вязкими и глухими, будто в комнате изменилась акустика.

Мы запустили «Рыба кричит от боли» и – одновременно – аудиокассету.

И все стало иначе.

Фильм больше не ощущался дубовым. Идеально подобранная музыка управляла кадром, картинка размякла, словно пластилин под жарким солнцем, диегетический звук вдохнул в экранный мир жизнь. А потом герои заговорили – и я услышал, что все реплики записал один человек. И говорил он очень странно.

В оригинальной дорожке мать горячечно просила извивающегося от боли сына быть потише. Теперь она сама визжала на множество голосов, выкашливая из глотки ошметки звериного рыка. Сын отвечал обезьяньим смехом и криками умирающего осла. Редко из воя просачивались слова, и звучали они, как гитарный перебор по голосовым связкам сумасшедшего.

С каждой минутой просмотра мне становилось хуже. И я уже хотел встать, нажать на паузу, просить воды, но вдруг заметил, что сидящие по бокам от меня друзья странно изменились. И сама большая комната Рустика тоже исказилась: опустился потолок, съехались стены, потемнело, воцарился тяжелый смрад. Мы теперь были как будто не на высоком этаже новостройки, а под землей, в могиле.

Магнитофон светил красными глазами, исторгал вопли и рычание. Поскрипывала, качаясь, дверка исполинского шкафа, забитого видеокассетами.

С бешено стучащим сердцем я шагнул к столу, заваленному тарелками с гниющими остатками еды, и заглянул в монитор старого компьютера. Увидел пост канала «Клуба перестроечной чернухи» – под ним сотни комментариев, восторженных, гневных, подбадривающих, со смайликами, сердечками, стикерами. И все их оставил человек, подписавшийся «Д. Рябцев».

На столе лежал пожелтевший выпуск «Новостей видео» за девяностый год. В него шариковой ручкой было вписано: «Чернее фильма вы в жизни не встречали…»

– Да что происходит?! – в ужасе заорал я, но крик растворился в визге и рычании магнитофона.

Преодолевая отвращение, я схватил покрытую разводами мышку, нашел одно видеоэссе, другое, третье. Нарезку кадров комментировали двое… Нет, один и тот же человек, меняющий свой голос с искаженного женского контральто на мужской бас.

Я заорал, перекрикивая магнитофон. И согнутыми пальцами страшно полоснул себя по щекам, загадав проснуться. Под ногти набилось, лицо намокло. Я бросился к висящему в углу пыльному зеркалу, взглянул и увидел…

…Увидел старика.

Я почему-то его знал – это был режиссер Денис Рябцев. В восемьдесят девятом он снимал кино про свое жуткое детство, но деньги кончились, звук остался черновым, фильм не вышел. Тогда Денис Рябцев перебрался в подвал дома в немыслимой глуши, чтобы пересобрать звуковую дорожку.

Я отступал от зеркала, а старик, казалось, шел мне навстречу. А потом я споткнулся – подумал, что о скрученный ковер. Но это был не ковер, а два связанных друг с другом мумифицированных тела.

Рядом лежали еще два.

И еще два.

И еще.

Всегда парами.

Я завизжал, упал и пополз к выходу. Блуждающим взглядом напоролся на кресла. В одном сидела остриженная наголо девочка, из ее тусклых глаз подтекало, отвислая нижняя челюсть съехала в сторону, на вывернутых стопах зеленели протертые на пятках носки. Девочку словно собрали из грязного гипса – настолько застывшим и бледным было ее мертвое тело.

Во втором кресле сидела еще одна девочка – с синими волосами и страшно прямой, как палка, спиной. Лицо девочки распухло, губы вздулись и покрылись черным.

– Что происходит?! – закричал я. – Кто вы все?!

– Ты такой ненормальный, – едва шевеля черными губами, прошептала девочка. – Воображаешь себя молодым. Называешь нас Тасей и Рустиком, смотришь фильмы, говоришь с нами – и сам же за нас отвечаешь. Посмотри на Юльку, ей очень плохо. Она, может, совсем умерла. Дай, пожалуйста, водички.

Я поднялся и стал пятиться.

– Ты видео делаешь – и опять на разные голоса. Оставляешь комментарии и читаешь их вслух. Вынимаешь из шкафа кассету и сам ее себе протягиваешь…

В моей голове будто заработал миксер: тысячи дней и событий крутились в памяти и взбивались в пену. А потом я наткнулся спиной на кого-то жесткого и холодного. Обернулся – и понял, что стою лицом к лицу с безумным зеркальным стариком. Он вздохнул, на стекле проступила влажная клякса, и я уловил запахи нечищеных зубов и просроченной кинопленки «Свема».

«Этого всего не может быть, я в сцене из чернушного перестроечного кино», – подумал я.

А потом старик закричал по-ослиному и ударил меня в лицо зеркальной головой.

– Денис, нормально? – спросила Тася.

– Братух, – Рустик смотрел мне в глаза, на его лысине блестели капельки пота, – ты отрубился во время фильма.

Я потрогал лицо, ссадины кровоточили.

– Все хорошо, – улыбнулась Тася. – Вчера ты, наверное, выпил плохие таблетки, и вот.

Она поцеловала меня в щеку распухшими губами. И ее синие волосы пощекотали мне шею.

Ее синие волосы.

Меня придавило правдой. Я будто застрял в отвердевшем кошмаре, затрясся от накатывающего ужаса и вдруг четко понял, что должен сию секунду все изменить.

Я шагал, радовался своей потрясающей задумке и млел под летним солнышком. Увидел на заборе ориентировку на исчезнувших супругов – кучерявого усача и чуть-чуть пластиковой длинноволосой блондинки – и искренне пожелал им поскорее найтись.

Я дошел и сразу поделился с друзьями грандиозной идеей организовать киноклуб, чтобы смотреть, писать, анализировать. Рустик заулыбался в пышные усы, пустил ладони в буйные кудри и с завистью ответил: «Да как я сам-то не придумал!» Тася восторженно кивала, и ее бесконечные платиновые волосы разлетались, как полотнища кинотеатральных кулис.

Потом мы развалились в креслах и принялись смотреть кино.

И это была лютая перестроечная чернуха.

Черт № 13
Максим Ишаев

Сувенир из Кондратьевки

– Чуть выше подними.

– Так нормально?

– Выше. Еще немного. Все, держи. Ра-аз, два-а, три-и. Теперь медленно убирай. На-айс. Готово.

– Дай гляну.

Костя передал Лизе смартфон, а сам затянулся айкосом и выдохнул под потолок облако приторно-сладкого пара.

На только что отснятом видео она держала в руке старый снимок, сделанный на полароид.

Бордовый диван стоит вдоль стены, упираясь краем в угол комнаты. На диване сидят двое – мужчина и женщина: он в черной дубленке и ушанке, она с рыжими распущенными волосами и в шубе. Позади пары поверх желто-зеленых в полоску обоев висят монохромная фотография в рамке и календарь за 2002 год с изображением мультяшного пони; картина с рыжим котом и красными яблоками, иконка в углу и нелепые настенные часы в форме наручных; белое полотенце с вышитыми на нем цветами – розовые бутоны, зеленые листья. На подлокотнике дивана сидит большой плюшевый медведь – поник, будто задремал. А слева, в дверном проеме, виднеется зеркало трюмо. Но затемненный силуэт фотографа в отражении скрывает вспышка.

Так было «до».

Видео продолжалось. На фоне звучал Костин голос: «Ра-аз, два-а…» Лиза медленно убрала снимок, показывая, как стало «после».

На стене обои потускнели и выцвели, набухли и местами оторвались – свисающие лоскуты напоминали острые языки. Икона потемнела: на образе лица Богородицы было почти не различить, а карликовый Христос почернел в ее объятиях, как обугленный огарок. Диван пропал. Часы и старая фотография – тоже. Но покрытые пылью и паутиной календарь, картина с котом и расшитое цветами полотенце остались на прежних местах. В углу сидел плюшевый медведь и выглядел не спящим, а смертельно раненным. Костя нашел его в спальне и усадил перед камерой для «выразительности».

В груди у Лизы заныло от тоски, будто повеяло сквозняком в пустой комнате.

– Да, хорошо получилось. Выложу, когда сеть появится.

– Качество зашибись, скажи?

Она слегка улыбнулась:

– Да.

Быстро глянула на Свету. Подруга изучала фотографии на столе у окна и ничего не заметила.

«Да и нечего тут замечать!» – рассердилась Лиза на саму себя.

– …Ночного видения.

– Что?

– Камера. – Костя стукнул пальцем по корпусу смартфона. – В новую модель разрабы завезли функцию ночного видения – «кошачий глаз». На днях гулял по позднякам во дворе, тестировал. Смотрится шикарно.

– Он мне уже все мозги выел со своей новой игрушкой.

Подошла Света. Костя ухмыльнулся и смачно чмокнул ее в щеку.

– И-иу! – Подруга скривилась, вытерла рукавом лицо. – Четыре Ка, оптическая стабилизация, встроенный гугл-объектив, инфракрасное зрение, зум на тыщу километров – можно американский флаг на Луне разглядеть.

– Эй, я такого не говорил.

– На ДэЭр подарила, а теперь сама не рада. Он с ним ни на минуту не расстается.

Лиза усмехнулась и подумала, что, похоже, у этих двоих все серьезно, раз такие дорогущие штуки друг другу покупают.

– Чё, ребятки? Общее фото?

Не дожидаясь ответа, Костя раздвинул треногу штатива, поставил смартфон в зажим наверху и встал у стены между девушками. Приобнял обеих. На пару секунд наступила тишина. Прозвучал щелчок затвора, и Костя вернулся к «своей игрушке». Заглянул в экран. Поднял большой палец.

– Валим?

– Пожалуйста! – взмолилась Света. – У меня от этого места мурашки. Здесь дерьмовая аура.

Лиза промолчала, но про себя согласилась с подругой. Это был далеко не первый заброшенный дом, который ей довелось посетить. За два года их блогерская троица прошерстила в поисках контента весь Рудный Алтай и даже больше. В мертвых деревнях им встречались заросшие позабытые могилки, оставленные церквушки и шахты, летние лагеря и охотничьи хижины, здания сельской администрации, школы и больницы, аллеи и парки с монументами, стелами, обелисками и статуями и много чего еще. Временами бывало жутко, но Лиза быстро привыкла, и вскоре осталась лишь грусть. Неизбывная тоска при виде мест, где некогда жили, любили, работали люди, теперь пустых и безмолвных. Хранилищ воспоминаний.

Наверное, так выглядит прошлое. Все покинули его, и остались только вещи – то, что хозяева не захотели или не смогли взять с собой в будущее. Так думала Лиза, питалась печалью заброшенных мест и не боялась их призраков. Но здесь, в этом доме, все ощущалось иначе. Тревожно. Не грустно.

– Хозяин, походу, был археолог. Судя по институтской удэвэшке и фотографиям с раскопок, – складывая вещи в рюкзак, сказал Костя. – Имел дело с могилами и мертвецами.

Что-то блеснуло у него в руке.

Лиза подошла и выставила перед другом раскрытую ладонь, требовательно поманила пальцами. Спустя пару мгновений и один недовольный вздох на ладонь лег нож. Листовидный, обоюдоострый, с тонкой рукояткой и навершием в виде человеческой головы: курчавые борода и волосы, широкий нос, на месте глаз и рта – темные провалы.

Вес оружия тянул вниз. Серый металл тускло и странно мерцал в полуденном свете.

– Ты знаешь правила. Нельзя брать чужие вещи, даже если хозяевам они больше не нужны. Это все равно что грабить могилу.

Лиза собралась отойти, но Костя схватил ее за плечо. Неожиданно грубо. Она нахмурилась, и он тут же отпустил.

– Да ладно тебе, Лиз. Это же просто сувенир.

Она знала, что из каждого места, где они бывают, Костя прихватывает себе «сувениры», но делала вид, будто ничего не замечает. На сей раз решила не отмалчиваться: нож выглядел слишком личным. А еще он пугал, но не остротой, а тем, что хорошо и удобно лежал в руке. Как, должно быть, приятно им резать, кромсать и колоть… Лиза испугалась своих мыслей, поспешила отогнать их. Но на краткий миг ей захотелось ударить острием кого-нибудь в горло.

– Нет. Это воровство, – твердо сказала она.

– Симпатичный, – вмешалась Света.

– И стопудово древний. Монгольский или, может быть, даже скифский, – добавил Костя с видом опытного антиквара и вновь обратился к Лизе: – А то, что мы заходим в чужие дома без спроса, разве не проникновение со взломом?

– Двери всегда открыты, Индиана Джонс.

– Нет, не всегда. Иначе зачем мы возим с собой монтировку?

– От лохов отбиваться. Блин, Костя, ты иногда такой ребенок. Увидел лялю и капризничаешь, не можешь мимо пройти. Если тебе так уж нужен сувенир, возьми… Не знаю… Что угодно. Да хоть мишку этого.

– Фу, блохастый! – скривилась Света.

– Тем более это холодное оружие, – продолжала Лиза. – Если нас гайцы остановят, все равно отберут. Еще и оштрафуют за ношение.

– Вот хоть раз было такое?

– Что-то всегда случается впервые.

Она подошла к столу с фотографиями, выдвинула полку, брезгливо бросила нож в ворох бумаг – ладони, казалось, покрылись липкой грязью от рукоятки – и подняла глаза. Но легче не стало.

Все дело в доме. Он давил и будто нашептывал на ухо плохие мысли.

Лиза никогда не разделяла Светкиного пристрастия к астрологии, хиромантии, карточным раскладкам и прочему мракобесию, но подумала: может, на сей раз и права подруга насчет дерьмовой ауры.

За окном, на той стороне двора, лежал приземистый сеновал. Над воротами висел рогами на толстых крючьях-гвоздях бараний череп. Половину морды ему будто отгрызли: вместо носа, как третья глазница, красовался темный провал.

Сзади послышался голос Светы:

– Давайте уже уйдем, а? Все засняли, сфоткали. Тут больше делать нечего. Костик, собирай свое барахло и на выход. Лиз, ты с нами или с ночевкой останешься?

– Иду.

Костя сложил вещи, закинул на плечи рюкзак. Все трое спустились по ветхим ступенькам крыльца, вышли во двор и под угрюмым взором бараньего черепа побрели к ограде по едва различимой в траве узкой тропинке.

Минули визгливую калитку. Вышли на заросшую, разбитую колдобинами грунтовую дорогу. Здесь их ждал Светкин кроссовер.

– Блин… – Костя встал на месте, лихорадочно обыскивая карманы. – Походу, айкос выронил. Ща вернусь.

Бросил в мураву штатив, рюкзак и потрусил обратно к дому, уворачиваясь от липких колючек чертополоха.

– Да забей. Новый купим! – крикнула вслед своему парню Света.

– И где же? В Кондратьевке? – рассмеялся тот, обводя рукой двор. – Я быстро.

И, взбежав по ступенькам, исчез внутри мертвого дома.

По обеим сторонам от дороги раскинулись кукурузные поля. Среди зеленых листьев мелькали бледно-желтые початки. Ветер качал стебли, и казалось, что кто-то играет в зарослях, задевая растения на бегу: невидимые девочки и мальчики в звериных масках, платьицах и комбинезонах под присмотром соломенного пугала. Их с дороги не заметить, но можно услышать.

– Ты чего задуманная такая?

Лиза отвернулась от окна. Посмотрела на Свету через зеркало заднего вида. Опустила глаза на экран смартфона: в нем бесконечным списком тянулись строчки с названиями песен.

– Не могу решить, какой трек выбрать для рилса.

– Что-нибудь меланхоличное. С пианинкой, – подсказал Костя.

Немного пролистав вниз, Лиза ткнула на Frozen Silence – New Home (понравилось название). Из динамика полилась тихая клавишная мелодия, грустная и простенькая, отдающая ностальгией по местам, где если ты и была, то только во снах. И по прошлому, которое, примерив ретро-фильтр воспоминаний, становится вдруг по особенному дорогим.

– Да, типа того, – кивнул Костя.

Лиза добавила трек, прослушала еще пару раз вместе с видео, чтобы выяснить, как оно будет смотреться. Смотрелось хорошо. Жамкнула на галочку в правом верхнем углу экрана. Далее. Обработка. Поделиться. И после недолгой загрузки рилс отправился на страничку блога.

– Где заночуем? – подала голос Света. Она была за рулем.

– Давайте в поле, – предложил Костя. – Я бы ночью поснимал. Тут живописно.

И точно в подтверждение его слов с вершины холма открылся пейзаж, достойный мультфильмов Миядзаки. Лоскутное одеяло полей раскинулось во всю ширь котловины и до самого горизонта, где голубые сопки упирались в пышные, как взбитые сливки, облака. Разные оттенки зеленого и желтого поделили гектары, и степь походила на причудливую шахматную доску. Кое-где между цветных квадратов пролегали лесополосы тополей и берез, напоминавшие гигантских гусениц.

– Я не против, – улыбнулась Лиза. – Надо только найти место.

Место нашлось быстро, на верхней террасе реки. До заката оставалась еще пара часов. Живо расставили палатки, натаскали воды и хвороста. Смартфон Лизы безостановочно пиликал оповещениями: такому-то нравится ваше видео Reels; такая-то прокомментировала: «Печаль, бросили мишку» (три грустных эмодзи); другая написала: «Интересно, что стало с этими людьми» (задумчивый смайлик с моноклем). В итоге Лиза поставила режим «не беспокоить» и спрятала мобильник поглубже в рюкзак. Все потом. Сейчас – отдыхать.

Когда над степью пролегли сумерки, друзья уселись вокруг костра. Стоило развести огонь, как тьма сгустилась, обступила маленький лагерь и вечер незаметно перешел в ночь. На небо высыпали звезды. С раскосым прищуром смотрела молодая луна. Света принялась говорить о созвездиях, по ходу приплетая к своим рассказам астрологические откровения. Лиза слушала ее вполуха.

Рядом с костром на мангале шипели мясные колбаски, зажатые в решетке для барбекю. На газовой горелке пыхтел чайник. На походном столике лежала пластиковая посуда с булками для хот-догов. Костя, откинувшись на спинку складного сиденья, время от времени рылся монтировкой в огне, поднимая снопы искр, и курил вновь обретенный айкос. Приторно-сладкий пар неуместно вонял и клубился в кристально чистом воздухе, вливаясь в запахи степного разнотравья.

Вода в чайнике закипела, ее разлили по кружкам. Заварили пакетированный кофе «три в одном». А вслед за этим приготовились и колбаски.

– Наконец-то! Умираю от голода! – обрадовалась Света, потирая руки.

Она развернула булочку на тарелке, как книжицу. Костя подцепил с решетки колбаску, положил ее между «страниц» и пошутил похабное про свой член.

– Фу-у… – скривилась Света.

А Лиза представила карэтток – корейские сосиски из рисовой муки, бледные и мягкие на ощупь, и почувствовала стыд, затем отвращение и, наконец, рвотные позывы.

Перед лицом из полумрака возникли щипцы с дымящейся в них багровой колбаской. Лиза подняла глаза.

– Будешь? – улыбнулся Костя.

– Что-то мне не хочется.

Она убрала тарелку с булочкой в сторону. Приблизила к губам кружку-термос с горячим кофе. В лицо ударил аромат поездов и общежитий. Взглянула на небо. Ночь пурпурным шрамом пересекал Млечный Путь. Красота. Лиза могла бы любоваться им целую вечность. Она представила, что одна здесь, рядом никого, ни единой души. И тошнота немного ослабла.

– Поздравляю, ты испортил ей аппетит своими тупыми шутками.

– Да ну. Все у нее в порядке с аппетитами, – ухмыльнулся Костя, и Лизе захотелось швырнуть в него кружку.

«Когда он успел стать таким придурком?» – подумала и поймала на себе взгляд подруги. В глазах у той блестело пламя костра, и смотрела она так пристально, будто пыталась пронзить Лизу насквозь. Но это длилось всего секунду, не больше.

Света улыбкой смахнула с лица серьезную мину и набила рот хот-догом.

Костя вернулся на свое место рядом с мангалом, и какое-то время вся троица сидела в тишине. Только трещали объятые огнем поленья и стрекотали сверчки в зарослях у реки.

Лизе стало скучно, одиноко. Она почувствовала себя лишней.

– Я пойду прилягу.

– Так рано? Маршмеллоу не хочешь с нами пожарить?

– Нет, лучше отдохну.

– Все нормально? Ты не заболела?

– Просто устала. Развлекайтесь, – улыбнулась Лиза. – Пока.

– Спокойной ночи! – в унисон выдали Света и Костя, будто сросшиеся головами сиамские близнецы с одним мозгом на двоих. А потом принялись о чем-то тихо ворковать.

В палатке было немного зябко. Несмотря на лето и теплую погоду днем, ночью в степи прохладно. Земля остывает столь же быстро, как и нагревается. Студеные ветры заползают под одежду, пронизывают до костей. Спасает только накидной тент.

Лиза стянула кроссовки, оставила их у входа – в небольшом тамбуре. Включила фонарик на смартфоне и осмотрелась. Под куполом крыши сидел сенокосец. И когда он только успел пробраться внутрь? Лиза осторожно поймала его и выпустила на волю. Легла, вытянув ноги, на загодя развернутый спальный мешок. Выключила свет. Закрыла глаза. Этот день выжал из нее последние силы. Мышцы обмякли. Тело растеклось по постели, как густая чернильная клякса. Снаружи доносились чуть приглушенные голоса и временами – Светкин смех.

«Какая же я дура…» – подумала Лиза.

Чтобы отвлечься, она залезла в смартфон. Убавила яркость, отключила беззвучный режим. Экран блокировки тут же заполонили десятки оповещений. Большинство из инсты [1]: лайки, комментарии, подписки. Остальное из ВК, ютуба, телеграма и почты. Пара пропущенных звонков.

Лиза ввела пароль и первым делом зашла на аккаунт блога. Пробежалась глазами по списку уведомлений, передвигая страницу все ниже – казалось, им не будет конца, – и замерла, остановив взгляд на одном.

alena_rub_93 прокомментировал(-а): Это мои родители! Они пропали 20 лет назад…

Сегодня 22:38

Привет. Хотела спросить, где вы взяли эту фотографию?

Здравствуйте! Мы нашли ее в одном доме в Кондратьевке. Это заброшенная деревня в Алтайском крае, на юг от Барнаула

У вас есть телеграм? Я скину геолокацию

У меня чуть сердце не остановилось, когда увидела ваш рилс

Есть, вот мой номер +7 903 229 12 81

Ок. Сейчас отправлю

Там всего одна улица. Она заросла травой, но дорогу все еще можно различить

Вам надо будет проехать до оврага. Справа увидите тот самый дом

Он сохранился лучше других. Его легко заметить

Я вам на карте маршрут нарисую. Так точно не заблудитесь)

Спасибо большое (молитвенно сложенные руки)

Отредактировано

Можно спросить, что случилось с вашими родителями?

Извините, если лезу не в свое дело

Ничего, все нормально. Они пропали в 2001 зимой, примерно за неделю до Нового года. Мне тогда было восемь лет. Они оставили нас с братом у бабушки, а сами поехали к друзьям в Бийск. Но домой не вернулись

Потом оказалось, что в Бийск они не приезжали. Заблудились в метели

Папину машину нашли в кювете на обочине дороги. Но внутри никого не было

Они просто исчезли без следа

Соболезную. Мне очень жаль

Спасибо

Получается, перед тем как пропасть, они находились в Кондратьевке

Возможно, человек, который сделал фото, видел их последним

А вы, случайно, не выясняли, кто жил в том доме?

Если найти хозяина, он мог бы рассказать о моих родителях

Откуда он их знает и зачем они приезжали к нему

И куда поехали потом

Мы нашли в доме удостоверение научного сотрудника института археологии. Я его сфотографировала. Сейчас отправлю

Скорее всего, это и есть хозяин дома

Отредактировано

Может, ваши родители бывали в Кондратьевке до поездки в Бийск?

Не знаю

Возможно

Но фото из рилса точно сделано в день, когда они пропали

Или позже

Той зимой папа подарил маме шубу, и я хорошо помню, что до поездки в Бийск она ее ни разу не надевала

Я хотела попросить у вас фото. Отправите почтой?

Или, если будете в Рубцовске, мы могли бы встретиться

Мы оставили его в доме(

Понятно

Все равно большое вам спасибо! Вы не представляете, как много это значит для меня и брата

Завтра с утра поедем в Кондратьевку

Рада помочь)

Надеюсь, вы выясните, что стало с вашими родителями

Берегите себя!

(Молитвенно сложенные руки)

Еще с минуту Лиза неподвижно смотрела на окошко чата, не зная, что думать. Мысли спутались в гордиев узел. С какой стороны ни тяни, только сильнее затягивается.

Из соседней палатки послышались возня, неразличимый шепот, тихие поцелуи. Затем глубокий прерывистый вздох, сдавленные стоны, влажные шлепки. Они становились все более громкими, частыми…

За перепиской Лиза не заметила, как друзья ушли «спать». Она надела наушники, включила музыку (Наколка – «Подруга заря») и забыла о существовании мира за пределами тента. Зашла на страницу alena_rub_93. Значит, Алена. Выглядит старше своих тридцати, и, судя по публикациям, у нее муж и двое детей. Несколько раз попались фотографии с парнем в полицейской форме – тот самый брат. Ничего интересного.

Лиза открыла снимок с институтским удостоверением, ввела в поисковик указанные в нем фамилию, имя, отчество и приписала «археолог». Информации нашлось немного. Родился в 1938-м. В 1961-м окончил университет. Участвовал в алтайских и сибирских экспедициях. Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института археологии. Уволился в 1994-м. Умер в 2006-м – попал в аварию на трассе. Похоронен на таком-то кладбище. Женат не был. Детей нет. Список публикаций…

Лиза свернула браузер. Открыла папку с загрузками, включила видео, присланное Костей, и поставила на паузу в самом начале, чтобы получше рассмотреть фотографию пропавшей пары.

На первый взгляд – ничего необычного. Мужчина сидел с непроницаемым лицом, сложив на животе руки в перчатках, а женщина будто смотрела сквозь камеру. Лиза отметила про себя ее сходство с Аленой. Дочь пошла в мать. Но почему не снять верхнюю одежду? Только пришли или уже собрались уходить и сели на дорожку? В доме явно тепло. Фотограф в зеркале…

Лиза нахмурилась, приблизила изображение. В первый раз она не обратила внимания, но теперь присмотрелась: кажется, хозяин дома, или кто бы он ни был, стоял голый по пояс. Она сделала скриншот, открыла снимок в редакторе, обрезала, подкрутила яркость, контраст, немного поиграла с насыщенностью и фильтрами.

– Что за херня?..

Фотограф был раздет полностью. Между его бледных ног залегла черная тень, в которой виднелся член, похожий на засвеченное пятно. Левая рука держала фотоаппарат перед лицом. Яркая вспышка прятала голову мужчины, отчего тот напоминал полярника с постера фильма «Нечто». Правая висела вдоль туловища и сжимала что-то широкое, острое, блестящее…

По спине побежал болезненный зуд, будто на докрасна обгоревшую кожу вылили ведро ледяной воды. Лиза порывисто села. В уши под мрачный бит устало мямлил Хаски, утверждая, что «без любви жизнь ничего не значит совсем». Она выключила музыку, вытащила наушники.

