Тьма впереди

Глава 1. Безымянная картина

От автора

Все локации в романе выдуманные. Вы не найдёте сёла Чарык и Каракарган, гору Алтынташ или реку Талсу на карте. Но эти места имеют свои прообразы и воссозданы на основе моих впечатлений от путешествий по Горному Алтаю.

Крышка подпола тягуче скрипнула. Босые ноги лизнул могильный холод. Она вгляделась в открывшуюся темноту, пытаясь понять, что ждёт её там, внизу. Но ничего, кроме верхней ступеньки деревянной лестницы, не увидела. Сердце зашлось. Желание броситься вперёд и наконец сделать то, к чему она готовилась три месяца, закружило голову. Но мышцы словно парализовало.

«Останься со мной… Останься… Останься…» – пульсировало в крови. Так громко, что, казалось, этот голос разорвёт барабанные перепонки.

Захлопнуть крышку. Развернуться. Упасть в спасительные объятия. Одно движение – и этот ужас закончится. Простить, забыть, начать сначала. Возможно ли? Она ведь почти поверила, что возможно. Почти.

«Родная, мы ждём тебя», – другой голос позвал из темноты.

Сухие глаза. Сухие слепые глаза. Почему нельзя заплакать? Чтобы картинка расплылась, чтобы в разводах слёз темнота ожила и отпустила её, чтобы испугаться по-настоящему. И остаться.

Но когда вдалеке зазвенел детский смех, она сдалась. Скользнула стопой на первую ступеньку, успев заметить, что ногти посинели, а лодыжки покрылись гусиной кожей. Шаг. Второй. Третий. Медленно погружаясь во мрак, она не оборачивалась. То, что оставалось за спиной, держало крепче корабельных канатов, но голоса её дочерей разрезали эти канаты, как скальпель нитку, и она продолжала спускаться в подпол.

Оказавшись на предпоследней ступени, нашарила ручку крышки и дёрнула. Та грохнула сверху как крышка гроба. Свет погас. Студёная влага облепила тело.

Она закрыла глаза и закричала.

***

– Барахло… Барахло… Барахло… Сколько можно совать мне свой винтаж? Как будто у нас антикварная лавка, а не картинная галерея.

Вера без энтузиазма листала на смартфоне фотографии, присланные её помощницей. Бронзовая статуэтка Ганеши, настольные часы из янтаря, резной комод, книги… Вдруг на экране появился холст, закреплённый на подрамнике. Фото было сделано наспех, при плохом освещении, но Вера застыла, не в силах отвести взгляд.

На холсте был изображён пожар. Поздний вечер, контур горы, одинокая берёза и объятая пламенем деревянная изба.

Огонь казался живым. Вера даже моргнула – на долю секунды ей показалось, что его языки заплясали на фоне кобальтово-синего неба и выстрелили вверх сотнями крошечных проворных искр. В том, как он пожирал стены дома, было что-то жуткое и одновременно завораживающе. Совершенно ясно – ничего уже не спасти. И только потом Вера разглядела на переднем плане женский силуэт. То ли девушки, то ли старухи. Неестественно прямая спина, напряжённые руки, растрёпанные волосы и багряный ореол вокруг головы. От неё веяло горьким дымом и вселенским одиночеством. Что чувствовала эта женщина: ужас от потери дома или злое ликование?

Вера положила телефон на стол и посмотрела в окно. Камень, стекло, асфальт. Люди, машины, автобусы. Пыльно-зелёные тополя, почти чёрные ели. Жидкий сумрак, серое небо. Но в эту минуту горящий дом, нарисованный неизвестным художником, и несуществующая женщина оказались гораздо реальнее, чем мир за пределами Вериного кабинета.

Белые стены, оштукатуренные с лёгкой небрежностью, всегда казались ей чистым листом бумаги, идеальными декорациями для любого действа. Как причудливо на них танцевали тени деревьев и блики луж в дождливый день. Как радостно скакали солнечные зайчики, отражаясь от прозрачных кристаллов ловца света, подвешенного над окном. Сейчас они показались Вере стерильными, пустыми, скучными.

Она поняла, что должна увидеть эту картину вживую. И купить. Даже если полотно не произведёт подобного впечатления ни на кого другого, Вера повесит её тут, на стене напротив рабочего стола. Чтобы каждый день вспоминать о том, как зыбка грань между настоящим и выдуманным.

Завибрировал смартфон. Она вынырнула из мыслей и ответила на звонок.

