Антон Водолей
Жатва

«Каждому народу отпущено время. И когда мера греха его переполняется, жатва приходит» – из Книги Огня

«Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.» – Еванглие от Матфея

ЧАСТЬ 1. ПРИГОВОР

Глава 1: Суд Богов

Судилище было глухо, как храм перед бурей. Ни слова. Ни жеста.

На тронной платформе стоял Судья Элия Третий, хранитель Ритуала, потомок династии судей, ведущей свою историю от Первого Молчания. Его мантия была цвета пепла. Его лицо было скрыто серебряной маской – символом беспристрастия. За его спиной – Книга Огня, открытая на странице, где начинались приговоры.

Перед ним – Арксион Клавен, Владыка Северного Альянса, и Императрица Сайя Вели из Латифундий. Остальные правители присутствовали только голографически. Только эти двое пришли лично – потому что знали, кто будет назван.

– Собрались? – голос Судьи эхом прошёл по залу.

– Год 142 после Великого Отпадения.

– Пора Жатвы.

Он открыл ладонь. Появился список.

– Семнадцать наций. Пятнадцать прошли очищение. Две – во тьме.

Он поднял глаза.

– Гелиос-Сектор. Население: 9.2 миллиарда. Уровень греховности: 87.6%.

Голографические строки засветились:

" -Отказ от Единой Доктрины

· -Генной модификации без благословения

· -Симуляция бессмертия

· -Публичное отречение от Жатвы

· -Создание "живого кода"

Он поднял посох. Все ждали удара.

Но в этот момент воздух затрещал.

На алтарь упал символ – красный перстень, знак древней заповеди.

– КОД ЭНОХ, – прозвучало со всех сторон.

– Ритуал остановлен. Приговор под сомнением.

Судья застыл.

– Кто осмелился?

Из тени вышла фигура – женщина в чёрном. Лицо её было скрыто. Только голос – глухой, но сильный:

– Тот, кто помнит: грех – не причина для смерти, а повод для спасения.

Символ Эноха продолжал мерцать на алтаре. Тишина была полной. Даже цифровые голограммы правителей затаили дыхание.

Судья Элия не двинулся. Он наблюдал.

И тогда Клавенсделал невозможное.Он опустился на одно колено.

– Я прошу.– голос его был груб, как железо, но сломанный. Прошу не от имени власти. Не от имени секторов. А как человек. Мы отравили землю. Мы забыли суть. Мы поклонялись металлу и цифре, а не жизни. Но мы помним. Мы можем ещё… изменить.

Судья не ответил.

Тогда к нему подошла Сайя Вели.

Она не встала на колено – она положила руку на сердце.

– Ты знаешь, Судья, кто мы. Убийцы. Лжецы. Торговцы страхом. Но… разве дети виноваты в грехах родителей?

– Ты хочешь прецедент, – произнёс Судья холодно – ты хочешь, чтобы однажды другие сказали: „Им дали прощение – дайте и нам.“

Сайя кивнула.

– Да.

Клавен встал.

– Пусть это будет последний шанс. Окончательный. Пусть выдвинут искупление. Пусть мы сделаем нечто великое. Или сгорим – по своей вине. Не по чужой.

Судья стоял долго. Затем шагнул к Книге Огня. Лист перевернулся сам.

На новой странице было пусто.

Он положил на неё руку.

– Я услышал. Но не я решаю. Народ Гелиоса должен говорить. Они должны выбрать: стать искуплением или уйти в огонь.

– А если они откажутся? – спросила Сайя.

– Тогда Жатва пройдёт. Но уже без молитвы.

Судья поднял руку.

– Отложено. До решающего рассвета.

Судья Элия долго смотрел в пустую страницу Книги Огня. Она пульсировала в тишине. Словно ждала слова, которое изменит всё.

– Слишком много раз мы посылали глаз. Слишком много – меч. Теперь мы пошлём… душу.

Сайя нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

Элия шагнул к алтарю, поднял кристалл Жизни – древний артефакт, доступ к которому был только у Судей.

– Один из нас – станет Рождённым. Он забудет себя. Его разум будет очищен. Он родится в семье обычных граждан Гелиоса. Он пройдёт через детство, боль, школу, любовь, страх, одиночество, потери, старость.Он будет Гелиосцем. Он не будет знать, что он – посланник.

Клавен прошептал:

– Это займёт… всю его жизнь.

– Да.– Элия смотрел в пламя. Потому что лишь прожитая жизнь – это истинная мера. Лишь тот, кто страдал вместе с народом, может судить —были ли они прокляты или прощены.

Один из цифровых правителей вмешался:

– А если они сгинут раньше? А если война? А если катастрофа?

Судья молча положил руку на Книгу.

– Тогда судьба решится без нас. И мы – тоже будем осуждены.

Молчание. Мир замер.

И тогда, с благословения Совета, ритуал начался. В Кристалл Жизни поместили душу – древним способом, описанным в забытых главах Книги Огня. Имя не называлось. Никто не знал, кем станет Рождённый. Ни Сайя. Ни Клавен. Ни сам Судья.

Один из миллионов.

Случайный младенец.

Мир ничего не знал.

И это было – справедливо.

Глава 2. Арест и допрос

Прошло несколько месяцев после окончания войны и никто уже не вспоминал, почему она началась. Говорили просто:

«Слава, что закончилась. Страх – что может вернуться.»

Утро было тихим. Люди шли на рынок, закрыв лица платками. Газеты не читали – смотрели по заголовкам. На углу снова висело новое распоряжение Комитета Восстановления.

"Сообщи – и защити свою Родину.

Гражданский долг – выше личной симпатии."

Его зовут Даниэль Кора, возраст: 35 лет. Жил один. Тихий, без друзей. До войны – преподаватель в колледже. После – архивист в оккупационной администрации. Не по идеологии – по необходимости.

Его семья – жена и дочь – выехали до блокады в соседнюю страну. Писали первое время. Потом – тишина.

Он жил в однокомнатной квартире на третьем этаже. У него был чайник, два стула и пыльная скрипка. Каждый вечер он играл – не громко. Себе.

В тот день он ставил чай. Чайник запел, когда постучали. Сначала – вежливо, потом – резко.

Он открыл.

– Даниэль Кора?

– Да.

– Вы арестованы по статье 9-В. Сотрудничество с временной администрацией. Имеются свидетельства. Вы будете доставлены для разбирательства.

Он не сопротивлялся. Только тихо спросил:

– Кто?

Офицер не ответил. Но по глазам – знал, что "свидетель" был сосед.

Внизу его уже ждали. Два человека в форме, третья – женщина с планшетом.

– Уточнение: жильё принадлежит вам?

– Да.

– Передано под временный надзор.

Она расписалась.

Процедура заняла восемь минут.

Когда дверь захлопнулась за Даниэлем, чайник всё ещё кипел. Окно оставалось открытым, ветер раскачивал занавеску, ка на столе лежало письмо, которое он не решился отправить.

"Элин. Всё стало тише. Может быть, скоро – можно будет вернуться?"

Но ответа не будет. Ни ей. Ни ему.

Даниэля посадили в одиночную камеру 3 метра на 3.Серо-зелёные стены. Свет – круглосуточно. Иногда – гасили, чтобы лишить ощущения времени.

Первую неделю его не трогали. Он ждал допроса, ждал вопросов, но никто не приходил. Только еда – два раза в сутки. Холодная. Без слов.

Через 10 дней его вызвали.

Никаких обвинений.

– "Сколько людей ты передал врагу?"

– "Кого ты прикрывал?"

– "Кто ещё был в архиве?"

Он молчал. Говорил, что не знает, но ему не верили.

Вернувшись, он не мог заснуть: камера стала казаться живой. Он начал считать трещины на полу, сшибать ногтями ржавчину. Иногда он говорил сам с собой.