Слева, со стороны соседней палатки, раздался звук застежки-молнии: «з-з-зип». Потом шаги. Света? Или Костя? Лиза заблокировала смартфон и спрятала его в карман. Ей хотелось сейчас же рассказать о своем открытии кому-нибудь из друзей, а лучше – обоим сразу. Ведь несколько часов назад они наткнулись на логово… Похитителя? Убийцы? Маньяка? В доме были и другие фотографии. А что, если люди на них тоже числятся пропавшими? Нужно загуглить, навести справки или просто позвонить в полицию. Запустить тру-крайм подкаст? Неуместная, глупая мысль. От вопросов голова шла кругом и дрожали зубы. Но фотограф держал в руке нож – в этом Лиза не сомневалась.

Она выглянула наружу. Над тихо тлеющим костром, сгорбившись, сидел на корточках Костя. Раздетый по пояс.

Хребет на голой спине выделяется так, что в ярком свете луны можно сосчитать каждый позвонок. Взлохмаченные на затылке волосы торчат космами. Острые локти – будто культи или ощипанные крылья. Большая костлявая птица-падальщик.

Лизе стало не по себе. Она выбралась из палатки. Тихо позвала друга по имени.

– Что? – ответил он, не обернувшись.

– У тебя все нормально?

– Да. Просто не могу уснуть.

– А Света?

– Дрыхнет.

С реки тянуло сыростью и прохладой, пронизывало до костей. Луна висела в ночном небе – серебряный маятник на волоске, вот-вот сорвется.

– Нам надо поговорить. Я выложила рилс на видео, которое мы сегодня сняли, и мне написала одна девушка. Она узнала на фотке своих пропавших родителей. Я покажу тебе переписку… Что это?

Рассказывая, Лиза подходила все ближе к костру и теперь увидела: в руке у друга блестит нож. Тот самый, из дома в Кондратьевке. И Костя глаз от него не может оторвать, смотрит как завороженный.

Лезвие зловеще мерцало, отражая красное свечение углей и лунный свет. Дикий животный страх поднялся из самых глубин сердца, и Лизу охватило жуткое предчувствие.

Она до боли сжала кулак, вонзив ногти в ладонь.

– Я же просила тебя не брать…

– Не смог удержаться, – виновато улыбнулся Костя. – Не знаю, как объяснить. Он будто говорит со мной. Ты же смотрела «Властелина колец»? Ну, вот представь, что я Фродо, а нож – это Кольцо Всевластия. Глянь, красивый, да?

Он направил лезвие в сторону Лизы. Та попятилась. Взгляд упал на монтировку, лежащую рядом на земле.

– Это не смешно.

– А я не шучу.

Костя выпрямился, хрустя суставами, – деревянная марионетка. Он двигался по-другому. Говорил иначе.

– Что ты хотела мне рассказать? Про ту парочку со снимка? Я их помню. Не знаю откуда. Вернее, знаю. Но ты ведь мне все равно не поверишь. Дай угадаю. Они ехали в Бийск? Муж с женой. У них было двое детей – мальчик и девочка. Муж недавно подарил жене шубу. Она ей очень нравилась. Жена чувствовала себя в ней королевой и все гладила, будто ласкала кошку. Я встретил их на трассе. То есть на самом деле не я. Но теперь мне кажется, что я тоже там был. В моей голове все перемешалось: я, он, мы… Ха-ха. В тот день выпало много снега, поднялась метель, машину занесло в кювет. Обычная история. Но эти двое почти не пострадали. Не тогда. Я помог им выбраться, отвез домой – в Кондратьевку. Приютил, так сказать. Никто ничего не заметил. Но я помню и другое. Ты не представляешь, сколько жизней и смертей я перевидал. Человеческий век, пусть даже самый долгий, не вместил бы и малой толики того, что мне теперь известно. Кровь. Много крови. И тьма. Сквозь века. И тысячелетия…

– Ты меня пугаешь. Это, блядь, не смешно!

– Я уже сказал. Я не шучу.

Лиза схватила монтировку и замахнулась:

– Не подходи!

Костя поднял руки и осклабился:

– Сдаюсь! – Переменился в лице, будто сбросил маску. – Ты гонишь? То, что мы с тобой трахнулись, ничего не значит. Я не собираюсь бросать Свету!

Лиза поперхнулась ночным воздухом:

– При чем тут?..

Краем глаза она заметила движение слева и повернула голову. У входа в палатку, закутавшись в худи, стояла Света. Лицо ее казалось отражением луны в темной воде: широкое, круглое и мертвенно-бледное.

– Это правда?

Костя шагнул к Свете. Та отстранилась:

– Стой, где стоишь. Не говори ничего. Лиз, это правда? То, что он сказал.

Слова не шли. Они застревали в горле, цеплялись за язык, как рыболовные крючки, и отказывались быть произнесенными.

– Нет, – наконец выдавила Лиза.

– Она врет.

В глазах у Светы появились слезы.

– Тогда почему ты сказала: при чем тут? Нет, не отрицай. Даже, блядь, не думай меня газлайтить. Я все слышала. Что ты хотела сказать? При чем тут что? Ты трахнула моего парня? А, Лиз? Чё ты молчишь?!

– Сейчас это не важно.

– Да неужели?! Ты угораешь?

– Послушай. Тут какая-то херня творится. Помнишь фотографию, которую мы нашли сегодня в Кондратьевке? Люди на ней без вести пропали. Я переписывалась с их дочерью. Должно быть, их похитили или убили…

– И что? Какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Я не знаю. Никакого. Но Костя ведет себя странно. Посмотри, у него нож…

Света шагнула вперед, и Лиза машинально подняла выше монтировку.

– Ты больная? Убить меня хочешь?

– Нет… Прости. Тебе нужно успокоиться.

– Пошла ты! Сама успокойся! Я еду домой, а вы… Отвали от меня! – Света оттолкнула Костину руку, попятилась к палатке. – Вы оба можете и дальше тут сосаться у костра. Совет вам да любовь! Не подходи ко мне, придурок!

– Зайка, ну не злись, – улыбнулся Костя.

Он резко прыгнул вперед. Молнией сверкнуло лезвие ножа, и спустя мгновение глубокий порез рассек Светино лицо от лба до подбородка. Она вскрикнула. Дотронулась пальцами до разрезанных губ. Рана чуть расползлась в стороны. Казалось, кожа сейчас полностью слезет с головы, как латексная маска на молнии, и подставит луне окровавленный череп.

– Костик, какого хрена?..

Света упала на колени. Уронила руки. Ее глаза закатились. С носа и подбородка на худи ручьем текла кровь. Грудь вздымалась. Тонкие пальцы скрутило судорогой. Из открытого рта вырывалось хриплое дыхание, как если бы в глотке застряла косточка.

Секунду Костя оцепенело смотрел на нож, будто не понимая, что натворил. Лизе этого времени было достаточно. Широко размахнувшись, она обрушила монтировку тупым концом на голову противника. Раздался глухой звук: «хруп». Удар пришелся в лоб, чуть выше левой брови, и Костя срезанным стеблем упал навзничь.

Лиза подскочила к подруге, схватила за плечи и крикнула ей в лицо. Но Света словно ничего не слышала. Она сидела, как статуя, выгибая спину и широко разинув рот, будто пыталась проглотить ночь. Слезы текли из закатившихся глаз. Пальцы судорожно хватали траву.

– Она не здесь, – донесся голос из-за спины.

Лиза обернулась, вскидывая руку с монтировкой. Но в тот же миг почувствовала резкую боль, как если бы внутри черепа взорвалась граната, начиненная иголками. Звезды поплыли перед глазами, вырисовывая круги и зигзаги. Луна вспыхивала и затухала неисправным уличным фонарем. Земля поднялась на дыбы, пригвоздила к себе, и, даже если бы Лиза попробовала встать, ей пришлось бы тянуть за своей головой всю речную террасу и окрестные холмы.

Наверху, в неведомой дали, вырос худощавый бледный силуэт. В одной руке Костя держал нож. В другой – толстую сухую ветку.

– Дура. Надо было меня сразу добить.

На ресницах повисла тьма, густая, как расплавленный воск. Лиза попыталась моргнуть, но сил не осталось даже на то, чтобы поднять веки.

Она потеряла сознание.

Первое, что почувствовала Лиза, очнувшись, – невесомость, будто парила во сне. Потом уже были кляп во рту, скотч на щеках и подбородке, тугие веревки, стягивающие все тело, и невыносимый смрад. Вонь, сотканная из запахов мертвой плоти, прелого сена, кислого пота, дерьма, мочи, застарелой кожи, железа и крови.

Впереди, на расстоянии руки, светился зеленым экран смартфона. Едва различимые ножки штатива убегали вниз, во тьму, как в бездонную пропасть. На изображении Лиза увидела свое лицо: набрякшие веки, спутанные волосы, разбитые губы под липкой лентой размазались в темное пятно, от глаз к щекам бегут черные ручейки потекшей туши. Из-за спины под потолок, словно щупальца, тянулись веревки. На щиколотках, бедрах, груди и запястьях кожу стягивали тугие узлы.

В болотистых сумерках экрана Лиза видела бледные стены с бурыми пятнами. Вдоль стен на полу сидели обнаженные люди – мужчины и женщины, неподвижно, плечом к плечу, сложив руки на коленях и скрестив ноги, будто мумии монахов. На месте глаз и ртов зияли черные провалы. Кожа обтягивала голые черепа… А потом из тьмы из-за пределов видимости фронтальной камеры вышел Костя, и Лиза содрогнулась от беззвучных рыданий.

Он стал, сгорбившись, посередине комнаты и разделся. От эффекта ночного видения глаза горели, как кошачьи. Руки плетьми висели вдоль тела, их покрывали свежие раны, а из зарослей на лобке торчал эрегированный член. Костя тронул его и резко дернулся, словно по экрану пробежала помеха. А затем застыл, уставясь в камеру, пронзая Лизу взглядом, и простоял так без движения несколько долгих минут.

Время тянулось каплей густого сока по березовой коре. Веревки разъедали кожу, и казалось, что скоро они доберутся до костей.

Мрак за спиной, под грудью, животом и беззащитно обнаженной вагиной прижимался и ощупывал подвешенное в воздухе тело с жадностью, сравнимой с голодом. Как если бы свора черных собак, пуская слюни и вывалив языки, хороводила внизу в ожидании, когда уже можно будет впиться клыками в плоть жертвы – кусать ее, рвать и грызть.

Тьма полнилась немыми воплями сидящих у стены мумий. Ее пронизывали их слепые взгляды.

Лиза зажмурилась. По сравнению с мраком снаружи тьма в собственной голове представлялась ей спасительной, словно дом с печкой посреди снежной бури.

– Ты должна смотреть, – прозвучало над самым ухом. – Если будешь упрямиться, я отрежу тебе веки.

Лиза подчинилась. Костя стоял совсем рядом и, не моргая, пялился в камеру огромными бледными глазами. Над левой бровью у него набухла шишка.

Он высоко держал нож, давая понять, что сказанное – не пустая угроза.

– Ты увидишь.

Горячее лезвие коснулось ее лба и расчертило глубокую морщину. Из раны хлынул поток крови, застилая глаза. Крик уперся в скотч на губах и, не найдя выхода, зазвенел внутри головы, будто рухнула стеклянная башня и в мозг впились тысячи мелких осколков.

– Смотри! – приказал Костя, вцепился Лизе в волосы и грубо размазал кровь по ее лицу.

В алом тумане экран смартфона двоился и дрожал, но изображение на нем было видно отчетливо. Оно изменилось. Комната исчезла. На ее месте теперь оказались холмы и широкое небо с облаками, как несуществующая темная версия обоев для рабочего стола на Windows XP, пропущенная через линзы прибора ночного видения. Нефритовой монетой блестела полная луна, изумрудами – звезды. Издалека долетали шум ветра и шелест высокой травы, крики животных и птиц, каких Лизе никогда прежде слышать не доводилось.

Зверь с пятнистой шкурой, помесь гиены и кошки, вылез из густых зарослей и побежал по склону холма. Но остановился на полпути и поднял тяжелую голову, принюхиваясь. По-крокодильи, едва ли не до самых ушей, ощерилась зубастая пасть. Длинный хвост беспокойно бил по траве, однако встал трубой, когда внезапная тишина сковала степь и пейзаж застыл, будто на фотографии. Только неугомонный ветер гнал облака. А потом в небе зажглась новая звезда, яркая, как солнце. Она приближалась, и ночь превратилась в день.

Залаял зверь, стремглав бросился прочь. Мимо Лизы. Та отпрянула в страхе. Она не заметила, в какой момент зернисто-зеленое изображение на экране смартфона стало цветным и поглотило ее, как виртуальная реальность VR-очков. Но этот мир казался до ужаса настоящим.

Из травы навстречу падающей звезде, словно пытаясь затмить крыльями ее огненное сияние, поднялась стая больших черных птиц. Но растаяла в пламени без следа. С чудовищным грохотом метеорит рухнул на землю. Лизу подбросило в воздух высоко над холмами, пылающими до самого горизонта. А затем обрушило прямо в сердце взрыва. И она стала одним целым с душой Звезды.

Видения мелькали со скоростью быстрого монтажа: багровый закат; первобытная ночь, не ослепленная еще сиянием костров и электрическим светом; бесконечный бег луны и солнца по небосводу и звездные вихри; затем – удары каменных зубил; грубые руки и лица, в которых было больше от зверя, нежели от человека; отблески пламени на разрисованных углем и охрой стенах пещеры; хруст костей черепа и запах крови.

Лиза видела, как неандерталец разбивает в кашу голову собрата. Она была камнем в его руках.

Покойники сменяли друг друга, подобно узорам в калейдоскопе: мужчины, женщины, дети и старики. Это походило на всемирную историю убийств вроде «Ликов смерти» от начала времен и до наших дней. Вместо землянок выросли глиняные лачуги и срубные хижины. Лиза смотрела на небо из подземной печи, пока из камня не превратилась в лужицу расплавленного металла. Литейная форма как колыбель. Тело – лезвие ножа. Больше не было разбитых во тьме пещеры черепов и сломанных костей, только вспоротые перед деревянными идолами животы и глотки, вскрытые на древних капищах.

Все это время у нее в голове, не смолкая ни на секунду, слышен был вкрадчивый шепот. «Убей, убей, убей…» – как под бой невидимых барабанов повторяла вечно голодная душа Звезды. Даже погребенный на дне грунтовой могилы, под телом последнего из своих кровавых жрецов, каменной плитой и насыпью кургана, этот голос не утихал. Он становился только громче. Он сводил с ума.

Как мышь в одной клетке с гадюкой, Лиза забилась в темный угол комнаты, где заточен был ее освежеванный разум, и застыла в страхе. Вечность прошла, прежде чем слуха коснулись другие, помимо воплей и шепота, звуки: лязг железа о камни, шаги, разговоры… Плита поднялась. Яркий солнечный свет заполнил могилу. Над скелетом жреца склонился человек, и Лиза узнала археолога с фотографии на институтском удостоверении. Он улыбнулся, вокруг глаз собрались морщинки. Протянул руку, провел пальцем по лезвию, дотронулся до навершия в виде мертвой слепой головы, и душа Звезды, прихватив с собой Лизу, проникла в его мысли – в самые черные из них, в потаенную пропасть на дне разума, где густая смолянистая тень плодит ночные кошмары.

«Убей! Убей! Убей!»

Глаза археолога подернулись дымкой, в них клубилась тьма. Он спрятал нож, унес с собой, и видения вновь заскользили перед взглядом, пока смутно знакомые лица не выхватили Лизу из вереницы кровавых грез. Пустынная дорога, метель, вой ветра. Машина на обочине трассы, как темное пятно на белоснежном холсте. Мужчина в ушанке, женщина в шубе… Это были те двое со снимка из дома в Кондратьевке: пара, пропавшая без вести по дороге в Бийск в декабре 2001-го. Одни из многих.

Они ничего не подозревали.

Они думали, что спаслись.

Лиза не хотела смотреть. Но не могла закрыть глаза – у нее не было век. И не было рта, чтобы кричать. Она лежала в руке археолога, пока тот, раздевшись, фотографировал своих жертв на полароид, как викторианских мертвецов. Щелк! Вспышка отпечаталась посмертным бельмом на слепых зрачках. Сиденье дивана пропиталось кровью. В окно робко заглядывало зимнее солнце.

Одежду покойников убийца бросил в печь, и никто не видел, как он волочил нагие тела по тропе меж сугробов от дома к сеновалу, где в подполе ждали мумии точно таких же пропавших без вести людей. И стеклянные банки с их органами, словно канопы [2].

Алый след тянулся по белому снегу. Рыжие волосы отливали медью в полуденных лучах. Лиза впала в забытье. Она погружалась в трупы, ею кромсали внутренности, вырезали сердца. Она плавала в кровавом бассейне, будто в околоплодных водах, впитывая кожей чужие плоть и запахи, жизнь и страх, подобно губке. Но в один из дней археолог положил нож в ящик старого трюмо и больше не вернулся.

Душа Звезды притихла в ожидании. И когда в следующий раз на лезвие упал солнечный свет, Лиза увидела Костю и услышала его мысли.

Откуда-то издалека донесся болезненный стон, и словно огромная когтистая лапа схватила и вытащила Лизу со дна болота на сушу. Впереди все так же горел зеленым экран смартфона. Кровь засохла на лбу и щеках, как глиняная маска. За спиной, в центре комнаты, висела Света, голая и стянутая веревками на манер шибари так туго, что ее тело опухло и покрылось буграми. Она пробовала кричать, но мешал кляп во рту, и смотрела в экран глазами, выбеленными эффектом ночного видения. Ее пополам рассеченное раной лицо казалось бутоном цветка, сложенным из двух лепестков и готовым раскрыться в любую секунду.

Мумии у стены буравили тьму слепыми глазницами. Одна из них качнула головой, будто отгоняя муху, и у Лизы едва не лопнуло сердце. Она почувствовала удушье и опустила взгляд на с трудом различимые ножки штатива. Попыталась сделать глубокий вдох. Ничего не вышло. Ужас сжимал легкие, копался острыми когтями в матке и кишках. В нос ударил запах мочи. От лобка к животу бежала горячая струя и разбивалась в брызги о бетонный пол.

Успокойся. Дыши. Глубже. Медленнее.

Лиза подняла глаза. Мумия, что пошевелилась минутой ранее, теперь смотрела на нее, широко распахнув рот, подобно голове с навершия кинжала. Но это был Костя. Он сидел среди мертвецов – притворялся одним из них – и резал себя, закатив зрачки. Кровь струилась с лезвия, падала на живот. Всё новые линии рассекали грудь и плечи, складываясь в причудливую паутину ран. Будто сжимающей нож рукой управлял демон и выводил на теле одержимого свое клеймо.

Костя вскочил и ударил в лицо ближайшего покойника. Клинок с хрустом вонзился в глазницу, в горло, в рот… На пол, как бусины из разорванного ожерелья, посыпались зубы. У мумии были длинные волосы. Рыжие? Лизе вспомнился бордовый диван, желто-зеленые обои, кот на картине, красные яблоки, цветы на белом полотенце, мужчина в дубленке, женщина в шубе, плюшевый медведь… Образы мелькали в мыслях и выплескивались наружу, во тьму подвала, пока не стало казаться, что все происходящее – лишь плод воображения.

Костя вышел из кадра и вскоре вернулся с двумя ведрами. Поставил их под Светой. Она застонала так громко, насколько позволял кляп, и Лиза подумала: сейчас голова подруги на самом деле лопнет от напряжения, лицо раскроется, являя ничем более не прикрытые алые мышцы и кости черепа. Но этого не случилось.

Из одного ведра Костя вытащил рулон скотча и несколько раз обмотал лентой голову Светы прямо поверх кляпа. А затем вонзил нож в низ ее живота. Хлынула темная кровь. Прошло еще несколько секунд, и из подвешенного, вскрытого, как консервная банка, тела клубками вывалились кишки.

Костя собирал их в охапку и складывал в ведро. Света дергалась в агонии, намертво схваченная веревками и узлами.

Лиза смотрела на все это, словно через экран телевизора или ноутбука. С безопасного расстояния. Из реальности в мир болезненных, кошмарных грез киноделов. Все в порядке. Бояться нечего. Просто ночь за окном. В комнате погасили свет, и кто-то поставил дурацкий фильм ужасов вроде «Хостела» или «Пилы».

В какой-то мере так оно и было. Лиза действительно смотрела на экран. Но не с удобного кресла-мешка или дивана, а из паутины-шибари. И на самом деле ничто не отделяло ее от ужаса, который творился по ту сторону, – та сторона оказалась куда ближе, на расстоянии нескольких шагов. Она скрывалась прямо за спиной. Оглянись. И увидишь.

Но иллюзия, будто между ней и кошмаром стоит непреодолимый барьер в виде нескольких тысяч пикселей, одновременно и успокаивала Лизу, и обрушивала ее в беспросветную пропасть мрака и безумия. Ведь она знала, пусть и старалась убедить себя в обратном: то, что происходит перед ней на экране, – не сон, не фильм, не бэд-трип и уж точно не часть хоррор-квеста или дурацкого розыгрыша.

Рано или поздно, когда чудовище, очень похожее на Костю, примерившее его тело, словно костюм, закончит со Светой и в подвале станет на одну мумию больше, наступит ее, Лизы, черед.

Мясник орудует ножом. Из ведра на пол, как жирные змеи, сползают кишки. Вдох-выдох-вдох-выдох. Паническая атака накатывает подобно цунами. Сердце бьется чаще, подчиняясь ритму кошмара. Пусть остановится. Остановится! Щеки горят под скотчем. Веревки режут запястья, врезаются в кожу. Больно. Невыносимо. В голове мечутся летучие мыши – ураган летучих мышей. Но в темном подвале время тянется медленно, будто в удушливом сне. Закрыть глаза. Не смотреть. Представить другое. Поверить. Но Лиза уже не чувствует ног. Это все на самом деле… На самом деле!

Воздух пахнет смрадом скотобойни. Тяжелое дыхание, хрип. Лезвие рассекает плоть с противным звуком. Но вдруг – шум мотора. Хлопают двери. И голоса. Женский. А теперь мужской. Мерещится? Они в голове? Нет. Не там! Снаружи! Слов не разобрать… О чем они говорят? Идут сюда. Они приближаются! Они… Вдох-выдох-вдох-выдох.

Лиза открыла глаза и посмотрела на экран смартфона. В правом верхнем углу мигал красный значок батарейки. На видео Костя неподвижно стоял рядом с затихшей Светой и прислушивался, задрав голову к потолку, словно дикий пещерный человек. Он задумчиво глянул на Лизу. А затем перехватил нож и вышел из кадра.

Ее разбудили выстрелы. А может, она и не спала. Глухие хлопки прозвучали трижды, один за другим: бах! бах! бах! Оборвали крик.

Тяжело дыша, Лиза вперила взгляд в темноту. Смартфон давно сел. Сколько прошло времени с тех пор, когда Костя ушел? Что случилось там, наверху? Он убил опять и скоро вернется в подвал с парой новых покойников? Продолжит то, на чем остановился?

Тишина сгустилась, такая плотная, непроницаемая, и Лиза подумала: стрельба ей просто приснилась. Она чувствовала, что мертвецы наблюдают за ней. От их взглядов тьма становилась вязкой и липкой, текла из полых глазниц.

Шаги над головой. Тихий скрип досок. Сзади в подвал проник робкий луч и рассеялся, лизнув ножки штатива. По спине пробежала россыпь мурашек.

– Господи…

Говорил мужчина. Но не Костя.

За натужным кашлем последовала ругань. Лиза замычала как можно громче, насколько позволял кляп под слоем липкой ленты: на помощь! Задергалась всем телом. Из глаз хлынули слезы.

Шаги приблизились. Мужчина обошел Лизу, и она сразу узнала его по фотографии в инстаграме. Это был брат Алены, полицейский. Вадим. Или Влад. В одной руке он держал телефон с включенным фонариком, в другой – пистолет.

– Сейчас, сейчас, – заговорил и убрал оружие в карман олимпийки. – Ничего. Я сейчас, девочка, подожди только.

Вадим или Влад положил мобильник на пол. Поддел скотч за верхний край и потянул вниз. Казалось, кожа слезла с лица вместе с лентой.

Стоило избавиться от кляпа, и Лизу тут же стошнило под ноги спасителю.

– Где… – захрипела она, не узнавая собственного голоса, будто через нее говорил кто-то другой, сидящий глубоко внутри.

– Не бойся. Этот псих мертв. Я развяжу тебя. А потом мы все вместе свалим отсюда подальше.

Вадим-Влад обошел ее сбоку, нащупал узлы. Распутать их пальцами не получалось, и, не раздумывая, он вгрызся зубами. Наконец веревка, стягивающая над бедрами запястья и щиколотки, ослабла. Ноги безвольно повисли. Кровь заструилась по венам, рассеивая тысячи болезненных уколов. Лиза освободилась от пут, и брат Алены осторожно опустил ее на пол. Поднял телефон.

Луч фонарика метнулся в сторону.

– Мать твою, Аля! Я чуть не умер от страха! На хера так подкрадываться?!

Лиза оглянулась. В рассеянном свете у входа в подвал был виден женский силуэт. Распущенные по плечам волосы. Руки за спиной. Она приближалась – странно, как в замедленной съемке. Что-то не так.

– Зачем ты пришла? Я же велел ждать в машине.

– Вадик, мне страшно одной.

Вадим шагнул к сестре.

– Стой!.. – только и успела выдохнуть Лиза.

В следующую секунду в его горло вонзился нож и тут же выскочил обратно. Из раны брызнула кровь. Окропила Аленино лицо. Свет фонарика скользнул по алому лезвию и голове с навершия – в безумной гримасе почудился смех.

Телефон упал лучом кверху, и происходящее стало походить на причудливый спектакль в сиянии рампы, подражающий первобытным танцам у костра. Тени метались по потолку, как по сводам пещеры. Слышны были подвывание и хрип. Пахло смертью.

Вадима повело в сторону. Он задел ногой ведро с внутренностями – из опрокинутой «канопы» вывалились связки Светиных кишок. Прижался спиной к стене, осел на пол. Одной рукой закрывая рану, другой достал из кармана пистолет. Но Алена оказалась быстрее.

В один прыжок она подскочила и выбила оружие. Громыхнуло так, что зазвенело в ушах. Пальцы вцепились в волосы. Лезвие ножа мелькнуло в полумраке и тут же исчезло вновь – у Вадима в глазнице. Возникло, исчезло. Возникло, исчезло. Как кровавый механизм для казней. И ударам вторил безумный Аленин вопль, будто она ужасалась тому, что творит, но не могла остановиться.

Ее остановил выстрел.

Первая пуля пролетела мимо. Вторая попала Вадиму в грудь. Но ему было все равно, он уже не дышал. Лиза не могла как следует прицелиться – руки дрожали под тяжестью пистолета. Казалось, он весит не меньше пудовой гири.

Алена отпрыгнула назад и встала прямо над лучом фонарика. На потолке выросла ее огромная тень и метнулась вслед за хозяйкой. Один за другим грянули два выстрела в упор – в плечо и живот, – и братоубийца навалилась на Лизу всем телом.

Взмах ножа. Перед глазами блестит лезвие, скользит по щеке, упирается острием в деревянный настил. Нож выпадает из Алениной руки, и его тут же проглатывает тень. Липкие от крови пальцы смыкаются на Лизином горле. Горячее дыхание обжигает кожу. Красным пульсирует свет. На висках вздуваются вены. Еще немного – и череп лопнет, как перетянутый резинками арбуз. Но рука нащупывает во тьме маленькое безумное лицо, и нож, словно змея с человеческой головой, вползает на ладонь.

Мелькнула вспышка – молния в первобытной ночи. Лиза приставила острие к Алениному подбородку. Клинок медленно вошел, будто погрузился в подтаявшее масло, – казалось, плоть расступается сама собой.

