Хельга Эс
Код 222

Эта книга – результат фантазии и вымысла.

Но, может быть, вымысел – это всего лишь часть прожитого когда-то опыта?

Пролог

«Я буду жить так, как мне нравится, потому что, что бы я ни делал, в любом случае буду о чем-нибудь сожалеть. Человек так устроен, что невозможно жить всегда одинаково правильно. Поэтому в старости, когда приходит время анализировать все прожитое, сожалений и раскаяний не избежать. Поэтому я лучше буду делать сейчас то, что чувствую и хочу именно в этот момент времени, без оглядки на то, что придет время и я могу пожалеть о сделанном. Я пожалею либо о том, что сделал, либо о том, чего не сделал… И, если уж я все равно буду сожалеть, так лучше о том, что сделано, верно?»

Глава 1. Понедельник

Я резко вынырнула из сна, словно меня что-то разбудило, и открыла глаза, оставаясь при этом в пограничном состоянии. Ну знаешь, когда ты вроде и не спишь, а вроде и не проснулся, и желание спать не дает окончательно пробудиться. А ты и не сопротивляешься, скорее наоборот – недоумеваешь, почему прервался твой сон.

Было темно, и все, что я видела, – это зеленые цифры электронных часов. Они показывали 2:22. Я подумала: «Какого черта я проснулась в такую рань?» Следующей мыслью было: «О! Одинаковые цифры, надо загадать желание! Желаю уснуть», – и отрубилась.

Будильник. Я услышала его звук и открыла глаза. Вернее, попыталась открыть. Хотелось накрыться одеялом и забить на все, и целых двадцать секунд я даже верила в то, что именно так и поступлю. Но все-таки сделала над собой усилие и разлепила веки.

На потолке моей спальни был узор, на который я всегда смотрела, перед тем как покинуть постель. Я медленно проводила взглядом по его линиям, от начала и до конца. Это был своего рода ритуал для окончательного пробуждения.

Так вот, я открыла глаза, посмотрела в потолок, а узора нет! Думая, что еще не проснулась, я закрыла и открыла глаза несколько раз. Безрезультатно. Мысль о том, что я могла перекрасить потолок и забыть об этом, даже не возникла, поэтому я осторожно приподнялась и огляделась.

Да, действительно, это была не моя комната. И вот тут на меня полился поток мыслей. «Где я? Почему я не дома? Как я здесь оказалась? Почему я не по помню, что осталась где-то ночевать? Разве я вчера пила алкоголь? А что вообще вчера было? И что вообще происходит?»

Собственно, еще ничего не происходило. Я просто проснулась не у себя дома, но меня охватила такая паника, будто я обнаружила себя на погребальном костре.

«Ну ладно, все же не на костре», – подумала я, ухмыльнулась и тут же испытала облегчение.

Я осмотрелась: комната была чистой, красивой, белье свежим…

«Значит, я в приличном месте. Кстати, в кровати одна, одним поводом для беспокойства меньше».

Я решила выбраться из постели и разведать обстановку. Из комнат в квартире обнаружились еще ванная, кухня и прихожая. Все здесь было очень мило и симпатично – у живущего здесь человека явно все было в порядке со вкусом. Дома больше никого не оказалось, поэтому я решила порыться в вещах хозяина, чтобы понять, у кого в гостях нахожусь. Почему-то сомнений в том, что квартира принадлежала мужчине, у меня не возникло.

«Так-так. Начнем с кухни. Кофемашина. Супер! Он любит кофе. Ок. А вот посуда какая-то слишком нежная для парня. В холодильнике негусто. Сыр, молоко, яйца и початая бутылка вина».

Я взяла ее и понюхала содержимое, решив, что по запаху определю, является ли вино причиной моего внезапного беспамятства. Но воспоминаний сие действие не вызвало.

Я двинулась в прихожую. Открыла гардероб, а в гардеробе – только женские вещи. Что ж, вряд ли мужчина носит женскую одежду (по крайней мере, я надеялась, что не носит), значит, меня все-таки приютила добрая фея. Осталось выяснить, кто она и почему я у нее ночую.

Не то чтобы я никогда не ночевала у своих подруг, но и сказать, что я безответственно подходила к размещению своего тела на ночь, я тоже не могла. Кроме того, в моих размышлениях имелся очень важный аргумент: у меня не было подруг, которые носили бы одежду, обнаруженную мной в шкафу. Нет, она не была странной, никаких перьев или латекса, не подумай, но вещи были покачественнее и повыше уровнем, чем у моих подруг. Поэтому у меня не было сомнений в том, что я в гостях у какой-то незнакомки.

Интрига нарастала. С мысленным вопросом «какого черта?» я стала шарить по всем возможным полкам и ящикам в поисках фото или какой-либо другой информации о живущей здесь девушке. К моему удивлению, в квартире было крайне мало вещей. Но при этом я нашла альбом с фотографиями. Открыв его, я пролистала находку. На всех снимках присутствовала одна и та же девушка, исходя из чего я сделала вывод, что это и есть хозяйка альбома. А значит, и хозяйка квартиры. Первой мыслью было: «Странно, что кто-то в наше время хранит фотографии в альбомах», а второй: «Ок. Зато я знаю, как выглядит хозяйка дома». Только что теперь делать с этой информацией?

Красотка на фото была высокой стройной длинноволосой блондинкой с большой грудью и белоснежной улыбкой. Одним словом, девушка с обложки. И на всех фото она лучезарно улыбалась, показывая всем своим видом, что знает, как клево выглядит. И эта ее самоуверенность совсем легонько кольнула мое самолюбие. Любой девушке хочется иметь умопомрачительную внешность и быть краше всех. Но жизнь есть жизнь, и внешность, как и родители, дается нам при рождении без нашего участия. С такими мыслями я решила наконец пойти умыться. Войдя в ванную, я сразу увидела косметику. Взяв крем для лица и лосьон, я подошла к зеркалу, посмотрела в него и…

Сказать, что я оцепенела, – не сказать ровным счетом ни-че-го. Мой мозг на какое-то мгновение, казалось, умер, и все остальные системы организма напрочь отказались работать. Способность соображать вернулась только тогда, когда в легких начал кончаться воздух (видимо, сработал инстинкт самосохранения) и мозг зафункционировал вновь, дав команду всему остальному телу. Вот только пальцы мои судорожно сжимали крем и лосьон и никак не хотели разжиматься.

Что же случилось, спросишь ты. Что такого я увидела в зеркале? Отличный вопрос!

Ты когда-нибудь пугался своего отражения? По-настоящему? Ну так, чтобы смотрел и вроде видел своими глазами, но при этом видел не себя, а совершенно другого человека? Подобное вызывает недоумение, и ты сначала пытаешься проверить, не подводит ли тебя зрение, потом медленно, очень медленно начинаешь сопоставлять собственные движения с движениями отражения, а потом тебя осеняет мысль, что человек в зеркале и есть ты. И ты до конца не можешь в это поверить, но в итоге, конечно, веришь…

Через какое-то время я обнаружила себя сидящей на кровати и пытающейся понять, как такое вообще возможно. В руках по-прежнему были зажаты лосьон и крем. Я отбросила их с такой злостью, будто это они были виноваты в ситуации.

«Что, черт возьми, происходит? Что?! Это сейчас в реальности или я сплю? Какой-то на хрен слишком правдоподобный сон! Сука!»

Я попыталась встать с кровати, но вдруг все поплыло перед глазами, ноги подкосились, и я грохнулась на четвереньки. Меня стошнило. Я осталась стоять на коленях. Тошнота не прошла, но я не в силах была даже пошевелиться. Черт! Черт! Черт! Состояние было близкое к обмороку, руки затекли, и я просто легла на пол. Сначала на живот, стараясь не испачкаться в своих же «безобразиях», а потом, с большим трудом – на спину. Я лежала и смотрела в потолок. Не двигаясь и даже почти не дыша. А в голове крутилась только одна мысль: «Что происходит?»