Время исчезло. Только боль осталась.

Через месяц начались прикосновения к телу: тонкие иглы под ногти, замораживание рук, выдержка в стоячей камере по 12 часов.

– "Ты лгал. Ты всё знал. Ты им помогал."

– "Признай – и будет легче."

Он начал сомневаться в своей вине. Иногда ему казалось, что он действительно что-то сделал или – мог сделать, но не сделал. Что отказался быть героем – и это уже преступление.

Через два месяца его перевели в общую. Там был "коллега" – казалось, обычный заключённый. Тот говорил с ним, строил доверие. А потом – на допросе – читал вслух всё, что Даниэль ему говорил ночью.

Предательство настоящее или подстроенное – неважно. Он больше никому не верил.

Они морили его бессонницей. Давали пить странную воду – от которой мутнело зрение и он слышал голоса.

Иногда – под видом освобождения – выводили в другой блок, показывали "жизнь на свободе", а потом снова бросали в камеру.

Реальность рвалась. Он больше не спрашивал, за что его держат. Он перестал ждать. Он забыл лица офицеров. Он перестал мечтать о письмах от дочери. Он даже не играл в уме на скрипке – звук ушёл из его памяти.

Но однажды, ночью, в полной тишине, он вдруг вспомнил дыхание жены, когда она засыпала на его плече. И он заплакал. Беззвучно, потому что чувствовал. А это значило – он ещё жив.

Когда его вновь вызвали на допрос, он ничего не отрицал. Он не признавал вины – но и не защищался. Его лицо было как выжженный лист.

Офицер сказал:

– Мы почти закончили. Осталось одно. Просто подпиши, что ты – предатель.И тебя отправят в трудовую зону.

– Я не предал.

– Ты ведь уже не знаешь, что это значит.

После отказа подписать признание, допросы прекратились – на виду.

Но ночью за ним пришли другие люди. Без формы. Без слов. В мешке на голове его куда-то вели – долго, с пересадками, вниз по узким лестницам, мимо вентиляторов и гулких пустых коридоров.

Его держали в подвале, о котором не знал даже тюремный персонал: без номера. без доступа, без документов. "Секретный объект П-9", как позже шептал охранник, у которого тряслись руки.

Комната – бетонная, с одной лампой и сливом в полу. Туалета не было. Кровати – нет. Кольцо в стене и короткая цепь – 1.5 метра.

Каждое утро в 6:00 он слышал шаги. Затем – ведро воды. Потом – вода с солью, удушение мокрой тканью, удары по одной и той же точке на спине.

Не ради информации – ради слома.

Даниэль больше не числился в реестре заключённых. На бумагах значилось:

"Освобождён. Передан по спецрешению службы внутренней безопасности (СВБ)"

Ни один адвокат, ни одна проверка не могла его найти. Формально – он не существовал. Никакой суд не разрешал пытки. Никакой суд не санкционировал задержание.

Это означало только одно:

Он стал объектом, а не человеком.

Иногда они приводили других арестантов – чтобы он видел, как ломают других. Показывали, как один признал вину через 2 дня. Как другой умолял о смерти.

Он же молчал. Он не считал себя героем. Он просто не мог солгать. Даже если это ничего не изменит.

Однажды ночью к нему зашёл юноша – совсем молодой. Молча поставил еду, воды больше, чем обычно.

Когда Даниэль поднял голову, юноша прошептал:

– "Они боятся тебя. Потому что ты – не ломаешься. Ты больше человек, чем они."

Он ушёл. Через час – вместо него пришли другие и день снова начался с жестокости.

На стене, куда упирался его взгляд каждый день, Даниэль начал видеть лица. Может, галлюцинации. А может – память.

Лица студентов. Жены. Дочери. Иногда – лица тех, кого он не знал, но должен был спасти. И каждый вечер, перед тем как отключиться от боли, он шептал:

"Я всё ещё здесь. Если Бог смотрит – пусть не забывает. Пусть хотя бы Он помнит, кто я.".

Глава 3. Признание и земной суд

Он не знал, день или ночь.

Цепь тёрла кожу до крови, он больше не чувствовал боли – только глухое онемение.

Он почти не говорил. Почти не ел. Он терял себя.

В ту ночь было тихо. Никаких шагов, никакой еды. Только тень у стены.

Сначала он подумал – галюцинация, но она дышала.

– Даниэль,– раздалось внутри, не звуком, а мыслью.

Он открыл глаза. Перед ним стоял человек в чёрном, но лицо было как туман. Фигура колыхалась, как дым, но внутри – свет.

– Ты прожил, как человек. Ты страдал, как человек. Ты держался, как человек. Теперь ты должен – умереть, как человек, чтобы вернуться – как Посланник.

Он не понимал.

– Что ты?– прошептал Даниэль.

– Я – Вестник. Мы не являемся раньше срока. Ты выдержал. Ты не проклял. Ты не предал. Теперь ты достоин узнать: Ты – не просто человек. Ты был послан, чтобы испытать мир. Ты жил в нём, как все. Теперь – ты должен выбрать, достоин ли он Жизни.

Молчание.

– Но я не видел всего…

– Ты видел достаточно. Не истину – но боль. Не добро – но выбор. Теперь осталась последняя часть.

– Какая?

– Ты должен признать вину, которой нет. Ты должен принять ложь, чтобы пройти смерть. Только смертью ты вернёшься на Высший Суд. И только тогда скажешь: Этот мир – заслуживает ли он Жатвы? Или – Искупления?

Он молчал. Это не был приговор. Это был выбор. Он мог отказаться, мог остаться в цепи – навсегда. Мог умереть случайно, мог – сойти с ума.

Но он прошептал:

– Я…Сделаю это. Если хоть одна душа ещё светится – я отдам свою.

Тень кивнула. Камера озарилась мгновенным светом. На мгновение цепь исчезла. Он встал – и упал снова. Слишком слаб.

Через три дня он подписал признание. На допросе он сказал:

– Да. Я виновен.

Они не удивились – они улыбнулись. Система не понимала, что он больше не боится.

Через несколько недель после признания вины, охранник вызвал его по фамилии.

– Готовься. Суд в области. Едешь завтра.

Даниэля посадили в закрытый автозак, к которому он шёл с мешком на голове.

Дорога длилась трое суток. По документам – 200 километров. Но с пересадками, проверками, обысками – это ощущалось, как тысяча.

Он не знал, куда именно его везут. Они говорили только названия остановок.

Тюрьма в областном центре была строгой, с серыми стенами и стальными воротами. Местные называли её "Шепчущий завод" – за толстые стены, где даже крик не проходил наружу.

Заседание состоялось в закрытом здании Комитета особых дел, в глубине промышленного квартала, рядом с заброшенной фабрикой. Никаких надписей. Только номер на двери: "Блок-2/6".

Один судья. Один охранник. Одна папка.

Зал не был залом. Он больше напоминал комнату для допросов, только чище.

Стены – гладкие, серые. Освещение – нейтрально-белое, без тени. В углу – камера под чёрным стеклом. На столе – папка с делом. За столом – один человек в форме судьи, но без мантии.

Он не посмотрел на Даниэля. Смотрел в документ. Он уже знал, каков результат.

Сбоку стоял охранник – руки за спиной, лицо каменное.

Судья заговорил без вступления:

– Подсудимый Даниэль Мертан, гражданин Союза, 35 лет, обвиняется по статьям 203, 209, 211:

– сотрудничество с оккупационной администрацией,

– передача информации враждующей стороне,

– подрыв доверия к государственным институтам.

– Признал вину добровольно.

– Дополнительных слушаний не требуется.

– Право на защиту при рассмотрении дел особой категории не предоставляется, согласно Указу №17 от 12-го месяца.