– Альфия. – Это была её помощница, правая рука и единственная подруга. – Да, посмотрела. Из всего, что ты прислала, меня заинтересовала только картина с пожаром. Как её посмотреть? И кто автор? А другие его работы? Ясно. Диктуй адрес, я сама разберусь. Почему завтра? Ладно. Пока.

Быстро записав в блокнот адрес квартиры, которая, как оказалось, расположена всего в двух кварталах от галереи, в самом центре города, Вера взглянула на часы. Девять вечера. Понятно, почему Альфия решила закончить работать на сегодня. Пора и ей домой.

Взяв телефон, она ещё раз взглянула на картину. Может, ей показалось, и она не стоит внимания? Но нет, пожар полыхнул ещё ярче, а едва различимый силуэт женщины будто взывал о помощи. Неужели она напоролась на непризнанного гения? Или просто потеряла нюх?

Решив, что на сегодня хватит, Вера взяла сумочку, ключи от машины и вышла из кабинета.

***

Он лёг на жёсткую лавку, почувствовал, как хрустнуло в спине, и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Закинул руки за голову, под которую положил свёрнутую в форме подушки куртку и прикрыл глаза. Улыбнулся. Здесь ему было хорошо как нигде. В селе кругом люди, глаза, голоса, шепотки, ухмылки, взгляды. Пятнадцать лет прошло, как он приехал, а всё чужак. Есть ли хоть одно место на этой земле, где он почувствует себя дома?

Сквозь приоткрытые веки он обвёл взглядом хижину, которую построил сам. Крепкий сруб из лиственницы, окна в деревянных рамах, крыша из бересты и дёрна, надёжная дверь с амбарным замком. Двадцать квадратов неказистого рая. Построил вдалеке ото всего и всех. В густом лесу. Чтобы добраться сюда, нужно свернуть со старой лесовозной дороги, вброд миновать ручей и по петляющей сквозь берёзы и ели тропке добраться до склона горы. Укромная полянка надёжно скрыта от чужих глаз. Лишь охотники из села, коих осталось пара дедов, знают это место, но он не против.

Чёрт сопит под лавкой. (Эту кличку чёрный мохнатый кобель-дворняга получил за свой устрашающий вид и задиристый характер.) По крыше шелестит дождь. Ноздри щекочут ароматы влажного бора, густой смолы, пробуждающейся земли. Лес шепчет ласковые песни. Бесстрашные побеги папоротника, черемши и дикой малины, кудрявые шапочки сморчков уже пробиваются наружу через прелую листву и хвою. Ещё немного, и он услышит их голоса во всю радостную несокрушимую мощь.

Остаться бы здесь насовсем.

Он совершенно расслабился. На миг показалось, что это и есть свобода. Как в юности. Когда мир был пусть сложным, но красивым и логичным, словно едва начавшаяся шахматная партия. Чёрное и белое во всём многообразии ходов, уловок, тактик.

В том мире можно было предвкушать победу. Бороться и не сдаваться. Ведь всё зависело только от тебя, твоего ума, силы воображения, выдержки. Он много раз восходил на пьедестал, принимал кубки из рук почётного жюри, выслушивал хвалебные отзывы. Будущий гроссмейстер. Надежда. Слава.

Сладкое чувство заслуженного успеха давно похоронено под толстой бетонной плитой. Её не сломать. В нём больше нет силы молодого ростка, пробивающего асфальт и стремящегося к свету. Он лежит придавленный этой плитой и никогда уже не воскреснет.

«Осуждённый Илья Соловьёв прибыл. Статья сто пять, часть первая. Начало срока – девятое сентября 2003 года. Конец срока – май 2010 года – с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима».

Сначала он не мог поверить. Его ждал институт, любимая девушка, родители, друзья. Целая жизнь и весь мир. Он знал, что виноват, и готов был заплатить. Но семь лет лишения свободы – это не наказание. Это смерть. Ему не справиться. Не пережить этот срок. Никогда не стать прежним и не вернуть свою жизнь.

Первое время в колонии казалось, что дни идут бесконечно, но потом он перестал считать. Утром – перекличка, завтрак. Днём работа в столярке. Вечером – бестолковый бубнёж телика, книги, перечитанные на несколько раз, невнятный трёп соседей по бараку. Затаённая злоба и тупое смирение пропитали всё вокруг, как смрад въелись в стены и пол, витали в воздухе.

Дышать стало труднее, словно плечи и грудь снова обхватила серая роба, застёгнутая на все пуговицы, а лоб сдавила ненавистная кепка. Он давно примирился с прошлым, перестал ненавидеть и жаждать мести. Кровь не закипала в венах, воспоминания не разъедали мозг, как серная кислота. Но они всё равно возвращались. Раз за разом. Стоило лишь потерять бдительность и решить, что можно начать жить с чистого листа.