Кровь потекла по лезвию. Хватка на горле ослабла. Алена закашлялась, отхаркивая темно-красное, и широко распахнула глаза. Свет в них померк, утек по капле сквозь дрожащие зрачки и растворился во мраке. Тело обмякло. Теперь на весу его удерживал только нож – булавка для куклы.

Лиза зажмурилась и выдернула клинок. Скрипя зубами, оттолкнула покойницу. Почувствовала, как на грудь и лицо хлынуло густое, горячее, и без сил раскинула руки.

Спаслась. Жива.

По телу волнами разливался жар, в пальцах покалывало. Крики и грохот выстрелов все еще звучали в голове слабеющим эхом, будто под сводами заброшенной церкви.

Сквозь веки проступали чужие сны. Театр теней. Видения, летящие в космической пустоте, рисунки углем на скалах, туман над лесом, алые алтари, сумрачные своды каменных храмов и черных от копоти изб. В ладони лежал нож, придавливая весом к земле, – лежал, словно был выкован для этой самой руки. Лиза хотела отшвырнуть его подальше, во тьму, в бездонную пропасть, в пучину моря, в жерло вулкана – неважно.

Но не могла.

Сквозь веки проступали чужие сны…

Бес № 2
Дмитрий Лопухов

Гошка застрял

Слава уродовала зубочистки и строила возле солонки курган из обломков. На острых кончиках зеленел ментол – казалось, будто маленькие копья треснули в бою с ползучей тварью, по венам которой текла холодная мятная кровь.

«Это я зеленая тварь, о меня все копья ломаются, я машина», – думала Слава, но под глазами предательски поблескивало и подергивался уголок рта.

Заказ ей был нужен как воздух: за квартиру она не платила уже три месяца, не отправляла больной маме денег, питалась булками и лапшой. Подумывала распродать оборудование – это бы спасло, но и поставило бы крест на перспективах.

В дверь кафе вошел – нет, не вошел, а просочился – смуглый человечек. Слава сразу поняла: это к ней.

Согнутый до состояния буквы «Г», но не горбатый. Залоснившийся, словно его отгладили раскаленным утюгом, человечек выглядел неприятно.

Он повертелся, сканируя пространство, обнаружил искомое. Выплеснулся на стул, тускло взглянул на Славу и сказал нормальным голосом:

– Здравствуйте.

Слава долго готовилась, репетировала речь. Но все забыла и начала шпарить неуклюжими экспромтами:

– Некоторые думают, ну там, есть друг вот, он свадьбы снимает… Но нет, нет. Лучше предметного фотографа никто не сделает. Вы же не пойдете удалять грыжу к стоматологу, а?

Человечек взирал бесстрастно, будто удалять у стоматолога грыжу было для него делом привычным.

«Только не просрать!»

Слава содрогнулась и заговорила быстрее:

– У меня хороший прайс. За столько вон вам девочки на айфоны. А это мусор – ни композиции, ни стиля, ни света…

– Плевать! – отрезал человечек. – Только свет имеет значение.

Карьеру Славы пустил под откос заказ от сети секс-шопов на съемку японских игрушек. Требовалось чистое искусство: сложные фоны, никаких людей в кадре, ноль пошлости, только природные сеты, логически выводящие продукт на первый план. Поиск референсов занял два месяца – Слава делала сборки по свету, по цвету, по композиции и точке съемки. Выдержала шесть потогонных собеседований. Фотографировала полтора месяца – в четырех студиях, под контролем представителей сети.

Еще неделю доснимала дома.

Кадры получились глубже и мощнее, чем на японском сайте, для которого фотографировал лауреат всемирных премий. Слава отсматривала материал и задыхалась от восторга. Но вымоталась зверски: игрушки снились ночами. Слава дала им имена; самую сложную и дорогую называла Гошей.

Закончив последний съемочный день, Слава купила две бутылки вина и отчаянно отпраздновала. А потом, пьяная, счастливая и дурно соображающая, распаковала собранные для возврата заказчику игрушки и воспользовалась каждой.

Искусственные члены жужжали и вибрировали, как сервоприводы терминатора.

– Иди в жопу, киб-б-борг Гошик, враг ты рода ч-ш-щеловеческого! – пьяно приказывала Слава.

Гоша извивался и отстреливался глицериновой спермой.

За время съемок Слава привыкла воспринимать Гошу в статичных композициях, трогать в перчатках, кисточкой счищать пылинки. Поэтому в ту ночь она испытала порочный восторг сокрушителя запретов: преувеличенно громко стонала, меняла режимы, запихивала в себя Гошу и всех его приятелей разом.

Отключилась Слава уже под утро, обессиленно ссыпав игрушки в коробку.

Разбудил звонок в дверь – Слава отдала, тускло соображая, курьеру эту коробку и снова отрубилась. Вечером проснулась и поняла, что провалилась в ад.

«Этот вибратор сложнее космического корабля и стоит почти столько же. Вот что с ним сделала наша фотографиня». Подпись в аккаунте секс-шопа предваряла вовсе не шикарные фото Славы, а снятые на мобилку использованные игрушки из коробки.

Магазин разогнал волну хайпа: история фотографа-осквернителя пошла по интернету, попала в телек. Славу отменили в профессиональных сообществах, ей посвящали фотожабы и предлагали деньги за секс. Внесли в национальную базу мошенников – ее фамилия оказалась рядом с домашним кондитером, испекшим сальмонеллезный торт для вечеринки дошколят. Кто-то сочинил байку, что Слава портит оборудование в студиях, а ее фото в два раза обрушивают продажи брендам, и эту нелепицу перепечатали в каждой статье, заметке и посте о вибраторной катастрофе. Коллеги, которых Слава считала своими друзьями, по-шакальи набросились на ее постоянных клиентов и растащили все заказы.

«Ну как же вы так, – писала эсэмэмщица секс-шопа, – вы бы их хоть помыли! Там все равно встроенная камера снимает, но хотя бы не так позорно…»

– Мамочки, только бы видео не слили… – выла, колотя головой об стену, Слава.

Слили.

Славина реплика «А Гошка-то застрял» стала мемом.

– Я все переживу, заказы будут, у меня ледяная мята вместо крови, я еще устрою пожар что надо, – успокаивала себя Слава, покупая бич-пакеты.

Но заказов у нее с тех пор не было.

Однажды, еще до вибраторного кризиса, менеджер богатого бьюти-бренда спросил, как Слава снимет свотч их мицеллярной воды. Капнул средством на стол, и оно сразу расползлось аморфной лужей. Слава тут же придумала, что надо капать на липкую сторону прозрачного скотча, тогда форма уцелеет. Получила заказ, перепрыгнув сильных конкурентов.

Сейчас она снова была готова сокрушать и прыгать.

– Скажите, какие у вашего… м-м-м… продукта цвет и текстура?

– Еще неизвестно, процесс идет.

«У китайцев что-то заказали? И сомневаются, выдержат ли дизайн? – подумала Слава. – Значит, фоткаем для маркетплейсов. Понятно…»

– Предлагаю съемку на белом фоне. Два импульсных источника света. Один с софтбоксом – подбиваем тени. Второй – основной, без насадки, с жестким светом, чтобы красиво и рекламно. Объектив – «полтос», даст нормальное фокусное…

– А это, – человечек потянулся к Славе, так искорежившись, что перестал быть буквой «Г» и зазмеился типографской тильдой, – ярко?

– Не поняла.

– Ярко будет?

– Что ярко?

– На съемках будет ярко?

– Ну да.

– А жарко?

– У вас там что-то растаять может? – удивилась Слава. – Не, не жарко. Это же импульсный…

– Надо ярче.

– Без проблем. – Слава так хотела этот заказ, что приказала себе не удивляться. – Бюджет?

– На деньги я плюю. – К удивлению Славы, человечек действительно харкнул на пол, едва не попав на туфлю официантки.

– Ну, если бюджет не ограничен и нужен имиджевый арт, то делаем так. Ставим фрост-раму сто на сто, за ней постоянный источник света. Второй источник – фокусируемый, на него проекционную насадку. На третий накидываем гелевый фильтр, чтобы дать цвета на фон. Камеру на штатив-колонну, объектив – «макрик» с…

– А еще ярче?

Слава догадалась, что человечек ее не понимает и мелет ерунду, что он просто сумасшедший и никакого заказа не будет, что впереди булка и ругань с хозяйкой из-за оплаты…

– Вы стебетесь, да? – устало спросила она у человечка. – Ну, можно ярче. Арендуем студию, берем киношный постоянный свет, три штуки…

– Можно четыре?

– Блин, можно! – разозлилась Слава. – Но снимать придется голой. И я все равно, на хрен, сварюсь – пекло будет.

– Подходит, – задвигал челюстью человечек, и Слава поняла, что он не буква, а муравей.

Круглая головенка, усыпанная маковыми зернами под корешок срезанных волос, щетина, худые ручки, насекомьи движения. Славе захотелось, чтобы исполинская ладонь смахнула человечка на пол, туда, где зеленел его плевок.

– Сделаем, – сказала она. – Но нужен аванс. Плюс на бронь студии, на аренду света, на…

– Да, да, – ответил человечек, достал красный денежный кирпич и принялся откалывать от него купюры. – Хватает?

Денег оказалось много. Одеревенелыми губами Слава забормотала слова благодарности, но человечек ее прервал:

– Пишите адрес, вам привезут… продукт. Я дошлю инструкции.

Он вывалился из-за столика и зашаркал к выходу. Пульс у Славы зашкаливал, в горле пересохло и хотелось в туалет. Она встала, бросила в окно взгляд на уползающего человечка, подумала: «Я – машина, не прошибешь, ледяная мята вместо крови, еще устрою пожар что надо». И неожиданно для самой себя заплакала.

В студии было жарко. Администратор с сомнением наблюдал, как ставится киношный свет, потом подошел к Славе и сказал:

– Явно будет пересвет. А ты вообще зажаришься. – Он присмотрелся и, поморщившись, уточнил: – Слушай, а ты не «Гошка застрял»?

Слава не ответила. Вчера она выслала маме денег, оплатила жилье и наполнила холодильник едой. «Плевать на травлю, – думала Слава. – Если заказчик хочет фотки мешка в пекле, единственное, что спрошу, в Сахару нам или в Каракумы».

Продукт действительно напоминал вытянутый мешочек с хвостиком, перевязанный похожими на говяжьи жилы веревками. От него едко пахло, внутри бултыхалось.

Слава разделась до трусов и спортивного бра, врубила весь свет. Мысленно выдала панч про колбасную форму продукта, скривилась от неловкости, наложила на себя епитимью: не шутить. Принялась работать.

Фотографии получались ужасными. Жара стояла невыносимая. Мешочек вонял. Когда стало совсем тяжко, Слава побежала в киоск за ледяной водой.

Мальчишка лет двенадцати с восторгом смотрел на жадно припавшую к бутылке тетю в трусах. Слава хотела на него шикнуть, а потом махнула рукой, мол, чего уж теперь.

У дверей студии она остановилась, чтобы допить воду. И заметила, как по потрескавшейся стене ползет муравей и тащит в челюстях белесый кокон.

Жара стала невыносимой, и Слава подумывала выключить один осветитель – все равно клиент не узнает, – когда пришло сообщение. «Взкрывайти реторту, – писал человечек. – Ешо сабщенье галосовое будит, ЗОПУСТИ над ретортой!!!!»

«Грамотей», – подумала Слава и окончательно решила, что все это – арт-проект. Возможно, пранк конкретно над ней.

Но уплаченные деньги были настоящими, и только это имело значение. Поэтому Слава выудила из студийных инструментов канцелярский нож, на всякий случай проложила круг из скотча липучкой вверх и полоснула раздутую реторту. Завоняло стократ сильнее, на скотч плеснула мутная белесоватая жидкость, сразу же сформировавшая ровную каплю.

Слава сделала еще несколько фото.

Снова пиликнул телефон – голосовое. Слава, памятуя о наказе заказчика, тут же его воспроизвела.

– А Гошка-то застрял! – застонал телефон ее собственным голосом.

– Ну конечно… – поморщилась Слава.

И вдруг поняла, что открыла не то сообщение. За секунду до послания заказчика пришло голосовое с мемом – оно-то случайно и запустилось.

«Так и знал, что это ты! – Админ студии, а сообщение отправил именно он, подписал мем. – Ты, кстати, в черном списке нашей сети, ты оборудование портишь. Проваливай».

– Ничего страшного, переделаем, – попыталась успокоить себя Слава.

Собралась запустить правильное голосовое, но услышала со стороны стола гортанный хрип:

– А госька-та засряль. Госька сряль. Сряль. Госька.

Со столика на пол с хлюпаньем упал… маленький, в две ладошки длиной, головастый уродик. Он принялся судорожно кататься по линолеуму, оставляя жирные пятна. Огромная голова почти не двигалась, а вот тщедушное тельце извивалось в червячьих па.

– Агоська сряль. Госька-то засряль. – Существо рвало словами.

– Я м-м-машина… – напомнила себе Слава.

Стало полегче, и она включила голосовое от заказчика.

– Я, гомункул, принимаю женскую жертву, – нараспев пробубнил динамик. – Я убью всех врагов хозяина моего.

Два и два сложились: это, вероятно, были первые слова, которые полагалось услышать крохотному мерзавчику. Но вместо них он услышал…

– Госька сряль. – Уродец попытался встать на ножки, но голова перевесила, и он опять упал.

– Погоди-ка, – вслух сказала Слава. – Женская жертва? Это я, что ли?

– Сряль, засряль, сряль… – бормотал гомункул, ползая по полу.

Он запутался в проводах, задергался и повалил стойку со светом. На шум примчался администратор.

– Я ведь сказал, ты в черном списке, пакуй… Бля, это ты чё, родила тут, что ли?!

– Чего родила?

– Ну, вот этого. Э! Гля! Твой мелкий свет расхреначил! Во ты попала…

Гомункул перевел взгляд мутных глазок на админа и скривился. А потом прыгнул головой вперед.

Слава застыла в ужасе. Тело админа осело на пол, из кровяного омлета на месте смятого ударом лица густо потекло. Гомункул радостно закряхтел и начал есть мясную кашицу.

– Кабздец! – простонала Слава.

– Госька. – Гомункул тихонько отрыгнул.

Слава потянулась дрожащей рукой к дверной ручке, повернула и… И в студию просочился заказчик. Он окинул муравьиными глазками помещение, взглянул на застывшую у стены Славу, на админа с треснувшим лицом, на вылизывающего кровавое пюре гомункула и всплеснул руками:

– Все не так! Что наделали-то, а! Вы очень плохой фотограф…

И страх оставил Славу.

– Я охрененный фотограф, – твердо сказала она. – Просто невезучий.

Заказчик махнул рукой и нагнулся к гомункулу.

– Столько работы погубила. – Заказчик потыкал пальцем в живот гомункула и остался разочарован. – Погляди, он дефективный. Кого такой для меня убьет?

– Засряль! – угрожающе отрыгнул гомункул.

– Год в коровьем навозе, год в сперме…

– В сперме?

– Год в лошадиных внутренностях, год в реторте… Всего-то и оставалось семь часов света, жар, нужные слова, женская жертва. Для такого первое услышанное – наставления Бога, задача на будущее. И насмарку. – Заказчик закрыл лицо ладонями. – А знаете, как тяжело было достать каплю плодных вод уже рождавшегося гомункула?..

– То есть вы меня наняли, чтобы я несколько часов светила, голосовое запустила и стала «женской жертвой»?.. – Слава чувствовала себя хуже, чем в вечер вибраторной катастрофы.

– Чего я вообще ждал? – ныл заказчик. – Вы мусор, я гений…

– Гений! У вас в каждом слове по три ошибки, и вы на пол харкаете. Да вы алхимический дегенерат.

– Пошла вон! – взвизгнул заказчик.

Гомункул поднял на него мутные глазки, оскалил перемазанный мозговой кашкой ротик, заклекотал и снова прыгнул. И они сцепились – муравьиный человек и гомункул. Творец и его нелепое создание…

«Да он же меня защищает!» – осенило Славу. Стало горько: вырожденец был единственным в мире существом, вступившимся за нее.

– Госька… – засипел гомункул, когда заказчик зажал в кулак его тонкую шейку.

И тогда Слава сорвала со штатива фотоаппарат, размахнулась и со всей силы заехала заказчику по затылку.

Хрустнуло. Заказчик, угловато замахав руками и ногами – как есть подбитый муравей, – свалился на пол. Из кармана его пиджака выпала пожелтевшая книга, заполненная рукописным текстом, изображениями перегонных кубов и органов.

– Я охрененно работаю камерой, – сказала Слава, потом опустилась на пол и тихонечко заплакала.

Гомункул сипло продышался и пополз, сжимая и выбрасывая большеголовое тело, к Славе. Потом он приткнулся к ее теплому бедру, лизнул кожу и забормотал:

– Агоська-та засряль. Госька сряль.

Слава всхлипнула и вдруг ощутила, как маленькая ручка стягивает с нее трусы.

– Госька засрял.

Она вскочила и пинком отправила уродца в стену. Тот сполз по штукатурке и назидательно залопотал:

– Госька нада засряль.

Неуместно пиликнул телефон. Слава утром откликалась на хороший заказ – сейчас прочитала ответ: «Это же вы, Мирослава, были фигурантом известного скандала? Извините, с моральными уродами не работаем».

И Слава заорала. Она прыгнула к бормочущему гомункулу и со всей силы ударила его фотоаппаратом. И била, покуда из него не полезла студенистая дрянь.

Слава вывалилась на улицу, кутаясь в длинную рубашку.

Один из перегревшихся осветителей заискрил и вспыхнул. Черный дым облизал потолок студии и пошел на улицу. Гуляющие люди встревоженно загудели.

Слава, стиснув зубы, процедила:

– Я машина.

И с прямой спиной зашагала дальше. Одной рукой она несла фотоаппарат, другой сжимала ссохшуюся от времени книгу и лист широкого скотча с прилипшей к нему мутно-белесой каплей.

Пробегавший мимо мальчишка – тот, что разглядывал недавно полуголую Славу у киоска, – озадаченно хмыкнул. В неверном задымленном свете ему почудилось, что из порезов на ногах и руках строгой девушки подтекает мятное, но пожар интересовал мальчишку куда сильнее, поэтому он тут же все забыл.

Пожар действительно был что надо.

Черт № 12
Максим Кабир

113

– Прекрасно, – сказала Ронит Равиц, подчеркивая интонациями весь радиоактивный скепсис девочки-подростка.

Она встряхнула телефон, словно этот жест отчаяния мог восстановить упавший уровень сигнала, и одарила ненавидящим взглядом пейзаж снаружи.

Последний кибуц промелькнул за бортом четверть часа назад; высеченный на фасаде многоквартирного термитника основатель государства Бен-Гурион проводил путешественников сочувствующим взором. Апрельское марево размывало очертания холмов. День обещал быть долгим и скучным.

– Прекрасно, – повторила Ронит, так как первое ее «прекрасно» оставили без внимания. – Нормальные семьи проводят выходные на пляже, в аквапарке, в пиццерии. А мы едем в тюрьму.

– В тюрьму, в тюрьму, в тюрьму! – проскандировал Ишай Равиц, отец Ронит.

Идея взять с собой родных не особо его вдохновила, но он решил не спорить и показательно бодрился. На совместной вылазке настояла супруга. Сказала: дети тебя не видят, пусть ты и сидишь круглосуточно в своем кабинете. Скоро забудут, как выглядит их папа. Куда ты собрался в субботу? В тюрьму? Что ж, подойдет и тюрьма.

На самом деле Кейлу Равиц терзали подозрения, будто муж врет об исследованиях, будто вместо тюрьмы он попрется к какой-нибудь высоколобой и длинноногой девке. И для этого у Кейлы имелись причины. Какую бы пользу ни приносили рекомендации психолога, как бы ни помогали групповые сеансы терапии, не проходило и дня без мыслей о той суке. О переписке, найденной в ноутбуке мужа. Вдруг и сейчас вместо романов он строчит сообщения любовницам?

Словно угадав, о чем думает жена, Ишай оторвался от дороги и ласково, заискивающе улыбнулся Кейле. Она задержала на нем пристальный взгляд и сказала приунывшей дочери:

– Зато какую фотосессию ты устроишь! Фотками с пляжа никого не удивить, а вот тюрьма…

– Ага, – буркнула Ронит с заднего сиденья. – Фотосессия на электрическом стуле.

Мики, доселе молчавший, занятый боевыми действиями, развернувшимися за обочиной – в его фантазии, – спросил:

– Там есть электрический стул?

– И виселица, – сказала Ронит. – Очень надеюсь.

– Там нет ни виселицы, ни гильотины, ни электрического стула, – разочаровал отпрысков Ишай. – За всю историю государства мы казнили двух человек. Причем одного по ошибке.

Он точно примерял на себя роль необоснованно обвиненной и посмертно реабилитированной жертвы обстоятельств.

– И почему ты не пишешь об аквапарках?

– Потому, милая, что книги об аквапарках – очень узкий поджанр литературы. Твоему старику в нем просто не хватит места, – неискренне хохотнул Ишай.

Его мучил страх, что Кейла таки подаст на развод и все, созданное ими за семнадцать лет, обратится в пепел. Время сотрет из памяти одним им понятные шутки, домашние прозвища, глупые и уютные сказки. Сильнее он боялся лишь того, что дети прознают о его предательстве. Нет, Мики слишком юн, верит в говорящих динозавров и считает лучшим другом увиденного в тель-авивском зоопарке жирафа. Но Ронит…

Ишай посмотрел на насупленную дочь сквозь зеркало заднего вида. Она покусывала пирсинг в языке и накручивала на палец розовую прядку волос. Ронит совсем взрослая, скоро закончит школу и пойдет в армию. Вдруг она чувствует все, что творится за закрытыми дверями родительской спальни, где ночами две половинки супружеского ложа целомудренно разделены подушками?

Страх увидеть презрение в глазах Ронит вынуждал идти на все, лишь бы склеить то, что он бездумно раскокал.

Репортерша была ошибкой величиной с Иудейскую пустыню. Они ведь даже ни разу не встречались. Просто флирт в сети. Просто несколько откровенных фотографий. Обещание прилететь к ней в Конью… однажды. Кейла никогда особо не интересовалась творчеством мужа – разве что на начальном этапе, до Ронит. Она заведовала гонорарами писателя, награждала за успехи лаской и первоклассной едой. Репортерша же могла часами рассуждать о персонажах «Свинцового сердца» и спорном финале «Полуночных посетителей». А это сексуальнее, чем подтянутая задница.

Ишай не спал с репортершей в реальности. Но он спал с другими – трижды в течение всего брака. Скобля себя губкой в гостиничных ванных, он оправдывался тем, что, женившись в девятнадцать, не успел набить оскомину и вот наверстывает. Кейле ранила сердце переписка. Она бы не пережила, узнав о тех трех, от которых не осталось имен, лишь откликающаяся в чреслах память о мягкости и упругости, гладкости и влажности.

«Мы проведем этот день вместе, – думал Ишай, ведя автомобиль по безлюдной дороге. – И мы проведем его хорошо».

Кейла рассеянно смотрела в окно. На равнине под палящим солнцем корпели археологи. Трепетали оградительные ленты, тени откопанных античных колонн и безносых статуй тянулись к дороге. Потом люди – живые и мраморные – скрылись за поворотом.

«Мерзавец, – подумала Кейла. – Куда бы ты поехал, если бы мы не сели тебе на хвост?»

Ронит скроллила сохраненные фотографии с эскизами татуировок, она склонялась то к стопке долларов на ребрах, то к цитате из Канье Уэста на бедре – подальше от родительских глаз. Она думала: с ними что-то не так, с родителями, они даже не трахаются, наверное. Интересно, они разведутся?

Мики смотрел за обочину, за выложенную сто миллиардов лет назад низкую каменную ограду. Там – в его фантазии – механизированные динозавры сражались с гигантскими коммандосами. У коммандосов были лазерные пушки, но динозавры исторгали пламя.

– Вон она! – оповестил Ишай.

Из-за горбов нубийского песчаника выплыла металлическая вышка с навеки погасшим прожектором, а затем – комплекс целиком. Изолятор № 113. Локация для будущего, седьмого по счету, психологического триллера Ишая Равица. Очередной книги, которую Кейла просмотрит по диагонали, отделавшись дежурным комплиментом.

«Ты же понимаешь, я не ценительница всей этой жести.

Вот если речь идет о приватных переписках…»

«Мазда» Равицев вырулила на лужайку перед изолятором, и Ишай заглушил мотор. Здесь не было других машин, как не было охранника или билетера, которых ожидала увидеть Ронит. Вход и выход свободные.

– Здорово! – вынес Мики вердикт.

Попроси кто у Кейлы охарактеризовать сына одним прилагательным, она бы выбрала слово «довольный». Мальчика приводило в восторг вообще все на свете. Он был бы рад, прикати они на выходные к общественному туалету или к сраной папочкиной шлюхе.

Кейла попросила дочь передать ей пакет с провиантом.

– Там точно водятся змеи, – сказала Ронит.

Кейла посмотрела на мужа вопросительно. Он ответил мимикой: вполне возможно, но я не заставлял вас сюда ехать.

– Смотрите под ноги, – велела Кейла. – И не сходите с дороги.

Мики подумал о вооруженном до зубов человеке на вышке – и человек появился там и отдал Мики честь. Пол-лица стальные, в глазнице – лампочка.

– Это крепость древних людей, – сказал Мики, неловко выбираясь из прохладного салона в весеннее пекло. – Ей триста лет.

– Ее построили в пятидесятых, – пояснил Ишай, разминаясь.

За металлическими жилами забора угадывалась разруха. Вертикальные стойки с V-образными изгибами проржавели, кое-где их опутывали устрашающие лозы колючей проволоки. Ишай замер, внимая тишине, сухому и немилосердному дыханию пустыни. В девяносто девятом, сообщил Гугл, в изоляторе разразилось восстание. Мятежников утихомирили, а морально устаревшую тюрьму расформировали, отдав на откуп жукам-навозникам и авторам триллеров. В романе мятеж будет вынесен за скобки. История начнется позже, в две тысячи тринадцатом.

– Здесь держали убийц и маньяков? – Мики прицелился бластером в гостеприимно распахнутые ворота.

– Здесь держали солдат, – ответил Ишай, будто солдаты не могли быть маньяками и тем более убийцами. – Это военная тюрьма.

– Почему их здесь держали?

– Они ели детей, – сказала Ронит.

– Не говори глупостей, – нахмурилась Кейла. – Ишай?

– За мелкие нарушения в большинстве своем. Например, они забывали побриться или погладить форму.

– Тебя давно бы тут заперли, – заметила Кейла.

Юмор был хорошим знаком, как и то, что жена позволила руке Ишая лечь на ее поясницу.

– Хавуши, те, кому вынес приговор дисциплинарный суд, находились в тюрьме не дольше месяца и могли даже домой ездить.

Сквозь потрескавшийся асфальт пророс сорняк, за забором вымахали пальмы, фисташковые и рожковые деревья и боярышник.

«Оазис Сатаны», – обкатал Ишай предварительное название романа.

– С теми, кого осудил военный трибунал, понятно, были строже.

– За что осудил? – полюбопытствовал Мики.

– Ронит, солнышко, надень кепку.

Дочь проигнорировала указания матери и первая проследовала в ворота, мимо кирпичной будки с разбитыми окнами.

– За дезертирство, – объяснил Ишай. – То есть они сбежали из армии.

– Как трусы?

– Да. Или они были слишком жестокими.

– Или курили травку! – крикнула Ронит со двора.

– Что курили, пап?

– Сорняки.

– Фу.