Судья поставил подпись. Затем повернул страницу, прочёл, как будто впервые:

«– Рекомендованное наказание: 15 лет лишения свободы с направлением в колонию строгого режима.

– Основание: заключение оперативного отдела службы безопасности, код дела: П-9/24.

– Особых помилующих обстоятельств не выявлено.

– Поводов к отклонению рекомендации нет.»

Он поднял глаза холодные, бесцветные. Не злые – равнодушные.

– Приговор будет направлен в Комиссию особых дел для утверждения. На этом слушание завершено.

Он встал, собрал бумаги и вышел. Не попрощался. Не взглянул. Охранник подошёл и повёл Даниэля обратно.

Он стоял всё это время молча. Не было возможности говорить. Да и незачем – всё было решено заранее.

Но внутри он ощущал странную ясность.

Он не был уничтожен этим фарсом. Он наблюдал. Каждое слово. Каждый жест. Каждое отсутствие реакции. Он видел, как работает машина зла – без крика, без истерики.

И он думал:

"Если когда-нибудь я буду судить этот мир – я вспомню эту комнату. Не за боль. А за равнодушие."

Через два дня после приговора его вновь подняли утром. Без слов надели наручники, вывели во двор и загрузили в новый автозак. Теперь – в тюрьму этапного типа, куда свозили всех приговорённых. Здание старое, закопчённое, окна – заварены, над входом – облупленная табличка:

"Исправительное учреждение временного содержания №48-Б".

Это было место без названия. Про него не писали в отчётах, о нём никто не знал. Туда не приходили письма.

Он попал в четвёртую камеру второго блока на 10 человек. Вентиляции почти не было. Койки – двухъярусные, с ржавыми пружинами. Кто-то кашлял. Кто-то спал, не просыпаясь. Никто не спрашивал, за что.

Люди в этой камере были сломаны разной скоростью, но одинаково глубоко.

Здесь не было времени.

Свет включался и выключался вразнобой. Еду приносили нерегулярно – иногда дважды в день, иногда один раз. Книга – запрещена. Разговоры – редкость.

Однажды один из заключённых сказал:

– Если ты забудешь, кто ты – ты останешься здесь навсегда.

По ночам он не спал. Слушал, как скребётся крыса. Как кто-то бормочет сквозь сон. Иногда – как кто-то беззвучно плачет.

С другой – внутри что-то крепло. Что-то непричастное ко всему этому.В себе он ощущал двойственность. С одной стороны – он страдал, мерз, терял себя.

"Я не из них, но я с ними. Я не один из проклятых. Но я среди них, чтобы понять."

Глава 4. Судьбоносное решение

Зал заседаний был расположен в здании бывшего штаба Временного правительства, в центре столицы.

За огромным столом из тёмного дерева собрались представители всех ключевых структур: Министерства информации, Управления внутреннего порядка, Военной прокуратуры, Департамента идеологии, и, конечно, службы безопасности.

Председательствовал – генерал Талис Верегин, человек с ледяными глазами и безупречным галстуком.

– Господа, – начал он, не поднимая глаз от папки, – через двадцать семь дней страна будет отмечать годовщину Победы. Мы обязаны дать народу направление эмоций. Праздник не должен быть просто фейерверком. Он должен стать утверждением верности и ненависти.

В зале раздались лёгкие смешки. Кто-то сделал пометку в блокноте.

Он продолжил:

– Прежде всего, мы предлагаем включить в торжественные мероприятия церемонию публичного прощения и осуждения.

– Простите? – переспросил один из чиновников из Минкульта.

– Прощение – символическое. А осуждение – реальное. Мы говорим о публичном выводе осуждённых за государственную измену, в местах торжеств, с пояснительными табличками, короткими биографиями, и последующим публичным актом покаяния.

– В смысле – они будут каяться?

– Не обязательно. Достаточно, чтобы они стояли. Остальное сделают документы и дикторы.

Кто-то добавил:

– А если они откажутся?

– Значит, мы прочитаем их признания, которые уже подписаны. Народ должен видеть падших, чтобы чувствовать себя поднятым.

Папки передали по столу. Среди них – дело № П-9/24. Фамилия: Мертан Даниэль.

– Этот интересный. Не сотрудничал в открытую, но признался. Внутренне – интеллигент, но сломался. Типичный пример.

– Где он сейчас?

– Этапирован в колонию №12.

Никто не говорил о справедливости. Никто не сомневался в виновности. Для них все это – часть сценария. Народ – зритель. Система – режиссёр. Осуждённые – реквизит.

Один из членов комитета, старый чиновник с медалями, подвёл итог:

– Народ помнит боль. Но чтобы не гнить в ней – нужно дать ей форму. Мы дадим им врагов, которых можно простить, и тем самым утвердим власть в роли милосердного отца.

После обсуждения формата публичного "покаяния" слово взял представитель военной прокуратуры – полковник Хест Ворин, лысый, с папкой в кожаном переплёте. Он откашлялся и зачитал с выражением:

– Согласно секретной директиве № 42-Б/особ, утверждённой на уровне Совета национальной консолидации, в отношении осуждённых по статье 11-Г «государственная измена в условиях чрезвычайного положения» вводится дифференцированная мера финального воздействия.

Он открыл первую страницу и прочёл, монотонно, но отчётливо:

«Категория I – осуждённые, получившие до 5 лет включительно: подлежат помилованиюпо указу Президента на следующий день после торжеств, с пожизненным запретом на государственную службу, преподавание и общественную деятельность.

Категория II – сроки от 5 до 10 лет включительно: направляются на внеконституционные каторжные работы в рамках программы восстановления разрушенных территорий. Без связи с внешним миром, без права на амнистию. Срок исполнения – немедленный.

Категория III – сроки свыше 10 лет, включая пожизненные: подлежат казни через повешение. Тела не возвращаются. Место захоронения не разглашается.»

В зале наступила тишина. Только звук шуршащей бумаги, когда один из членов комитета листал список фамилий.

– Мертан? – спросил кто-то.

– Третья категория, – кивнул полковник. – Пятнадцать лет.

– Он попадёт в центральную группу показательных.

– Да, – подтвердил генерал Верегин. – Он – идеальный образец. Умный, сломанный, признался. Народ должен видеть, что даже такие – падают.

– Всё это будет рассекречено только в ночь перед праздником, – напомнил генерал. До этого момента – даже осуждённые не должны знать. Они думают, что идут на этап, что будут жить. И это правильно. Страх и надежда должны сосуществовать до конца.

– Что насчёт протеста международников?

– Пусть смотрят фейерверки, – усмехнулся кто-то.

– Мы проведём праздник так, что никто не услышит ни крика, ни выстрела. Только музыку.

После утверждения протокола классификации приговорённых и подписания итогового решения Комитета, генерал Талис Верегин жестом подозвал представителя оперативного департамента.

– Передайте по каналам – операция "Тишина" запускается немедленно.

Тот кивнул и достал список.

Генерал продолжил:

– До полуночи сегодня каждая администрация исправительных учреждений, где содержатся приговорённые по статье 11-Г, должна получить запечатанный пакет. Он маркируется как «особая государственная корреспонденция». Внутри – индивидуальный список заключённых с краткой инструкцией. Запрещено вскрытие, просмотр, передача содержания кому-либо до установленного момента.

– Установленный момент? – уточнил кто-то из присутствующих.

– 6:00 утраза за день празднования. По сигналу. Только тогда начальники колоний откроют конверты и получат сведения о дальнейшей судьбе подопечных. Ни заключённые, ни охрана не должны знать об этом заранее.

– А если утечка? – хрипло спросил прокурор.

– Не будет. Пакеты доставляются через военных курьеров, под личную ответственность офицеров связи. В случае попытки вскрытия – самоуничтожение содержимого. Приказы даны. Контроль – на всех уровнях.