Но с чистого листа никак не получалось. Вся его жизнь состояла из череды неудачных попыток сделать что-то стоящее. Добиться справедливости. Найти свою женщину. Совершить переход. Жить без оглядки на прошлое. А что впереди? Ему сорок один год. У него есть дом, собака, машина и мечта завести коня. Нестабильный заработок. Руки, которые умеют рубить, пилить, строить, рыбачить. Голова, которая слишком много думает. И ни одного близкого человека.

Он ударил кулаком в стену, наотмашь, не открывая глаз, ощутил знакомую боль и вскочил с лавки. Чёрт поднял морду и посмотрел на хозяина умными глазами.

Не обращая внимания на зарядивший дождь, Илья взял колун, вышел во двор, достал из кучи, сваленной рядом с домом, чурку и одним ударом разрубил её напополам. Поднял и снова ударил. Пёс, не будь дураком, уселся на крыльце, в сухости, и смотрел, как хозяин с остервенением орудует топором.

Когда под навесом образовался аккуратный рядок поленьев, Илья совершенно промок. Ещё один взмах. Влажный топор выскользнул из руки и вместо деревяшки угодил по правому кожаному ботинку. Мужчина взвыл и запрыгал на одной ноге к крыльцу.

Разувшись, обнаружил, что пальцы целы. Но посередине стопы красовалась глубокая рана. Илья упал на спину, не в силах поверить, что сотворил такое с собой. Сотовой связи тут не было. На помощь звать некого. Нужно перебинтовать ногу, садиться за руль и возвращаться в село.

Чёрт лизнул его в щёку и улёгся рядом, готовый помочь.

– Если я сдохну по дороге от потери крови, вернись домой и иди к Палычу. Он тебя приютит, – прохрипел Илья и пополз в избушку за бинтами.

Глава 2. Слёзы леса

Едва ключ повернулся в замке, Вера услышала радостное поскуливание за дверью.

– Немо, привет! Сейчас переоденусь и пойдём гулять.

Она зашла в квартиру, присела на корточки и крепко обняла золотистого ретривера, уткнувшись носом в его шелковистую шерсть на загривке. Потом скинула туфли, плащ, быстро переоделась в спортивный костюм и кроссовки, прихватила поводок и вместе с Немо вышла за дверь.

Вечерний ритуал был неизменен. Во сколько бы она ни возвращалась домой и как бы ни уставала, перед сном она выходила на короткую пробежку в компании любимого пса и делала пять кругов по парку. Но сегодня он, хоть и радовался прогулке, отказался бежать после первого же круга. Просто плюхнулся на задние лапы и не реагировал на команды.

– Что-то ты не в форме. Может, пора посадить тебя на диету? Нет, ты против? Ладно. Давай ещё немного подышим свежим воздухом и пойдём домой. – Вера погладила Немо по голове и села на лавочку рядом.

Листья на берёзах едва начали распускаться, и холодный майский ветер трепал их гибкие ветки, наполняя сумрачный вечер тревогой. Вера поёжилась. Едва выступивший на коже пот остужал кожу, и через пять минут она окончательно замёрзла. Нужно было возвращаться, но её словно приклеили к скамейке. Если она останется здесь, если встретит эту, уже четвёртую годовщину, не так, как обычно, не дома, а в ночном парке, может, что-то изменится? Колесо провернётся, начнётся новый этап? Внутри перестанет болеть, закончатся кошмары и жизнь обретёт хоть какой-то смысл?

Немо негромко гавкнул, привлекая её внимание.

– Конечно, нет. Ты прав, – ответила Вера на вопросы, звучавшие в её голове. – Пойдём.

Она встала, обхватила себя руками, пытаясь согреться и поплелась в сторону дома. Немо не отставал ни на шаг.

Темнота в квартире проглотила их, стоило только захлопнуть дверь. Липкая, душная темнота. Вера прислонилась к стене и замерла. Вслушалась. Она привыкла к холоду, одиночеству, пустоте, но никак не могла привыкнуть к этой тишине. Не звякала посуда, не болтали дети, не бубнил телевизор, не разговаривал по телефону муж. Даже Немо почти перестал лаять, когда их не стало.

Четыре года назад.

Тот день отличался от других субботних дней. Вера не помнила, когда в последний раз они все вместе ездили на пикник. Не в ресторан, аквапарк или на базу отдыха, а просто на природу. С термосом, полным чая, бутербродами с колбасой и сыром, помидорами в пластиковом контейнере, пирогами, чипсами, орешками и кучей другой вредной снеди, которую дочери в приступе походного энтузиазма сгребли с полок супермаркета.