Цепочкой Равицы вошли на территорию изолятора. Таинственно шуршали кроны деревьев. Солнце жгло жестяные макушки разрозненных построек. В центре площадки громоздилась гора столов и потрепанных, раскорячившихся офисных кресел.

– Осталось подвести электричество, – сказала Ронит.

Верткая ящерица просеменила по подлокотнику. Кейла подумала о скорпионах, следом – о пассии супруга. Мики подумал о роботе, собранном из старой тюремной мебели. Ронит подумала о Сиване.

Сиван был старше ее на год, они уже целовались, и Ронит позволила ему засунуть руку ей под блузку. Специально не надела лифчик, было смешно, как у Сивана брови встали домиком и как встало еще кое-что: Ронит увидела, опустив взгляд, а Сиван покраснел. Ронит представила, что вместо предков и братца с ней здесь Сиван и они одни, можно вообще все с себя снять.

Ишай вынул телефон и фотографировал, словно туристические достопримечательности, отслуживший свое хлам, покореженный электрический щиток, фонари на мачтах, обвисшие провода, насос, трубы капельного полива, витки колючей проволоки.

Про изолятор № 113 он услышал два года назад. Он тогда работал над «Свинцовым сердцем», остросюжетным романом о спецназе. Собирая информацию, интервьюировал вышедших на пенсию военнослужащих. Среди ребят, которых Ишай благодарил в послесловии, значился владелец закусочной по имени Ницан Луфф. Этот добродушный двухсоткилограммовый здоровяк в прошлом был десантником «Сайерет Маткаль», принимал участие в рискованных операциях в Ливане и Тунисе, освобождал заложников у Дейр-эль-Балах и положил немало боевиков ХАМАС. На вопрос Ишая, видит ли он кошмары, Луфф ответил:

– Сплю как младенец, друг. Впрочем… – Он прихлебнул свое пиво. – По молодости я загремел в тюрягу. Переусердствовал, допрашивая шиитского пацаненка, случайно выбил ему пару зубов и сломал пару не самых важных костей. Впаяли три месяца в изоляторе номер сто тринадцать – он сейчас заброшен, куча мусора в пустыне, ближе к Мертвому морю. Вот там мне снились кошмары, друг. – Луфф сощурился, погрузился в себя. Казалось, он вспоминал что-то, что гораздо хуже взрывающейся в толпе смертницы и пулеметчика, шмаляющего с крыши глинобитной хибары. Через несколько секунд Луфф сказал с улыбкой: – Паршивое местечко. Хорошо, что его закрыли.

Упомянутый вскользь изолятор не был нужен Ишаю для «Свинцового сердца», но история отложилась в голове – и в черновике, короткой пометкой. И когда он задумал книгу на основе реального материала, размышления о месте действия привели к заброшенной тюрьме.

Над шиферными кровлями бугрился буро-желтый холм и торчал столб линии электропередачи.

– Криповенько, – сказала Ронит, обводя взглядом кустарник и долговязые пальмы, рассохшуюся беседку и одинокое кресло в середине площадки.

Невзирая на обилие зелени, территория была какой-то стерильной, тусклой и угнетающей. Одноэтажные постройки хозяйственного двора пострадали от вандалов. Стекла разбили, беленые стены замарали каракулями.

– Осторожно! – предупредила Кейла, указывая на шипастую проволоку, гадюкой свернувшуюся на асфальте.

Ронит переступила через колючку и заглянула в окно. Изнутри повеяло прохладой.

«Странно», – подумала Ронит.

Прямоугольник естественного света с заключенной в нем девичьей тенью падал на пыльный пол. По сторонам, в углах, царила тьма, особенно концентрированная в дверном проеме напротив окна. Ронит задержала дыхание и непроизвольно коснулась носа, горбинки, которую она планировала в будущем удалить. Темнота перед ней словно пульсировала, и что-то синхронно пульсировало в голове.

– Я пройдусь по двору! – сказал Ишай.

Кейла повела плечами: никто тебя не неволит, надеюсь, ты хотя бы здесь не найдешь себе бабу. Она присела на корточки у алоэ, чьи листья, адаптируясь к беспощадным солнечным лучам, приобрели оттенок крови. Достала телефон, включила фронтальную камеру, но фотографироваться не стала. Осунувшаяся рожа, еще и вспотевшая. Кейла поморщилась, оживляя в памяти образ той суки. Ее шикарные волосы и сиськи нерожавшей кобылы. В детстве Кейла обожала сдирать корку с ран, а постыдным удовольствием взрослой жизни, манящим и отвратительным, были ролики popping pimples: видео, на которых люди выдавливали гнойники. Поселившаяся в мозгах сука была и раной, и гнойником.

Может, я мазохистка?

Кейла поскоблила ногтями скулу.

В трех метрах от нее Мики забрался на палету и издавал автомобильное бухтение. Ронит остолбенела у окна здания, размалеванного граффити.

Кейла не могла поверить, что Ишай способен на измену – да, только виртуальную, но кто знает правду? Она не считала себя красавицей, понимала, что не уделяет достаточного внимания его романам, не может говорить о них так, как преданные читатели. Но были дети. Были глупые сказки, сочиненные для Ронит с Мики и друг для друга, – неужели они ничего не значат? А лето одиннадцатого года, когда Равицы чуть не потеряли дочь? Чудовищные часы в детской больнице Петах-Тиква? Они прошли через ад и обязаны были быть счастливыми впредь…

Мики спрыгнул с палеты – из салона летящего на всех парах бронированного «Хаммера» – и побежал к вражеской базе – к пластам шифера.

– Выпей сока, малыш!

– Не хочу, мам.

Кейла присосалась к трубочке, глотая теплый нектар. Ей не нравились книги мужа. Она полагала, это ужасные книги – хорошо придуманные и написанные, но ужасные. Дело даже не в градусе насилия. Ее до одури напугали с виду безобидные «Полуночные посетители», роман, переведенный на десяток языков, принесший Ишаю славу и деньги.

В книге он рассказал чужим людям об их семье, плевать, что у семьи была другая фамилия. Он рассказал о Ронит – или о таком же ребенке со страшным диагнозом. Он описал все, что чувствуют убитые горем родители, и Кейла поразилась, водя глазами по строчкам: от романа нельзя было оторваться и в равной степени от романа хотелось блевать. Поразилась и задумалась: знает ли она в действительности мужа? Ведь для нее самой лето одиннадцатого года было черной дырой, ванной, полной слизи, горстями успокоительных таблеток. Она ждала той же реакции от Ишая, а он… что? Запомнил и записал каждую минуту, чтобы вновь погрузить Кейлу в омут трагедии, заставить заново пережить двое суток в медицинском центре и два месяца до него? Он рассчитывал на восторженные комплименты? Он получил их от сотен родителей, прошедших через похожий кошмар, ибо создал жестокую, прекрасную и полезную книгу, но Кейла онемела. Она не желала читать о своей дочери и о себе и всякий раз, открывая свежеиспеченный томик Ишая, боялась, что Ронит опять будет умирать на протяжении четырехсот страниц.

Вход в административное здание, как шлагбаум, перегораживал ствол рухнувшей пальмы. Ишай без труда преодолел чешуйчатое препятствие и переступил порог.

– Ого! – озадачился он. Включил аудиозапись и поднес телефон к губам. – Прохладно. Не понимаю почему. Какое-то свойство строительного материала? Изучить вопрос.

В здании хватало и окон, и света. По всем законам физики здесь должна была быть парилка. Но приятное дуновение ветерка высушивало испарину на лбу и шее Ишая. Он переходил из помещения в помещение, и всюду было одно и то же: шелушащиеся стены, пятнистый потолок, пыль и обвисшие провода. Ничего полезного, если только вы не писатель.

Романы Ишая вырастали из образов, а не из идей или сюжетных коллизий. В «Полуночных посетителях», романе, ставшем бестселлером, он использовал собственный опыт – и, конечно, опыт жены и дочери, но родился сюжет из рвущего душу образа: Ронит лежит на больничной койке, позади тяжелейшая операция. Сорок часов хирурги, ЛОР-врачи, электрофизиологи и детские анестезиологи бились над спасением ее жизни. Впереди более мелкие процедуры по удалению остатков опухолевой ткани: медики не стали вскрывать затылок – затылок трехлетнего ребенка! Новообразование величиной с теннисный мяч извлекли инвазивно, через нос маленькой пациентки.

Солнечные лучи пронизывают отделение интенсивной терапии. Нейрохирург говорит, что дрянь, поразившая основание черепа и шейные позвонки Ронит, практически уничтожена, мозг не поврежден, прогнозы самые оптимистичные. Кейла ревет от счастья, а Ишай впитывает в себя запах палаты, тиканье аппаратов жизнеобеспечения и хрупкость своей малышки и точно знает, о чем будет следующая книга, с чего она начнется и чем закончится.

Историю, ради которой он приехал в пустыню, запустил снимок, найденный в интернете. Он запросил у поисковика информацию об изоляторе № 113. Первое же фото – нечто похожее на то, что он видел сейчас из окна администрации: колючая проволока, покривившиеся вышки, замусоренный двор, – заставило испытать приятное томление. Начало книги… «Оазис Сатаны»? Возможно, возможно… Начало было положено. А когда он прочел про американских туристов, появился и сюжет.

Воодушевленный, Ишай перешел к окну, выходящему на хоздвор. Он не видел Ронит, но жена и сын стояли на фоне пальм и ржавых столбов-игреков.

Ишай рассматривал Кейлу издали. На ней были футболка и джинсовые шорты. Ноги длинные, с крепкими икрами. Он вспомнил, что последний его секс был виртуальным, что он не видел жену голой два месяца. В трусах шевельнулось. Следом шевельнулись тени в комнате. Кто-то прошел за спиной.

– Так, время обеда.

Голос матери вернул Ронит на землю. Она провела ладонью по лицу. Под мышками чавкнуло, но и пот был холодным. Будто солнце не палило над изолятором, будто над раскалившимся асфальтом не колебался воздух.

Ронит обернулась. Мама постелила на траве покрывало и доставала из пакета контейнеры с едой.

– Что там внутри? – спросил Мики, подходя к сестре, указывая дулом бластера на темное окно.

– Откуда мне знать? – Ронит повела плечами. Ощущение, словно она побывала в морозильнике, проходило. Тело согревалось постепенно.

– Но ты заходила туда.

– Нет.

– Заходила, я видел.

Ронит приоткрыла рот. Откуда-то она знала – нет, чушь!.. – и все-таки знала, что в конце черного коридора есть черная комната с крошечным оконцем под потолком и тонкий луч света падает на офисное кресло и фигурку, кем-то слепленную и брошенную в темноте. Куколка, человечек из мусора, волос и колючей проволоки…

Но я не была…

Ронит помассировала переносицу, сплюснула пальцами ноздри. В носу пересохло, козявки кололи слизистую.

Мики пристально всматривался в сестру.

– Глаза сломаешь, – буркнула Ронит, решительно отходя от здания. Чуть не споткнулась о брошенный огнетушитель и ругнулась. Благо мама не услышала.

– Ронит, присмотри за братом. – Кейла взяла двумя пальцами обрезок проволоки, оттащила его в кусты и отряхнула руки. – А ты, Мики, никуда не уходи. Я позову папу.

– Мамочка, когда мы будем смотреть камеры?

– Когда поедим. – Кейла прошла мимо отрешенной Ронит.

– Класс! – Мики выстрелил лазерным лучом в незастекленное окно. Мрак полыхнул озлобленно, в короткой вспышке света заметались скрюченные существа. – Так вам! – хмыкнул мальчик.

– Ишай?.. – Кейла обошла развалюху с усеянным крапинками фасадом. На площадке мужа не было. Только тени кивающих ветерку пальм ерзали по холмистому асфальту, да стайка изумрудных мух парила над офисным креслом. – Ишай, мы собрались пообедать.

Кейла заглянула в дверной проем. Живительная прохлада. Должно быть, Ишай нашел работающий вентилятор или даже кондиционер. Но разве здесь есть электричество?

Обвисшие провода перечеркивали безоблачное небо. Кейла вошла в здание, окликая супруга.

Когда-то Ишай покорил ее своей фантазией. С первого же свидания он стал сочинять их вселенную, вселенную для двоих, позже – для троих, четверых. Устные истории, понятные лишь посвященным сказки, стишки и шутки. Ничего похожего на то, что приносило ему гонорары. Он дал ей солнечный и умиротворенный, пронизанный счастьем мир, где приключения всегда заканчивались хеппи-эндом, а в мозгах детей не формировались опухоли. Кейле все мечталось, что вместо очередного маскулинного триллера Ишай напишет детское фэнтези – у него бы получилось.

– Милый! – по привычке позвала она, прикусила язык и аукнула в тенистый коридор: – Ишай! Удели детям пять минут!

Ответом была тишина, нарушаемая только шлепаньем сандалий по бетону и едва слышным шорохом в сумраке.

Просторный зал за поворотом прежде служил столовой. Сальный кафель, стойка для столовых приборов, шкафы, отразившие гостью в металлических дверцах, разрозненные модули линии раздачи. На крышке витрины лежал мобильный телефон. Кейла приблизилась и взяла его в руки. Пробудила от дремы – на заставке муж позировал рядом с английским коллегой Ли Чайлдом. Фото было сделано во время турне Ишая по Европе.

«Самодовольный болван, – подумала Кейла беззлобно. – И растяпа».

Она посмотрела по сторонам.

– Ты забыл мобилку!

Из соседнего помещения, вероятно кухни, вылетела муха.

Кейла поднесла телефон к глазам. Помешкала и резко провела большим пальцем направо, вниз и вверх по диагонали – движение, подсмотренное у мужа. Телефон разблокировался. Уровень сигнала был превосходным. Ощущая вину («Опять за свое? Мало тебе?..»), Кейла клацнула по иконке мессенджера. Приложение открылось, и Кайла судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Сразу под утренним сообщением от свекрови следовало ночное – от той самой суки.

У Кейлы заныло в груди. Кровь прильнула к лицу, загудела в ушах. Она промахнулась мимо нужной полосы на дисплее, снова нажала и словно транспортировалась прямиком в ад. Ад состоял из дикпиков, пошлых и страстных фраз, описаний, куда и в какой позе, из признаний в любви и восхвалений писательского гения господина Равица. Кейла скроллила онемевшим пальцем. Каждый день, каждый чертов день они были на связи, Ишай и сука, и будто бы только то и делали, что круглосуточно дрочили. Перед ее глазами плыли обнаженные селфи суки, ее вагина со всех ракурсов, и когда Кейла решила, что хуже уже не будет, она увидела собственное фото.

Ишай сфотографировал ее в пятницу, пока она спала. Крупный план, подсветка, пещеры ноздрей на половину экрана, беззащитное одутловатое лицо. Ишай написал: «Понимаешь, почему у меня не встает на эту свинью?»

Кейла сдавила телефон в кулаке. Телефон спросил, надо ему выключиться, перезагрузиться или перейти в «режим полета». Кейла застонала. Кружилась голова. Рот наполнился кислотой. Кейла зарычала и швырнула телефон в стену. Он разлетелся на детали, которые забарабанили о бетон.

Кейла вылетела из здания, отшатываясь от теней и оттирая плечом побелку. Ишай стоял возле офисного кресла, растерянно озираясь.

– Малышка, а где…

– Тварь! – Кейла ринулась на него, пинаясь и царапаясь.

– Ты… Что ты делаешь?! – Он увернулся.

Жена словно обезумела. Белее мела, полосовала ногтями воздух, всерьез намереваясь разукрасить лицо мужа кровоточащими царапинами.

– Да что с тобой такое?! – Ишай ойкнул от боли: пальцы Кейлы зацепили подбородок. Перехватил запястье, второе. Зафиксировал, пораженный немотивированной вспышкой агрессии. – Перестань! Дыши!

– Ублюдок! Ты писал ей!

– Что? Нет! Я… Когда?

– Вчера! Позавчера! Каждый сраный день!

– Не писал, Кейла! С тех самых пор – ни разу!

– Я видела телефон! Я читала своими глазами! Ты фотографировал меня во сне!

– Да остановись! – Ишай легонько оттолкнул жену и на всякий случай ретировался за кресло. Кейлу трясло. – Видела телефон? Какого… Где, черт подери?!

– В столовой! Ты забыл его в столовой, ублюдок!

– Кейла… Дети услышат…

– Ах, дети?!

– Кейла! Мой телефон у меня. Вот – мой телефон! И тут нет интернета.

Он снял блок, ткнул в жену мобильником. На экране он приобнимал Ли Чайлда.

– Вот! Читай!

– Я…

Кейла облизала губы, глядя на телефон мужа как на нечто, чего не могло существовать в природе. Внезапно она развернулась и кинулась в дверной проем.

– Кто-нибудь мне объяснит? – Ишай потер подбородок и пошел за Кейлой, совершенно сбитый с толку. Жену он застал в тюремной столовой. Осоловевшими глазами она изучала пыльный пол.

– Его нет… – прошептала Кейла. – Клянусь богом, я держала его в руках, читала весь этот ужас, швырнула об стену, но телефона нет.

– Телефон есть, – напомнил Ишай, осторожно касаясь локтя Кейлы. – Телефон есть, а где наши дети?

– Ребята? – Кейла прижала кулаки к вискам. Невидящими глазами она смотрела на кресло в середине пустого двора и на полянку для неудавшегося пикника. Солнце нагревало овощные салаты и питы, но кожа Кейлы еще ощущала прохладу столовой.

– Наверное, зашли в дом. – Ишай пошагал к приземистой постройке.

Кейла обернулась, холкой почуяв чей-то острый, как осколки стекла, взгляд. Мохнатые пальмы покачивали опахалами, но силуэт в их тени оказался просто пятном на цементе забора.

Кейла поспешила за Ишаем. Он шел по темному коридору, как по палубе попавшего в шторм корабля, качаясь от дверного проема к дверному проему, осматривая скудно освещенные комнаты. Единственное, что они могли предложить визитерам, – пыль и бетон, мелкий сор и чьи-то джинсы, гниющие на полу.

– Я поняла. – Кейла ввинтила взор в затылок мужа. – У тебя два одинаковых телефона, так?

Ишай тяжело вздохнул и остановился. Его лицо, возникшее в клине света, было бледным, активно двигались желваки.

– Ты специально его оставил на витрине. Чтобы я прочла переписку, верно? А потом как-то убрал телефон, будто мне все привиделось. Ты хочешь развестись? Вот таким способом, да?

– Я не хочу развестись.

Он протянул к ней руку, но Кейла уклонилась:

– Не тронь!

– Послушай себя, – терпеливо сказал он. – Два телефона, серьезно? Я не был в столовой, я увидел, я… – Мышцы его лица дрогнули. – Я пошел к баракам. Потом вернулся, и ты напала на меня. Зачем бы мне… И как бы…

В этом не было логики. Если только где-то в темноте не прятался сообщник Ишая. Возможно, та сука здесь. Кейла завертелась. Когда он снова попытался к ней прикоснуться, прижалась к стене.

– Но я держала его в руках! – жалобно сказала она. – Я читала переписку! Ты отправил ей мое фото и писал всякие гадости обо мне. Вы надо мной потешались!

– Кейла, – сказал он вкрадчиво, – между мной и этой женщиной все кончено. Ни единого сообщения с тех пор. Я не слал ей твое фото, боже, неужели я поступил бы так? Разве я способен на такое?!

Глядя в затравленные глаза жены, Ишай подумал, что она сейчас поймает его за язык, скажет, чтобы он не смел заикаться о порядочности, но Кейла вдруг обмякла.

– Нет, – произнесла она. – Не способен.

– Не писал. – Он наклонился, и они столкнулись козырьками бейсболок. – Клянусь нашими детьми.

– Значит, я рехнулась. – Ресницы Кейлы затрепетали. – У меня галлюцинации.

Ишай поджал губы.

– Я тоже кое-что видел, – негромко сказал он и увлек за собой жену.

В конце коридора брезжил свет. Отворенная дверь вывела на задний двор, в узкий закуток между двумя глухими стенами.

– Видел – что?

Ишай прошел в дальний конец туннеля, убеждаясь, что Ронит и Мики не засели в папоротнике, вздумав разыграть родителей. В стыках плитки зеленел мох, копошились жучки.

– Видел – что? – повторила вопрос Кейла.

Он ответил, глядя мимо нее:

– Ты сочтешь меня сумасшедшим.

– Ишай?

Он сглотнул.

– Я видел дока Кноллера.

Кейла непонимающе моргнула:

– Доктора Кноллера? В смысле здесь? В тюрьме?

Ишай коротко кивнул и произнес упрямо:

– Пятнадцать минут назад в административном здании я видел дока Кноллера собственной персоной. Как вижу тебя.

Ишай зажмурился на миг, позволяя картинке заполнить сознание. Таинственная, да что уж там – антинаучная прохлада выхолощенного помещения. Кейла и Мики в окне, где апрель и жара. Шорох за спиной. Ишай оборачивается. В нескольких метрах от него в дверях стоит старый знакомый Равицев: заведующий нейрохирургическим отделением больницы в Петах-Тикве. От изумления Ишай теряет дар речи. Доктор Кноллер выглядит ровно так же, как двенадцать лет назад, когда Кейла и Ишай ринулись к нему через приемный покой, измученные ожиданием. На нем синий медицинский костюм и халат. Регулярно обновляемая страница дока Кноллера в соцсетях наглядно демонстрировала процесс облысения, но у человека в дверном проеме густая копна волос, растрепанная, как в день окончания операции. Только тот док Кноллер улыбался во все зубы, устало и счастливо, и нес Равицам благую весть. Этот же…

Часы, пока Ронит удаляли опухоль – хордому, один случай на десять миллионов детей, и его крошке выпала сломанная спичка, – эти часы были бесконечностью в аду. Ишай гнал прочь самые жуткие варианты. В альтернативной вселенной, той, в которой Бог оставил Равицев, нейрохирург выходил из операционной с серым печальным лицом и молча качал головой.

Именно так поступает человек в дверном проеме административного корпуса изолятора № 113, как две капли воды похожий на помолодевшего дока Кноллера. Вздыхает и качает головой. И раньше чем опешивший Ишай успевает отреагировать, уходит в коридор.

– И где он? – спросила Кейла.

Мысль, что муж затеял некую коварную игру, она отмела, а других идей в запасе не было.

– Нет его здесь, – ответил Ишай.

– Так есть или нет?

– Я прошерстил здание и двор и никого не нашел.

– Он что, привиделся тебе?

Ишай посмотрел в тупик закоулка. Сколы на цементе издали напоминали множество крошечных лиц, беззвучно вопящих со стены.

– С этим местом что-то не так. Давай отыщем детей и смотаем удочки.

Кейла была «за» обеими руками. В полутемном коридоре, по пути к выходу на хозяйственный двор, Ишай думал о прохладе среди пустыни и почти нащупал мысль, которая показалась ему чертовски важной, но мысль не оформилась, ускользнула.

– Погоди-ка, – сказала Кейла. – По-твоему, это какая-то мистика? Мобилка-призрак? И призрак доктора Кноллера?

Им было прекрасно известно, что спаситель их дочери жив и здоров: они не виделись много лет, но переписывались в социальных сетях и недавно поздравляли нейрохирурга с днем рождения и Песахом.

– Я не знаю. Я просто собираюсь…

Ишай замолчал, не договорив. Равицы встали соляными столбами на крыльце. По двору наматывало восьмерки офисное кресло. Кейла вцепилась в предплечье мужа. Без посторонней помощи кресло катилось на скрипучих колесиках, как детская железная дорога, как одинокий конькобежец на льду. Круг, второй, третий. И замерло, повернувшись к людям ободранной спинкой.

Прошло секунд десять, прежде чем Кейла спросила:

– Что это за место, Ишай?

Если верить интернету – и бывшему десантнику Луффу, – изолятор № 113 не отличался драконьими нравами; даже близко не Абу-Грейб или Гуантанамо. И по сравнению с другими израильскими исправительными учреждениями он был что курорт с повышенной текучкой: вмещал до трех сотен осужденных, из них треть мотали минимальные сроки длиной в несколько недель, а максимальные, больше года, доставались в основном дезертирам. Однако же только за последние десять лет существования в сто тринадцатом покончила с собой дюжина человек – расследованием занимались независимые журналисты, но так и не пришли к внятным выводам. Среди самоубийц было два тюремных сержанта, оба с разницей в год застрелились на посту.

Копируя в блокнот информацию, Ишай ерзал от возбуждения. Это было оно, это был новый роман.

Бунт девяносто девятого года тоже вызывал вопросы. Группа заключенных взяла в заложники надзирателей, вооружилась и забаррикадировалась на кухне. Причины не выяснены: сидеть мятежникам оставалось по месяцу из полученных трех. Естественно, после того как они сдались военной полиции, им накинули сроки и конвоировали их в гражданскую тюрьму.

– Параша – этот изолятор. – Десантник Луфф за прошедшие два года скинул десяток кило и отпустил окладистую бороду. Они с Ишаем устроились на летней террасе, Луфф был рад снова поболтать с писателем, он словно знал, что рано или поздно писатель вернется. – Нас не били, ничего такого, харчи были не то чтоб мишленовские, но жрать можно, и охрана уважала: свои же. Но при мне пацан вскрыл себе паховую вену осколком тарелки, насилу спасли. Чувак из «морских котиков», зверь, а не мужик, кричал по ночам. Я слышал, пацаны и мочились во сне, как дети с энурезом.

– А что за кошмары вы видели? – спросил Ишай.

– Думаешь, я помню? – слукавил Луфф, но сказал, выдержав паузу: – Война… Отчим… Говорю же, нам всем снилась какая-то дичь, и охранникам тоже. Они делились. Ребята просили их перевести.

– Почитаешь про изолятор этот – словно про проклятый замок пишут.

– Не, друг, – засмеялся Луфф, – я в проклятия, в чертовщину не верю. Там, черт его знает, в стенах что-то, ртуть, может. Или в земле химия какая. Или на нас эксперимент ставили, добавляли в еду депрессанты. Только когда меня турнули, все как рукой сняло. Стоило за порог выйти.

– Вы про американцев же наверняка в курсе? Про тех туристов?

– Да, – помрачнел Луфф. – Не стоило им туда соваться. Дурная история, совсем дурная.

– Я о них и буду писать, – признался Ишай. – Не только о них и не совсем о них, но задумка такая. Найти ответ, что там произошло.

– Вот как? – Луфф странно покосился на писателя.

«Веришь ты в чертовщину, – подумал Ишай. – Побольше моего веришь».

Американцев звали Джонатан Проски и Люк Дарбро. Молодые хипстеры катались по миру, их интересовали индустриальные объекты, оставленные людьми места. В две тысячи тринадцатом они сняли квартиру в Хайфе. Вскоре перестали выходить на связь с родными. Полиция искала их месяц, а нашли американцев случайно такие же сталкеры. Джонатан Проски и Люк Дарбро умерли от голода и жажды, запертые в камерах заброшенного изолятора. Перед смертью они ели подошвы кроссовок и ремешки своих фотоаппаратов.

– Кто-то же должен был изготовить ключи, чтобы запереть их, – вслух рассудил Ишай.

– Я так скажу, – проговорил Луфф. – Не только ключи, друг, но и замки. Потому что всяко, когда расформировали изолятор, замки с камер срезали.

– Ронит! Мики! Это не смешно!

Кейла выбежала к обшарпанным складам. Пот тек по спине, но ее колотил озноб.

Ишай возвратился на территорию тюрьмы через главные ворота, вертя в руках бесполезный мобильник. Мимикой показал, что детей у машины нет. Кейла выругалась.

– Никуда они не денутся, – сказал Ишай с наигранной бодростью.

– Какого черта ты нас сюда привез?! – выпалила Кейла.

– Ты же сама…

– Я что, знала? Ты что, сказал мне, что здесь водятся привидения?!