Я не знала, сколько времени прошло, пока я лежала на полу, но по ощущениям лежала я десятилетие. Мысленно состарясь, я решила, что пора уже взять себя в руки и встать. Тело плохо реагировало на сигналы мозга, но в конечном итоге я приняла вертикальное положение и опять подошла к зеркалу. Голова все еще немного кружилась, но я, по крайней мере, уже не впадала в ступор. Это был хороший знак, значит, я уже почти примирилась с тем, что…

«А собственно, с чем? Хороший вопрос, не так ли? Если это сон, то чего бояться? Надо просто посидеть, или полежать, или походить, или попрыгать, и сон закончится, а я проснусь. Отличная мысль! Так, а если это не сон? Стоп, стоп! Эта мысль совсем бредовая. Этого просто не может быть».

От таких рассуждений мне стало легче, и я решила снова лечь в кровать, чтобы уснуть. Вернее, чтобы проснуться.

Но как бы я ни пыталась, заснуть, чтобы проснуться, не смогла. Не знаю, чем закончились бы мои попытки, может, я и проснулась бы, но тут зазвонил телефон. Рингтон был явно не мой, но что-то мне подсказывало, что звонят именно мне. Пару минут ушло на поиски аппарата, но звонивший был очень настойчив.

– Алло, – сказав это, я оторопела, настолько иначе звучал мой голос.

– Миссис Лэстон? – спросили меня на другом конце провода.

«Боже, наверное, это я миссис Лэстон», – подумала я, и меня охватила паника.

Что отвечать? И нужно ли вообще отвечать? Может, прикинуться подружкой этой Лэстон? А вдруг звонит кто-то из близкого окружения и начнет выяснять, что за подружка такая? В голове с бешеной скоростью мелькали мысли. По крайней мере, за ту секунду, что прошла с момента первого вопроса, у меня уже почти созрел план дальнейшего разговора. Но задавший вопрос, видимо, и не ждал на него ответа, а спрашивал для проформы, потому что продолжил:

– Добрый день! Это Стив Букански, адвокат вашего мужа. Напоминаю, что сегодня в три часа дня состоится подписание бумаг о разводе и разделе имущества. Звоню уточнить, не изменились ли ваши намерения.

Боже! Опять?! Я еще не реализовала предыдущий план, как приходится придумывать новый. Что отвечать? Я потерла свободной рукой висок, пытаясь сгенерировать верный ответ.

– Есть! Я хотела бы внести пару поправок. Я могу сделать это до нашей встречи?

Все это было за гранью моего понимания, но я совершенно чужим голосом выдавала фразы, видимо, подсмотренные мною в мелодрамах. Чувствовалось, что человек на том конце провода удивился и немного напрягся, но, как и подобает в такой ситуации (совсем как в мелодрамах), вкрадчиво спросил:

– Вас не устраивает сумма выплаты? Вы хотите ее увеличить?

И снова в моей голове забил поток всевозможных вариантов ответа, из которого нужно было выбрать единственно верный, но я никак не могла придумать, что же сказать. Мое замешательство сыграло мне на руку, поскольку адвокат, похоже, принял молчание за подтверждение своих слов и, видимо, стремясь поскорее завершить процесс, продолжил:

– Позвольте вам напомнить, миссис Лэстон, что на последней нашей встрече вы согласились с суммой выплаты. Да, мистер Лэстон глубоко сожалеет о произошедшем, но один миллион двести тысяч долларов – это максимально возможная сумма, которой он располагает.

«Что?! Сколько?! Да кто ты такая, миссис Лэстон, черт возьми? Опять что-то нужно отвечать! Да что на хрен вообще происходит? Думай! Думай!»

– Нет-нет, – растягивая слова, сказала я, дав себе еще время подумать, – я хотела уточнить, как осуществляется процедура получения денег.

Уф-ф! Оттого, что я заставила работать мозг на предельных оборотах, меня бросило в жар.

– Условия получения? – стараясь скрыть удивление, переспросил Букански.

– Да, я хотела бы ускорить процесс.

Теперь пришла очередь адвокату соображать, что ответить, отчего в трубке снова повисла небольшая пауза.

– Но условия получения денег указаны в бумагах, которые мы сегодня должны были подписать, и, честно говоря, мне бы уже не хотелось оттягивать процедуру их подписания. Сами понимаете – этот процесс у всех отнял много сил. – Он явно был расстроен, и поэтому в его голосе звучали просительные нотки.

– Мне тоже нет никакого резона затягивать подписание бумаг. – Я сама удивлялась решительному тону, которым вела диалог. – Но все-таки мне нужно еще раз взглянуть на них.

Адвокат размышлял или, может, недоумевал, почему ему вдруг снова надо напрягаться, но в итоге согласился привезти бумаги ко мне домой. Ха! Я так ловко выкрутилась, что сама почти поверила в то, что я – миссис Лэстон. Адрес мы, конечно, не обсуждали, да я и сама его не знала, но была уверена, что нахожусь у нее дома (другого варианта я не могла предположить) и что скоро в дверь позвонят. И оказалась права: через сорок минут в дверь действительно позвонили.

Я открыла ее без промедления. Мне вручили картонный пакет, я его приняла и сразу закрыла дверь. Итак, что мы имеем? О, спасибо, теперь мне известен адрес и, слава богу, я в своем родном городе, а не где-нибудь на Аляске (кстати, это было так же вероятно, как и все остальное). Ага, вот и бумаги. Так-так.

«Бракоразводный процесс… бла-бла-бла… ага, после развода миссис Лэстон получает в собственность квартиру по адресу… и 1 200 000 долларов на личный счет в банке в течение десяти банковских дней с момента регистрации расторжения брака».

«Ну это мне и так уже известно, – подумала я. – Но почему же мы разводимся, дорогой?»

Я решила прочитать бумаги более внимательно и налила себе кофе. Однако, прочитав все от корки до корки и даже мельком просмотрев еще раз, так и не нашла причину, по которой брак расторгается, а супруг готов выложить такую кругленькую сумму.

«Что ж, кем бы ни был этот мистер Лэстон, раз он готов выложить столько денег, значит, рыльце его, как говорится, в пушку, поэтому из женской солидарности жалеть его точно не стоит. И если уж каким-то непостижимым образом я оказалась этой миссис Лэстон (во сне или наяву), значит, надо довести начатое до конца».

Времени еще было много, но меня вдруг осенило, что я понятия не имею, где состоится подписание бумаг. Стоп! Мне же звонил этот адвокат. Как его?.. Пировски?.. Баровски?.. Блин! Никогда не могла запомнить фамилии. Да и имена тоже. Значит, будем импровизировать. Я принялась искать телефон, но он зазвонил сам. О чудо! Звонил адвокат (снова представившись), чтобы удостовериться, что документы получены и прочитаны, и уточнить, будут ли изменения, чтобы успеть внести коррективы в бумаги к назначенному часу.

– Да, уточнения будут. Я хочу, чтобы двести тысяч были перечислены на мою карту сегодня, а остальная часть выплаты – на банковский счет в течение пяти дней.

Адвокат помолчал, но, видимо, решил, что это не играет важной роли, и подтвердил, что именно это и будет указано в окончательном варианте бумаг.

– Есть ли у вас еще вопросы, миссис Лэстон?

– Да. Напомните адрес сегодняшней встречи.

Букански без удивления и вообще без каких-либо эмоций продиктовал мне адрес и попрощался.

Кстати, забыла тебе рассказать, что пока я ждала, когда мне привезут бумаги, то немного пошарила в телефоне своего нового тела. О современные технологии! Мне не пришлось даже думать о взломе пароля: смартфон разблокировался сам, как только я поднесла его к лицу.

Для начала я просмотрела фото, потом заглянула в соцсети (но там ничего интересного не нашла, да особо и не искала), под конец зашла в банковское приложение. Оказалось, что миссис Лэстон явно было на что жить.