Олег отпустил водителя и сам сел за руль вместительного минивэна «Хонда Одиссей». Они загрузили раскладные стулья, стол, плед, чтобы валяться на траве, цифровую камеру для фото на память. Это должен быть идеальный пикник. Единственное, что расстроило дочек, – отсутствие Немо. Его не стали брать с собой, потому что не успели обработать от клещей, а их в том мае было необычно много.

Пёс проводил их таким выразительно грустным взглядом, что Вера чуть не передумала ехать. Но потом быстро пообещала угостить его вечером сахарной косточкой, а наутро бегать по парку не полчаса, а час, и спустилась к машине. Тогда она не знала, что тем самым спасёт Немо жизнь.

Они выехали за город, без пробок добрались до живописного озера и весь день наслаждались чудесной погодой. Солнце светило ласково, но не жарко, комары ещё не проснулись, а крошечные зелёные листочки на деревьях радовали своей свежестью.

Ни одна тень не омрачила пикник. Девочки играли в прятки, исправно учились рыбачить под руководством отца, Вера же фотографировала, валялась на пледе, щурилась на весеннее небо и слушала музыку их голосов. Ей давно не был так хорошо и спокойно, словно суета, проблемы и недостигнутые цели остались где-то далеко, и впереди её ждёт счастливая беззаботная жизнь.

«Нужно построить дом где-нибудь подальше от города. На кромке леса. А ещё лучше – под горой. Чтобы вокруг цвели ранетки и сирень, распускались нарциссы и ландыши. И был круглый стол на веранде или в саду, застеленный льняной скатертью», – думала Вера. Она уже чувствовала запах цветов, видела пар, поднимающийся над чашкой горячего чая, ощущала шероховатость льна под пальцами…

– Если бы ты мог вернуться в прошлое и изменить что-то в своей жизни, что бы ты сделал? – спросила она у Олега, лёжа на боку на пледе и жуя травинку.

Муж сидел рядом и не сводил глаз с дочерей, играющих у пруда. Солнце плавно спускалось к горизонту, и в его медовых лучах всё казалось покрытым волшебной золотистой пыльцой.

– Ничего. Хотя, знаешь… – Он обернулся к ней, и в его серьёзных серых глазах проскользнула улыбка. – Я бы хотел встретить тебя раньше. После художки, но до академии. Когда тебе только исполнилось восемнадцать. Чтобы стать твоим первым мужчиной, чтобы не было никаких…

– Серьёзно? Неужели ты ревнуешь к Вадику? – Вере стало смешно при мысли, что её всемогущий муж может ревновать к бедному, хоть и талантливому студенту. Вадик был её первой взаимной любовью, лёгкой и упоительной, как яблочный сидр. Но когда появился Олег, Вера была захвачена в плен. У Вадика не осталось шансов, и он беззвучно исчез из её жизни. Постепенно изменилось всё. Умерла мама, закончилась учёба, пропали подруги.

Олег прилёг рядом, крепко прижал к себе и прошептал:

– Ни к кому я тебя не ревную. Потому что ты только моя, и сама это знаешь.

Когда его рука пролезла под её рубашку и начала подниматься выше, Вера отстранилась.

– Ну, Олег, ну не сейчас, подожди до дома…

Тот день был последним счастливым днём в её жизни.

Вера щёлкнула пультом, который всегда лежал на полочке в коридоре, и только потом разулась. Из гостиной зазвучали «Битлз» – любимая группа Олега. Она отстегнула поводок и повесила его на крючок. Немо недолго постоял, вопросительно глядя на хозяйку, но та не вспомнила о том, что нужно помыть лапы, и пошла на кухню. Слева в самом дальнем шкафчике на верхней полке, до которой нельзя дотянуться, не встав на стул, аккуратным рядком стояли бутылки с красивыми этикетками. Дорогая водка, виски двадцатилетней выдержки, какой-то элитный коньяк. Олег ценил хороший алкоголь. Вера сглотнула. Сама она почти не пила, но вдруг почувствовала на губах знакомый остропряный вкус его поцелуя, почувствовала теплоту кожи и колкость щетины. Нет, спиртное не заменит ей этих ощущений, не поможет нырнуть в прошлое. Вера захлопнула дверцы шкафа и спрыгнула со стула.