– Это не привидения, малышка.

– Да ладно! – фыркнула она.

Блуждающий взгляд Ишая зафиксировался на административном здании и лестнице, привинченной к стене.

– Стой здесь.

– Ага, сейчас!

Кейла опередила, первая вскарабкалась по лестнице. Она думала о телефоне, который видела – или не видела, о доке Кноллере, бродящем по изолятору, об ожившем кресле. И еще о чужом присутствии, ощущаемом кожей. Наблюдатели, таящиеся вокруг, в кустах, в ветоши, в черных окнах корпусов.

На плоской крыше кренилась опутанная проволокой сетчатая ограда, лежали металлические мостки с перилами, целый лабиринт разветвляющихся мостков. Они вели к вышке, перекидывались со здания на здание, соединяя постройки. Вышка напоминала космический корабль из американской ретро-фантастики, а ее прожектор – порыжевшую голову робота ВАЛЛ-И. Кейла, не слушая просьбы мужа быть осторожнее, пробежала по мосткам и поднялась на вышку. Солнце накалило железо, но этот жар не пугал, в отличие от прохлады помещений внизу.

– Ронит! – во все горло завопила Кейла. – Мики!

Ишай присоединился к ней, он выкрикивал имена дочери и сына, обходя будку по кругу, вглядываясь в пейзаж. Холмы и пустоши снаружи. Пальмы, горбатый асфальт и хлам внутри. Колючка и офисные кресла, вызывающие теперь неконтролируемую дрожь. И никаких детей.

– Смотри! – ахнула Кейла.

Справа, за прогулочным двориком, на пороге тюремного барака чернел предмет знакомой формы.

– Это бластер Мики, – сказал Ишай.

– Фу, как некрасиво! – хихикнул Мики, отвлекаясь от наводнивших двор космических пиратов.

– Фто? – Ронит сфокусировала на брате рассеянный взор, опомнилась и поймала себя на том, что ковыряется в носу, до предела возможностей погружая в ноздрю фалангу. Она вынула палец и показала Мики язык.

Деревья согласно кивали кронами. На покрывало для пикника осторожно заходили следопыты-жуки.

– Почему мама с папой поссорились? – вдруг спросил Мики.

– Не знаю. Надоели друг другу, наверное.

– Нет. – Мики насупился. – Нельзя друг другу надоесть. Так не бывает.

– Ты мне надоел. – Ронит хотелось в город, к интернету, к подругам, к Сивану.

– А ты мне – нет, – сказал Мики, простодушно улыбаясь, и Ронит подавила желание крепко обнять его. – Знаешь что?

Она так и не узнала. Брат замер, уставившись туда, откуда Равицы пришли. Его загорелое личико вытянулось. Ветерок донес до ушей Мики рокот двигателя.

– Никуда не ходи, – велела Ронит.

Мики не послушался. Он сделал несколько неуверенных шагов и побежал.

– Мама тебя прибьет, – констатировала Ронит лениво.

Мальчик выскочил к воротам. Их автомобиль уезжал, петляя вместе с дорогой: уже не догнать. Мама стояла у грязной кирпичной избушки, обхватив плечи руками, точно замерзла.

– Нашу машину угнали! – крикнул Мики. – Где папа?

– Папа уехал, – ответила мама чужим голосом.

– В магазин? – Мики моргнул.

– Он уехал насовсем. Он нас бросил.

– Нет, – сказал Мики. – Врешь!

Мама обратила к нему глаза, похожие на стеклянные шарики, мертвые, как изолятор в пустыне. Она где-то посеяла кепку. В волосах, которые так нравились Мики, запутались веточки, обрезок колючей проволоки застрял в слипшихся локонах, как бигуди.

– Папы больше нет.

– Что ты ему сказала?! – всхлипнул Мики, замахиваясь бластером. – Зачем ты на него кричала? Пусть папа вернется! Пусть сейчас же вернется!

Он топнул ногой.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Ронит, приближаясь.

– Папа уехал… – сквозь слезы выдавил Мики.

– Сдурел? Кто куда уехал? – Ронит посмотрела на припаркованную «мазду».

– Ты что, ослепла?!

– Мики, хватит.

Ронит потянулась, чтобы угомонить брата: устроить истерику на ровном месте – это было совсем на него не похоже.

Брат исчез.

Исчезло вообще все: небо, земля, тюрьма.

Ронит поднесла руки к лицу. Она не видела рук. Ничего не видела.

В три годика она едва не умерла. В детали родители посвятили ее пару лет назад. У Ронит была опухоль мозга: гадость размером с персик врачи удалили через нос.

Она не помнила болезнь и операцию, но помнила тьму, обволакивающую, бархатистую и будто бы осязаемую, липкую на ощупь. Сейчас эта тьма коконом окутала Ронит.

– Ты чего? – испуганно спросил Мики.

Ронит захрипела и прижала ладони к вискам. Ее голова пульсировала. Размякшие костные пластины выдувались там и тут. Пальцы панически зашарили по скальпу, стараясь втиснуть обратно тошнотворные кочки, вздувающиеся под кожей.

От боли и ужаса Ронит не могла кричать. Она сипела, с отвисшей нижней губы лилась слюна. Череп стал подобием яйца с гуттаперчевой скорлупой; немыслимый птенец толкался изнутри, ища выход. Что-то, по ощущениям похожее на куриную лапу, высунулось из ноздри. Ронит попыталась ухватиться за холодную, скользкую и шершавую конечность, увенчанную когтями, но конечность вырвалась и втянулась обратно в носовую полость. Нос при этом увеличился втрое.

Все словно в кошмаре, приснившемся после того, как родители рассказали ей про хордому: опухоль почему-то рисовалась дохлой курицей в колыбели черепной коробки, общипанной, но кое-где покрытой тонкими и длинными волосами.

– Перестань! – взмолился Мики. – Мама, пусть она перестанет!

– Твоя сестра больна, – заметила мать, изучая Ронит остекленевшими глазами. – Это от жары. Ты должен отвести ее в тень.

– А ты? – Мики вцепился в мамины шорты. Из-под джинсовой ткани посыпались пыль и шелуха высохших насекомых.

– Я схожу за лекарствами, – сказала мама, не шевелясь. – Идите вон в тот домик. Сидите в камере. Ей станет легче.

Мики кивнул, всхлипывая. Взял Ронит за руку. Она закатила зрачки, вертела головой и глупо мычала. Иногда она изображала сумасшедшую, и это смешило Мики, но теперь Мики было не смешно. Папа их бросил. Ронит заболела. И с мамой явно что-то не то.

– Идем! – попросил Мики и повел Ронит к тюремному блоку.

Вместо асфальтного покрытия двор перед бараками был вымощен костями крупного рогатого скота или убиенных ангелов. Кости вбили в почву, как железнодорожные костыли; наружу торчала отполированная столетиями окаменевшая губка головок. Из бетона вырастали опутанные колючей проволокой мраморные колонны и барельефы, будто сквозь истершуюся реальность проглядывало место, некогда располагавшееся в пустыне, но стертое милосердным Богом с лица земли.

Сакральная архитектура иудейского ада. Декорации, которые люди покинули в ужасе, успев разве что слово «КРОАТОН» накарябать на стволе дерева.

Кейла вбежала в утробу барака.

«Стой!» – подумал Ишай и молча пошел за женой.

Единственным источником света были узкие зарешеченные бойницы под потолком в глубине отворенных камер, мертвых бетонных пеналов. Холодок остудил кожу. Ишая осенило, он подумал о насекомоядных растениях. Вот чем научился быть изолятор № 113 в ходе эволюции. Хищным цветком, приманивающим путников прохладой. Шкатулка с кошмарами захлопнется, стоит польститься на странную свежесть помещений. Начнется процесс переваривания.

– Послушай, – произнес Ишай.

– Они где-то тут! Ронит! Мики!

– Кейла…

– Слава богу!

Жена ворвалась в камеру. Дети были внутри: Ронит распласталась по стене, запрокинув голову, распахнув рот в немом вопле, вперив немигающие глаза в потолок. Мики держал ее за руку.

– Папа?.. – спросил он изумленно, и опухшее лицо просияло. – Ты вернулся!

Ишай обнял сына. Кейла прижалась к дочери, твердя, что все будет хорошо. Ронит моргнула, выходя из транса, посмотрела на родителей, а потом куда-то в сторону.

И дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Ронит содрогнулась всем телом, Ишай метнулся к решетке, впился пальцами в прутья, затряс их, и словно телеграфную ленту протянули через его мозг: «Перед смертью они ели подошвы кроссовок».

– Открой! – сказала Кейла срывающимся голосом. – Она не может быть заперта. Открой, пожалуйста.

Заплакал Мики.

Ишай вдавил лицо между прутьями.

«Нас найдут, – думал он. – Родители, друзья, коллеги, кое-кто знает, куда мы отправились, нас хватятся не сегодня, так завтра, рано или поздно».

Или поздно.

Пронзительно заскрипев, шурша колесиками по бетону, офисное кресло выкатилось из мрака и встало перед камерой. Ишай отлепился от решетки и попятился, глядя на невидимого зрителя, там, за стальными прутьями.

А затем другие кресла въехали в коридор, толкаясь; на некоторых из них восседали кустарные куклы и костистые творения безумных таксидермистов; в недрах изолятора № 113 заурчала тьма, а снаружи глянцевито-блестящие жуки пересекли покрывало для пикника, забрались в контейнеры и приступили к трапезе.

Бес № 3
Мара Гааг

Пробка

– Ножа не найдется?

Чернов вздрогнул и проснулся. В первые секунды не сообразил, где находится и почему уснул в такой позе: шея затекла, в глаза как песка насыпали, ноги онемели. Все еще в машине. А снилось почему-то море.

За лобовым стеклом открывался вид на вереницу автомобилей в четыре ряда. В заднем был точно такой же. Пробка не сдвинулась ни на метр.

– Нож, говорю, есть?

Женщина заглядывала в окно со стороны пассажирского сиденья. Точнее, заглядывал ее бюст, обтянутый не по размеру узкой и белой майкой-алкоголичкой, а следом – широкая улыбка. Губы обветренные, один зуб сколот. Это делало улыбку неприятной. Глаз женщины Чернов с водительского места не видел.

– Нет, – ответил он на автомате, даже не задумавшись.

– А ты в бардачке пошарь, – не отставала женщина и наклонилась ниже.

Лица целиком по-прежнему не было видно, зато вырез майки открылся с нового ракурса. Чернов с трудом отвел от него глаза и послушно открыл бардачок. На сиденье тут же вывалились мятые документы, открытая пачка крекеров и смотанные в морской узел наушники-ракушки.

– Ну! – Женщина просунула руку в окно, а потом запустила в бардачок. Чернов на всякий случай отстранился. На пол полетела обертка от шоколадки и какие-то желтые крошки. Кажется, от чипсов.

– Да нету, – окончательно проснувшись, сказал Чернов колыхающемуся в оконном проеме бюсту, но тут его обладательница, как заправский фокусник, извлекла из недр бардачка канцелярский ножик: маленький, в ярко-фиолетовой рамке, будто бы детский.

– Жалко тебе, что ли! – Ухватив добычу, рука скрылась. Грудь тоже. Зато показалось лицо: розоватое, тоже обветренное и в блеклых веснушках. Волосы у нее были светлые, очень коротко остриженные неаккуратным ежиком. – Мы там решили пикник устроить, парни костер развели. А ножей нету… Я возьму, короче? Есть хочется очень.

– Бери, – безропотно согласился Чернов и незаметно спрятал пачку крекеров. Есть действительно хотелось.

– Ты тоже приходи, если что. – Женщина одной рукой прижала к себе ножик, словно боялась потерять, а второй махнула, указывая направление. – Вон там, километра полтора, за грузовиком с капельками.

– С капельками?.. – не понял Чернов.

– Ну да, водовоз, на нем капельки нарисованы. Козырное место забили! – рассмеялась она. – Никого к себе не берем. Но ты приходи, ты ножик дал, мы тебя за это покормим. А может… – Она вперилась в него глазами и облизнулась. – Может, еще чего придумаем… Скучно тут одному, а? Ты симпатичный вроде.

– Ага, – согласился Чернов осторожно и сразу подумал, есть ли веснушки у нее на груди, такие же, как на щеках.

Когда женщина с ножом ушла, ему стало стыдно. Несколько часов в экстремальной ситуации, а уже думает о сексе с другой женщиной. А у него, между прочим, жена есть. Надо бы ей позвонить.

Чернов потянулся, разминая плечи. Нашел на приборной доске смартфон, вынул из замка зажигания ключи. Перед тем как вылезть из машины, сунул в рот один крекер, а остальную пачку спрятал между сиденьями. Потом запер двери и медленно пошел туда, где началась пробка, посмотреть, как там дела.

Автомобили тянулись унылой колонной до самого поворота и дальше. Стояли как попало: то поперек дороги, то почти уткнувшись друг в друга. В такой тесноте особо не разъедешься. Из глубокой канавы, отделяющей обочину от поля, торчал кверху багажник зеленого седана. «Будто не застрял, а вырос, как трава», – подумал Чернов и сам своей шутке хихикнул.

Людей было видно мало – кто-то ушел пешком, бросив машину, кто-то спал, запершись внутри. Метров через пятьсот Чернов наткнулся на бородатого мужичка в очках и спортивном костюме. Поздоровался. Но мужичок испуганно вжал голову в плечи и нырнул в свой автомобиль. Чернов хмыкнул и пошел дальше.

По обе стороны трассы раскинулось поле колосьев. Колыхалось, словно золотистое море. Чернов, впрочем, никогда не видел моря, но, глядя, как ветер гонит волну по плотным рядам овса, живо представлял. Он вообще часто мечтал о море.

За поворотом виднелся край пробки, отгороженный от остального мира двумя перевернутыми фурами и полицейским фургоном. Сюда стащили трупы, накрыли тем, что нашли, – чехлами для сидений, чужими куртками, полиэтиленовыми пакетами. Кровь впиталась в асфальт, и теперь ее подтеки казались не красными, а черно-бурыми. Над телами уже роились мухи.

Чернов скривился. Обошел распростертого на земле мужчину в форме парамедика – ветер сорвал угол пакета и плавно мотал из стороны в сторону, как будто пытался погладить его лицо. Половину лица, потому что верхнюю часть размозжило ударом. Пахло противно. Чернов где-то читал, что разбитые мозги пахнут ванилью. Ничего подобного.

Он взобрался на фургон. Мышцы радовались активности после сна на водительском сиденье. Достал телефон, проверил индикатор сети – две палки. На самой трассе, впрочем, совсем не ловилась. До ближайшего города явно далеко. Того, куда ехали все эти машины. Кажется, на какой-то летний фестиваль – угораздило же его оказаться в то же время на той же дороге и в той же пробке.

Жена значилась в списке контактов как Зайка. «Зайка», – повторил про себя Чернов ласково, готовясь к разговору. Нажал кнопку вызова.

Гудки пошли. В нетерпении Чернов хотел пройтись по фургону, но едва не поскользнулся, поэтому замер на месте. К тому же связь прерывалась, гудки звучали прерывисто и хрипло.

Наконец она взяла трубку.

– Зайка! – сказал Чернов радостно. В трубке молчали. – Ты там как? Ты уже слышала? На трассе авария и пробка. С двух сторон заблокировало. Ждем спасателей, а их все нет.

Жена молчала.

– Ну ты чего, дуешься, что ли? – Чернов старался, чтобы в голосе звучала неподдельная нежность. Но в голову то и дело лезла стриженая блондинка в майке-алкоголичке. Точнее, грудь с веснушками в этой майке. – Прости, что сразу не позвонил. Тут такое… Погибших много. Нам ни вперед, ни назад. Ну не бросать же машину. Хотя, знаешь, многие бросили. Я бы тоже бросил, но у нас же за нее кредит… Так ведь? А может, хрен с ним? Такие поля красивые, ты бы видела. Как море, только из колосьев. Я бы тебе показал. Я так соскучился, зайка.

Жена в трубке всхлипнула.

– Ну ты чего, ну… – Чернов привстал на цыпочки, чтобы увидеть трассу за перевернутой фурой. Там, поперек полосы, стоял больничный автозак с распахнутыми дверями. Вдоль кузова тянулась синяя надпись: «Спецзаключенные». Один полицейский сидел в кабине, тоже с разбитой головой. Из-за грязно-кровяной кляксы на треснувшем лобовом стекле лица было не разглядеть. Второй лежал на асфальте, проткнутый насквозь куском арматуры. Их тела никто не прикрыл. – Все хорошо будет, обещаю. Ну хочешь, пойду пешком к тебе. Хочешь?

Жена разрыдалась и дала отбой.

– Бабы! – обиженно сказал Чернов коротким гудкам. – Стараешься для вас, стараешься. А тут один раз вовремя не позвонил, не предупредил, и на тебе.

В животе заурчало. Может, стоит воспользоваться предложением блондинки? Для начала тем, что про еду. Остальное как пойдет. Он с сожалением глянул на экран мобильного. «Зайка» смотрела на него с фотографии контакта большими карими глазами.

– Сама виновата, – сказал ей Чернов, заблокировал экран и сунул в карман телефон.

Спуститься с фургона оказалось сложнее, чем взобраться. Чернов зацепился за что-то штаниной, съехал вниз и едва не ударился головой. Чертыхнулся. Отцепил штанину и неуклюже грохнулся на асфальт. Еще не хватало тоже оставить свои мозги здесь – он покосился на пялящийся в небо единственный глаз мертвого парамедика. Чтобы стряхнуть с себя неприятный адреналиновый жар после падения, посмотрел на гуляющие по полю золотые волны. Ветер был теплый, ласковый. Внезапно Чернова накрыло необъятным, сияющим чувством свободы. Пьянящим. Пробка, авария, даже Зайка с ее обидой – все показалось неважным в моменте, где по обе руки мерно колыхалось овсяное море, а впереди ждали обед и приятная компания. «Люди все-таки примитивные существа», – думал Чернов, шагая в обратную сторону. Еда, секс, хорошая погода. Свобода. Все, что нужно для счастья. Не за тем ли все они ехали на этот самый фестиваль? Только не доехали. А вот ему повезло.

До грузовика с нарисованными на борту каплями он неторопливо добрался минут за десять. За все это время видел несколько человек, которые, заметив его, сразу прятались в свои машины. Закрывали двери и окна, пригибали головы, вжимались в сиденья. «Идиоты!» – думал Чернов весело. Ну ничего, вылезут рано или поздно. Как будто выбор есть. Спасатели-то не торопятся. А жизнь на месте не стоит.

С обочины тянуло дымом и жареным мясом. Приглушенно играла музыка – кто-то включил на телефоне ритмичную попсу. «Прямо классический отдых на природе!» – обрадовался Чернов. Он обогнул водовоз и сразу увидел знакомую блондинку: она танцевала босиком на крыше темно-вишневого внедорожника, припаркованного на примятом овсе. В одной майке-алкоголичке и каких-то неуместных кружевных трусах. Рядом, вокруг костра с вертелом, сооруженным из автомобильных деталей и арматуры, сидели трое разновозрастных мужчин. Один совсем парнишка, лет двадцати, бритый налысо. Не отрывал от блондинки плотоядного взгляда, не двигался, даже не дышал как будто. Рот у него был приоткрыт, по подбородку тянулась слюна.

Двое других сосредоточенно следили за приготовлением еды: ворошили угли, вращали по очереди импровизированный вертел, тыкали в висящую на нем тушу, проверяя готовность. Корка у туши была сильно темная, пригорелая, но сукровица еще сочилась. Пахло, впрочем, бесподобно. Чернов втянул носом воздух и остановился.

– Ты еще кто? – недружелюбно поинтересовался старший.

– Я позвала. – Блондинка перестала танцевать, спрыгнула сначала на капот, потом на землю. Парнишка у костра разочарованно вздохнул и переключился на созерцание еды. Рот он так и не закрыл, слюна намочила футболку. – Это он ножик нам дал, понятно? Свой. С нами же ехал.

– Все мы тут вместе ехали, – хмыкнул второй и с силой воткнул металлический прут в тушу над углями. – Этот тоже ехал. Доехал вот…

Все разом засмеялись.

– Да нет же, – блондинка выключила музыку на телефоне, – прям с нами. Ну вы чего?

– Не помню его, – отозвался старший и махнул капающему слюной парнишке. – Чего завис, верти давай иди, а то бочина сырая. У меня руки устали.

Парнишка молча послушался.

– Люблю мясо, – сказала блондинка и прижалась к Чернову боком. – А ты?

– Угу, – согласился Чернов и запустил руку ей под майку.

– Слышь… – Второй угрожающе двинулся на Чернова. – У нас тут очередь. Ты после меня, усек?

– А я сейчас этого хочу! – Блондинка взяла Чернова за руку и капризно скривилась.

– Уговор! – Старший недвусмысленно махнул железным прутом. – Порядок должен быть, ясно?

– Ладно. – Женщина отпустила Чернова и протянула руку второму. – Пошли сейчас тогда. Пока настроение не пропало.

А вот у Чернова настроение пропало. И аппетит тоже куда-то делся. У туши от нагрева со свистом лопнул глаз и стек на угли. С очередным поворотом вертела показалась культя без пальцев и с закопченным циферблатом часов на запястье.

Запах жареного уже не казался таким приятным. Чернов с тоской подумал о спрятанных в машине крекерах и кареглазой Зайке. Надо ей еще раз позвонить, решил он. Помириться.

– Я вернусь, – сказал он старшему, хотя возвращаться не собирался.

Блондинка со вторым уже скрылись в высоких стеблях овса и, судя по хрусту стеблей и синхронному мычанию, обошлись без прелюдий.

Чернов вернулся на трассу. Потоптался вокруг водовоза – надо бы воды набрать, а не во что. Может, раз в бардачке нашелся нож, найдется и пустая бутылка? Или не пустая. Люди часто берут с собой в дорогу воду. Надо поискать. Он бодро зашагал в направлении своей машины, размахивая ключами. А если все-таки попробовать свалить отсюда? Тачка, конечно, не вездеход. Скорее всего, застрянет в канаве, как другие. Врастет, как тот зеленый седан. Или проскочит? Если разогнаться как следует? Или плюнуть и пойти пешком? Зайка-то хоть и обижается, но ждет.

Машину он нашел не сразу, пришлось определять с помощью брелока. Солнце уже нагрело салон, внутри плохо пахло. Чернов наскоро съел все крекеры. Потом полез на крышу, ловить связь – в прошлый раз сработало, вдруг и тут поймается. Индикатор показал аж три с половиной палки.

– Везучий я! – сказал себе довольно Чернов и набрал жену.

В этот раз она взяла трубку сразу.

– Зайка! Ждешь меня, знаю. Я скоро вернусь.

На том конце раздался всхлип.

– Ну, не плачь. Обещаю, теперь все будет по-другому. Все будет хорошо.

– Что ты с ним сделал, псих?! – Жена зарыдала. – Где он?!

– Кто, зайка? Это я, твой муж, Чернов Евгений Олегович.

– Что ты с ним сделал? – Голос в трубке перешел на визг. – Скажи, что он жив!

Чернов расстроился. Вроде же правильно запомнил имя, написанное на правах. На всякий случай с риском потерять сеть лег на крышу машины животом и заглянул в салон через стекло. Прикрытое серой больничной пижамой тело лежало на заднем сиденье. Неподвижно, как и раньше.

– Теперь он – это я, – мягко сказал в трубку Чернов. – Ты только не переживай. И не обижайся. Я скоро приеду, обещаю.

Отбой он дал сам. Зайка права, замена получилась неполная. Чтобы полностью стать Черновым, нужно того, другого, отнести в автозак. И все сразу окажется на своих местах. Буквально.

Он вытащил тело из салона. Сначала одел в больничные штаны с рубахой, радуясь, что размер совпал, – джинсы с футболкой мертвого и уже ненастоящего Чернова на нем тоже сидели как влитые. Потом поволок труп к началу пробки.

Есть пока не хотелось – хорошая штука крекеры. Про блондинку он и думать забыл. Идея растолкать чужие машины, разогнаться, перескочить канаву и поехать к Зайке прямо через поле, сминая колосья, нравилась все больше. Как ледокол через замерзшее море. Сравнение настроило на романтический лад, и Чернов даже замурлыкал под нос какую-то песню. Слов не помнил, только мелодию, и что песня про матроса, который долго плавал. Кажется, жена ему из-за этого изменила. Но Зайка же не такая. Она точно дождется. Теперь все будет хорошо. Чернов улыбнулся этой мысли.

Золотое море безмятежно колыхалось по обе стороны трассы.

Черт № 11
Герман Шендеров

ЖУРЩ

Посвящается Герману Петерсону, моему крестному, работавшему в СССР оператором на «Мосфильме». Мне жаль, что сам рассказ ты уже не прочтешь

– …приглушенные цвета кино застойного периода обусловлены использованием пленки «Свема», за счет чего…

Вовчик повел плечом: отстань, мол. Серов не сдавался: свернутый в трубочку тетрадный лист отправился на штурм Вовчикова уха.

– Миха, хорош!

Тот не послушался, и Вовчик уже обернулся было, чтобы прописать другу ответку, но дернул коленом, и парта загрохотала. Лекторша прищурилась:

– Серов!

Миха дурашливо отдал честь:

– Я!

– К пустой голове не прикладывают. Ну-ка, встань и расскажи, с чем связан контраст финальной сцены по отношению к остальному фильму.

Серов наморщил брови. Посмотреть «ЖУРЩ» было домашним заданием по истории и теории игрового кино, но, как и другие нудные задания, это было делегировано Вовчику. В далеком детстве Миша случайно застал «ЖУРЩ» по телевизору, но запомнил только напугавшее его чучело огромного сома, в чью пасть камера делала наезд перед сменой сцен.

– Ну… После нее фильм заканчивается?

– Садись, Серов. Я тебе это на семинаре припомню. Владимир, вам тоже весело? Может, вы ответите?

Раскрасневшийся после битвы за ухо Вовчик встал и монотонно зачитал из конспекта:

– Финал фильма контрастирует с основным содержанием потому, что его доснимал другой режиссер после смерти Олега Горбаша, чтобы «ЖУРЩ» не остался «полочным» из-за мрачного финала. Изначально фильм заканчивался долгим планом того, как Тишин спускается в подвал.

– Еще? – допытывалась лекторша.

Серов же свернул очередное орудие и направил его в самую уязвимую часть Вовчика – «копилку», торчавшую из сползших джинсов товарища.

– Ну-у-у… Цвета яркие, солнце. Съемки вне павильона. В кадре впервые появляются дети. И… Миха, заманал! А еще в сюжете не раскрыто, как арестовали Лефанова и почему у него фингал…

– Садитесь, Володя. И заодно отдавите руку Серову. Но вы упустили главное: роль Зориной исполняет уже не Надежда Горбаш, а дублерша. Дело в том, что Надя тяжело пережила смерть отца и в кино больше не снималась. – Решив, что достаточно накошмарила студентов, лекторша продолжила: – Также для кино эпохи застоя были характерны монотонность и замедленный ритм, а в основе сюжетов лежало в первую очередь именно социалистическое содержание. «ЖУРЩ» же выделялся тем, что тяготел к мотивам кино перестроечного с характерной для оного осторожной критикой советской власти и даже эротическими подтекстами, тем самым знаменуя смерть жанра.