Полковник Ворин добавил:

«—Каждый конверт содержит три раздела:

– Форма с именами по категориям.

– Шифр-идентификатор для пометки тела (в случае исполнения меры III).

– Кодовое слово, сигнализирующее активацию («Гармония-7»).

После вскрытия тюремные администрации обязаны:

– немедленно изолировать категорию III,

– подготовить площадку или транспорт,

– не сообщать заключённым о содержимом до последнего момента.»

Глава 5. Унижение

На часах – 5:57.

За дубовым столом – начальник тюрьмы полковник Селин, рядом – главный надзиратель Серн, с чашкой остывшего кофе.Сквозь решётки окон кабинет начальника колонии залит серым рассветным светом.

Оба молчат. На столе лежит запечатанный конверт с гербом Комитета Безопасности. Гриф "Открыть строго в 6:00 по местному времени. Лично. Без копий. Без пересылки."

Ровно в 6:00 Селин аккуратно разрывает печать. Внутри – два листа. Один официальный, другой – вручную подписан чёрными чернилами:

«Директива №13-К. Только для внутреннего исполнения. Без записи в делопроизводство.»

Он читает вслух.

Приказ

"Все лица, приговорённые к смертной казни по статье 11-Г (категория III), подлежат немедленному этапированию в назначенные города исполнения приговора.

Согласно инструкции, все они:

· лишены всех гражданских и юридических прав, включая право на обращение, защиту, медицинское обслуживание;

· должны быть изолированы от других категорий заключённых;

· включены в особый режим моральной и физической дезинтеграции, включающий:

o публичное лишение статуса личности,

o постановку в позу подчинения (на коленях, с табличкой "изменник"),

o передачу охране с разрешением на принуждение к "коррекционным мерам", включая унижение и избиение;

o принудительное объявление статуса "опущенный" внутри тюремной иерархии."

Этапирование – сегодня в 21:00. Список имён – прилагается.

Подпись: Комитет по национальной гармонии.

Штамп: Уничтожить после прочтения."

Селин отложил лист. Его лицо оставалось каменным.

– Что будем делать? – негромко спросил Серн.

– Выполнять.

– Даже это?..

Селин поднял глаза.

– Это больше не люди. Так сказано. И мы – не задаём вопросов.

Он достал спички. Бумага вспыхнула. Через минуту от приказа остался пепел.

Около 8:00 надзиратели начали по списку выдёргивать заключённых. Каждого вызывали по номеру, одевали в ту самую серую робу, сшитую без карманов. На шею – табличка на шнуре: ИМЯ / ДЕЛО № / КАТЕГОРИЯ III / "ИЗМЕННИК"

Никаких разговоров. Никаких объяснений.

Перед выведением заключённых собирали в центральном коридоре, между блоками. По сигналу – открывали двери для остальных узников.

– Смотрите, вот ваши герои! Гниль!Зеки выходили, видели строем стоящих "изменников". Им ничего не говорили – но всё было ясно. Толпа ревела. Кто-то плевал, кто-то кричал:

– Глянь, как ссаться будут!

Надзиратели не вмешивались. Более того – поощряли.

По неофициальному указанию:

"Каждого заключённого категории III – обязать к публичному акту подчинения:

· Ставить на колени.

· Обливать водой.

· Пинать по спине, шее, животу.

· При желании – бить без причинения необратимого вреда."

Когда дошла очередь до него, он стоял спокойно. Ни страха, ни мольбы. Его опустили на колени. Один из охранников с размаху ударил его в живот – он согнулся, но не издал ни звука. Кто-то из зеков плюнул в лицо. Он поднял глаза – и встретился взглядом с тем, кто плевал.

Тот отшатнулся.

Голос внутри вновь раздался, как нечто вне плоти:

– Им не объяснишь. Но ты идёшь до конца. Это путь наблюдателя. Смотри и помни.

После унижения приговорённых заперли в карцере – по пять человек в каждую камеру без окон. Температура – чуть выше нуля. Им не дали еды ни воды. Только ожидание.

Надзиратели проходили мимо, смеясь. Иногда стучали дубинкой по прутьям:

– Ещё живы, гниды? Потерпите до завтра!

Мертан сидел у стены. Тело болело, губа разбита. Но в глазах – тишина, странное спокойствие, словно он знал больше, чем кто-либо.

Он вспомнил лицо жены. Дочь. Город до войны. Затем – тот силуэт, в тюремной темноте.

В 20:45 охрана вновь выстроила приговорённых. Без слов повели во двор. Фургон с красной меткой К3 уже ждал.

Их загрузили внутрь, на коленях, спиной к двери, под крики толпы заключённых.

Когда дверь захлопнулась, тишина стала ощутимой. Она звенела, как колокол.

На окраине областного центра, за высоким забором, под охраной спецчастей, стоял чёрный состав.

Никаких опознавательных знаков. Только номер – П-17-К3.

Это был не обычный поезд. Тюремный эшелон. Передвижной пункт молчаливой, автоматизированной кары.

К каждому вагону – отдельный наряд охраны. На крыше – пулемётчики. По периметру – прожекторы, пси-глушители, сигнализация. На платформе – уже собрали все группы осуждённых к высшей мере- всего 46 человек молча в наручниках по списку, сверенному трижды. Как предчувствие последней главы.

В 22:55 начальник охраны произнёс в рацию коротко:

– Время.

Тюремные охранники подтолкнули первую пятёрку к открытому вагону.

Вагоны были переоборудованы. Жёсткие одиночные ячейки с креплением для ног и шеи без окон. Только вентиляция и надзирательные смотровые щели.

Каждого заключённого вводили по одному. Закрепляли в посадочном гнезде, проверяли замки, запечатывали дверь.

Когда очередь дошла до Мертана, он остановился на секунду перед входом. Только секунда – короткий взгляд на луну и тень улыбки.

– До встречи, – прошептал он. – Там, где судят иначе.

Охранник пихнул его в спину.

Ровно в 23:00 зазвучал сигнал отправки. Поезд с лёгким металлическим скрипом тронулся. Тишина вагона нарушалась только вибрацией рельсов и звоном цепей.

Никаких разговоров. Никакой надежды. Только ночь, сталь и предчувствие конца.

В темноте его ячейки Мертан закрыл глаза. Он чувствовал дрожь пола и слова – снова и снова:

– Ты увидишь всё. И когда на тебя укажут, ты поднимешься – не как преступник, а как свидетель.

Поезд уносил его к месту, где всё должно было закончиться и – начаться.

Глава 6. День празднования

Тюремный поезд с грифом «К3» прибыл на запасной путь восточной грузовой станции родного города.

Погода – ясная, холодная. Лёгкий иней на рельсах.Платформа была пустой. За бетонным забором дежурили вооружённые караулы. В вагоне – трое.

Все трое – заключённые с приговорами свыше 10 лет. Подпадали под ту самую категорию, о которой вели закрытые обсуждения чиновники на Комитете безопасности: «Казнь. Публично. Без уведомлений. С утра – кормить дважды».

Их имена были вычеркнуты из всех списков за месяц до поезда.

Автозак перегнал их в старую зону бывшего следственного изолятора, переоборудованного под «предказненный блок». Мрачные стены, перекрашенные под нейтральный серый, закрытые окна, усиленная охрана. Там их поместили в одиночные камеры.

Охранник мимоходом бросил:

– Кормёжка дважды. Потом – в центр. Форма будет.

Никаких объяснений. Всё происходило как по невидимому сценарию.

Через кормушку в двери каждый получил хлеб, кружку горячей воды, разваренную кашу. Есть хотелось. Даже Мертан, измождённый и побитый, ел молча. Внутри – тишина. Где-то слышался звон посуды, шаги, лай собаки.