В детской она не стала зажигать ночник. Если остаться в темноте, можно представить, что Миланка спит, как обычно разметавшись по кровати и скинув одеяло на пол, а Алиса по привычке отвернулась к стене и, наплевав на запреты матери, уткнулась в телефон. Стоит только сделать шаг и почувствуешь их запах – уже не младенческий, но по-прежнему сладкий, обволакивающий, родной. Вера втянула носом застоявшийся воздух. Пахло слежавшейся пылью, тёплым пластиком, засохшими цветами. Непрожитыми жизнями. Невыплаканным горем.

Так и не найдя в себе сил пройти, Вера тихо произнесла:

– Простите меня.

Слёз по-прежнему не было. Психолог сказал, что она не позволяет себе прожить эти чувства, а значит, застряла в моменте, как муха в янтаре. Так и есть. Она не имеет права рыдать и убиваться, потому что виновата в их смерти.

– Простите.

Вера вышла из комнаты и аккуратно прикрыла дверь. Взглянула на часы. Полночь. Этот день закончился. И снова ничего не изменилось.

***

Бинты не помогли – ботинок быстро пропитался кровью. Нога пульсировала в такт биению сердца, каждое нажатие на педаль заставляло морщиться от боли. Уазик подбрасывало на мокрой ухабистой дороге, ведущей через лес. Подскакивая на кочках, Илья, не стесняясь, матерился. Чёрт утробно подвывал с заднего сидения.

Зачем он схватился за топор? Сдались ему эти дрова! Если бы не рана, он остался бы в хижине, как и планировал, на двое суток. Проветрил бы мозги, отдохнул в тишине. Уже через неделю к нему нагрянут очередные туристы, которые любят не столько рыбачить, сколько выпивать, – и ему придётся пять дней катать их по озёрам и рекам, обеспечивая сносным уловом, природными красотами и водкой. Ведь деньги они заплатили немалые. О спокойствии можно забыть.

Илья не любил то, чем занимался. Точнее, он не любил людей. Большинство из них казались ему жадными, злыми и глупыми. Им плевать на красоту и хрупкость природы, главное – удовлетворить собственные хотелки. Побухать, порыбачить, покататься по бездорожью. Любители бессмысленного экстрима, богатые алкоголики – среди них было мало тех, кто умел по-настоящему видеть, чувствовать и понимать. Но ему, бывшему зэку, не так просто найти работу, поэтому приходилось делать то, что он умел: крутить баранку, рассказывать о тонкостях рыбалки, водить по нехоженым тропам. Молча зарабатывать свои деньги.

Уйдя в собственное раздражение, Илья не сразу сообразил, что за звук доносится из открытого окна. Нехарактерный для лесной чащи звук. Он чуть сбавил скорость и прислушался. Точно. Где-то поблизости работала бензопила.

Илья глянул на ногу и смачно выругался. Светло-коричневый ботинок стал чёрным. Но не проверить, оставить всё, как есть, не смог. Крутанул руль и нырнул на узкую тропинку между лиственниц.

Уже через несколько десятков метров он наткнулся на широкую поляну, обложенную недавно поваленными деревьями. Ни людей, ни машин поблизости не было, но совершенно очевидно, что лесоповал тут устроили совсем недавно. В воздухе стоял сладкий запах свежей древесины.

Илья посмотрел в единственном направлении, где мог скрыться автомобиль. Ему даже показалось, что вдали растаял звук двигателя. По той тропе можно выехать в Чарык, если сделать небольшой крюк.

– Твари, – прошипел он и, дав задний ход, поспешил домой.

За его спиной тихо стонал и ронял слёзы раненый лес.

Глава 3. Тебе нужно в Каракарган!

Утром Вера стояла посреди чужой, заваленной хламом комнаты. Серый свет с трудом проникал через давно немытые окна и жидко растекался в пространстве, едва доставая до высокого потолка, в углах которого под слоем паутины виднелись остатки лепнины. Мебели не было. Только картонные коробки разных размеров и степени изношенности. Они стояли друг на друге, в несколько этажей, образуя накренившиеся пизанские башни. А ещё повсюду лежали книги, пакеты, свёртки, тряпки.

Вера могла бы подумать, что здесь живёт страдающий манией стяжательства или умалишённый, который тащит домой с помойки выброшенные вещи. Но корешки старых томов говорили о том, что их читал человек хорошо образованный. Французские классики, немецкие философы, русские поэты. Среди книг было много альбомов по искусству, изданных в прошлом веке.

Но всё это её не интересовало. Посмотрев в сторону коридора, где в кладовке с азартом ковырялась Альфия, Вера в нетерпении громко спросила:

– Где же она?