Я остановилась перед зеркалом. Что ж, миссис Лэстон, время еще есть, а ты дамочка состоятельная, поэтому пригласи-ка меня отобедать в самом крутом ресторане города, а там решим, что делать дальше. Я подмигнула своему отражению и впервые за это утро улыбнулась. Все-таки выглядела я просто божественно.

Такси везло меня в нужное место, а я рассматривала дома, улицы, людей. И первые, и вторые были мне знакомы, но почему-то смотрела я сейчас глазами впервые приехавшего в этот город человека. И замечала то, на что раньше не обращала внимания, ловя себя на мысли, что знаю город, в котором живу, максимум процентов на двадцать, что в обычной жизни почти всегда использую один и тот же маршрут изо дня в день и лишь иногда выбираюсь в другие кварталы, что все мои знания об этом городе составлены из рекламных буклетов для туристов и что я никогда не интересовалась ничем, что выходило бы за рамки составленного каким-то маркетологом списка. Почувствовав собственную ограниченность чужими навязанными мнениями и рекламными лозунгами, я поняла, что мне неприятно. Не знаю, что повлияло больше: чужие глаза на чужом лице, дающие новый взгляд на привычные вещи, или чужие большие деньги, сулящие новые возможности, но мне стало неловко за саму себя, и это было неприятно.

Я ехала в самый дорогой и самый пафосный ресторан города, шеф-повар которого имел две Мишленовские звезды. Мысленно приготовившись к предвзятому и оценивающему отношению со стороны персонала (все-таки внутри я оставалась все той же обычной Маргарет, живущей в скромной квартирке на такое же скромное жалование), я вышла из такси и с удивлением обнаружила, что навстречу мне идет широко улыбающийся… – нет не так – о-о-о-очень широко улыбающийся человек с приветствием:

– Рады видеть вас, миссис Лэстон.

«Кто же ты, дорогая? – разговаривала я сама с собой, следуя за ним в ресторан. – Надо будет погуглить. Странно, что эта мысль не пришла мне в голову раньше».

Тем временем меня проводили за столик и подали меню.

– Желаете просмотреть или принести как всегда? – Управляющий (а я решила, что это именно он) ждал ответа, а у меня в голове снова вертелась карусель из догадок, как лучше себя повести: то ли сделать заказ, выбрав не то, что всегда, и выглядеть глупо, то ли заказать это самое «как всегда» и столкнуться с тем, что не могу или не знаю, как это есть…

Ох… Сегодня не день, а просто вечный напряг моих мозгов какой-то.

– Давайте как всегда, – с улыбкой произнесла я, решив, что буду, так сказать, максимально приближена к оригиналу, и почти мгновенно передо мной материализовались бокал шампанского и хрустальная икорница с черной икрой.

«Ого, ничего себе!» – подумала я. Конечно, я могла подумать и грубее, но изо всех сил пыталась «держать лицо» даже в мыслях. В общем, я вкушала чудесную икру, зачерпывая ее маленькой серебряной ложкой и запивая немыслимо вкусным игристым, и думала о том, что со стороны, наверное, выгляжу нереально крутой и как это чертовски приятно знать, что в любой момент можешь подарить себе такое удовольствие. Но тут я вспомнила, что я – это не совсем я, и слегка загрустила.

Я стала смотреть в окно, наблюдая за проходящими мимо и такими разными людьми: кто-то был побогаче, кто-то победнее, но каждый со своими мыслями. Они просто проходили мимо, не обращая внимания друг на друга. Кто-то на ходу жевал хот-дог, да с такой жадностью и аппетитом, будто то была самая вкусная еда на свете, а на самом деле – единственным, на что хватило денег. Кто-то шел с кучей пакетов из самых дорогих магазинов города и наверняка не знал, каков на вкус хот-дог, но лицо у него при этом было абсолютно безрадостным. Кто-то ждал автобус, а кто-то садился за руль собственного дорогого авто. И вдруг…

У окна появилась женщина, судя по одежде – попрошайка, и уставилась на меня в упор. Я же из-за своих раздумий не сразу поняла, что она вообще реальна, а не является плодом моего воображения. Боже, как она на меня смотрела! В ее взгляде было столько злости, что казалось, не будь между нами стекла, она бросилась бы меня душить.

Попрошайка смотрела на меня, а я смотрела на нее. Не знаю уж, чего я ждала (наверное, каких-то непристойных жестов с ее стороны или ругательств), но взгляд не отводила. Лишь посмотрела еще раз на ее одежду и, поскольку цвет был темным, увидела свое отражение в стекле. Не совсем четкое, как в зеркале, но достаточное для того, чтобы увидеть себя со стороны. И тогда я поняла, почему эта женщина смотрит на меня с таким выражением на лице.

Ей было за что меня невзлюбить: я сидела в самом дорогом ресторане города и наслаждалась изысканными блюдами, а она, возможно, не ела уже несколько дней. И это обстоятельство было не единственным, создающим пропасть между нами.

Осознав это, я устыдилась и захотела что-то для нее сделать, но не знала что. У меня было появился порыв пригласить ее за свой столик и накормить, но я поймала себя на мысли, что боюсь осуждения со стороны гостей заведения или управляющего. Пока я колебалась, мне принесли что-то красивое и ароматное на большой тарелке, и я ненадолго отвлеклась на официанта, а когда повернулась, женщины в окне уже не было, из-за чего я почувствовала себя растерянно, словно упустила что-то. Мне резко расхотелось есть, да и в целом мое настроение испортилось.

Знаешь, мне стало ненавистно быть этой миссис Лэстон, стал ненавистен этот ресторан, и эта икра, и эти люди, что чопорно пили вино и как бы нехотя орудовали ножом и вилкой. И эти официанты, что слишком услужливо себя вели в надежде получить щедрые чаевые. И этот управляющий со своей теперь уже кажущейся натянутой неестественной улыбкой. Все это стало мне ненавистно. Потому что я была Маргарет. Обычной девушкой, зарабатывающей среднестатистическую зарплату, живущей в обычной квартире, передвигающейся на метро и раз в год выбирающейся в отпуск. И я никогда бы не позволила себе пойти в этот ресторан. Я была из тех, кто всегда остается там, за окном.

Я резко встала; я хотела уйти, но из-за шампанского немного закружилась голова, и я покачнулась. Тут же рядом оказался управляющий.

– Вам нехорошо? Отвести вас в дамскую комнату?

– Нет. Мне нужно на воздух, – ответила я.

Даже если он и удивился моему поведению, то виду не подал – настолько он был вышколен вынужденным общением с капризными и требовательными клиентами.

– Вызвать вам такси? – не переставал он быть услужливым.

– Нет. Я хочу пройтись пешком.

– Хорошо. О чеке не беспокойтесь, мы занесем его на ваш счет.

В ответ я постаралась улыбнуться, ведь управляющий, в сущности, не был виноват в том, что его работа не позволяла ему быть искренним.

На улице мне стало легче. Я медленно шла, сама не зная куда и зачем. В голове опять были тысячи мыслей. От одних просто становилось грустно, от других хотелось убежать и спрятаться. Но как убежишь от самой себя?

Скажешь, странная я? Получила большие возможности и не наслаждаюсь этим. А что бы ты сделал на моем месте? Заказал бы себе самый дорогой стейк? Выпил бы неприлично дорогой коньяк? Ну хорошо, а дальше что? Купил бы тачку? Дом? Закатил бы вечеринку?

Возможно, так и стоило бы сделать. Но мне всего этого тогда было не нужно. Наверное, я просто пожалела себя. Настоящую себя. Пожалела, что не родилась суперкрасивой, что не вышла замуж за богатого и успешного, что не имею супермозги, позволившие бы самой заработать большие деньги, да и какого-либо таланта не имею… Пожалела, что я – это я. Впервые за всю свою жизнь.