Лекторша продолжала вещать про голландский угол, использование трансфокатора с наездом на лица героев в драматические моменты, а Серов наконец дождался, пока севший на морозе мобильник воскреснет, и, оставив в покое Вовчика, принялся метать виртуальных птиц в виртуальных же свиней. Сосредоточенный на игре, Серов пропускал мимо ушей то, что лекторша рассказывала будущим режиссерам:

– Хотя съемки и длились смешные шестьдесят три дня, скрупулезность подхода читается во многом. Например, Горбаш, последовав примеру Гайдая, наснимал почти полчаса «зайчиков», которые отвлекли бы цензоров Госкино от основного содержания. Опытный режиссер, ученик опального Льва Фадеева, он четко знал границы дозволенного, поэтому весьма легко подготовил эпизоды «на заклание» так, чтобы сюжет не пострадал. Кстати, обратите внимание, что в фильме нет ни одного известного вам актера. Это связано с тем, что Горбаша в богемной среде не любили, считали прихвостнем режима и работали с ним неохотно. Говорят, Таривердиев плюнул ему в лицо. Почти вся съемочная группа состояла из любителей и студентов…

– Анна Сергевна, – обратился к ней кто-то с задней парты, – вопрос: а вот это привидение в окне…

Лекторша усмехнулась:

– Это не привидение, Шевелева. Хотя в какой-то степени… С этой фигурой связана одна печальная история. Дело в том, что жена Горбаша, Галина, снялась всего в одном фильме – «Горнистке с веслом». Потом был перерыв на беременность, декрет… А через четыре года Галины не стало. И, полагаю, Горбаш «подарил» ей роль в своем последнем фильме, отдавая дань памяти, и вклеил ее фото на монтаже.

Серов тихо выматерился – мобильник снова сел.

1976

– Товарищ Зорина, цветы вам не в отчет, а от чистого сердца!

Горбаш болезненно поморщился – опять подступало. Выловил из склянки таблетку промедола, бросил на язык, попытался проглотить. Таблетка прилипла к нёбу и вызвала приступ кашля. Режиссера согнуло, склянка выпала и укатилась. Слезящимися глазами он обводил съемочную площадку – никто даже не дернулся, чтобы подать воды, похлопать по спине, поднять склянку. С брезгливым злорадством мосфильмовцы наблюдали, как Горбаш дохает в кулак. Не выдержала «Зорина» – вскочила из-за стола под разочарованное операторское «Ну куда-а-а?!», подала отцу стакан. Горбаш осушил его залпом, но кашель прекратился не сразу. Надя держала его за руку и по-собачьи заглядывала в глаза:

– Папуль, может, хватит на сегодня? Отдохни…

– Некогда отдыхать, Надюш. Иди в кадр. Давайте еще дубль.

Актер, игравший Тишина, раздраженно тряхнул усталым букетом и закатил глаза. Помреж громко цокнул языком и занес хлопушку:

– Сцена пятая, дубль двенадцатый, начали!

Фрагмент из видео «Гроб – гроб – камера – мотор!»

– …и на втором месте, конечно, «ЖУРЩ» Олега Горбаша. Вроде бы обычная советская комедия о бюрократических перипетиях и служебном романе. Кинцо, которое почему-то любят наши мамы и бабушки и которым забивают эфир на новогодних каникулах, да? Не все так просто. Как вам мысль, что «ЖУРЩ» на самом деле – фильм о загробной канцелярии? Не верите? Вот аргументы.

Для начала обратим внимание на растения в кадре – все они увядшие, даже цветы, которые Тишин дарит Зориной. В его руках они еще свежие и живые, а в следующем кадре на столе – жухлые и мертвые. Скажете, киноляп? О’кей, едем дальше.

Посмотрим на лестницы – сквозной образ фильма. Вы заметили, что персонажи всегда спускаются по лестницам, но никогда не поднимаются? А если попытаться просчитать их маршрут по зданию ЖУРЩа, то получится, что это учреждение архитектурно невозможно! Это допустимо списать на недоработку, если не задумываться о том, что загробная канцелярия способна уместиться только в пространстве неевклидовой геометрии.

Явную отсылку дает Тишин: во время ссоры он, угрожая Лефанову разоблачением, оговаривается и называет его Левиафановым, то есть ссылается на библейское чудовище, изгнанное в Чистилище!

Сюда же вписывается комический персонаж, указанный в титрах как Рыбак. Он все носится со своей банкой червей и мечтает после рабочего дня поехать на рыбалку. А вспомните еще одного Рыбака с большой буквы? Я о святом Петре, который, согласно Писанию, встречает усопших у врат рая. И так как за весь фильм персонаж на рыбалку не попал, становится ясно, что в рай дорога закрыта.

Еще деталь. «ЖУРЩ» снят в мосфильмовском павильоне, а события фильма происходят в помещении. Персонажи ни разу не выходят на улицу. Эту улицу даже не видно в окнах, там абсолютная темнота, как будто здание находится под водой. А что еще находится под водой? Правильно, Левиафан.

Более того – в самом названии зашифрован намек на преисподнюю. Что, по-вашему, означает «ЖУРЩ»? «Жилищное управление района Щелково?» Не только. Некий Даниил Андреев, сын писателя Андреева, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом написал эзотерическое произведение «Роза Мира», в котором описывал загробную жизнь. В том числе и нижний, восьмой слой ада, настолько кошмарный, что у него даже нет описания, а единственный его узник – Иуда Искариот. Угадаете, как назывался этот слой?

Не вижу смысла упоминать предфинальную сцену, где Тишин приходит в разрушенный интернат, берет метлу и сметает сломанные детские игрушки и порванные рисунки в подвал, а потом спускается туда сам. Камера смотрит на темный дверной проем целые двадцать секунд, показывая нам, куда отправляется главный герой. На самое дно ада, к Иуде, в Журщ.

И капелька реальной жути. Вы наверняка замечали, что в паре кадров за окном ЖУРЩа можно разглядеть бледный силуэт. Имеющие ум уже прочли на Вики, что таким образом Олег Горбаш почтил память своей усопшей жены, вклеив в кадр ее фото. Но давайте приблизим изображение. Видите закрытые глаза, припухлость, неестественно-белый цвет кожи? Да, дорогие мои, это – посмертная фотография Галины Горбаш, сделанная в день похорон. А где обитают мертвые? То-то же.

А сейчас вы узнаете, какие мрачные тайны скрывает в себе фильм Эльдара Рязанова «Гараж», – но после небольшой рекламной интеграции…

2019

Большой зал МИА «Россия сегодня» подавлял размерами; свет проектора бил в глаза, отчего зал казался колышущимся морем неодобрительно перешептывающейся плоти. Сощурившись, Серов нашел в первых рядах лицо Куньина. Тот благодушно кивнул своему протеже. Серов начал:

– Уважаемые коллеги и жюри! Позвольте представить наш проект – ремейк советской классики – «ЖУРЩ». Этот фильм наравне с фильмами Рязанова и Меньшова стал своего рода классикой советской драмы. Сюжет о любовном треугольнике между юной бухгалтершей, коррумпированным начальником и его помощником стал неотъемлемой частью нашего культурного кода. Фразы из фильма, такие как «Больше справок – крепче сон!» и «Бюрократия спешки не любит!», давно разошлись на цитаты. Тема противостояния скромного Тишина и нечистого на руку Лефанова, задумавшего нажиться на ремонте детского интерната, актуальна и сегодня. «ЖУРЩ» всегда был моим любимым фильмом, поэтому я и моя команда решили возродить советскую классику с прилежанием, достойным наследия Олега Горбаша. Чтобы воспроизвести дух оригинала, съемки было решено провести в том же павильоне «Мосфильма». Стремясь к аутентичности, мы даже раздобыли часть декораций из оригинала. В том числе – то самое легендарное чучело сома, ставшее негласным символом «ЖУРЩ». К кастингу мы подошли не менее ответственно. Хотя многих актеров уже нет в живых, мы сочли возможным дать им «вторую жизнь» с помощью современных технологий. Так, например, наши программисты смогли «оживить» в виде тридэ-модели незаменимого Лефанова.

На полотне за спиной Серова в этот момент грозно морщил кустистые брови пепельный блондин. Одна бровь съехала на глаз. По залу побежали неодобрительные шепотки.

– Модель будет доработана, это черновик для презентации. Куда интереснее, что нам удалось связаться с дочерью режиссера, Надеждой Горбаш, и впервые с тысяча девятьсот семьдесят шестого года она вернется на экраны, правда, уже в эпизодической роли. А на роль Зориной после долгого кастинга была утверждена известная модель и блогерша – Лена Мандрагора, что привлечет к фильму внимание юной аудитории.

В этот момент кто-то в зале, не скрываясь, изобразил хлюпающие слюнявые звуки, но Серов, не изменившись в лице, продолжил:

– Но и это не все! В архивах мы нашли описание вырезанных цензурой сцен, которые мы также постараемся включить в фильм. Это не просто пересъемка, а скрупулезное переосмысление, и ремейк станет достойным возрождением классики, привлекая к ней внимание новых поколений. Спасибо!

Послышались вялые хлопки. Серов по-шутовски поклонился и сошел со сцены.

А уже в фуршетном зале дал волю нервам и вовсю глушил коньяк, стуча по зубам краешком снифтера. Кто-то хлопнул его по плечу, да с такой силой, что Серов едва не откусил кусок коньячного бокала. На столик тяжело навалился Куньин. Вопреки фамилии, он больше походил не на куницу, а на бритого наголо бульдога.

– Не трясись ты так! Нормально защитился. А на этих… не обращай внимания. Они – перхоть. Где надо – все уже решили.

– Как «решили»?

– А ты думал, я тебя просто так краснеть отправил? Все схвачено, за все заплачено.

– Так зачем же…

– «Протокол превыше всего!» – процитировал Куньин «ЖУРЩ» и повернулся к официантке. – Девушка! Мне тоже… пятнадцатилетнего! И лимона! Вернее, два с половиной лимона зеленых на безвозвратной основе. – Это уже Серову.

– Боже, храни «Фонд кино»! – Серов отсалютовал снифтером. – Выходит, можно приступать?

– Хоть завтра. А лучше – вчера. Ну, за «ЖУРЩ»!

Выпили. Приблизившись к Серову так, что у того глаза заслезились от коньячного духа, Куньин интимно прошептал:

– Инвесторы рассчитывают на определенный процент от бюджета, сам понимаешь…

И хищно сжевал дольку лимона. Серов кивнул. Он понимал.

1976

Еда казалась безвкусной, как бутафорская. Горбаш разрезал котлету пополам и потыкал пальцем – фарш был настоящим. Непонятно – то ли дело в побочках от обезболивающих, то ли начала отказывать нервная система.

– Но так не бывает, – произнес он вслух и ужаснулся тому, как гулко звучит голос в пустой квартире. Неосознанно захотелось повторить эффект. – Или бывает?

«Так не бывает!» – громыхнул в голове голос Фадеева. Непрошеным воспоминанием он ворвался в сознание, вытеснив собой прочие мысли. Точно так же он сам врывался на съемочную площадку, раздвигая своей громоздкой аурой по углам и мелкую шушеру, помрежей да осветителей, и звезд первой величины. Грохотал во всю силу богатырских легких, накручивая пшеничные усы: «Так не бывает! Где это видано, чтоб фашист с партизаном миндальничал?! Ты ухо выкручиваешь? Ну и выкручивай как надо!» И показывал как – на переодетом в нацистскую форму статисте, едва не доводя того до слез. «Запомнил?» Актер кивал.

Льву Фадееву не возражал никто. В мире советского послевоенного кино он слыл фигурой легендарной. Дважды дошел до Берлина: первый раз в составе группы документалистов в 1945 году, а во второй – в 1956-м в качестве номинанта кинофестиваля Берлинале. И дважды вернулся с наградами – медалью «За взятие Берлина», и «Серебряным медведем» за душераздирающую картину «Быль о Мальчише-Кибальчише» про замученного насмерть пионера-героя.

Когда Олег Горбаш, лопоухий харьковский сирота, поступал в московский ВГИК, он и мечтать не смел, что тот самый Лев Фадеев заметит его дипломную короткометражку (автобиографический очерк о жизни в оккупации). А Фадеев не просто заметил, но и предложил талантливому выпускнику место помрежа подле себя. И, создавая очередной пронзительный шедевр по произведениям Смилянского или Аланова, откидывался в режиссерском кресле и делился откровениями, которые молодой Горбаш впитывал как губка:

– Ты, Олежа, пойми: у нас каждый октябренок знает про всех этих героических партизан, комсомольцев, Волошину-Космодемьянскую. А эти в сороковые у себя там сидели и жаловались, что колбаса недостаточно жирная. Их надо на крючок ловить, на солененькое… Вот покажем, как девочку-пионерку фашисты холодной водой на морозе поливают. Страшно? Тому же итальянцу – нет, не страшно. Они, небось, и не знают, какие тут морозы. А если ее раздеть – тут слюна и потекла, как у собаки Павлова. Ты сам погляди, что они там у себя творят: один только «Капо» Понтекорво чего стоит! А «Ночь» Микеланджело «Золотого медведя» взяла! Эх, если б не наши худсоветы, я бы такого наснимал… Но этим старым хрычам если голую бабу в соку показать – зарежут, как пить дать. А на детей нашим, неиспорченным, плевать – дети и дети, даром что голые. Но этим капиталистическим извращенцам того и подавай. Им, в их Италиях и Германиях, другое неинтересно. А нам, в СССР, – нельзя. Приходится, видишь, выкручиваться.

И действительно, мастерски лавируя между отечественной цензурой и западной, жадной до «мякотки», публикой, Фадеев давил на самые больные точки зрителя, ведь никого не оставит равнодушным сцена издевательств над обнаженным беззащитным ребенком, а «броня» морального превосходства победившей фашизм страны не позволяла упрекать в эксплуатации детской наготы. Так, фильмы Фадеева после Берлинале-1956 стали неотъемлемой частью программы фестиваля. Столь значимых наград он, правда, больше не получал – в 1957-м «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах забрал Калатозов, а «Золотого льва» в Венеции – Тарковский с тягомотным «Ивановым детством». Но Фадеев не приезжал с пустыми руками, наоборот, привозил полные чемоданы сувениров, чем неизменно привлекал к себе пристальное внимание советских спецслужб. Обильный багаж приезжал отдельно – спустя две недели в обязательном сопровождении накладной с перечнем содержимого. Фадеев хохмил:

– Спасибо нашему доблестному КГБ, а то не знал бы, что в каком чемодане искать!

Подарок на свадьбу Горбаша он привез из Италии, откуда вновь вернулся без наград. Отшутился: «Кабы мне „Золотого льва“ всучили, то твой сувенир не влез бы!» Невестой была актриса из очередного фильма Фадеева «Горнистка с веслом» – легконогая и гибкая, как веточка, Галина Котик. Она играла пионервожатую, организовавшую из отряда шестиклашек настоящую группу диверсантов, чтобы вместе дать отпор засевшим в селе нацистам. Разумеется, фильм заканчивался трагично: отряд был разбит, дети в одних трусиках лежали с простреленными головами вдоль берега Березинки, а раненая пионервожатая тонула, пытаясь добраться до ставки Красной армии с разведданными. Натурные съемки проходили в промозглом марте. Спортивная Котик переплывала Березинку дважды – первый дубль испортил рыбак, влезший в кадр. Галина, выйдя на берег, дрожала от холода, а белая блуза крепко обтянула стройную талию и остро торчащие рябиновые соски. Тогда Горбаш и понял, что пропал.

Замуж он Галину позвал уже через пару месяцев – когда ее стошнило на съемочной площадке от запаха разогретой пленки. А вот со свадьбой пришлось повременить до окончания съемок, так что платье невесте шили посвободнее, чтобы не сильно выделялся заметный животик, в котором начинала пинаться маленькая Надя. Фадеев явился на празднование с опозданием, поцеловал Галю – чуть более страстно, чем диктовали приличия, – потом отозвал Горбаша в сторону и торжественно открыл чемодан:

– Держи, молодожен! Пользуйся!

– Лева, ты что, это же очень…

Насколько это дорого, Горбаш и сам не знал. Новехонькая Bolex 16 приглашающе поблескивала линзами.

– Не примешь – обижусь! Да ты возьми, сам посмотри!

Горбаш взял камеру осторожно, как новорожденного.

– Швейцария! Ручная сборка!

– А какая легкая!

– Автоматическая зарядка, три сменных объектива… Лучше нее на рынке нет.

– Лева, я не знаю, как тебя…

– Иди сюда!

И Фадеев обнял Горбаша так, что у того едва ребра не треснули; прорычал смущенно:

– Ты ж мне как сын, Олежка…

Теперь эта камера, разбитая вдребезги, покоилась в обувной коробке на антресолях. Поверх лежала катушка с последними отснятыми на нее кадрами.

2019

Серов довольно откинулся на кресле, хватая ртом воздух.

– Блин, и где ты так научилась?!

Лена Мандрагора улыбнулась, демонстрируя украшенные жидким жемчугом виниры, сглотнула. Налила воды из кулера и прополоскала рот.

– Ты думал, в «этих наших тик-токах» только дебильные танцы для малолеток?

– Ну…

Дверь открылась. Девчонка-помреж – Серов не помнил ее имени – без стука заскочила в гримерку, ойкнула, вынырнула наружу и оттуда позвала:

– Михаил Дмитриевич, все в сборе…

Декорации уже были готовы: лестница главного холла, «щучьи хвосты» в кадках, темные окна, создающие ощущение позднего зимнего вечера, громоздкие столы с печатными машинками, желтый искусственный свет. Над головами участников съемочной группы грузно свисал закрепленный на тросах трехметровый сом с распахнутой пастью. Серов поднял голову, поморщился – оживший страх из детства пялился в ответ стеклянным глазом. Поймав декоратора, спросил:

– Не накернется?

Тот пожал плечами:

– Не должно.

Позвала помреж. Все скучковались вокруг основной камеры для фото. Из команды Серов почти никого не знал: их предоставил Куньин, отрекомендовав как «людей, которые умеют дешево и сердито». Немногими, с кем Серов договаривался лично, были Надежда Горбаш – экстравагантная дама с тонкими птичьими пальцами, отсутствующим взглядом и неизменной шляпой – и Лена Мандрагора – знакомая тик-ток модель («ссыль на мой онлифанс в описании, кликаем, зайчики!») с нереализованными актерскими амбициями, чем Серов и воспользовался, заманив ее в «ЖУРЩ». Домосед Вовчик, занявший место сценариста, предпочел работать на удаленке, присылая на почту переработанный сценарий по кускам с обязательными вставками продакт-плейсмента из присланного Куньиным списка.

Помреж бегала с маркером и тарелкой, чтобы все расписались. Написал свое имя Рыбак, выбранный из массовки за схожесть с Никулиным. Скрипел маркером по керамике «манекен» – статист из студии 3D-моделирования, на которого потом будут «надевать» цифрового Лефанова. Наконец, помреж вручила исписанную тарелку Серову. Достала смартфон, присела, чтобы все поместились в кадр, и скомандовала:

– Мотор!

Серов прокашлялся и принялся бравурно излагать, пародируя партийного функционера:

– Что ж, товарищи, дело нам предстоит важное, нужное и непростое. Воскрешать советскую классику – это не пятки чесать! Надеюсь, каждый отдаст всего себя этому делу и отдастся…

На этом слове Лена прыснула, и он сбился. Не глядя, махнул тарелкой в сторону камеры. Зашипел, тряся рукой, – ему как-то удалось удариться самому, не повредив тарелку. Та звякнула об пол, но не разбилась.

– Плохая примета, – осторожно заметил Леша, актеришка с вялым портфолио, взятый на роль Тишина за хрестоматийный вид «юноши бледного со взглядом горящим».

Серов пожал плечами и наступил на тарелку. Та треснула по центру надвое. Пришлось бить на более мелкие осколки, чтобы хватило всем.

Он отошел к столу с «кинокормом», вгрызся в ядовито-зеленое яблоко, но вкуса не почувствовал. Поняв, что набрал полный рот воска, выплюнул. Принялся проверять остальную еду и застонал от досады: все, от зефира до маленьких бутылочек шампанского, оказалось поддельным.

– Помреж, твою мать! Кто вместо еды притащил бутафорию?!

Помреж неслась к нему, зажимая ухом трубку. Серов вздохнул: намечались непростые съемки.

1976

Горбаш грыз очередную таблетку промедола – насухую, не было сил дойти за графином. Когда боль становилась невыносимой, изолированная кабинка звукорежиссера позволяла проораться. Согнувшись в три погибели, Горбаш скулил и баюкал страшную резь, угнездившуюся в промежности. Когда врачи сообщили, что рак простаты достиг терминальной стадии и пустил метастазы в позвоночник, он в глубине души вздохнул с облегчением. Не нужно больше корчиться, когда в уретру вставляют катетер; не нужно унижаться, добывая постыдный «секрет»; не нужно бегать по клиникам, умоляя совершить чудо. Оставалось единственное важное дело. С каждой сценой дублей становилось все меньше, а требования к актерам – все ниже. Горбаш махал рукой на мелкие недочеты; даже не стал заменять растения на площадке, когда те увяли из-за нерадивого помрежа. Декорации больше не перестраивали, а переставляли местами, наплевав на архитектурную достоверность.

В динамике раздалось шуршание – кто-то не выключил микрофон на площадке. Горбаш узнал голос оператора:

– Где Иудушка?

– Бес его знает. Может, в столовой. Хотя он и не жрет почти…

Второй голос принадлежал осветителю:

– Видал, как его высушило?

– Есть в мире справедливость. Хотя, по мне, за Льва Егорыча ему еще мало досталось.

– Кровожаден ты, Сева…

– Не кровожаден. Я с Фадеевым семь лет оттрубил. И никогда за ним ничего такого не водилось. А тут раз – прямо с площадки под арест, два – шпион, враг народа! И этому шпендрику кресло режиссера сразу под жопу – три. Случайность? Сомневаюсь. Да и кто валюту на видном месте…

Горбаш заскрежетал зубами – то ли от боли, пронзившей позвоночник, то ли от несправедливости, что выворачивала все его существо. Он надеялся не дожить до премьеры – никто не хочет смотреть на свои испражнения, а «ЖУРЩ» был именно этим: нечистотами души, высранной, выстраданной исповедью, после которой если его и не простят, то хотя бы узнают правду. Узнают, почему он не мог поступить иначе.

2019

– Тишин, ты зачем подал на формирование комиссии по ревизии?

– Вы, Борис Дмитриевич, меня не путайте! Все протоколы согласно Главку. Вы лучше за координацией методического совета следите.

– Забываешься, Тишин. У меня по существу дня пленарная пятилетка на кворуме…

Серов заорал в мегафон:

– Стоп! Фоны! Помреж! Кто опять шатается по площадке?!

Робкий актер, играющий Тишина, и его партнер по сцене – безымянный статист, с ног до головы затянутый в «зеленку», – застыли, обернулись к темному окну. Действительно, за декорациями снова кто-то бродил. Сцену с комическим диалогом, состоящим из бюрократической белиберды, где Лефанов и Ковалев петушились перед Зориной, снимали битые три часа, и каждый раз что-то срывалось. Сперва оператор не заметил, что кадр пересвечен, потом кто-то разбил банку с червями на столе Рыбака, а теперь в окнах, по сценарию непроницаемо-черных, мелькал чей-то силуэт. Девчонка-помреж уже бежала за декорации, Серов утирал пот со лба. Покосился на висящего над площадкой сома. Казалось, тот слегка изменил положение.

– А он всегда так висел?

– Так света много. Греется – усыхает, – пожал плечами оператор.

Пришла Лена, протянула стакан:

– Я тебе водички из кулера принесла.

– Спасибо. Готовься, скоро твоя сцена.

Вода отдавала на вкус то ли лягушками, то ли болотной тиной.

Вернулась помреж. Под руку она вела Надежду Горбаш. Та упиралась, оглядывалась и жалобно, как ребенок, лепетала:

– Я маму там видела! Честно!

Серов прошипел:

– Уведи ее с глаз долой. Если я сегодня эту сцену не досниму…

Помреж кивнула и потащила дочь великого советского режиссера вниз по лестнице. В отсутствие помощницы Серов взял хлопушку, объявил:

– Сцена двенадцатая, дубль… – Вместо номера дубля на хлопушке было размазанное белое пятно. – Хер знает какой. Мотор!

Тишин и «зеленый человечек» вновь затеяли бессмысленный диалог. Серов прикрыл уставшие от яркого освещения глаза. Однако стоило поднять взгляд, как…

– Стоп! Мать вашу! Вконец охерели?! Вам там что, медом намазано?

Серов вскочил с режиссерского кресла и, сжав кулаки, принялся по кругу обходить декорации, намереваясь вытрясти душу из того, кто сорвал ему очередной дубль. Но вытрясать душу было не из кого.

1976

Тишину квартиры одинокого вдовца нарушал лишь уютный стрекот проектора. «Летний вечер» превращал желтые обои в подвижное изображение, но Горбаш не смел смотреть. Он и так знал, что за картины разворачиваются на куске стены между сервантом и радиолой. Знал, ведь в тот день именно он крутил ручку злосчастного Bolex.

Это было начало шестидесятых. После свадьбы дела у Горбаша пошли в гору. Фадеев доверял ученику снимать самостоятельно все более значимые сцены, а вскоре после рождения Нади назначил его сорежиссером, и в титрах фильмов красовалась подпись «Фадеев – Горбаш». Последний, сидя на премьере, горделиво заглядывал в лица коллегам: «сорежиссер», каково, а?

Как известно, после белой полосы неизменно следует черная. Все началось с боли при мочеиспускании. Горбаш поначалу не обращал внимания на досадную неприятность – грешил на железную скамейку, куда имел привычку садиться, гуляя с коляской. К врачу обратился не сразу и лишь по настоянию Гали – когда при эякуляции вместо приятной истомы испытал такую муку, что казалось, будто в промежность вкручивают длинный шуруп. Анализы подтвердили опасения: гиперплазия предстательной железы, или, проще, – аденома простаты. Проще, впрочем, не стало. Несмотря на лечение, болезнь прогрессировала, и скоро дошло до того, что по ночам он будил криками своих девочек, пытаясь опорожнить мочевой пузырь. О половой жизни пришлось забыть – даже когда ему удавалось привести себя в боевую готовность, от одной мысли о том, какой адской болью для него кончится процесс, все опадало и съеживалось.

Подавленное настроение Горбаша не укрылось от наставника. Фадеев как мог подбадривал ученика, устраивал ему приемы у лучших врачей, привозил из-за границы таблетки, не обращая внимания на косые взгляды гэбистов. Но усилия были тщетны. Сорежиссер угасал на глазах, страдал и его брак. В гостиной появилось раскладное кресло, на которое Горбаш уходил ночевать, а вернее, пьяно ворочаться под душным одеялом от ненависти и жалости к себе. Он пристрастился к выпивке – исключительно высокоградусной, чтобы не нагружать лишний раз мочевой пузырь. Напившись, придушенно рассказывал Фадееву:

– Уже год как вразжопицу спим. Мне на нее даже смотреть неловко. Она вроде и говорит, что я ни в чем не виноват, а все равно…

Новым витком этой спирали стал пятидесятилетний юбилей Фадеева. Тот отмечал у себя на даче – с размахом, импортной выпивкой и салютом. «Как у генсека», – опасливо шутили гости. После салюта разъехались все, кроме четы Горбашей. Гале, утомленной заботой о Наде, давно хотелось куда-то выбраться. Олег тоже не спешил домой, зная, что его ждет очередная попытка исполнить супружеский долг, а после – позорное самоизгнание на раскладное кресло. В общем, обоим не хотелось, чтобы вечер заканчивался. Надя осталась у бабушки – Галиной мамы, пластинка уютно шуршала, коньяк мягко прокатывался по горлу, да и Фадеев настоял, чтобы Горбаши заночевали у него. Захмелевший хозяин благодушно поглядывал на супружескую пару, не забывая наполнять бокалы. Спросил:

– Олежа, ты чего такой отмороженный?