В его голове – ни страха, ни гнева. Только спокойствие. И воспоминание о том, что сказал ему голос в темноте:

– Сегодня день жатвы. Ты увидишь то, что не должен был видеть человек. Но ты уже – не просто человек.

Обед был чуть сытнее – тушёная капуста, кусок варёного мяса. Кормёжка выглядела почти заботливой.

Мертан понял: это не милость. Это часть ритуала.

– Накормить перед смертью. Чтобы тело было крепким, а душа – не могла обвинить в лишней боли.

После еды им выдали одежду: примитивная роба из грубой ткани, выцветшая, серо-синяя. На груди – нашитый номер и чёрная метка: «Государственный преступник».

Сумерки медленно опускались на город. За узкими окнами камеры небеса темнели, отливая свинцом. В коридоре зазвенели шаги. Скрежет ключей. Кормушка в двери приоткрылась.

Без слов, в каждую ячейку передали поднос – больше, чем в обычный приём пищи.

На жестяной посуде лежали: два куска хлеба, отварной картофель с подливой, ломоть тушёного мяса, кружка крепкого чая с сахаром.

Никаких слов. Никаких взглядов.

Это был не ужин. Это была церемония. Подарок перед забвением.

Мертан посмотрел на еду. Он ел медленно, осознанно, будто вспоминая вкус самого мира.

Он понимал: это не прощение- это ритуал.

– Последняя пища – чтобы тело не жаловалось. Чтобы дух вышел не в страданиях, а в ясности.

Он допил чай, не оставив ни крошки. Затем закрыл глаза и стал ждать.

В 18:40 по коридору разнёсся голос надзирателя:

– Через двадцать минут – построение. Готовьтесь.

На территории бывшего СИЗО выстроили три фигуры. Руки – скованы за спиной. На груди – номер и надпись: «Враг Народа. Категория III». На лицах – равнодушие или смирение. Мертан стоял последним.

Перед ними – шестеро охранников. У каждого – автомат, электрическая дубинка и чётко прописанный приказ: «В случае сопротивления – устранение на месте».

Старая армейская машина с клеткой прибыла ровно в 19:10. Заключённых погрузили по одному. Внутри – глухая камера без окон. Только вентиляционная решётка в потолке.

Машина поехала через ночной город. Люди уже собирались на центральной площади. Гремела музыка. Развевались флаги.

Площадь была залита электрическим светом. Прожектора выхватывали из темноты лица: одни – взволнованные, другие – ожесточённые, равнодушные, истерично торжествующие.

В центре – возвышение, построенное из свежих досок. Эшафот.

Три столба с перекладинами, над каждой – верёвка. Три петли.

Под каждой – чёрный ящик: люк, который откроется вниз.

Рядом – три табурета. Всё рассчитано до сантиметра. Всё – часть спектакля.

В 20:00 ровно охрана открыла задние ворота грузовика. Троих вывели наружу.

Первым – шёл высокий мужчина, седой, с ровной спиной. Вторым – дрожащий, едва стоящий на ногах, третьим – Мертан.

Он ступал уверенно. Смотрел прямо перед собой; ни крика, ни вопроса, ни покаяния.

Толпа зашевелилась. Слышались свист, крики, хлопки. Но было ощущение, будто всё это происходило в другой реальности. Словно трое осуждённых были частью древнего ритуала, который толпа не понимала, но требовала.

Охрана расставила их на эшафоте перед петлями. За спиной – караулы с винтовками. На помост поднялся чиновник с золотыми знаками отличия – представитель Комитета Безопасности.

Рядом с ним – протоколист, врач, и глашатай в чёрной форме.

Началась церемония.

– Объявляется публичное исполнение приговора в День Победы. По решению Комитета государственной безопасности, утверждённому Верховным Секретариатом, трое признанных виновными в измене Родине, подлежат высшей мере наказания – казни через повешение.

Он читал имена медленно.

– Первый: Халдор Севен. Второй: Рейд Мелаш. Третий: Мертан Даниэль.

Врач молча сверил состояние осуждённых. Все были в сознании.

Палачи – двое в масках – вышли из-за ширмы.

Мертан взглянул на небо. Ни звезды. Только свет фонарей и холодное серое облако над городом. В этот миг он почувствовал, как внутри всё замерло.

Никакой боли. Никакой жалости.

Только ожидание.

Внутренний голос шепнул:

– Приговор исполнен не на земле. Твоё тело умрёт, но ты пойдёшь дальше. Готов ли ты вынести судьбу мира?

Когда петли были готовы, представитель Комитета сделал шаг вперёд и поднял руку:

– По традиции, закреплённой законом, каждому осуждённому перед исполнением приговора предоставляется последнее слово. Слово может быть использовано для покаяния, прощания или оправдания. Порядок выступлений – по списку.

Толпа притихла.

Первого вывели вперёд. Это был Халдор Севен, мужчина с поседевшими висками и красными глазами. Его голос дрожал.

– Я… – он сглотнул. – Я не был предателем. Я просто спасал семью. Я не хотел зла. Я прошу… я молю… простите меня. Простите меня, если можете. Я не хотел этого конца…

Он расплакался. Надзиратель вернул его на место.

Вторым вывели Рейда Мелаша. Он шатался, глаза бегали. Он долго молчал, а затем хрипло:

– Всё, что я делал, я делал потому, что мне велели. Я не думал. Я боялся. Я был никем. Меня использовали… и выбросили.

Он сплюнул.

– Сожгите это государство до основания. Пусть хоть кто-то узнает правду.

Толпа взорвалась свистом и криками.

Когда глашатай объявил: «Казнь исполнить!», и палачи потянулись к рычагам – Мертан внезапно сделал шаг вперёд. Резкий, живой. Палач инстинктивно замер.

Толпа ахнула.

Голос Мертана прорезал тишину – звучный, глубокий, не как человеческий:

– Услышьте меня, живые и мёртвые. Я – Посланник. Я жил среди вас. Я страдал с вами. Но истина – передо мной.

Он смотрел не на толпу – он смотрел выше.

– Мир пронизан грехом. Жестокость – в законе. Ложь – в храме. Правда – в оковах.

Его голос гремел, как раскат грома:

– Я приговариваю мир к Жатве за гордыню, за безрассудство. За то, что искупление было отвергнуто. Жатва – начнётся.

Мгновение – и палач дёрнул рычаг.

Пол ушёл из-под ног. Мертан – исчез.

Но последние его слова, будто вырезанные в камне, разлетелись по воздуху, пронизали толпу, ударили в стены зданий, растворились в небесах.

И кто-то – один, потом другой – почувствовал: что-то не так. что-то изменилось.

Глава 7. Эхо Приговора

Площадь опустела, но слова всё ещё звенели в ушах. Те, кто слышал их, не могли забыть.

«Я приговариваю мир к Жатве…»

Региональные новостные агентства сначала не упомянули заявление Мертана. Официальный протокол назвал его «бредом осуждённого». Но запись разлетелась по закрытым каналам – кто-то из охраны включил микрофон. Кто-то выложил в сеть. Уже через сутки по всем континентам знали: были произнесены слова, которые не может сказать человек.

Жатва? Посланник?

На следующее утро в кабинете министра госбезопасности разразился скандал.

– Почему вы не прервали его?! – кричал министр. – Почему это попало в эфир?!

– Это была казнь. По закону – последнее слово не прерывается, – мрачно ответил офицер.

– Мы сожгли архивы, зачистили историю, а он, грязный заключённый, говорит от имени каких-то… богов?!

– И люди слушают, – добавил кто-то тихо.

В нескольких городах начали собираться группы. Кто-то звал Мертана пророком. Кто-то – предвестником конца. В храмах начали читать его слова как откровение. На стенах появились надписи:

ЖАТВА ИДЁТ

В зарубежных дипломатических каналах появилось слово «Мертан». Аналитики не могли дать объяснения. Психологи – сбились с диагноза.