Не знаю, куда бы меня завели дальнейшие рассуждения на столь печальную тему, но из раздумий меня выдернула внезапно взлетевшая передо мной стайка голубей. Оказалось, что я шла по скверу и проходила мимо женщины, сидевшей на лавочке и кормившей их. Из-за меня они и взлетели. Я обратила внимание на кормящую и сразу узнала: это была та попрошайка из окна. Я остановилась и, сама от себя не ожидая, вдруг обратилась к ней:

– Извините, это же вы смотрели на меня в окно?

Женщина взглянула на меня и сразу ответила:

– Да. Смотрела.

Она сказала это без злобы, хотя я ожидала совсем другой реакции.

– Мой вопрос вам покажется странным. – Я села рядом с ней на лавочку. – Но почему вы смотрели на меня с такой неприязнью? Я не сделала вам ничего плохого.

– Ты похожа на мою дочь.

Такого ответа я точно не ожидала.

– Ваша дочь сделала что-то плохое? – не унималась я.

– Моя дочь больна.

Ее ответы порождали еще больше вопросов.

– И вас это злит?

Я удивлялась настойчивости, с которой вдруг решила разобраться в незначительном, казалось бы, эпизоде сегодняшнего дня. Попрошайка не ответила. Мы просто сидели на лавочке и молчали. Потом она протянула мне кусок булки, которым кормила голубей, и мы стали по очереди кидать на асфальт маленькие кусочки сдобы, из-за чего вокруг нас снова собралась стайка птиц. Какое-то время мы провели в молчании, кормя их. Каждая пребывала в своих собственных мыслях. И вдруг женщина заговорила:

– Она красивая, очень красивая. Как ты. У нее были тысячи поклонников, они выполняли все ее капризы, любое желание. Ей не приходилось вообще ни о чем переживать или даже просто думать. Поэтому, наверное, она и потеряла ощущение реальности.

Она жила так, словно ей все доступно и подвластно. Будто она хозяйка этой жизни. И даже не допускала мысли, что все это может закончиться…

Я говорила ей, что молодость проходит, что нельзя думать только о сегодняшнем дне, что все это только пока она свежа и прекрасна, что нужно думать и о будущем: как минимум заняться делом по душе или выйти замуж за состоятельного человека, приятного ей (из такого множества мужчин можно было выбрать достойного и влюбиться, если этого пожелать). Но она только злилась и говорила, что ей всего этого не надо. Каждый раз, заговаривая на эту тему, мы ругались, и в конце концов я перестала «учить ее жизни» и просто позволила прожигать свою молодость так, как она хотела.

Я закрывала глаза на любые ее действия, на любые ее поступки. Любовь дочери была мне важнее. А любовь прощает многое. Но все кончилось в один момент. Банально. Она ехала в машине с молодым человеком. С вечеринки или на вечеринку – этого я не знаю – и автомобиль на большой скорости врезался в стену.

Тут она закрыла лицо руками и снова замолчала. Я не посмела ее потревожить. Не посмела задавать ей вопросы. Мое воображение слишком детально представило услышанное. Я увидела красивых молодых людей, в красивых стильных одеждах; они разговаривали и смеялись. Он дотронулся рукой до ее запястья, посмотрел на нее взглядом, полным обожания. Возможно, слишком надолго отвлекся на нее от дороги и… потерял контроль. Свет фар. Он резко дергает руль. Счастливые секунду назад лица искажает страх. Удар. Боль… Меня начало трясти и я тоже закрыла лицо руками. Мне стало жаль эту девушку. Ее красоту. Молодость. Несостоявшееся счастье.

– Герберт умер сразу, а она выжила. Хотя вряд ли это можно назвать жизнью. Она в коме. Уже год. Прежней моей девочки уже нет. Есть только безжизненное тело, подключенное к аппаратам. Врачи говорят, что пришло время оставить надежду и смириться с судьбой. Но я не могу этого сделать. Понимаете?! Как я могу позволить отключить аппараты?

На последних фразах она сорвалась на крик. И заплакала. А я молчала, давая ей возможность выплеснуть свое горе. Немного успокоившись, женщина повернулась ко мне и продолжила:

– Это значит позволить им убить ее, так?

Она снова замолкла, пытаясь взять себя в руки.

– Простите меня. Вы не сделали ничего плохого. Просто сидели в этом дорогущем ресторане, такая похожая на мою дочь, с таким же самодовольным видом. Вы напомнили мне о ее нежелании прислушаться к моим словам. О том, что я каждый раз корю себя за то, что не смогла научить ее быть осмотрительной и осторожной. Что не смогла предотвратить этот несчастный случай.

На этих словах она дала волю эмоциям и зарыдала в голос. Я не смогла удержаться от того, чтобы обнять ее и попытаться хоть на мгновение поддержать в этой беде. Но женщина достаточно быстро взяла себя в руки и вытерла слезы. «Нечего рыдать», – были ее слова. От сочувствия к ней разрывалось сердце, но в этой храброй женщине было столько внутренней силы, что я не позволила себе хоть что-то сказать. Мое молчание было правильным, поскольку она продолжила:

– Первым делом я продала машину, чтобы оплачивать счета клиники. Потом стала отдавать львиную долю своей зарплаты. Стали появляться долги за квартплату. Из-за переживаний я похудела, да и на еде экономила. На работе все сперва относились с сочувствием, но, знаете ли, чужое горе рано или поздно начинает угнетать, а потом и раздражать. На эмоциональном фоне у меня начались проблемы со здоровьем. В общем, это не важно. В конце концов меня уволили. А счета все росли и росли. И мне пришлось продать квартиру.

– Где же вы живете? – спросила я, не выдержав. Хотя, вспоминая недавнее свое впечатление о ней, уже знала ответ на этот вопрос.

– В приюте для бездомных, – спокойно ответила она, подтвердив мои мысли.

Мы опять замолчали.

– Мне пора идти, – сказала она через какое-то время. – Прощайте.

Женщина встала и пошла по дорожке. Я тоже встала и хотела пойти за ней, но она обернулась и сказала:

– Простите за откровения. Мне не нужна жалость. Просто, видимо, нужно было высказаться.

Я осталась стоять, боясь, что мои действия могут оскорбить эту сильную женщину. Она уже ушла достаточно далеко, когда я вдруг неожиданно для себя выкрикнула ей вслед:

– В какой больнице лежит ваша дочь?

Женщина обернулась и крикнула в ответ:

– В больнице Святого Ганса, – и пошла дальше.

Я смотрела ей вслед до тех пор, пока она не исчезла из поля зрения. И знаешь что? В голове моей было пусто. Совсем. Никаких мыслей. Абсолютно. Наверное, то была защитная реакция, чтобы меня не накрыло очередной волной жалости. Кажется, я даже тряхнула головой, чтобы выбросить остатки этого воспоминания, потом смахнула с одежды крошки и вспомнила о том, что меня ждут на подписании бумаг. С опаской глянув на часы и думая, что уже опоздала, я с удивлением обнаружила, что времени достаточно, и вызвала такси.

Я приехала на место немного раньше обозначенного времени, но это было даже хорошо, поскольку я понятия не имела, как выглядят мой почти уже бывший супруг и мой адвокат. Поэтому выбрала себе место с тем расчетом, что нужные мне люди увидят меня и сами подойдут, обозначив таким образом себя. Тактика оказалась верной, и вскоре ко мне подошел высокий статный мужчина очень приятной наружности.

– Ну здравствуй, Клэр.

По его обращению и непринужденной манере я поняла, что это и был мой будущий бывший.

– Здравствуй, Питер.

(Ха, хочешь спросить, откуда я знала его имя? Ты совсем не проницателен! Я же читала бумаги, что прислал мне адвокат. Что? Почему я не знала, как он выглядит, хотя рылась в телефоне его жены? Все очень просто: все фотографии были либо селфи, либо пейзажи, либо еда и прочая ерунда, да я и не копалась особо. И вообще – хватит придираться).