– В смысле? – Импортный коньяк, хоть и шел мягко, крепко заседал в голове.

– Чего нахохлился как сыч? Погляди, какая у тебя жена-красавица сидит-скучает, а ты ноль внимания.

Горбаш повернулся к жене. Та и правда была красавица. После родов она даже стала стройнее, только увеличилась грудь, выглядывавшая из фривольного платья, пошитого по выкройкам из привезенных Фадеевым Burda Moden. Галя вздохнула.

– Ну… Руку ей на коленку положи, я не знаю.

И Фадеев грубо взял руку Горбаша и стиснул на голой Галиной коленке; по ее телу пробежала едва заметная дрожь.

– Поцелуй ее, что ли. Ты не умеешь? Тебе показать?

И отороченные хемингуэевской щетиной губы впились в Галино лицо. Горбаш возмущенно всхрапнул, но не двинулся с места. Галя замерла, как статуя горнистки, но вот ее грудь, напротив, часто вздымалась.

– Теперь ты…

И раскрасневшаяся Галя сама потянулась к Олегу за поцелуем.

«Что мы вытворяем? Что происходит?» – гудело в голове от риторических вопросов.

Потом все трое поднялись на второй этаж, а то, что случилось дальше, до сих пор казалось Горбашу похмельным сном. Он помнил переплетенные тела: возможно, одно из них принадлежало ему. Помнил влажные шлепки, чужие ладони на Галиных ягодицах и еще помнил, что стоны, которые Фадеев извлекал из его жены, были ничуть не похожи на те, которые она издавала в постели с ним самим, – точно опытный скрипач отобрал инструмент у своего ученика и теперь виртуозно исполнял недоступные протеже композиции.

Это повторялось не раз и не два – сначала на даче у Фадеева, потом они осмелели и принялись «музицировать» у Горбашей дома. Сам Горбаш хоть и чувствовал себя сбоку припека – обугленной коркой на румяном, раскрасневшемся каравае, но не роптал: понимал, что Фадеев дает Гале то, чего он сам дать неспособен. Поначалу пытался участвовать – гладил любимую, шептал на ухо ласковые непристойности, обцеловывал шею, но вскоре занял позицию наблюдателя в кресле напротив. Фадеев не одобрил:

– Нет уж, без дела ты сидеть не будешь. Мы же все-таки режиссеры. Давай снимать кино! Неси сюда свой «Болекс».

Так сорежиссер Горбаш на выходных превращался в оператора. Bolex стрекотал, как швейная машинка, пока Фадеев раз за разом «прошивал» Галю, будто пришивая ее к себе. От Горбаша не укрылось, что та начала принаряжаться к приходу Фадеева, побрила между ног, а в глазах вновь появилась пропавшая было искорка. Трудно было не замечать ее сочувственного взгляда, в котором читалось: «Когда же ты поймешь?»

Понял Горбаш слишком поздно. После очередной «сцены», когда супруга блаженно откинулась на кровати, демонстрируя мужу измочаленные свои «струны», а Фадеев жадно пил прямо из чайника, дверь спальни отворилась, и на пороге появилась заспанная двухлетняя Надя в ползунках. Позвала плаксиво:

– Мама!

Горбаш едва успел прикрыть промежность и вскочил, растерянный. Галя неловко укрылась простыней. Кто не растерялся – так это Фадеев. Громыхнул шутливо:

– Что за дела? Посторонний на площадке!

Сюсюкая, подхватил хнычущую Надюшу, прижал к груди.

– Кто это тут у нас не спит? Кто у нас такая красавица? Вся в маму…

Фадеев всегда ладил с детьми – сказывался опыт работы с актерами, многие из которых были еще дошколятами. Надюша быстро успокоилась. Бархатным баритоном он запел, укачивая:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок…

Что сделает серенький волчок, Горбаш дослушивать не стал – вырвал дочь из рук Фадеева, и та тут же разревелась. По-новому он взглянул на своего наставника, лучшего друга, человека, заменившего ему погибшего во время оккупации отца: перед ним стояло чудовище. Чудовище с сальными глазами и еще влажным после Галиного лона отростком, который вновь налился кровью, стал болезненно-малиновым и вздымал свою слепую голову к новой «жертве». Совсем иначе теперь виделись сцены с пытками и убийствами пионеров-героев, когда Фадеев с режиссерского кресла покрикивал: «Не жалей его! Ты пороть его должен, а не гладить!» Пронеслись перед глазами кадры с обнаженными, расстрелянными, забитыми прикладами, сожженными и задушенными детьми, те самые, что не раз вызывали овации фестивальных снобов, коих сам Фадеев клеймил «извращенцами». А Горбаш стоял с орущей дочерью на руках и осознавал, что самого страшного из них он сам пустил в семью.

«Летний вечер» продолжал стрекотать, хотя пленка давно закончилась, но Горбаш сидел, уткнувшись лицом в ладони, не смея поднять головы, точно гадкие воспоминания отпечатались на желтых обоях.

Из интервью с Романом Волошиным, блогером и кинокритиком

– Как вы относитесь к тому, что «Фонд кино» анонсировал съемки ремейка «ЖУРЩ»?

– Плохо. А как еще к этому относиться? Переснимать культовую классику – это как пытаться воскресить любимого, но давно погребенного родственника. От самой идеи воротит на стадии питчинга. Вы же слышали, что Лефанова отрисуют в цифре? И уж я молчу про актерские таланты этой Манд… рагоры. Извините. Суть в том, что воскрешение мертвецов – процесс противоестественный и всегда заканчивается трагично. Да, результат может быть похож на усопшего, но он смердит, разлагается, он мертвый, бездушный наконец! Вспомните раскрашивание «Семнадцати мгновений весны» – это же чистая танатокосметология. То же самое здесь – я уверен, что новый «ЖУРЩ» не принесет никому радости, он будет разлагаться на искаженные смыслы и поруганные воспоминания. К тому же, простите, учитывая, что в режиссерском кресле сидит Серов… Скажем так, нужные руки он пожимает гораздо лучше, чем снимает кино. В общем, я считаю это самой настоящей кинонекрофилией.

2019

Серов курил четвертую сигарету подряд. Сцены с Надеждой Олеговной давались тяжко: дочка великого режиссера то и дело устраивала истерики, настаивала, что «должна стоять здесь, а не там», терялась на площадке и переиначивала присланный сценаристом текст на свой лад, из-за чего съемка пары коротких эпизодов растянулась на часы и вся команда была уже на пределе. Велико было желание позвонить Вовчику, чтобы тот вычеркнул старую дуру из сценария, но всяческие критики и блогеры и так уже обвиняли Серова в изнасиловании классики, так что присутствие дочери Горбаша служило хоть какой-то индульгенцией за вставки упоминаний Сбербанка и крупного плана коробки конфет «Коркунов» на столе. И плевать, что никакого «Коркунова» на момент событий фильма и в помине не было. Из-за тягомотных дублей с Надей Горбаш на прочие сцены оставалось меньше времени, приходилось торопиться. Инвесторы Куньина откусили куда более щедрый процент от бюджета, чем рассчитывал Серов, а каждый съемочный день влетал в копеечку. Вдобавок над квартирой Вовчика прорвало трубы и пожгло всю проводку, залило ноутбук. Пришлось выуживать из бюджета деньги на отель. На замену испорченной технике Серов одолжил Вовчику свой старый планшет. Вовчик ругался на непривычный тачскрин, требовал купить ему нормальный компьютер, но каждый рубль был на счету. Матерясь, Вовчик, будто назло, присылал сцены с опозданием и с тонной опечаток. Статистов, носивших «зеленку», дизайнерская студия зачем-то тасовала, присылая каждый раз новых, так что первые полчаса уходили на вводный брифинг. Вишенкой на торте стало очередное опоздание актера, игравшего Тишина. Помреж напряженно слушала гудки в трубке, пытаясь дозвониться.

– Водички принести?

Лена потрепала Серова за плечо.

– Лучше коньяку.

– Зря ты. Пить надо не меньше двух литров воды в день, – поделилась она мудростью, почерпнутой из бездны тик-токов, и зашагала за очередным стаканом к кулеру. От его постоянного журчания у Серова уже глаз дергался.

– Ответил! – воскликнула помреж.

– Ну что?

– Не приедет…

– В смысле?

– Отказывается сниматься.

– Дай-ка трубку!

Серов выхватил смартфон и приготовился умасливать, а если не поможет – угрожать, но осекся, услышав жалобный лепет, – пожалуй, актер и правда идеально подошел на роль Тишина.

– Извините, Михаил Дмитриевич, не хочу подводить…

– Что такое, э-э-э… – Серов взглянул на помрежа, ожидая подсказки. Та произнесла одними губами. – Леша? Нарисовалось предложение пожирнее?

– Нет, дело не в этом…

– А в чем? Тебя гонорар не устраивает?

– Нет же, Михаил Дмитриевич, вы не смейтесь… Кажется, с фильмом что-то не то.

– Конечно, не то, Алексей! Исполнитель главной роли сниматься, видите ли, не желает!

– Да я серьезно, Михаил Дмитриевич. Понимаете, он как будто сопротивляется…

– Кто?

– «ЖУРЩ»! На площадке атмосфера… тяжелая, понимаете? Как под водой, и вот-вот давлением расплющит. Еще сом этот проклятый…

Серов поднял взгляд на сома. Тот бесил и его самого, вдобавок, кажется, с каждым днем провисал все ниже.

– Алексей, что за капризы? Я в детстве, кстати, этого сома тоже боялся, и ничего…

– Еще мне после той сцены сны снятся.

– Какой сцены?

– Ну вот когда я кричал на Лефанова, ну, на статиста, что если он ремонт приюта под себя подожмет, то я его грязные делишки раскрою. А тот на меня орет, что я дворником работать буду.

Серов и сам в последнее время спал плохо: постоянно казалось, что кто-то робко стучит в окно – и это на восьмом этаже.

– Ну? И что? Снится, как дворником работаешь?

– Да нет же. Мне Горбаш приснился. Сам Олег Горбаш, режиссер. Будто мы сидим на «шапке», а вместо фуршета на столе – он, мертвый. И вот вы встаете и начинаете его на куски нарезать. Живот вскрываете, а там – не кишки, а пленка. А еще эта ваша Лена на него сверху…

Серов поморщился – ох уж эти творческие натуры! Перебил:

– Леша, а Куньин тебе не снился?

– Какой Куньин?

– С которым у тебя контракт. Не забыл? Он мужик неплохой, но злопамятный. Ты отдохни сегодня, подумай хорошенько, а завтра с утра жду на площадке. А то ведь дворники всегда нужны!

И положил трубку, не дав ответить. Выматерился. Объявил:

– Планы меняются. Сегодня снимаем сцену, как Зорина собирает компромат на Лефанова. Лена, готовься!

– Как, без Леши?

– Да, без Леши. Как-нибудь. Помреж, напиши Владимиру, пусть внесет правки.

Серов вознес очи горе и поймал насмешливый взгляд сома. Казалось, тот улыбался.

Рапорт председателя цензурной комиссии Министерства культуры СССР

Фильм: «ЖУРЩ»

Постановлено вырезать следующие сцены.

1) Лефанов и Зорина сидят напротив друг друга, рука Лефанова под столом. Лефанов предлагает продвижение по карьерной лестнице в обмен на половые отношения.

Причина: домогательство, неприемлемое для советского экрана.

2) Лефанов крестится на коленях на чучело сома.

Причина: сцена религиозного суеверия.

3) Тишин инспектирует приют для детей-инвалидов, морщится от запахов и ужасается увиденному. Здание в аварийном состоянии, за детьми плохой уход, персонал груб и безразличен.

Причина: подрыв доверия к системе соцзащиты.

4) В здании ЖУРЩ лопаются окна, вода затапливает помещения, гибнут сотрудники.

Причина: изображение разрушения советского учреждения как антисоветская пропаганда.

Общие замечания: заменить интернат для детей-инвалидов на обычный детский дом.

1976

Пожилой монтажер крякнул, разглядывая фотографию:

– Нас за это комиссия по цензуре вые…

– Под мою ответственность! – рявкнул Горбаш, стараясь не смотреть на само фото. Впрочем, изображение и так отпечаталось у него на сетчатке, как на кинопленке.

Это был промозглый апрель 1963-го. После ареста Фадеева Галя отстранилась от мужа, да и сам Горбаш не знал, как себя вести. На «Мосфильме» он тоже ощущал себя неуютно: с ним перестали здороваться, руки не подавали, за спиной шептались.

Подвернулись долгие натурные съемки, и он на несколько недель уехал в глухие брянские леса – доснимать очередной партизанский эпос снятого с должности наставника. Съемочная группа едва ли не плевала в спину «карьеристу», но в лицо не смели сказать и слова – ходили слухи, что стоит встать на пути у Горбаша, как и за тобой приедет «черный воронок». Однако атмосфера всеобщего презрения была почти физически ощутима. Хотелось покаяться, объясниться, но… Стыд и страх опозориться на весь Союз – за себя и за Галю – запечатывали тайну не хуже грифа «совершенно секретно». Срочная телеграмма от тещи застала врасплох. Две скупые строчки:

«Галя покончила собой. Приезжай».

Тело Горбаш увидел уже в морге. Милиционеры сказали, что Галя выпила упаковку снотворного и легла в ванну. Записки не обнаружили, зато на раковине, намокшая, лежала газета «Правда» за понедельник. Милиция не придала этому значения и не нашла связи между самоубийством Галины и материалами, опубликованными в номере. А вот Горбаш быстро обо всем догадался.

Галя пролежала двое суток, прежде чем соседи по лестничной клетке отреагировали на крики напуганной и голодной Надюши. То, что Горбаш увидел на прозекторском столе, было полной противоположностью той Гале, которую он любил: стройность манекенщицы сменилась одутловатостью утопленника; бархатная кожа сморщилась и стала бледно-зеленой, под цвет плитки в морге. Непокорная раньше шевелюра поредела в результате мацерации.

На похороны помимо родственников явились мосфильмовцы – те, кто успел поработать с Галей над «Горнисткой с веслом». Когда закрытый, несмотря на старания бальзамировщиков, гроб с утонувшей «горнисткой» опускали в землю, Горбаш почти кожей ощущал густое презрение скорбящих. Наверное, он бы мог услышать шкворчащие на губах слова, вроде «шнырь», «чекистская шестерка», «Иуда», но их заглушал плач Нади, звавшей маму.

На поминки Горбаш не остался – не хотел ловить на себе ненавидящие взгляды. А еще не готов был прощаться и признавать, что Галя мертва. Он откладывал этот момент до последнего. Как выяснилось сейчас – до своего последнего фильма. Зато теперь он наконец узнал, зачем всеми правдами и неправдами вымаливал у милиции это фото.

От размышлений отвлек выматерившийся монтажер. Он топнул ногой, и из-под ботинка брызнуло склизкое.

– Сраные реквизиторы со своими червями. По всему павильону расползлись…

Новость в телеграм-канале

На съемочной площадке ремейка фильма «ЖУРЩ» в кулере для воды были обнаружены яйца аскарид. Часть съемочной группы отправилась на медосмотр, у некоторых выявлен острый гельминтоз. Анонимный источник утверждает, что это не первое происшествие и техника безопасности на съемках, мягко говоря, хромает.

2019

На площадке стало заметно меньше людей. Часть команды глистогонилась в клинике, а массовка просто плюнула на свои гроши и не явилась на съемки. Благо большинство массовых сцен уже было готово. Сцены, вырезанные цензурной комиссией из оригинала, было решено не включать в сценарий вовсе, и Серов слал умаявшемуся Вовчику голосовые со все новыми правками. Вовчика тоже пропоносило – видимо, в знак солидарности с командой. Рыбаку заменили червей на резиновых – во избежание. Статиста, изображавшего Лефанова, тоже пришлось в очередной раз заменить.

Лена демонстративно обходила новый, привезенный на замену кулер по кривой дуге и одну за другой сворачивала крышки бутылочкам «Эвиан», точно лисица – куриные шеи.

На очереди была сцена ареста Зориной: Тишин вызывает милицию, указывает на Лефанова, а тот предоставляет органам целую стопку «грязных» бумаг, на каждой из которых стоит подпись новенькой бухгалтерши. Лефанов – безликий статист в «зеленке» – смотрит с лестницы холла, как доблестные советские милиционеры уводят его любовницу.

Проблему недостатка массовки оператор решил, приблизив камеру. Даже уверил Серова, что так сцена приобретет «больший эмоциональный накал». Серов махнул рукой – уже лишь бы сняли. Пришлось переставлять освещение. Прячась от Горбаш, которая повадилась липнуть к нему, почему-то называя «папой», Серов уселся подальше от режиссерского кресла – на лестницу, прямо под сома, где должен был стоять Лефанов и наблюдать, как милиционеры уводят его любовницу. Закурил. От скуки вслушался в разговор осветителей, возившихся у него над головой.

– Гамму с синусоидой перепрел?

– Погоди, зигзагать надо, а то волны в рефракцию уйдут.

– Не уйдут. Если френелька в расфокус не свалится.

Ничего из сказанного Серов не понял, диалог был похож на поток бреда, которым перекидывались Тишин и Лефанов, чтобы впечатлить Зорину.

«Видать, Лефанов был убедительнее, раз она таки закрутила шашни с ним», – невпопад подумал Серов. А еще подумал, что сцена в оригинальном фильме гораздо убедительнее позорища, снятого им самим.

Сверху послышался хлопок, осветители помянули кого-то по матери.

Вдруг к Серову наклонился сом. Открытая пасть зияла чернотой невысказанного, точно сом собирался сообщить Серову нечто важное, но оно застряло в глотке. У Серова было меньше секунды на то, чтобы испугаться, а потом сработали рефлексы. Кто-то запоздало крикнул:

– Ложись!

Серов едва успел уйти с траектории падающей страхолюдины, и сом, как шар-баба на единственном уцелевшем тросе, с грохотом врезался в декорации, снеся начисто и лестницу, и стенку за ней. Если бы Серов промедлил…

Через двадцать с небольшим минут, запив коньяком запоздало нахлынувший адреналин, Серов скомандовал приостановку съемок. Никто не возражал. Кажется, наоборот, все вздохнули с облегчением. Только Надежда Горбаш убивалась, что «тарелочка теперь не склеится». На тарелочку Серову было плевать, как было плевать и на «ЖУРЩ», и на Лену, и на всю команду с высокой колокольни. Не на это он рассчитывал, когда они совместно с недоучившимся во ВГИКе Вовчиком пришли к гениальной в своей простоте идее: получить от «Фонда кино» грант на ремейк классики советского кино, который даже не нужно рекламировать. Заработать репутацию, обзавестись знакомствами, собрать кассу, и уже тогда наконец снимать настоящее кино. Но вот на про`клятый фильм Серов точно не подписывался.

– На хер! На хер все!

Добравшись до дома, он рухнул на диван и отключился. Однако кто-то настойчиво и ритмично принялся барабанить по оконному стеклу:

– И ты иди на хер, восьмой этаж же!.. – сонно протянул Серов, но открыл глаза.

За окном никого не было, но звук продолжился. Вибрировал мобильник на стеклянном столике. Звонил Куньин. Сглотнув, Серов взял трубку.

Газета «Правда». 19 апреля 1963 г.

Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла приговор предателю Родины и врагу народа Льву Фадееву. Суд признал его виновным в антисоветской деятельности и шпионаже. Лев Фадеев был арестован после обыска, в ходе которого были обнаружены изготовленные им запрещенные материалы и валюта.

На закрытом заседании суд справедливо определил степень вины обвиняемого. Лев Фадеев приговорен к расстрелу, а все его фильмы будут изъяты из проката и уничтожены.

2019

Серов въехал на территорию мосфильмовского концерна с тяжелым сердцем. То и дело поглядывал на дисплей телефона – казалось, что Куньин сейчас позвонит снова. До сих пор в ушах звенело от его рыка.

«В смысле „на хер“, Миша?! Думаешь, можно так легко соскочить? Деньги пущены в оборот, Минкульту нужна отчетность. Решил слиться? Да пожалуйста. Только тебя, Миша, ни к одной киностудии на пушечный выстрел не подпустят, понял? Я позабочусь. Будешь на региональном ТВ прогнозы погоды снимать, и то если повезет. Я не угрожаю, не думай, но тут слушок ходит, что один из наших инвесторов в девяностые за такое людей уазиками надвое рвал. Думай, Миша, думай».

И Серов думал. До самого утра. А едва забрезжил рассвет, позвонил девчонке-помрежу и велел вызвать всех на площадку. По дороге заехал в супермаркет и набил багажник минералкой для Лены.

Съемки шли, что называется, без огонька. Подавленные актеры устало перебрасывались репликами, «светики» на пару с операторами вполголоса несли какую-то чушь про «чебурашку на торшерке и ребра трактора». Надежда Горбаш, чьих сцен на сегодня не планировалось, уселась на площадке и все вертелась на месте, будто выглядывая кого-то в темных окнах. Леша, окончательно сжившись со своим персонажем Тишиным, начал заикаться, поэтому обличительное выступление перед трудовым коллективом, после которого Лефанов должен был его уволить, получилось жалким и лепечущим. Серов мучился недосыпом, глушил кофе и закусывал анальгином – от стресса разболелась голова. Сом снова висел на своем месте и насмешливо поглядывал на ускользнувшую жертву: мол, ты мне еще попадешься.

В перерыве Лена предложила расслабиться по старой дружбе, Серов без энтузиазма согласился. Член долго не хотел вставать. Так, с полувялым, у него кое-как получилось кончить, когда у Лены уже начинало сводить челюсть. Вопреки обыкновению, она не стала проглатывать, а сплюнула. Потом вгляделась в белесую лужицу и завизжала:

– У тебя черви!

– Что ты несешь?!

Сомлевший после вялого оргазма Серов опустил взгляд, но ничего не успел увидеть – Лена припечатала его семя кроссовкой.

– Сука, ты же в меня кончал! У меня, значит, тоже черви?!

Ее вывернуло зеленым смузи, которое Лена употребляла вместо еды. Шатаясь, она выбежала из гримерки прочь. Серов боязливо потер промежность и вроде бы даже ощутил, как в районе промежности что-то перекатывается под пальцами, будто сваренный рис в пакете.

Устало крякнув, он натянул штаны и позвал помрежа – Вовчик должен был прислать правки по финальной сцене. Помреж отдала распечатки, но вместо текста была какая-то белиберда – будто кота пустили гулять по клавиатуре.

– Это что за абырвалг?

Помреж пожала плечами.

Серов выругался и достал телефон. Набрал Вовчика. Пошли гудки, которые вскоре сменились голосовой почтой. Набрал еще раз, потом позвонил на все мессенджеры, оставил с десяток голосовых, но ответа не было.

– Ладно, пока снимаем по-старому, а вечером я к нему заеду. Лена где?

Помреж вновь пожала плечами.

Под конец съемок обессиленному Серову больше всего хотелось домой, под горячий душ и в постель. Но сроки поджимали. Отель, куда он поселил Вовчика, находился неподалеку. Ценой получаса препирательств и тысячной купюры Серов все же получил ключ от номера. Войдя, он сразу почувствовал вяжущую тревогу – ковролин под ногами хлюпал от влаги. Со стороны ванной что-то журчало.

– Вовчик, я зайду?

Не дождавшись ответа, Серов толкнул дверь и оказался по щиколотку в воде. Густой пар застил глаза. Вовчик лежал в ванне скособочившись, будто что-то прятал от Серова. Безжизненное лицо сплющилось о плитку, а тело находилось по шею в воде. Под потоком воды из душевой лейки колыхались распухшие пальцы по экрану неведомо каким чудом работавшего планшета. Повинуясь странному порыву, Серов заглянул в планшет: по экрану разрасталась уже знакомая бессмыслица, наполовину из бреда автокорректора, наполовину из хаотичных колебаний мертвых пальцев. Не в силах поверить увиденному, Серов осторожно ткнул друга в плечо:

– Вов, ты чё? Вов, хорош!

Вовчик, видимо, не согласился и сполз по кафелю в воду, нырнув с головой. Планшет было уплыл вниз, но уперся в бугорок сморщенного пениса и остался на месте; пальцы продолжили свой ленивый путь по виртуальной клавиатуре, выводя новые строчки сценария. Оглушительно журщала вода.

1976

Почти все. Оставался финальный рывок. Директор картины давно уже отпустил вожжи, памятуя, что якобы происходит с теми, кто переходит Горбашу дорогу. Последние трое суток тот провел без сна – стоило смежить веки, как перед глазами вставали замученные киношными фашистами «фадеевские» дети. Они тыкали лишенными ногтей пальцами и шипели: «Ты тоже!» Промедол не спасал, и Горбаш сдерживал крики боли, жуя трубку отслужившего свое мочеприемника, на что брезгливо морщился помреж. К счастью, сцена была темная, освещения на площадке – минимум, и никто не видел его гримас.

Близился финал. По подлогу Лефанова за финансовые махинации арестовали Зорину, а Тишина уволили по статье на общем собрании рабочего коллектива, единогласно одобрившего это решение. И теперь, оплеванный, он стоял посреди пустого, так и не отремонтированного интерната для детей-инвалидов (которых, конечно же, советская цензура не позволит показать). Под ногами хрустели сломанные игрушки, шелестели обрывки рисунков…

Именно так себя чувствовал Горбаш, похоронив Галю. Никогда он не думал, что все закончится подобным образом. Поначалу он искренне пытался решить дело миром, умолял Фадеева:

– Пожалуйста, Лева, не приходи больше. То, что мы делали… Это неправильно, мерзко. Тем более это видела Надя.

– Она ж мелкая, что она там понимает?

– Я понимаю, Лева. Понимаю, кто ты такой на самом деле.

– И кто же? – скалился Фадеев.

– Такой же развратник, как и те, для кого ты снимал эти мерзости.

– Мы снимали, Олежа. Ты приревновал, что ли?

– Пусть так. Умоляю, отступись, Лева. Я не хочу угрожать.

– Угрожать мне? И чем?

– Я расскажу…

– Что? Что я трахал твою жену, а ты сидел с камерой? И кто пострадает сильнее? Камера-то была у тебя. Олег Горбаш – главный порнограф Советского Союза! Звучит, а?! И Галина Горбаш – первая советская порнозвезда. Это конец карьеры для вас обоих. Да и хрен с ней, с карьерой, вы же на Колыму уедете, лес валить. А мне… Я всех чекистов в лицо знаю. Вылавирую как-нибудь, не впервой.

Горбаш молчал, пораженный обликом наглого, неприкрытого зла, и не узнавал своего наставника. А Фадеев продолжил:

– А знаешь, не надо ничего рассказывать, я сам. Устрою коллегам, хе-хе, закрытый просмотр. Тут много кто Галю не прочь увидеть, так сказать, без галстука. У тебя проектор же был, «Летний вечер» вроде, одолжишь?

Ударил его Олег машинально. Кулак прошел вскользь по мощной челюсти, голова Фадеева слегка мотнулась в сторону. Блеснули наточенной сталью серые глаза.

– Вот она, Олежа, твоя благодарность?

Это был их последний разговор. Горбаш отчаянно жалел, что не может переиграть тот день, переснять дубль, внести правки в сценарий… Но жизнь – тот фильм, который снимают в хронологическом порядке, одним дублем. Актер, игравший Тишина, взялся за метлу и принялся сметать игрушечный мусор к подвальной лестнице. Боль в спине прострелила так, что Горбаш на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел…

– Лева?

– Привет, Олежа. Кино снимаешь? Про что?

– Про нас. Пусть знают. Пусть поймут. И Надя поймет.