Но все чувствовали: после этих слов мир больше не тот.

Утро после казни было серым. Трое осуждённых были похоронены в безымянных могилах, за чертой городского кладбища. Без отпевания. Без родных. Без имени.

Гробы были грубыми, как коробки. Надгробия обозначались лишь цифрами: №21847, №21848, №21849

Никто не пришёл. Никто не возложил ни цветка. Только ветер шуршал по сухой траве.

В доме, построенном из камня у подножия священной горы, собрались старейшины. Все знали: если ритуал не будет проведён, гнев Богов падёт на землю. Так было сказано в Завете, оставленном ещё до времён письменности.

– Суд состоялся. Но Врата ещё не закрыты, – сказал старший.

– Посланник казнён, но не возвращён, – продолжила старейшина Милиса. – Если тело останется в земле без призыва – оно будет скверной. И месть Богов не заставит ждать.

В святилище был извлечён Пергамент Претензии – древний артефакт, на котором чернел символ: круг, рассечённый двумя молниями. Этот знак означал, что тело избранного должно быть возвращено Богам. Но не просто так.

– По Закону Высших, – произнёс Хранитель Записей, – дух не может вернуться в Небесный Совет, если тело его остаётся в осквернённой земле. Мы должны исполнить Ритуал Прощения и подготовить храм к Приходу.

Ритуал состоял из двух частей:

– Очистить святилище, чтобы дух мог быть принят.

– Призвать Богов – чтобы они сошли и указали путь телу.

– Забрать тело Посланника из мира людей и принести его в место, откуда он родом.

Если хотя бы одно из этих условий не будет исполнено – Апелляция будет отклонена, а земля приговорена к Жатве без возможности помилования.

Воздух хранил напряжённую тишину, как будто сам мир прислушивался – будет ли ответ.

На рассвете в доме Совета Лиремы вновь собрались старейшины. Свечи уже догорели, на алтаре остывала чаша из обсидиана. Тогда заговорил старейшина Фарел, державший свиток Завета:

– Мы совершили то, что должны. Призыв услышан. Но тело всё ещё в городе, закопано в чужой земле. Если оно не будет возвращено, дух останется между мирами.

Старейшины переглянулись. Решение было очевидным – и тяжёлым.

– Мы должны поехать туда сами, – сказала Милиса. – Без посредников. Только родная земля может забрать тело.

– Иначе придёт Гнев, – прошептал кто-то.

Так было решено.

Утром, до рассвета, шестеро человек сели в старый закрытый вездеход. Среди них были трое старейшин, один молодой ученик и двое молчаливых мужчин из горного ордена Хранителей. Они несли с собой знак-печать, вырезанный из дерева, и ткань Первого Плаща – покрывало, которое должно было накрыть тело Посланника.

Им предстоял путь в более чем четыреста километров – через посты, города, границы, но в их руках было древнее разрешение, подписанное кровью: Перепуск Древней Миссии. Ни один чиновник не посмел их остановить.

Вечером они прибыли в город, где был казнён Посланник. Они не задерживались ни в гостинице, ни в домах. Они остановились вблизи кладбища, на пустыре. Ночь провели в молчании и молитве.

Наутро, чуть свет, они вошли на кладбище. Никто их не остановил – ни охраны, ни надзирателей. Будто мир затаил дыхание.

Они шли точно к нужной могиле – №21847. Никто не называл номер. Они просто знали.

– Здесь, – сказал Хранитель.

Они расстелили покрывало. И начали копать.

Земля отходила легко. Будто сама хотела освободить то, что не принадлежало ей.

Когда доски гроба показались, тишина стала почти физической. Гроб был нетронут. Запечатан. Сухой.

Они осторожно подняли его и положили на покрывало. Старейшина произнёс древние слова:

– Из пепла взят – к звёздам возвращён. Родина принимает тебя.

Они уехали тем же вечером. Никто их не остановил. Ни на одном посту, ни в городе, ни на дороге. Было ощущение, что весь мир знает – Посланник возвращается домой.

Позади них оставалась могила без тела. Земля вновь закрылась, как будто ничего не было. Но место сияло бледным светом – знаком того, что здесь был тот, кто касался воли Богов.

На следующее утро после эксгумации в кабинете Заместителя Главы Министерства раздался телефонный звонок. Охрипший голос оперативного дежурного сообщил:

– Объект №21847… отсутствует на месте захоронения.

– Что значит «отсутствует»? – голос замглавы сорвался. – Он должен быть под охраной. Это же… это… Прецедент!

Через десять минут в здании министерства началась паника.

Собрали экстренное совещание.

На экране в конференц-зале отображалась спутниковая съёмка кладбища. Вчера на ней был чётко виден могильный холм. Сегодня – только ровная, гладкая земля. Без следов. Без нарушений. Даже дерн был словно нетронут.

– Кто-то умело замёл следы, – доложил майор разведки. – Камеры погасли в районе 4:10 утра. Электропитание не восстанавливалось до 6:20. Всё – как будто… заранее отключено.

– Это была операция. Или… ритуал, – пробормотал аналитик.

Глава МВД вошёл в зал, побледневший, с папкой в руках:

– У нас есть информация, что группа неизвестных лиц пересекла три охраняемые зоны и добралась до города в ночь с воскресенья на понедельник. Без единого досмотра. Их не записали ни камеры, ни блокпосты. Пропуск был предъявлен – пергамент ручной работы, на древнем языке. Подписан… кровью.

В зале повисла тишина.

– Вы что, смеётесь? – бросил кто-то.

– Нет. Мы проверили подлинность. Это… древний знак «Перепуска Миссии». Официально он числится как артефакт эпохи до объединения. Утерян. Сожжён в архиве.

– Кто его предъявил?

– Шестеро. Личности не установлены. Камеры не зафиксировали лиц.

***

В кабинете Канцлера доклад лежал перед ним, как приговор. Канцлер читал, не отрываясь. На виске – вена, что пульсировала, как готовый лопнуть шрам.

– Они… выкопали тело? – тихо спросил он.

– Да, господин Канцлер. И увезли. Мы не знаем куда. Ни одной зацепки. Мы подозреваем, что это связано с селением Лирема. Его родина.

– Почему мы не заблокировали выезд?

– Они выехали через закрытый участок лесной дороги. Военные патрули… не доложили. Говорят – не видели никого. Или… «потеряли память».

Канцлер резко встал.

– Вы не понимаете?! Это был Посланник! Мы его убили публично, как предателя. А теперь тело исчезло – в тишине! Как вы думаете, что подумает мир, когда об этом узнает?

– Мы… удержим информацию.

– Нет. Мир уже знает.

Он подошёл к окну. Вдалеке, на горизонте, горел странный свет – в небе, где не было солнца.

– Они начали Второй Суд, – прошептал он.

– Кто? – спросил министр.

– Те, кто старше империй. Старше войны. Богам возвращён Посланник. А мы – остались только с приговором.

Глава 8. Явление Богов и второй приговор

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо кровавым отблеском. В горах стих ветер. Воздух стоял неподвижным, как в ожидании слов, которые нельзя произносить без трепета.

В храме, выдолбленном в скале, горели сотни масляных ламп. Пол из черного сланца был покрыт узором из золы и соли – Печать Возвращения. В центре – каменный алтарь, на котором лежал деревянный гроб, накрытый тканью Первого Плаща. Его не вскрывали: древний закон гласил – тело Посланника не принадлежит миру после последнего дыхания.

Старейшины стояли в полукруге. Их руки были обмотаны верёвками покаяния, а лица покрыты пеплом. Позади – жители селения, все в молчании, даже дети. Никто не шептал. Никто не плакал. Воздух звенел ожиданием.