– Ты, как всегда, прекрасна, – улыбнулся Питер.

Он скользнул по мне взглядом, и ему явно понравилось то, что он увидел. Он хотел что-то еще добавить, но нас пригласили в кабинет. Питер подал мне руку, чтобы я поднялась с кресла, а когда мы подошли к двери, по-джентельменски пропустил меня вперед, а потом (совсем не по-джентельменски) шлепнул по заднице. От неожиданности я опешила и хотела ответить что-то вроде: «Эй, мистер, приберите-ка свои грабли», но присутствие в комнате других людей меня остановило.

Бракоразводный процесс оказался неинтересным и никаких новых сведений мне не принес. Мы просто поставили подписи в документах. Я, будучи еще дома, нашла пару бумаг с подписью миссис Лэстон и даже потренировалась немного в написании, но, по-моему, вышло совсем непохоже. Впрочем, никто на это не обратил ни малейшего внимания. Нам объявили, что процедура соблюдена и брак расторгнут. И сказано это было так просто и обыденно, что мне стало грустно.

Развод. Бывшие влюбленные друг в друга люди, когда-то желавшие быть единым целым, расходятся в разные стороны и становятся чужими. Наверное, найдется мало людей, которые, стоя у алтаря, предполагают, что их союз распадется. Все искренне верят в то, что именно их любовь будет вечной. Вряд ли кто-то дает клятву: «Обещаю тебе прожить вместе четыре года и пытаться быть примерным мужем и семьянином, а потом, когда мы будем разводиться, отдать тебе дом, который мы купим на мои доходы, и собаку, которую мы заведем, когда переедем в этот дом, а также двух наших малолетних детей, про которых я буду вспоминать только в дни их рождения, и то, если ты сама мне про это напомнишь». Это, конечно, было бы честнее, но вряд ли лучше. Как бы то ни было, свою лепту в судьбу четы Лэстонов я внесла, хоть и не по своей воле.

Что делать дальше я не знала. Никаких мыслей, чем себя занять и надо ли это вообще делать, не было. Мистер Лэстон, правда, предложил мне отметить событие под чудесным названием «окончание бракоразводного процесса», но я отказалась; все известные мне факты были крайне ничтожны, а надеяться на свою изворотливость я не пожелала. С деланным видом, что у меня масса неотложных дел, я покинула это суровое и скупое к чужим переживаниям место, отказавшись попутно от предложения бывшего мужа хотя бы меня подвезти.

Я так уверовала в свои псевдодела и вжилась в роль деловой опаздывающей дамочки, что машинально вызвала такси и, сев в него (также машинально), назвала свой адрес. Свой настоящий адрес, а не адрес этой новой меня. Хотя поняла это не сразу, а проехав пару-другую километров. И ты знаешь, когда поняла, то будто испугалась. Я не хотела ехать к себе домой. Это было так странно. Прошло всего полдня, а я вдруг уже перестала быть прежней.

Я начала размышлять почему. «Неужели я становлюсь Клэр?» – была единственная моя мысль. Звучит забавно, не правда ли? Во мне боролись Клэр и Маргарет! Прямо сюжет для фильма про психушку. И знаешь, в этот момент я вспомнила, как себя чувствовала в ресторане; там я не хотела быть миссис Лэстон, а хотела быть Маргарет. Сидя в роскошном интерьере, среди богатых людей, запивая икру дорогим шампанским, я чувствовала себя и хотела быть простой среднестатистической Маргарет; мне было некомфортно среди тех людей, среди роскоши; все это было мне чуждо. Но по пути в непрезентабельную квартиру в таком же непрезентабельном районе, в котором прожила в тысячу раз больше времени, чем в теле этой Лэстон, я перестала хотеть быть Маргарет и захотела быть Клэр.

Мое тело незамедлительно отреагировало на это умозаключение: меня начал бить сильный озноб. Я испугалась и попросила водителя остановить машину. Он спросил: «Вам нехорошо?», на что получил мой утвердительный ответ. Машина остановилась, и я, расплатившись, вышла. Но это было плохое решение: я не заметила, что мы едем по мосту, и поняла это только когда вышла из такси. Стоять на ветру в состоянии, когда тебя бьет мелкая дрожь, – так себе затея. Поняв это, я крикнула вслед уезжавшему автомобилю: «Постойте!», но водитель уже не слышал меня за шумом проезжавших мимо машин.

Мне было действительно нехорошо, состояние было весьма странным. К тому же мои мысли не давали мне никакой передышки. Я жила своей жизнью, ставила цели, достигала их, радовалась, грустила, встречалась, расставалась… В общем, была обычным человеком. Меня все устраивало. Конечно, глядя иногда на жизнь других, более успешных людей, мое самолюбие легонько пинало меня, вызывая зависть. Но это чувство быстро забывалось. А сегодня… Мне выпала возможность жить в мире тех самых «более успешных», быть одной из них, быть частью их сообщества и испытывать другие эмоции, иметь другие желания, ставить другие цели. Вот если бы я, Маргарет, выиграла миллион, я бы не пошла его сразу тратить. Я бы сначала долго-долго не верила этому факту, потом стала бы размышлять, кому из родных и друзей помочь что-то купить, вылечить или сделать, и только затем стала бы думать, что сделать для себя. Но сейчас, пусть и вынужденно, я – Клэр Лэстон. И в этом крылась моя свобода! Мне не нужно было думать, как Маргарет, потому что я не несла ответственности за Лэстон.

Не понял? Сложно? Сложно. Я постараюсь объяснить. Став физически другим человеком, я сняла с себя свои же убеждения и ограничения. Будучи другой, я могла позволить себе делать все, что угодно, потому что отвечать за это буду уже не я, не Маргарет. И это было невероятное осознание!

Но вместе с этим меня охватил страх. Хотя нет, не страх. Разочарование. От того, что, чтобы позволить себе быть самой собой, нужно стать кем-то другим… И это было сродни удару молнией. Резкому, неприятному, разрушающему.

Когда именно мы надеваем на себя маску и скрываем под ней все, что делает нас нами? Кто навязывает нам мысль ее надеть? И почему мы так легко на это соглашаемся? Почему живем с этой маской потом всю оставшуюся жизнь, навсегда забывая, что под ней? Почему мы вообще на это соглашаемся? Неужели это потому, что проще быть удобными, чем отстаивать свою индивидуальность, проще не иметь своего мнения, чем пытаться защитить его от нападок критиков, проще слиться с серой массой, чем выдерживать осуждающие взгляды толпы? Сперва мы сами себя загоняем в рамки, а потом, не в силах выдерживать неудобство своих детей, учим их тому же…

От всего этого веяло какой-то безнадежностью. Бессмысленностью. Мне стало жаль все человечество, весь мир. Я посмотрела вниз. В каких-то глубоких слоях моего сознания еще была надежда, что все это сон, поэтому мысль прыгнуть с моста не казалась мне такой уж безумной или нелогичной. В том моменте я ощутила безысходность. Оттого, что моя жизнь не имела смысла. Я даже подумала, что любая жизнь не имела смысла. Мы просыпаемся утром, чтобы вечером опять заснуть. Мы рождаемся, чтобы умереть. Каждый из нас. Раз за разом. Миллиарды итераций. Так чего тянуть? Один прыжок – и все. Никаких переживаний, никаких проблем.

Мимо меня проносились машины. Люди в них, наверное, куда-то спешили, совершали важные звонки, пели песни, смеялись, а может, ругались. Во всем городе были миллионы людей, которые шагали, жевали, чихали, копировали документы… Знаешь, почему-то мне подумалось, что когда стажер приходит на свою первую работу, то он обычно очень неопытен и робок, и никто не хочет ничему его учить, потому что никому нет никакого дела до него, поэтому стажеру просто поручают копировать документы. Бесполезная работа, данная просто для того, чтобы не мешать другим. В моих размышлениях такому сравнению была подготовлена главная роль. Бесполезность. Бессмысленность. Эти липкие слова затягивали меня в тянущееся будто мастика месиво моего сознания. Я снова посмотрела вниз, слегка перегнувшись через перила.