Фадеев обернулся на площадку – так, что стало видно круглую дырку от пули в посеребренном сединой затылке.

– Извини, голова совсем дырявая. Мне кажется, или наша эта маленькая история закончилась иначе?

– Я хотел показать, что произошло бы, если бы я поступил «правильно». Рассказал всем правду. Ты бы действительно вылавировал, меня бы с треском выкинули из «Мосфильма», а Галя от позора покончила бы с собой…

Фадеев хохотнул, но тут же помрачнел.

– Извини. Не смешно. Ты мне только честно скажи: это же ты донес, да?

У Горбаша слова застряли в горле, он захрипел. Надя, заметив побледневшее лицо отца, побежала за водой к графину. Звукач выругался: кто там бормочет посреди дубля? Увидев почти беззвучно шевелящиеся губы Горбаша, осекся.

– Чего молчишь как партизан, Олежа? Я же все знаю. И кто в кабинет валюту подкинул, тоже знаю.

– В КГБ рассказали? – задушенно спросил Горбаш.

Сердце гулко бухало в ушах.

– В КВД! Я не здесь, Олежа, я у тебя в голове…

Палец Фадеева ткнул в лоб, вызвав приступ боли.

– Я не думал, что так выйдет. Только валюту…

– Так они только повода ждали… Думаешь, «Болекс» на зарплату куплен? Все мы не без греха.

– Чего тебе надо?

Горбаш замученно огляделся. Никто больше Фадеева не замечал – все были заняты съемками сцены. Актер, играющий Тишина, спускался в подвал, шурша по ступеням метлой. Грудь ожгло, будто изнутри ужалила медуза.

– За тобой пришел, Олежа. Пойдем?

Горбаш покачал головой, но его взгляд, будто усиленный трансфокатором, уже следовал за Фадеевым, тонул в черном зеве подвала, пока лестница не кончилась и его не поглотила тьма.

Актер, играющий Тишина, тоже был поглощен тьмой – стоял лицом к дальней стене бутафорского подвала и ждал команды «Снято!», но время шло, а ее все не было. Неужели в сценарии прописан такой долгий план? Раздались крики:

– Воздуха ему дайте!

– Папа!

– Скорую вызовите. Валера, вырубай уже камеру…

Лена Мандрагора разделась посреди торгового центра и попыталась снять с себя кожу! ШОК!

Необычный инцидент произошел в ТЦ «Мосфильмовском». Онлифанс-модель Лена Мандрагора (Елена Мандрыкина) вбежала в торговый центр, срывая с себя на ходу одежду, после чего попыталась подручными средствами снять с себя кожу, утверждая, что она «червивая». Девушку быстро скрутили и передали бригаде скорой помощи. Сейчас она содержится в спецучреждении.

2019

Серов плохо помнил, как вызвал по телефону портье, а тот – полицию, как его долго и муторно допрашивали, спасибо хоть налили кофе. По предварительному заключению, Вовчика хватил инфаркт: сочетание лишнего веса, горячей воды и двух стаканов виски стало для него фатальным.

Серов хотел было сразу рвануть к «Мосфильму», но уговорил себя заехать домой – переодеться и почистить зубы.

На площадке в его отсутствие работа шла полным ходом. «Светики» пауками ползали под потолком и о чем-то жужжали на своем непонятном осветительском языке, операторы с бешеной скоростью катались на операторских тележках, а декораторы, как работяги-муравьи, таскали материалы к чудовищной, геометрически и архитектурно невозможной конструкции, в деталях которой угадывался бывший ЖУРЩ, похожий теперь одновременно и на перевернутую башню, и на лабиринт.

– Что здесь происходит?! – возопил Серов, но ему не ответили – все были заняты делом. Недолго думая, он схватил за грудки первого попавшегося «муравья», тряхнул как следует, спросил: – Вы чё исполняете?

– Михал Дмитрич, все строго по сценарию…

– Какому сценарию?

– Владимир с утра прислал, помреж всем раздала…

– Как прислал, он же… Так, где эта помрешь?

«Муравей» указал усиками в сторону кошмарной башни. С досадой зарычав, Серов шагнул внутрь. Хотя башня снаружи упиралась в потолок павильона, внутри лестницы вели вниз; судя по количеству пролетов – в самые земные недра.

«Они яму в бетоне выкопали?» – подумал Серов и начал спускаться. Лестница пронизывала здание без всякой логики, проходя насквозь через перекошенные кабинеты и пыльные архивы. В одном он заметил Надежду Горбаш – пожилая женщина, едва не плача, стыдливо сжимала ноги, а статист в «зеленке» сосредоточенно ковырялся у нее под платьем. Не желая вглядываться в мерзкую сцену – их дело, – Серов зашагал ниже. К запаху разогретой пыли прибавилась вонь зассанных матрасов. Лестница шла через длинный коридор с множеством дверей. Серов шел и не верил глазам: за каждой находилось по палате, где на панцирных кроватях по двое, по трое лежали обнаженные дети, обмороженные, обожженные. Один, синелицый, с затянутым намертво пионерским галстуком, открыл мучнистые глаза и указал пальцем на Серова. Тот взвизгнул и ускорил шаг. Едва не ссыпавшись на очередном пролете, он встретил помрежа: та стояла на коленях перед чучелом сома и истово крестилась.

– Помреж! Какого хера происходит?!

Та не ответила. Под ногами ее валялись листы, покрытые «абырвалгом» с планшета Вовчика. Серов вчитывался в строчки без слов, последовательности, смысла и, холодея, понимал: все действительно идет строго по сценарию. Звонко клацнула хлопушка.

– Сцена последняя, дубль последний!

Раздался негромкий стук в окно. Подняв взгляд, Серов узнал то самое «привидение», про которое спрашивали на лекции; то самое, которое он сам добавлять в «ЖУРЩ» не собирался. Вот что имела в виду Надежда Олеговна, говоря «там мама»…

Утопленница ударила ногой по стеклу. Еще раз. И еще. Зазмеилась трещина. Сморщенная пятка выбила стекло, и на площадку хлынули темные холодные воды. Сперва смыло помрежа, приложило головой об угол шкафа. Потом в воду с громким шлепком свалился сом и радостно закружил на месте. Следом поток снес и Серова. Он ухватился за треногу камеры, но ту унесло вместе с ним. Непостижимым образом камера продолжала работать. Поток пробил его телом перила лестницы и понес с водопадом в черную бездну бесконечно уходящего вниз ЖУРЩа. Серов проплыл мимо устроившегося на краю лестницы Рыбака. На удочку ему попался Леша-Тишин, повис на леске, и теперь крючок разрывал ему щеку надвое.

– Клев-то, клев-то какой! – хохотал он.

Облепившие стены статисты в «зеленке» жадно работали жвалами, подобно жучкам-мертвоедам, пока Серов в обнимку с треногой падал в бездну. Пронзило понимание: они не воскресили «ЖУРЩ», а лишь надругались над трупом, вымазались по самые локти. То, что они принимали за признаки жизни, оказалось экспульсией трупных газов и шевелением немыслимо-гигантских червей, которые прямо сейчас пожирали осыпающиеся декорации. Серов до боли зажмурил глаза, ведь четко знал, что дальше по сценарию: наезд камеры в пасть сома.

Газета «Советская культура». 11 января 1976

27 ноября 1976 года на 48-м году жизни после продолжительной болезни прямо на съемочной площадке скончался выдающийся советский режиссер Олег Борисович Горбаш, внесший значительный вклад в отечественное киноискусство. Коллеги вспоминают его как трудолюбивого и приверженного советским идеалам человека.

Прощание с Олегом Борисовичем пройдет 30 ноября в ЦДК в 16:00.

2019

Последняя смена прошла как в тумане, и Серов почти не помнил, чем кончились съемки. Осталось тягостное ощущение выхолощенности, будто его проглотил, переварил и высрал дохлый сом. Тарелку склеили, но осколков как будто получилось больше. На «шапку» никто не остался. По завершении съемок у Серова не было сил ни радоваться, ни праздновать. Распорядившись подготовить материал для отправки Куньину, он поехал домой.

Стоило зайти в подъезд, как свет погас. Серов выглянул в окно лестничной площадки – темно, как на дне океана, даже новостроек напротив не видно. Похоже, отключило весь район. Он все равно из чистого упрямства ткнул в кнопку вызова лифта – безрезультатно. Вздохнув, Серов включил на телефоне фонарик, взялся покрепче за перила и начал спуск на свой восьмой этаж.

Из обзора Романа Волошина

…и снова «Фонд кино» помог кому-то освоить бюджет. Как и ожидалось, «ЖУРЩ» Серова – очередной бездушный кадавр, который явно сам стремится обратно в могилу, а цифровой Лефанов будет сниться мне в кошмарах. О продакт-плейсменте даже и говорить не хочу: все эти Сбербанки и «Билайны» в советских декорациях смотрятся трупными пятнами на теле фильма. Единственное, что в ремейке удалось воспроизвести близким по духу, – это такой же слащавый и фальшивый хеппи-энд, как и в оригинале. Разве что вместо улыбчивых пионеров здесь в кадре кривляются детишки инвесторов. И Тишину зачем-то пол-лица забинтовали… В общем, то, что сделал коллектив нового «ЖУРЩ», – настоящий грех против искусства. Неудивительно, что сценарист постеснялся упоминать свое имя в титрах: все причастные изгваздались в этой гнили по самые локти. К Надежде Горбаш, конечно же, у меня никаких претензий нет – у человека диагностирована прогрессирующая деменция, и она вообще вряд ли осознавала, в каком снимается дерьме. При этом провал в прокате ничего не даст: деньги выделены на безвозвратной основе при поддержке Минкульта, так что бракоделам продолжат выдавать средства, а значит, «Гараж 2», «Вокзал для двоих 2» и прочая буттгеррайтовщина неизбежны. Подытожим. О мертвых принято говорить либо хорошо, либо никак. Недавно в новостях сообщили, что режиссер Михаил Серов вскоре после завершения съемок неудачно упал на темной лестнице и погиб. Я соболезную его близким и понимаю, что за такие слова, наверное, попаду в ад для кинокритиков, но, по крайней мере, новый «ЖУРЩ» был его последним фильмом, а это не может не радовать.

Бес № 4
Дмитрий Лазарев

Нули и единицы

Глазго, Шотландия

Энди Ричер валялся на диване в гостиной и наблюдал за пауком, угнездившимся в углу под потолком. Обычно такое соседство не раздражало Энди – он вырос на ферме, где пауков была тьма-тьмущая. Покойная тетушка всегда говорила, что домашние пауки самые полезные насекомые, потому что они естественные враги комаров и мошек, так что Энди никогда не убивал их и не разрушал тенет. Но сегодня с пауком было что-то не то.

Энди разобрался с домашними делами, зацепил в холодильнике баночку «Гиннесса» и устроился перед телевизором, когда в голову будто что-то клюнуло: посмотри на потолок. С тех пор он неотрывно следил за пауком, и чем больше он следил, тем беспокойнее ему становилось.

Во-первых, паук совершенно явно наблюдал за ним сверху. И как Энди раньше этого не замечал? Раскорячившись в своей паутине, паук только делал вид, что терпеливо ждет, когда какая-нибудь глупая муха залетит в его сети. На самом деле облюбованный пауком угол имел отличный обзор, и паук пялился на Энди днями напролет.

Во-вторых, паук был явно крупнее, чем помнил Ричер. Сильно крупнее. Он, черт побери, был непозволительно большим! Пока Энди лежал внизу, сжимая банку с пивом, паук несколько раз пошевелился, и Ричер увидел, как сильно просели тонкие нити под его весом.

Идея добрососедства начинала казаться все более сомнительной, но он боялся пошевелиться – казалось, паук только и ждет, пока Энди отправится в кладовку за метлой, и тогда… Кстати, а что тогда?

Из-за этой мысли Энди охватило сильное беспокойство. То, что паук задумывал недоброе, было очевидно. А дальше по коридору, в кабинете, Кэти рисовала свою дурацкую картину и знать не знала об открытии, сделанном Ричером. От этого он волновался еще больше, но почему-то не торопился предупредить ее. Возможно, все дело было в подозрениях относительно нее и того парня с фитнеса, Тода?

Пока Энди лихорадочно соображал, паук неожиданно сорвался с места и побежал по стенке, стремительно перебирая лапками. Он скрылся в коридоре, а Энди, пригвожденный к месту леденящим ужасом, переваривал увиденное. Паучьих лапок было больше восьми – гораздо больше! – а задняя половина туловища, прежде скрытая, сильно напоминала человеческое лицо…

Время странно замедлилось и поплыло, а потом он наконец вышел из оцепенения. Кэти! Схватив кочергу, прислоненную к каминной решетке, Энди ринулся вслед за пауком. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносились стоны. Врезавшись в нее плечом, он ввалился внутрь, замахиваясь кочергой.

Кэти лежала на полу поверх разбросанных эскизов и холстов, полностью обнаженная, полные груди были перемазаны масляной краской. Ее глаза закатывались от удовольствия. Гигантский паучище раскорячился у ее раздвинутых ног, оплетя их множеством неестественно длинных лап. Там, где у обычного паука крепится брюшко, была человеческая голова – голова тренера Тода из фитнес-клуба. Его язык атаковал чувствительные органы Кэти, и она громко стонала, запустив пальчики в его взлохмаченные волосы.

У Энди потемнело в глазах. Размахнувшись, он всадил в паучью голову кочергу. Раздался мяукающий звук, Кэти истошно завопила. Тварь с человеческой головой содрогнулась, но не прервала своего занятия. На пол полилась черная, будто нефть, жидкость. Энди ударил снова, целя в отвратительный затылок, – кочерга прошила плоть насквозь, и правый глаз вывалился, повиснув на нервных окончаниях. Лапы дернулись и суетливо зашевелились, подтягивая извивающееся туловище выше. Кэти кричала не переставая, ее глаза расширились от ужаса, но смотрели они вовсе не на чудовище на ее животе – они смотрели на Энди.

Занеся кочергу, он изо всех сил обрушил ее на паучье темечко, словно копье. Кочерга прошила голову насквозь и глубоко вошла в живот Кэти. И в тот же момент Энди понял, что это правильно. Оставив парочку подыхать на полу, он вернулся в гостиную, уселся обратно на диван и снова включил телевизор.

Показывали юмористическое шоу.

Тампа, США

Чез сидел в патрульной машине и наблюдал, как Дентон движется к огромному, как амбар, «кадиллаку», положив руку на табельное оружие, когда впервые услышал голос. Голос позвал его по имени.

Они с Дентоном патрулировали шоссе № 60, идущее к Тампе с Восточного побережья. Смена подходила к концу, и Чез, сидящий за рулем, собирался уже двигаться в сторону участка, когда Дентон обратил внимание на «кадиллак» с забрызганными грязью номерами. Скорее всего, парень просто свернул с одной из ферм, идущих одна за другой к северу от шоссе, – дороги там всегда были говняными, но инструкция требовала проверки, так что напарникам пришлось включиться в работу. Жаркое флоридское солнце клонилось к закату, слепя глаза, Чез мечтал о двойном чизбургере, и тут с ним неожиданно заговорил дробовик.

«Ремингтон 870» из стандартного обмундирования, закрепленный в пазах возле коробки передач, сказал Чезу, что неплохо было бы наказать этого парня на «кадиллаке». Да, совсем неплохо было бы, если ты понимаешь, о чем я, напарник. Всадить в живот парочку экспансивных пуль. Перебить позвоночник.

Чез смотрел на дробовик, чувствуя, как покачивается мир вокруг. Во рту стоял кислый привкус.

Хочешь, я расскажу тебе кое-что об этом парне, Чез? Он любит маленьких девочек. У него на ферме есть пони, а маленькие девочки без ума от пони, так? И этот подонок с радостью привозит их покататься на пони… а потом ведет в дом и убеждает отблагодарить его, и я уверен, что ты не захочешь услышать продолжение. Потому что оттуда бедные малышки уже не выходят.

Чез почувствовал, как забилась жилка на виске. У него самого была маленькая дочка, Бэкки, настоящий ангелочек, – и она тоже обожала пони.

Я помогу, напарник, упорствовал «ремингтон», обещающе поблескивая в лучах закатного солнца. Чез протянул руку, коснулся приятной нагретой стали. Потом выпростал оружие из пазов.

Впереди Дентон, склонившись к окну «кадиллака», беседовал с водителем. Звук передернутого затвора заставил его повернуться. Лицо напарника удивленно вытянулось.

– Чез, какого черта ты…

Чез сильно толкнул Дентона открытой ладонью, отчего тот попятился, пытаясь сохранить равновесие, и наконец плюхнулся на задницу. Мерзавец в салоне «кадиллака» застыл. Это был престарелый чикано с седыми как лунь волосами. Его рот изумленно раскрылся, обнажив остатки пожелтевших зубов, когда Чез спустил курок. Грохнул выстрел, и половина головы чикано исчезла, разбрызгав ошметки мозгов по салону. Кто-то истошно заверещал. Заглянув внутрь, Чез обнаружил на заднем сиденье старуху, голосящую, как пожарная сирена, – и как только он раньше ее не заметил?

А вот и мамаша, заявил голос авторитетно. Яблочко от яблоньки недалеко укатилось…

Просунув ствол в окно, Чез пристрелил и бешеную старуху. «Ремингтон» удовлетворенно крякнул. Сбоку что-то кричал Дентон. Чез посмотрел на напарника сверху вниз. Жалкий, беспомощный, тот сидел в грязи у дороги, пытаясь вытащить табельный «глок» из кобуры, и никак не мог справиться с застежкой. Переполненный восхитительным чувством собственной правоты, Чез развернулся и выпустил в него две пули, размазав Дентона по дороге, будто жука. Он всегда был хреновым копом, если разобраться…

Закинув «ремингтон» на плечо, Чез пешком двинулся в сторону Тампы. Город кишит преступниками, и новый напарник поможет ему отделить зерна от плевел.

Каш, Турция

Серхан устроился в тени под лимонным деревом, удобно вытянув ноги в свободных штанах. На столике рядом дымился янтарный яблочный чай в тонкой армуде. В отеле была полная загрузка – разгар сезона, но гости отправились кататься на каяках в Кекова, так что можно было расслабиться и насладиться еще одним отличным днем.

Он пил четвертую армуду, когда впервые заметил, что все куда-то идут.

Отель находился чуть в глубине, в тихом переулке, но с места Серхана под деревом открывался отличный вид на улицу Ататюрка, спускающуюся к морю. В сезон там постоянно царило оживление – толпы туристов кочевали между палатками с сувенирами, ресторанами и чайными, сновали туда-сюда мопеды, степенно двигались в сторону мыса туристические автобусы. Сегодня все было как обычно, не считая маленькой детали, на которую Серхан даже не сразу обратил внимание.

Все движение сосредоточилось в одном направлении – вниз, к морю.

Он отставил армуду, просунул ноги в растоптанные сандалии и неспешно прошелся по проулку к улице.

Прохожие с сосредоточенным видом спешили в сторону пирса. Серхан с удивлением рассматривал опустевшие сувенирные палатки. Даже Башак, торгующая шляпками и сланцами, оставила свое место и куда-то пропала – опустевший прилавок без нее выглядел неприкаянно.

Мимо шли туристы и местные жители. Серхан окликнул одного-двух мужчин, но его как будто не заметили. Встревоженный, он поплотнее затолкал ноги в сандалии и влился в общий поток.

Толпа вынесла его к причалу. Здесь было жутко тесно, а народ все прибывал и прибывал, стекаясь с боковых улочек. Серхана толкали локтями, наступали ему на ноги. Лица собравшихся выглядели идиотски-восторженными. Сзади продолжали напирать, подталкивая вперед, к морю, и, оказавшись у бетонного пирса, он увидел.

Греческий остров Кастелоризон вдали окутывало голубоватое сияние. Люди вокруг тянули к нему руки, словно в безмерной жажде прикоснуться к чему-то божественному. Аллах явил им чудо! Первые ряды вступали в море, но продолжали идти до тех пор, пока вода не смыкалась над их головами. Это не останавливало паломников – Серхан видел множество тел, покачивающихся на голубой глади Средиземного моря. Задние ряды напирали, выдавливая толпу в воду, и с леденящим ужасом Серхан понял, что не сможет вернуться.

Он толкался, работал локтями, изо всех сил пробивая дорогу из суицидального потока, но все было напрасно. Паломники с дебильными счастливыми лицами смотрели только вперед, не обращая внимания на тычки и удары. Мимо проплыл фонарный столб. Серхан ухватился за него, сжимая пальцы, но толпа несла его дальше, и столб вырвало из захвата. Еще пару минут отчаянной борьбы, и под ногами заплескалась соленая вода.

Он понял, что единственный шанс – попробовать выплыть, но море вокруг было запружено телами, а силы у него заканчивались очень быстро…

Хошимин, Вьетнам

Хуан Нгуйен проснулась и села в кровати, недоумевая, что же ее разбудило. В темноте номера бесшумно работала сплит-система, гоняя по комнате ледяной воздух, от которого кожа на голых плечах вмиг покрылась мурашками. Потянувшись к столику, Хуан нащупала телефон и проверила время. Три утра…

В отеле «Голден Централ», самом высоком в городе, стояла тишина, но смутное чувство тревоги не отпускало. Накинув халатик, Хуан босиком прошлепала к двери и выглянула наружу. Коридор был пуст. Вернувшись к себе, девушка села в кресло и сделала несколько глубоких вдохов.

Должно быть, все дело в завтрашнем собеседовании в «Винфаст», сказала она себе. Нервы шалят… Хуан с большим трудом удалось пройти первые этапы отбора – ее нячангский диплом по английской литературе слабо котировался в крупных хошиминских компаниях. К счастью, у троюродного брата отца Ванг Хунга оказались знакомства в главном офисе…

Соберись, девочка, велела она себе. Ты справишься.

Поднявшись, Хуан вышла на балкон, чтобы еще раз насладиться зрелищем, открывавшимся с тридцать девятого этажа. И тогда она увидела.

Полная луна, повисшая посередине ночного неба, медленно поворачивалась. С ее оборотной стороны, прежде скрытой, оказался Глаз. Невообразимо огромный не мигающий Глаз с вертикальным хищным зрачком. Хуан застыла, до боли вцепившись в перила.

Глаз завис над городом, уставившись на нее сверху. Он гипнотизировал, лишая воли, лишая способности к сопротивлению. Он звал, и девушка повиновалась. Голая ступня нащупала перила, Хуан поднялась, балансируя над пропастью, но стала всего лишь на полтора метра ближе к Глазу – ничтожная величина по сравнению с разделяющей их бездной пространства. Она шагнула вперед, чтобы быть еще ближе, и черная пропасть внизу распахнула свои объятия.

В последний миг наваждение рассеялось, и падающая девушка страшно закричала, разбудив прочих постояльцев. Скоро они выглянут, чтобы узнать, что произошло, и Глаз будет ждать и их тоже.

С нетерпением.

Пущино, Россия

Антонина Ненашева, старший научный сотрудник Пущинской обсерватории, в сильном волнении склонилась над мониторами. Вот уже несколько часов подряд все системы регистрировали мощные сигналы, отраженные Солнцем. Нечто, похожее на двоичный код, транслировалось на Землю из глубин космоса, откуда-то со стороны созвездия Змееносца.

Антонина одну за другой просматривала ленты записей. Сигнал выглядел полной бессмыслицей, но тем не менее в нем угадывалась системность – не просто набор случайных нулей и единиц, а самое настоящее послание.

– Владик! А ну-ка иди посмотри! – крикнула она.

В дверях центра управления обсерваторией возник Владислав Замойский, ее коллега и по совместительству любовник.

– Что такое?

Замойский специализировался на радиосвязи, но на этот раз его заинтересовали не распечатки, лентой струящиеся из приемника, а спина Ненашевой в белом лабораторном халате, скрючившаяся над пультом управления. Он остановился у входа, буравя коллегу подозрительным взглядом.

– Не понимаю, – размышляла вслух Антонина. – Это не похоже на шифр, скорее… на программный код, что ли. Будто алгоритм на ассемблере. Взгляни на эти распечатки…

Владислав не слушал. Он вдруг понял – так резко, будто что-то в голову ударило, – что там, в белом халате, сидит не Антонина вовсе. Да и вообще не человеческая женщина. Существо, облаченное в лабораторный халат, лишь притворялось человеком. На самом деле оно поджидало его… Хотело, чтобы он подошел поближе…

Ему казалось, что тварь у пульта негромко подхихикивает, перебирая бумажки. Руки медленно тянулись, удлинялись, ползли, словно змеи, чтобы незаметно подобраться к нему, вцепиться…

– Этот сигнал принимают, наверное, по всей Земле… – задумчиво пробормотала Антонина. – Просто невероятно! Мы ждали первого контакта так долго…

Владислав бесшумно отворил пожарный стенд и вытащил длинный топор с блестящим лезвием, выкрашенным в красный цвет.

Черт № 10
Сергей Возный

Дверца и ключик

И скакал пречудный богатырь Бова Королевич три дня и три ночи, а когда явился в свой дом, то увидел, что все там умерли, кроме жены его Дружевны. Потому что пришли в этот дом разбойные люди с чертенячьими пятаками, и один был с обрезом, один с винтарем, а еще двое с шашками. Хотели Дружевну снасильничать, но Бова тут выхватил меч-кладенец да как начал рубить! Положил тех гадюк кровяных, и рука не дрогнула, только матери с отцом ему было жалко, да братьев с сестрами, да бабушку…

К ночи опять не по-весеннему схолодало. Промозглый ветер с Невы влез сквозь щели чердака, принялся завывать под крышей, заставляя Мишку кутаться в зипунок. Неподшитые валенки напрочь промокли днем, сейчас нагревались от костра потихоньку. Тянуло мокрой шерстью и горелым навозом. Будто в деревне, когда топишь печь кизяками.

– У Палкина, что на Невском, кулебяки были знатные, – вторгся в мысли писклявый голос Стохи. – Нас в саму лесторацию не пускали, но если с прислугой поладишь, так могут и вынести, что пригорело. С вязигой да с рыбой красной, у-у!..

О жратве Стоха мог говорить вечно. Похоже, и думал только о ней. Мелкий, чернявый, цыганистый, с огромным щербатым ртом, будто не все молочные зубы еще повыпадали. С виду больше десяти годов не дашь, но хитрости да ловкости – как у взрослого парня. Воришка, из начинающих. В деревню такие тоже забредали, похристарадничать и стырить, что плохо лежит. Лупили их смертным боем, но всех не перелупишь. В лихое время народ из городов бежит к земле, там прокормиться легче – только сам Мишка сделал наоборот. Так уж вышло.

– …Бывало, гречевника стыришь кусок, еще тепленького да с корочкой, зубы воткнешь, а он аж сладкий, мама моя! Марципанов там всяких не надо, когда такое!

Голос Стохи звенел и дребезжал, мешал нырнуть в забытье. Подумать о Бове Королевиче, об избе, о печи. Убежать хоть ненадолго от сырого столичного холода. Костерок разожгли на куче мусора, обложили натасканными со двора кирпичами, а спички у Мишки были с собой по крестьянской привычке. Целый сидор полезного барахла, за которое горло бы перегрыз любому. Его и не трогали особо – к своим пятнадцати Мишка вырос под сажень, был жилист, мосласт, и усы уже пробивались вовсю. На деревне считался хорошим кулачником, даже взрослые парни звали с собой, когда сходились стенка на стенку. Такого, как Стоха, пальцем бы ушатал, но зачем? Сотоварищ вроде как.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Instagram (принадлежит компании Meta, запрещенной в России).

Вернуться

2

Канопа – сосуд для хранения внутренностей, извлеченных из умершего в процессе мумификации (Древний Египет).

Вернуться