На рассвете было подано знамение – птицы покинули долину. Вода в роднике потемнела. Звезды накануне ночью располагались в форме символа суда.

Это означало одно: Ритуал будет принят.

Когда тень коснулась вершины алтаря, старейшина Фарел ударил в бронзовый гонг. Звук, глухой и могучий, разошёлся по горам, как зов древних сил.

– В этот вечер, – произнёс он, – мы возвращаем тело тому, кто его дал. Мы признаём, что мир пал. Мы не просим прощения. Мы свидетельствуем.

Он подошёл к алтарю и положил руку на гроб.

– В нём не мёртвый. В нём – решение. Печать. Суд. Да будут открыты Врата.

Две женщины подняли чашу из обсидиана, наполненную чёрной водой из источника Мертана. Одна капля была капнута на лоб каждого присутствующего. Тишина продолжалась ещё час – пока не взошла первая звезда.

Тогда за алтарем начал светиться воздух. Медленно, едва заметно. Будто ткань реальности становилась тоньше.

– Они идут, – прошептал ученик.

– Молчи, – сказала ему жрица. – Это не для слов. Это – начало.

Скала за алтарем засияла. Из воздуха вырисовывались силуэты – высокие, без лиц, из света и тьмы одновременно. В храм вошли Боги.

Они не ступали – они были. И каждый, кто был в храме, опустился на колени, сам того не замечая. Даже камень под ногами задрожал, как живой.

Боги остановились у алтаря. Один из них, чьё лицо было как зеркало, протянул руку. Печать загорелась. Плащ вспыхнул белым огнём, но не сгорел.

Тогда голос – не слышимый ушами, но ощущаемый костями – наполнил храм:

– Принято. Он возвращён. Суд продолжается.

По велению Богов все жители селения, жрецы и даже старейшины покинули внутренний зал, оставив только гроб и алтарь. Сквозь закрытые врата слышалось пение, не похожее на человеческое – ни голос, ни звук, но вибрация чистого смысла.

Прошло семь минут. Врата вновь открылись – сами, без прикосновений.

И они вышли.

Первым шагнул тот, кого уже знали как умершего. Его лицо было спокойно, но в глазах горел неземной свет. Он шёл босиком, неся на себе Плащ, который больше не был тканью – он стал светом. За ним – Сущности, что до этого стояли как призрачные тени. Теперь они были ясны. Это были Боги Суда.

Люди падали на колени, не по принуждению – по природе. Даже камни храма треснули от напряжения.

И тогда в небе над храмом разверзлась тьма. Без грозы, без ветра – просто расслоение неба. Из этой тени спустился Он.

Высокий, в чёрном одеянии, лицо закрыто капюшоном, за спиной – развевающаяся чёрная ткань, похожая на вечер. В его руке – Серп. Не орудие, но символ: лезвие из света, рукоять из живого корня, и кроваво-красная печать на перекрестье.

Он ступил на землю без звука. Вся природа замерла.

Это был Верховный Жнец.

Он подошёл к Посланнику и без слов протянул ему Серп.

Тот взял его обеими руками.

Мгновенно тело Посланника охватило пламя – не обжигающее, но очищающее. Его плоть стала светом. Он вознёсся чуть над землёй. Глаза, голос, движения – всё преобразилось. Он уже не был человеком. Он стал Фигурой Огня.

И тогда Он заговорил. Голос, пронизывающий умы и сердца, одновременно говорящий изнутри каждого:

– Поскольку был проведён обряд Прощения, гнев Богов удержан. Суд не окончен – он лишь отсрочен.

Небо затрещало. Горы глухо отозвались эхом.

– Ровно через год, в день жатвы, состоится Великий Суд. На нём должны предстать два Величайших Лидера мира – главы двух сильнейших государств. Они обязаны привести с собой Верховных Жрецов и Духовных Наставников всех живых религий.

Он поднял Серп над головой.

– Они должны ответить: почему их мир – не подлежит жатве. Почему он достоин продолжения. Почему сердце человека – ещё не пепел.

Пламя вокруг него вспыхнуло ещё ярче.

– Кто не явится – будет осуждён. Кто не скажет правды – будет стерта с памяти времён. Кто решит отвернуться – будет первыми пожат.

Он опустил Серп. Пламя, окружавшее его фигуру, погасло медленно, как угасающий метеор. Воздух стал вновь плотным. Посланник стоял в полной тишине, окружённый Богами.

Затем Он – Верховный Жнец – сделал знак. Из воздуха возник Ход – вертикальный разрез реальности, горящий бело-синим светом. Он не излучал тепло, не издавал звука, но от него всё живое отпрянуло, инстинктивно ощущая грань миров.

Боги повернулись к Ходу. Один за другим они начали исчезать в нем, растворяясь в свете. Последним остановился Посланник. Он оглянулся на людей, стоявших у подножия храма. Его взгляд был спокоен, но в нём уже не было человеческого.

Он произнёс безмолвно:

– Через год. Не позже. Будьте готовы.

И шагнул в Ход.

Сразу после этого разрез закрылся, будто его никогда не было. Огонь Печати потух. Храм вновь стал обычным – но воздух хранил след света, а земля дрожала ещё долго.

Посланник вернулся в мир Богов.

Молчание длилось почти час. Никто не смел заговорить.

ЧАСТЬ 2. ВТОРОЙ ШАНС

Глава 1. Возвращение

Прошёл ровно один лунный цикл с того вечера, когда Посланник, в огненной форме, исчез вместе с Богами с алтаря Храма Прощения. С тех пор в мире воцарилась напряжённая тишина. Города светились праздничными иллюминациями, но за их огнями скрывался страх. Люди улыбались на улицах, но в домах шептались о Судном годе. Даже лидеры стран перестали воевать – не из милосердия, а из неуверенности, кто выживет к следующей весне.

Тем временем, в маленьком городе на побережье, под именем Идан, родился человек. Не родился – появился. Он проснулся на берегу, обнажённый, в теле тридцатилетнего мужчины. Его одежда была простой: рубашка из грубой ткани и серые брюки. Он не знал, откуда пришёл. Но знал, кто он.

Он был Посланник. Вновь воплощённый, как и было обещано. Боги дали ему задание: прожить этот последний год среди людей. Не как судья, не как царь, а как свидетель. Скрытый наблюдатель. Его задача – увидеть, изменился ли мир. Готовы ли они к прощению. Или жатва неизбежна.

Идан снял комнату у вдовы Лирен, работал на пристани, помогал чинить сети, таскал ящики. Он не проповедовал. Не исцелял. Но слушал. Он записывал слова людей. Их страх. Их надежды. Их ложь.

Иногда ночью он выходил на берег и смотрел в небо. Он знал – над ним смотрят Боги. И он чувствовал, что они ждут. Ждут его отчёта.

Однажды вечером он услышал разговор на рынке. Кто-то произнёс: «Через год – Суд. Лидеры поедут туда, в Долину. Думаешь, откупятся?» – «Они всегда откупаются», – отвечал другой.

Идан сжал кулаки. Он знал, что там, в столицах, уже начали готовиться. Не к покаянию. А к спектаклю.

Он встал. Оставил корзину с рыбой и пошёл прочь. Завтра он отправится в путь. В Асарию. В Альмен. В страны, где будет решаться судьба. Он должен увидеть сам, что они готовят для Суда. Он должен знать: заслуживают ли они быть спасёнными.

Пока ещё было время.

Глава 2. Совет держав

В начале третьего месяца после Воскрешения, столицы двух величайших стран – Асарии и Альмена – получили одинаковые вызовы. На покрытых пепельной печатью табличках было написано:

«Через год, в день весеннего равноденствия, будет Суд. Пред Божественным Советом должны предстать: два правителя, Главы религий мира, Два свидетеля от каждой из трёх великих наций. Речь должна быть искренней. Ложь будет наказана. Сердце мира – в ваших словах».