От последнего шага меня удерживала лишь мысль о боли. Я не знала, больно ли падать с большой высоты в воду, но мне думалось, что это очень больно, а боль меня пугала. Даже если я спала, я не хотела испытывать боль. Пусть даже и в последний раз. Странно, правда? Все казалось бессмысленным, кроме боли. А те люди, что решались на сей отчаянный поступок, они, значит, не боялись боли? Или было что-то, что пугало их сильнее нее?..

Как ты уже понял, я не прыгнула вниз. Я даже не успела посмаковать свои депрессивные мысли, потому что меня кто-то окрикнул. Я обернулась. Это был таксист. Нет, не тот, что высадил меня. Другой. Он стоял на противоположной стороне и кричал мне в окно:

– Мисс, я вас отвезу, – и рукой делал мне знаки садиться в машину. – Давайте перебегайте, сейчас поток поуменьшится, но ненадолго, так что не мешкайте.

И действительно, количество машин будто уменьшилось. Таксист отчаянно махал рукой и повторял: «Быстрее, быстрее», и эти его крики и махи, похоже, меня загипнотизировали, потому что я перебежала дорогу и села в такси. Водитель сразу тронулся с места. Посмотрев на меня через зеркало заднего вида, сказал:

– Я подумал, что стоять на мосту очень холодно.

Он, вероятно, ждал, что я отвечу, но я молчала, и он продолжил:

– У любого из нас случаются моменты, когда мы перестаем видеть хорошее и светлое, когда наш разум застилает тьма. Это может быть отчаяние, разочарование, горе, пустота, одиночество, да и много чего еще. Но знаете, даже самая темная темнота отступает перед самым маленьким огоньком. Просто нужно его зажечь.

Знаешь, это были самые прекрасные слова, что я когда-либо слышала. На глаза навернулись слезы. Мне стало стыдно за свои мысли, за то, что я позволила себе на ровном месте создать проблему, которой не существовало. Черт возьми, я чуть не совершила самую большую ошибку в жизни! Так стало стыдно от своей глупости. Очень стыдно. Потому что очень глупо. И на фоне этого тем ярче выделялся поступок таксиста – небезразличие к совершенно незнакомому человеку.

В таком быстром темпе современной жизни и на себя-то не всегда остается время, что уж говорить про других. И не каждому дано иметь сочувствие или желание помочь. Это было так по-взрослому, так мудро. Мне тоже захотелось сделать что-то хорошее, кому-то помочь. И ты знаешь, это натолкнуло меня на чудесную мысль: я должна помочь той женщине из парка. Я подумала: «Черт побери, почему бы и нет?! У меня есть много денег. Пусть, конечно, не совсем моих, но раз уж у меня есть возможность, то, может, я именно для этого и проснулась сегодня утром не в своем теле?» Боже, как же мне стало хорошо от этой идеи, я буквально ожила. Нашла тот самый смысл, из-за потери которого хотела сигануть вниз. О, мне было так радостно! Я готова была обнять весь мир!

– Мистер, вы можете отвезти меня в больницу Святого Ганса? – Вопрос прозвучал слегка восторженно.

– Конечно, мисс, – ответил мой спаситель и улыбнулся. – Зовите меня Сэмуэль.

– Сэмуэль, – повторила я, – Сэмуэль! Большое вам спасибо! Я очень рада нашей встрече.

В ответ он снова улыбнулся.

Есть такие здания, от которых просто физически чувствуешь людскую боль и горе; они сами будто больные и немощные страдальцы. Больница Святого Ганса была именно такой. Зайти в нее желания не было, но раз уж я поставила себе цель, мне нужно было ее выполнить. Как искать ту самую девушку, я толком не знала, но решила начать поиск через ее мать – вряд ли в этом госпитале имелась другая такая же пациентка с разорившейся матерью, которая все еще пыталась вытянуть свою красотку-дочь из долгой комы. Собственно, мой околонаучный метод поиска и молоденькая словоохотливая сотрудница на ресепшн дали быстрые результаты: пара слов и вежливых улыбок, и вот медсестра уже вела меня в нужную палату; а так как ее просто попросили проводить меня, без каких-либо объяснений, было очень заметно, что она сгорает от любопытства, откуда у их пациентки вдруг появился такой посетитель в моем лице. Я решила утихомирить ее интерес и сказала:

– Это моя очень дальняя родственница. Я только недавно узнала о ее состоянии.

Похоже, мой ответ ее разочаровал, потому что она окинула меня холодным взглядом и, может, хотела что-то ответить мне, но мы уже подошли к нужной двери. Сказав: «У вас десять минут», она закрыла за мной дверь, оставив меня наедине с пациенткой.

Не знаю, зачем я вообще пошла к ней в палату. Может, просто женское любопытство, но, собственно, ничего особенного я не увидела: просто палата, просто девушка, лежащая в кровати с подключенными трубками и аппаратами, просто монитор, выдающий однообразные пикающие звуки, просто минимальный набор мебели. Удивило меня только одно: на маленьком столике стояла ваза со свежими цветами, собранными в небольшой, но красивый букет. Это удивило меня потому, что показалось нецелесообразным, ведь девушка ничего не чувствовала. Не видела, как прекрасны эти цветы, и даже не слышала их приятный аромат. К тому же букет явно был куплен, а не собран на ближайшей клумбе, и мне было непонятно, зачем такие траты, особенно когда с деньгами туго.

Зачем? Меня так задело это. Возник внутренний протест, но я сразу же осекла себя. Я подумала, что мне не должно быть никакого дела до цветов и вообще ни до чего, потому что я пришла не оценивать. И тут меня осенило: я именно оценивала. Я пришла с желанием помочь, но помощь моя была сугубо финансовой, и, судя по всему, какая-то часть моего сознания оказалась жуткой скрягой, раз я начала требовать разумного расходования средств, хотя сама еще никаких манипуляций в этом направлении не совершила. Фу! Мне стало стыдно за себя.

Получив возможность сделать что-то правильное и хорошее, я тут же опошлила это, почувствовав власть над другим человеком. Да, деньги меняют людей. Кого-то сразу, кого-то чуть погодя, но перемена в сознании неизменно происходит. Появляется чувство превосходства. Ох, как оно опасно! Оно может туманить разум похлеще самых запрещенных препаратов и слезть с этой «иглы» удается лишь немногим.

Ухмыляешься? Думаешь, считаю себя особенной? Нет. Просто у меня был отрезвляющий фактор, не дающий мне свалиться в пропасть заблуждений относительно своего превосходства: я осознавала, что я – это не я. И приписала нелицеприятные мысли миссис Лэстон. Да-да, никому не хочется признавать свои негативные черты.

Я решила поближе посмотреть на девушку, прежде чем уйти. Подойдя к кровати, я слегка наклонилась, чтобы разглядеть черты ее лица, но не успела даже толком посмотреть на нее, потому что взгляд мой зацепился за что-то темное, что немного выглядывало из-под одеяла. Я совершенно бесцеремонно приподняла его и увидела плюшевого медвежонка. Меня кольнуло прямо в сердце, вся кровь будто прильнула к нему, глаза защипало, и слезы покатились по щекам, будто только того и ждали. Везде защемило, заныло, словно включили давно не используемый механизм, а все его детали слегка заржавели.