– Сейчас.

Нехотя отвлёкшись, девушка зашла в комнату. Высокая, стройная, с коротко стриженными чёрными волосами, в льняной рубахе и брюках цвета хаки, она была похожа на археолога. Не хватало только пробкового шлема.

Ловко выудив из завалов у стены небольшую, пятьдесят на семьдесят, картину, Альфия встала напротив окна и продемонстрировала её Вере.

Дыхание сбилось. В рассеянном утреннем свете картина полыхнула алым, багряным и синим. Жар огня, одиночество застывшей фигуры, безвозвратно потерянный дом. Она была гораздо прекраснее, чем на фото. Вера приблизилась. Удивительная детализация. Почти незаметные мазки. Словно это фотография, а не масло на холсте. Сногсшибательный иммерсивный эффект.

– Я беру её. Кто автор?

– Сартакпай Тарабаев.

– Я могу встретиться с ним?

– Он… Не совсем… Как бы это сказать…

Вера наконец оторвала взгляд от картины и посмотрела на Альфию в упор. Помощница, которая всегда говорила прямо и не стеснялась в выражениях, вдруг замешкалась.

– Да что тут происходит?

– Он там, – прошептала девушка.

В этот момент за стеной раздался чудовищный грохот. Вера не сразу поняла, что кто-то бьёт по стене с такой силой, что сыпется штукатурка. Из носа вылетел невольный чих. А потом ещё один.

– Кто там, вашу мать, обсуждает меня? Сгиньте, ведьмы проклятые! Ничего я вам не отдам! – раздался приглушённый толстой стеной старческий голос.

Альфия развела руками. Мол, я пыталась предупредить.

Вера, не чувствуя страха, рванула в соседнюю комнату.

За исключением кровати в углу, там было настолько пусто, что по полу от её появления покатились пыльные шарики, напоминающие перекати-поле. Тот же высокий потолок, оштукатуренные стены. И кресло, в котором укутанный пледами утонул крошечный высохший старичок.

Он был почти неразличим на фоне складок несвежей ткани, слившись с ними морщинами и пятнами на коже. Но его глаза горели как два факела, а голос гремел не хуже иерехонской трубы.

– Кто ты? И зачем тебе моя картина? – Старик потряс тростью, которую сжимал в костлявой руке и которой, очевидно, только что колотил по стене.

Вере не раз приходилось иметь дело с клиентами, распродающими на склоне лет свои коллекции. Или с их наследниками, жадно выторговывающими каждый рубль. Она привыкла к чудаковатым старикам, поэтому выбрала свою любимую тактику: чёткий дружелюбный голос, мягкие интонации. Только говорить начала чуть громче, на всякий случай.

– Здравствуйте, меня зовут Вера Молчанова. Я хозяйка арт-галереи и пришла к вам в гости, потому что моя помощница нашла среди ваших вещей удивительную картину…

– Кто позволил вам рыться в моих вещах?

– Э-э-э… Ваша дочь. Ольга Сартакпаевна Кузнецова. – Дед вперился в Веру гневным взглядом. Его губы беззвучно двигались, а скрюченные пальцы, вынырнув из-под пледа, сгибались и разгибались. Она подошла ближе, присела на корточки и, оказавшись на одном уровне с его лицом, спросила: – Вы переезжаете отсюда.

– Твоё имя Вера? – Его круглое лицо неожиданно скривилось, пошло волной новых морщин, потемнело, рот раскрылся, и из тёмного беззубого провала послышался высокий всхлипывающий звук.

Едва сумев совладать с желанием отшатнуться, Вера протянула руку и положила её на кисть Сартакпая Тарабаева.

– Да.

– То, что ты пришла, знак. Она простила меня. Моя Вера. Но я всё равно не хочу уезжать. Во что я превратился? В трухлявый пень. Ну и оставьте меня в покое. Пень не должен перемещаться с места на место. Он должен гнить сам по себе. В тишине и мраке. Мраке, которого не видывал человек! – Бормотание превратилось в шёпот. – Я был там, где не был никто, и знаю то, чего не знает никто! Зачем, зачем я вернулся сюда… Оставьте меня в покое!

– Всё хорошо. Вам не стоит нервничать. Вас ждёт спокойная жизнь в кругу близких. Расскажите мне что-нибудь о картине. Той, где нарисован пожар. Как она называется?

Старик перестал стенать. Его взгляд сделался расфокусированным.