Реакция была мгновенной. И противоречивой.

В Асарии заседал Высший Комитет Стратегии и Безопасности. Стеклянная башня в центре техногорода Нирон сотрясалась от громких голосов.

– Это угроза, – хрипел Министр внутренних дел. – Они требуют от нас каяться, как преступники!

– Или умирать, как глупцы, – бросила глава дипломатии.

Президент Асарии, бледный, худой человек с прозрачными очками, поднял руку.

– Достаточно. Мы должны принять участие. В любом случае. Только… на наших условиях.

– Что вы предлагаете?

– Речь. Грамотно подготовленную. С благородным тоном. Мы покажем реформы, цифры. А потом – просим отсрочку. На сто лет. Пока не… усовершенствуемся.

– Они не роботы, господин президент, – сухо сказал духовный советник. – Это Боги.

– А мы не молящиеся. Мы – выжившие.

Тем временем в Альмене, на другом конце континента, в тени монастырских стен, собирался Великий Совет Единства – правитель, старейшины, и Трое Наставников – духовных лидеров, которых народ называл «Светом мира».

– Мы должны пойти, – сказал Великий Наставник Мираэль. – Но не чтобы защищать себя. А чтобы исповедовать всех нас. С верой.

– Люди не поймут, – возразил правитель Альмена. – Если мы скажем, что готовы принять жатву, они восстанут.

– А если мы скажем, что всё под контролем, мы солжём. И тогда жатва будет справедливой.

– Что делать?

– Говорить истину. И поститься весь год. Всем народом. Готовиться. Очиститься.

Между двумя подходами – Асарии и Альмена – лежала вся суть Судного года.

Посланник же, прибывший в Асарию под именем Идан, наблюдал, как искусственный интеллект готовит «идеальное выступление» для президента. Он видел, как отбираются кадры для делегации, как уничтожаются все, кто сомневается, и как возводятся новые алтарные станции покаяния – с дронами и камерами.

Идан записывал всё. Он знал – одна ложь может обернуться смертью мира.

В той же ночи он отправился дальше – в Альмен. Чтобы увидеть, готовятся ли они искренне. Или просто красивее притворяются.

Глава 3. Очищение

Горы Альмена в это время года покрыты инеем и пеплом – остатками старой войны и свежих зим. Люди там живут скромно, но сдержанно, словно под кожей земли бьётся древнее сердце.

Посланник, под именем Идан, прибыл в монастырь Хар-Дул, одну из высших обителей внутреннего очищения, на восьмой день месяца Покаяния. Паломники из разных концов страны стекались туда пешком – старики, вдовы, бывшие солдаты. Сотни, потом тысячи. Каждый нес свою исповедь.

На стенах монастыря висели надписи:

«Грех говорит громко. Прощение – шепчет».

«Истинная вера – в отсутствии нужды защищать её».

«Жатва – не конец, а зеркало».

Внутри монастыря кипела жизнь. Тихая, невидимая снаружи. Готовились литургии покаяния, писались хроники грехов, собирались списки «достойных» выступить на Суде. В одном из залов молодой жрец по имени Талем обучал детей древним символам покаяния – не теологическим, а человеческим: забота, жертвенность, молчание, правда.

Идан наблюдал за ним с тенью сомнения. Талем был искренен. Но слишком молодой. Слишком горящий. Так горят факелы – ярко, но коротко.

– Почему ты учишь детей этому? – спросил Идан, представившись странником из Севера.

– Потому что взрослые забыли. Потому что мир не изменится от слов президентов. Он изменится, если вот этот мальчик, – Талем указал на хромого ученика, – однажды скажет: «Я прощаю».

– А если не скажет?

– Тогда жатва будет справедливой. И необходимой.

Идан впервые почувствовал что-то похожее на надежду. Здесь, в горах, не было машин, не было поддельной веры, не было цифр. Только люди. И боль. И желание измениться.

Но этой же ночью, в подвале монастыря, один из старших наставников жёстко допрашивал женщину, которая сказала, что «Боги несправедливы». Её били, заставляли каяться. Потом – изгнали. Всё это Идан увидел сам.

И он понял: даже здесь, даже в самых чистых местах, живёт страх. И гордыня.

Очищение началось. Но не в сердцах, а в протоколах.

Он ушёл ночью. Дальше – к следующей стране. К следующей религии. Он должен видеть всё. Чтобы сказать Истину, когда Суд настанет.

Глава 4. Технологический исход

Асария. Сердце прогресса. Стеклянные башни, покрытые дронами, сканировали небо и землю. Искусственный интеллект теперь управлял не только транспортом и безопасностью – он курировал даже духовную жизнь. После послания Богов и возвращения Посланника началась всеобщая программа трансформации: «Перерождение через логику».

Верховный центр этической оптимизации, построенный на месте бывшего парламента, ежедневно генерировал моральные манифесты – короткие лозунги, рассчитанные на восприятие с помощью нейросенсоров:

«Прощение – это эффективность».

«Истина – то, что распознаётся алгоритмом».

«Жатва возможна. Выбор – в алгоритме».

На улицах города висели тысячи экранов, транслирующих «подлинное раскаяние» – ролики, созданные при помощи нейросимуляторов. Там граждане – или их цифровые двойники – просили прощения от имени всего человечества.

Посланник прибыл в Асарию вновь, на этот раз под другим именем и внешностью. Он прошёл через регистрационную точку, оставив поддельные биомаркеры, и устроился в Центр Обработки Покаяний – одну из сотен станций, где с помощью машин люди могли «исповедоваться» перед обобщённым образом Бога.

Он наблюдал, как люди ставили капсулу на голову, закрывали глаза и начинали говорить. Некоторые плакали. Некоторые шептали. Некоторые просто молчали – капсула всё равно фиксировала "показатели искренности".

На следующий день Посланник проник в архив. В одной из папок он нашёл протокол секретного совещания: «План B: Эвакуация».

Из документа следовало: в случае негативного исхода Суда, Асария активирует программу «Технологический исход» – запуск автономного флота, который покинет планету в поисках пригодных планет. Список "допущенных к спасению" составлялся по алгоритму, в котором учитывались производительность, интеллект, генетическое здоровье и лояльность.

Среди прочего в протоколе значилась следующая запись:

«…послание Посланника признано недостоверным до подтверждения. Подготовка к Суду – внешняя. Истинная стратегия – уцелеть, не раскаявшись».

Посланник сжал кулаки. Он видел: здесь никто не собирался меняться. Только выжить. Только сбежать.

Он вышел из Центра, прошёл к пустому храму на окраине мегаполиса. Там, перед разрушенным алтарём, он встал на колени.

– Я свидетельствую, – прошептал он. – Здесь искупления нет.

Ночью он ушёл. Впереди оставался последний путь – к Забытой Земле. Там, среди руин и проклятых народов, могла быть ещё одна правда.

Глава 5. Земля Забвения

На карте мира это место обозначалось серым пятном. Ни государств, ни границ, ни даже названий. Когда-то здесь были великие города, богатые ресурсы, торговые пути. Но потом – катастрофа. Экологическая, политическая, духовная. Одновременно. Люди здесь больше не строили – они прятались. Не говорили – шептали. Не верили – даже не надеялись.

Мир называл это место Забытой Землёй.

Посланник прибыл сюда пешком, без спутников, без карты. Дорог не было – только трещины в сухой, омертвевшей почве, заросшей колючками и ржавыми проводами. Обломки прошлых войн лежали среди заброшенных станций, машин, кусков покосившихся стен. Иногда – человеческие кости. Иногда – глаза, наблюдающие из тьмы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.