Рука сама вернула одеяло в исходное состояние, а я просто стояла и смотрела на эту взрослую девушку и видела в ней маленькую девочку. Такую, какой видела ее, наверное, ее мама. Я стояла не шевелясь, даже не вытирая громадные слезинки, что бесшумным бесконечным потоком катились по моим щекам. Вот тогда я и поняла, зачем нужен был этот букет… То была не просто очередная пациентка больницы Святого Ганса, нет. То была маленькая девочка, которая бегала когда-то весной по лужам, которая летом пачкала свое розовое платьице, роняя на него ежевичное мороженое, которая осенью приносила маме букет из листьев, а зимой ловила ртом снежинки. Которая всегда забирала в кровать плюшевого медвежонка. Это была ее девочка. И не важно, сколько уже этой девочке лет. Любящее материнское сердце бездонно, оно может вместить себя всю вселенную, оно будет любить и оберегать свое дитя во что бы то ни стало. И будет верить и надеяться, пока само не остановится.

В палату вошла медсестра. Увидев мои слезы, извинительно сказала, что время посещения истекло. Дальнейшие свои действия я помнила плохо, но точно запомнила, что попросила отвести меня к главному врачу, где подписала чек и отдала ему, а затем села в такси и поехала домой.

Стоя у окна, я смотрела на ночные огни города. Вид множества огоньков, движущихся и неподвижных, мелькающих и призывных, маленьких лампочек и больших прожекторов передавал жизнь в ее бесконечной суете. Вот так встанешь у окна, и разум твой успокаивается. Да-да, это отличное средство для расслабления, как ритуал перед отходом ко сну. Ты вроде как прощаешься с днем, подводишь итоги, хорошие или плохие, ведешь мысленный диалог с самим собой. Вот и я подводила итог этого нереального дня. И он был прожит не зря: как минимум одному человеку сегодня я постаралась чуть облегчить жизнь.

Я снова вспомнила маму той несчастной покалеченной девушки, и от этого стало тяжело на сердце. И даже не от жалости к ней, не от сочувствия, а от страха оказаться на ее месте. Найти в себе силы и мужество бороться до конца, даже когда уже нет ни того ни другого, когда потеряны гордость и прежняя жизнь, когда отчаяние уже ходит по пятам, как бродячий пес, когда готов от бессилия сдаться, но все равно борешься и веришь в чудо. Господи Боже, храни всех любящих матерей на этой земле!

С этой блаженной мыслью я и проваливалась в сон, кажется, повторив вслух:

– Храни всех любящих матерей, Господи!

Глава 2. Вторник

Сквозь сон мне слышались какие-то навязчивые звуки. Монотонные и негромкие, но вызывавшие во мне смутное чувство тревоги. Я вроде и проснулась, а вроде и нет, но в любом случае совершенно не хотела открывать глаза. В теле чувствовалась слабость, настолько сильная, что шевелиться не было никакого желания. Я лежала и размышляла о вчерашнем дне, о том, насколько нереальным было произошедшее со мной.

«Если кому рассказать, то в лучшем случае не поверят ни одному моему слову, а в худшем – упекут в психушку. Попробуй доказать потом, что ты нормальная».

Меня почему-то зацепило слово «психушка», и я уже не помнила, каким путем завела себя в тупик вопросом о том, кто же более нормален: люди за пределами психиатрической больницы или люди со справкой от соответствующего доктора, живущие в своей вселенной, непохожей на стандартное представление о нормальности.

Вот, например, родился человек вдали от больших городов, и воспитывают его без телевизоров, пылесосов, интернета и прочих гаджетов, то есть совсем без привычных условий цивилизации. И растет такой человек в единении с природой и собой, жизнь его подчиняется естественным законам. Его проблемы просты: трудиться, чтобы было что поесть и где жить, чтобы в доме было тепло и светло, чтобы урожай не погиб, чтобы скотина была здорова. И он счастлив и доволен своей размеренной жизнью. Он нормален? Конечно!

А если взять и перенести его в наш город, где он будет продолжать жить своей обычной нормальной жизнью, много ли найдется людей, которые не будут объяснять ему, что он живет неправильно, что он застрял в каком-то своем мире? Я думаю, ты знаешь ответ. Да, про него будут судачить, крутить пальцем у виска при упоминании о нем. Понимаешь? Любой, кто выбивается из системы, принятой каждым конкретным человеком индивидуально, в глазах этого человека становится ненормальным.

Или, например, взять творческую личность. Такую, что очень увлечена, скажем, танцами. Она ходит все время пританцовывая; может неожиданно для других встать посреди улицы и начать отрабатывать какое-нибудь па. Люди же просто будут опасливо обходить ее стороной, полагая что это городская сумасшедшая, от которой можно ждать чего угодно. Конечно! Ведь любая смелость выражения своих чувств и желаний воспринимается как вызов обществу, а общество не любит смелых и нестандартных…

Я знала одну девушку, которая всегда ходила босиком. Даже зимой. Вот такая особенность организма. Она просто физически не могла носить обувь. При этом она была умницей, красавицей (без шуток), в совершенстве владела пятью языками и давно и успешно работала переводчиком, но… дистанционно. Нет, она делала попытки быть обычным сотрудником и ходила на собеседования, но быстро поняла, что это совсем не ее вариант. Потому что как только будущие начальники видели, что она без обуви, то сразу начинали относиться к ней, мягко говоря, иначе. И не брали на работу. Ну, если быть до конца честной, я и сама бы странно смотрела на коллегу в пиджаке, но без ботинок. Поэтому она и собеседования проходила по видеозвонку, и работала онлайн. Жалела только, что не имела возможности быть сопровождающим переводчиком на международных встречах. Самое забавное, что она не настаивала на стандартном варианте своей трудовой деятельности только лишь потому, что берегла других людей. «Они будут думать, что я сумасшедшая, а я буду каждый день ездить с ними в одном лифте? Они же сами сойдут с ума», – смеялась она.

К слову, о настоящих сумасшедших (я имею в виду тех, у кого в анамнезе присутствует клинически подтвержденное расстройство психики): общество считает их настоящими сумасшедшими, а это сомнительно.

Вот ты веришь в существование параллельных миров? Лично я допускаю такую вероятность. Можно же предположить, что человек живет вроде как в нашем мире, а видит все через призму своего измерения? Например, сидим мы с тобой в одной комнате, но ты видишь эту комнату с белыми обоями, а я – с зелеными. Ты не слышишь никаких посторонних звуков, а я слышу музыку, и от этого я более расслаблена и даже подергиваю кистью ей в такт. В какой-то момент ты замечаешь, что я пританцовываю неслышимой музыке, а сам при этом ничего не слышишь, и это понемногу начинает тебя раздражать. В конце концов ты не выдерживаешь и спрашиваешь, что я делаю. Услышав про музыку, ты отрицаешь ее наличие, потом пытаешься убедить меня в том, что я неправа, а на самом деле мы просто в одном месте, но в разных измерениях. Каждый в своем. И нет правых и неправых. Все очень просто. Но не всем дано это понять и, главное, принять.

Но я, кажется, отвлеклась.

Звуки, которые я сначала слышала будто сквозь пелену, стали более четкими. И тут меня осенило: это звуковое сопровождение больного в реанимации (спасибо сериалу про медиков, который я смотрела запоем).

Мне сразу же захотелось узнать, где я, и совершенно нормальной реакцией было бы открыть глаза и сесть на кровати, но… у меня не получилось. Совсем. Я хотела потрогать рукой свои глаза, убедиться, что они есть, что они не склеены, не закрыты повязкой, но и руки меня тоже не слушались. Становилось тревожно. Я сосредоточилась на своем теле, пытаясь привести в движение хоть какую-то часть себя, но мне не удалось даже глазами пошевелить – не веками, а именно глазными яблоками, что казалось мне совсем уж невозможным. Меня охватила такая дикая паника, что приборы начали пищать на другой лад: часто и громко.

Не знаю, сколько времени понадобилось моему мозгу, чтобы я поняла взаимосвязь между паникой и звуками, но в голову пришла мысль, что я и есть тот больной, что подключен к системе интенсивной терапии (или как она там называется). И ровно в этот момент я услышала, как в комнату кто-то зашел.