– Никак. Боже, кто же сумеет дать название тому, что я пережил? Я увидел это там, в Каракаргане. Однажды, находясь между сном и явью. А потом снова и снова. Видение – дом, огонь, женщина – мучило меня так долго и так сильно, что я не мог не нарисовать его. Помогло, да. Я больше не вижу их.

– Что это за дом? Что за женщина?

– Там находится переход. Если тебе очень надо вернуться в прошлое и что-то исправить… Ты можешь приехать туда и перейти. И снова встретишься с любимыми, снова обнимешь их. Сможешь сказать то, что не успела, сделать то, что не сделала, исправить ошибки. Не веришь? Думаешь, я сумасшедший? Но я был там. – Он схватил Веру за запястье и сжал с неожиданной силой. – Ты не просто так оказалась здесь, Вера!

То ли от страха, от ли от боли кровь в её жилах заледенела. Нужно бежать. Но тело не желало слушаться. Она не могла пошевелиться.

– Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган! Запомни это место! – Взгляд Сартакпая был полон боли и решимости.

– А ну отпустите! – Альфия выдернула её руку из хватки старика и заставила подняться. Она всегда оказывалась рядом, когда была нужна, даже если не слышала просьб о помощи.

Выйдя в коридор, Альфия тихо сказала:

– Уходим. Не переживай насчёт картины, она твоя. Дочь готова отдать её бесплатно, если я куплю статуэтку Ганеши. Согласна?

Вера безвольно кивнула. Направляясь к выходу, она продолжала чувствовать крепкую хватку на запястье и слышать слова старика: «Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган!»

***

– Как тебя угораздило? Удивительно, что кости целы и пальцы все на месте. – Лариса Андреевна, заведующая фельдшерским пунктом в Чарыке, где жил Илья, осмотрела рану на его ноге, обработала антисептиком и сделала перевязку, а теперь, сидя за столом, выписывала рецепт на антибиотики и мазь. – Таблетки принимать пять дней утром и вечером после еды. Перевязки – каждый день.

Он пожал плечами.

– Спасибо.

Лара подняла на него глаза. Красивые. Голубые. Ему всегда нравилось, когда в них появлялись и начинали плясать смешинки, словно солнечные зайчики по воде. Илья перевёл взгляд на её губы и вспомнил, как соблазнительно она улыбалась, лёжа на белой простыне в его постели.

– Послушай, может, пока тебе нужен уход, поживёшь у меня?

– Лара, нет, не начинай. Спасибо за помощь, я пошёл.

– Ты знаешь, что ты дурак и индюк напыщенный, Илья Александрович?

Почему же мужики приезжают так нескоро, неожиданно подумал он. Как вытерпеть эту муку заботы и опеки? Может, соврать, что уже завтра в лес? Эх, не поверит ведь. С такой ногой какой лес? Придётся лечиться. И терпеть неловкость в её присутствии. Два года прошло, как они расстались, но каждый раз при встрече его мутило от чувства вины и обиды, а в желудке становилось холодно, как будто он проглотил медузу.

Илья попытался представить, что он раненый солдат, а она – медсестра полевого госпиталя. Если хочешь обойтись без заражения крови или ампутации, терпи. В общем-то, это было недалеко от истины. В Чарыке медицинскую помощь оказывала только фельдшер Королёва. В самых сложных случаях приходилось ехать в райцентр, до которого почти пятьдесят километров, половину из которых нужно трястись по ухабистой грунтовке.

Когда Илья вышел из колонии, у него не оказалось дома. Мать умерла, отец перестал с ним общаться и выгнал из дома. Любимая девушка вышла замуж за другого. Он попытался устроиться на работу, но бывшего сидельца без образования никуда не брали. Единственное, что у него осталось, – разваливающаяся хибара бабки по маминой линии в селе Чарык в Горном Алтае, месте хоть и живописном, но не самом перспективном. Туристические потоки шли мимо, недвижимость тут стоила копейки, но это было хоть что-то. Крыша над головой. Место, где можно начать жизнь сначала.

Он и начал. Брался за любой калым, помогал соседям, которые, помня его смышлёным и хорошеньким мальчишкой, когда он на лето приезжал к бабушке в гости, подкидывали работёнку. То забор поправить, то крышу перестелить, то курятник отремонтировать. За семь лет заключения он научился обращаться с молотком и гвоздями на пять с плюсом и даже получил водительские права. Всё заработанное вкладывал в дом. Укреплял, утеплял, штукатурил. За несколько лет привёл старую избу в пригодное для жизни состояние. Многие дивились: один, без денег и помощников! Называли рукастым. Сватали местных девиц.