Вошедшей оказалась медсестра (что я поняла чуть позже), которая пришла по сигналу приборов. Я слышала, как она чем-то щелкает, что-то достает из ящика, чем-то шуршит и, вероятно, проводит какие-то манипуляции со мной. (Прости, в моем повествовании полно неопределенностей вроде «что-то», «чем-то», «какие-то», но все, что происходило вокруг, я могла только предполагать, основываясь лишь на том, что слышала).

Так вот. Похоже, что-то шло не так, поскольку медсестра ушла и быстро вернулась еще с кем-то. Из их разговора я поняла, что, во-первых, мой лечащий врач – мужчина, во-вторых, мой мозг начал функционировать. Ты будешь смеяться, но первая реакция на услышанное была: «Что значит “начал функционировать”?! А до этого я по-вашему была безмозглая?» Но потом, конечно, на помощь пришли логика и немного самообладания. Поскольку до меня дошло, что это мое тело лежало сейчас обездвиженное и подключенное к аппаратам, увеличение мозговой активности было не оскорблением, а шансом, что все скоро станет как прежде.

Врач велел медсестре сделать мне какой-то укол и следить за показаниями приборов. «Возможно, есть положительная динамика, но говорить об этом еще рано. Нужно понаблюдать, прежде чем делать окончательные выводы». Он ушел. Медсестра еще недолго чем-то шуршала, но потом тоже ушла.

В то, что мое тело меня не слушается, я все равно отказывалась верить; я снова и снова пыталась пошевелить какой-нибудь конечностью, но тщетно, и это меня бесило. Я была как тот пациент из фильма «Наркоз»¹ – испытывала массу эмоций, но не имела никаких способов выразить их, словно закупоренная бутылка со взрывной смесью внутри…

Но знаешь, что самое невыносимое в такой ситуации? Мысли! Их становится в разы больше, чем обычно, и ты не можешь от них никуда деться. И это становится твоим адом. Абсолютно любой человек может загнать себя в пекло раздумий, так же, как и вытащить себя из него. Теперь-то я понимала, зачем больных людей погружали в лечебный сон: чтобы они не затащили себя в бездну жалости, разочарования и безнадежности. Но мне и это было недоступно. Ну что ж… Оставалось только приспосабливаться к ситуации. Вновь.

Единственным выходом было бы уснуть самостоятельно, но для начала необходимо было успокоить нервную систему. Знаешь, однажды на занятии йогой мастер предложил нам такой метод для выравнивания состояния: нужно представить, будто плывешь на лодке по реке. Узкая полоска водной глади, тишина, вокруг только деревья и трава. Все безмятежно и спокойно. А ты гребешь веслом. Взмах, и гребок справа. Взмах, и гребок слева. Взмах – справа, взмах – слева. Справа, слева. И так до бесконечности. С тех пор я стала пользоваться этой визуализацией для засыпания, и она всегда срабатывала. Вот и тогда я решила прибегнуть к испытанному способу. Справа, слева, справа, слева. Постепенно я успокоилась и, скорее всего, уснула бы, но тут открылась дверь, и кто-то вошел.

– Привет, Марго, – сказал приятный мужской голос.

Мне показалось, что от неожиданности у меня дернулась рука. Я не слышала этот голос раньше, и никто из моих близких или знакомых не называл меня Марго (по крайней мере, я таких не помнила), но мне в любом случае стало любопытно, кем был обладатель голоса.

– Я принес твои любимые пионы.

«Марго. Он назвал меня Марго. Это я. Значит, все-таки это был сон? Все, что, как я думала, со мной произошло? Ну слава богу, а то я уже решила, что спятила. Но! Почему я больнице? Что со мной случилось и почему я об этом ничего не помню? Как давно я в таком состоянии? И… Какие, к черту, пионы? Я их ненавижу».

С этой мыслью я вынырнула из своих судорожных раздумий и вернулась к своему посетителю, вдруг осознав, что помимо слуха у меня заработало еще и обоняние.

«Неплохо, детка, неплохо! У тебя есть все шансы выкарабкаться», – подбодрила я саму себя.

Молодой человек (а мне подумалось, что он молодой) поставил цветы в вазу (ну или в какую-то стеклянную емкость), подвинул стул и, видимо, сел на него.

– Прости, я давно не приходил. Меня отправляли на стажировку. На месяц.

Он говорил это размеренно, с небольшими паузами и как будто без интереса. Так обычно разговаривают со знакомыми, встреча с которыми не доставляет удовольствия, но из вежливости приходится улыбаться и отвечать на вопросы, мечтая при этом поскорее от них отделаться.

– Встретил вчера Сюзанн. Она передает тебе привет. Она, как обычно, вся разъездах и тусовках. Все так же прожигает жизнь. Звала с собой в Лаг-Вегас. Я отказался. Ты же знаешь, я не люблю казино.

Он говорил, а точнее, растягивал слова, а для меня это было так:

«Встретил вчера Сюзанн…» – «Отлично, а кто это?»

«Она передает тебе привет…» – «Супер, но кто это?»

«Она, как обычно, вся в разъездах и тусовках…» – «Да я рада за нее, но я не знаю, кто это!»

«Все так же прожигает жизнь…» – «Угу, и что?»

«Звала с собой в Лас-Вегас…» – «Круто!»

«Я отказался…» – «Ну и дурак!»

«Ты же знаешь, я не люблю казино…» – «Я? Знаю? А ты кто?»

Вот так мог бы выглядеть наш диалог, но, к моему сожалению, это был монолог. Незнакомец продолжал:

– Стажировка, кстати, прошла успешно, и мою кандидатуру теперь рассматривают на должность старшего юрисконсульта. Ты же всегда мне говорила, что у меня получится. Если бы не ты, я бы так и не решился. Так что, спасибо тебе.

В моем состоянии мне приходилось молча и безропотно слушать весь его речевой поток; я была самым благодарным слушателем во всем мире. Но все-таки меня занимал один вопрос: кто это? А нет, два, еще: что со мной случилось? Но получить ответ на первый вопрос, как это ни странно, мне хотелось больше.

Мой посетитель на какое-то время замолчал. Вероятно, погрузился в раздумья. Я даже начала раздражаться из-за того, что он не проявляет внимания, но тут снова открылась дверь, и кто-то вошел. И этот кто-то, судя по всему, не ожидал, что будет не единственным визитером.

– Эм, добрый день, – растерянно произнес мужской голос, низкий и гораздо более приятный, чем первый.

– Добрый день, – с удивлением ответил тот.

Повисла неловкая пауза, оба посетителя молчали.

– Привет, Мардж, отлично выглядишь.

Это говорил второй голос и, похоже, обращался он ко мне. Ведь вряд ли со мной рядом лежала еще какая-нибудь Мардж.

«Стоп! Как он меня назвал? Мардж?! Серьезно? Мардж? Ладно, допустим, я лежу в больнице, но почему, черт возьми, ко мне приходят какие-то мужчины и называют меня дурацкими именами?»

Видимо, не одну меня это взволновало, потому что первый голос повторил:

– Мардж… Она терпеть не могла, когда ее так называли.

«Да-да, точно! – согласилась я. – Совершенно верно!»

(Ты же понимаешь, что я делала это мысленно, да?) Если бы не мой загадочный паралич, я бы даже похлопала его по плечу, так он был прав. А второй его спросил:

– Вы так считаете?

А дальше произошел интереснейший диалог.

– Да я это точно знаю! Однажды я ее так назвал, а она так вспыхнула и занервничала из-за этого. Я даже немного испугался ее реакции. Пытался отшутиться, спросив, кто с таким именем нанес ей непоправимую детскую травму, но она таким ледяным тоном меня попросила никогда больше ее так не называть, что мне и шутить-то перехотелось. Так что совершенно точно могу сказать, что она не любила это имя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Наркоз» – американский фильм 2007 года, главный герой которого, будучи обездвиженным и погруженным в наркоз, мог слышать и понимать, что происходит в операционной.

Вернуться