На баб не заглядывался. Но когда в селе появился новенький фельдшерский пункт, в Чарык приехала Лариса Андреевна Королёва, и его целибат неожиданно закончился. Она вылечила его сначала от ангины, а следом – от одиночества.

В объятиях ласковой красавицы тело расслаблялось, становилось лёгким, юным. Но темнота в душе не рассеивалась. Он по-прежнему видел кошмары, боролся с приступами агрессии ко всему живому, сменяющимися жутким самобичеванием. Всё, чего он хотел, – это вернуться в ту страшную ночь, когда его жизнь пошла наперекосяк. И всё изменить. Тогда Илья вспомнил про дом бабы Таши.

Много лет он не слышал рассказов о том, что якобы творилось в этом доме. То ли люди забыли об этом, то ли перестали верить. Но Илья так живо помнил и дом, и старуху, и ужас, которой испытал в детстве, однажды оказавшись там, что решил: будь что будет, поеду. А когда через три месяцы вернулся в село, Лара уже встречалась с Толиком, хозяином местного магазина. Они так сладко обнимались у его крыльца – никого не стесняясь и явно наслаждаясь друг другом, что Илья сначала оторопел, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл прочь.

Конечно, они снова начали общаться, потому что невозможно избегать кого-то, когда живёшь в селе на пятьсот человек, и даже оба делали вид, что остались приятелями, но невысказанное висело между ними паутиной – чем больше пытаешься выпутаться, тем сильнее она прилипает.

Потом Толик продал магазин и уехал в город. Лара не стала долго горевать, а прямо предложила Илье вернуться к ней. И на каждый его отказ реагировала как на слова неразумного ребёнка: мол, куда же ты денешься.

Взяв рецепт и с трудом поднявшись, он заковылял к двери.

– Жду тебя завтра! – услышал вслед.

Глава 4. Гиблое место

Вере снова снился этот сон.

Трасса. С одной стороны – поле, тающее в вечернем тумане, с другой – светлый берёзовый лесок. На тёмном асфальте отблески мигалок: синие с красным. Вокруг люди, много незнакомых людей. Они толпятся, не дают ей пройти, скрывают что-то за своими спинами.

– Где девочки? Где Олег? – спрашивает она, но её никто не слышит.

Кажется, что сейчас совсем стемнеет, и она не успеет их найти. Пытается протиснуться, раздвигает людей руками, но тёмные силуэты сливаются в одну плотную непробиваемую массу. Она кричит, царапается, пинается, но всё зря. Удары отскакивают, как резиновый мячик от стены.

Она знает, что так и не сможет пробиться. Сон вот-вот оборвётся. Но в этот раз, отступив на шаг от толпы, она поворачивает голову и замечает на обочине старуху с телёнком. Та машет ей рукой, зовёт к себе. Оказавшись рядом, Вера слышит:

– Отсюда-то лучше видать. Гляди.

Она оборачивается. Трасса пустая. И только покорёженный, сложенный почти пополам серебристый «Одиссей» светлым пятном выделяется на фоне чёрного асфальта.

Вера застонала и проснулась от звука собственного голоса. Замерла в темноте. Сон начался как обычно, но никогда до этого там не появлялась старуха. Что это значит? Неужели что-то изменилось? Точнее, начало меняться. Картина, Сартакпай, Каракарган, теперь вот сон. Или, что более вероятно, она просто сходит с ума.

В какой-то момент, устав ворочаться в постели, Вера насторожилась. В квартире стояла непроницаемая тишина, как в крепости или подземелье с толстыми каменными стенами. Если днём она всегда включала музыку, то по ночам прислушивалась к невнятному шуму из соседних квартир, звукам дождя или ветра за окном, гулу автомобилей, сопению Немо. Почему сейчас ей кажется, что уши залиты воском?

Вера медленно поднялась и направилась в коридор. Босые ступни тяжело ступали по полу. Будто она в кандалах. Тень от её фигуры скользнула по стене. На своей лежанке, в дальнем углу спал пёс.

– Немо, – прошептала она, подходя ближе. – Немо?

По ночам он часто вздрагивал, скребя когтями по паркету, смачно чавкал, будто жевал во сне сахарную косточку, по-стариковски вздыхал, даже поскуливал – словом, издавал самые разные звуки, которые не мешали покою Веры, а, наоборот, успокаивали. Пока он рядом, её что-то, кроме памяти, связывает с прошлым. Пока он рядом, у неё есть друг.

Вера встала на четвереньки, подползла.

– Немо?

Голос с трудом выходил из пересохшего горла.

Вера погладила его по морде, провела рукой по мягкой шерсти. Когда она принесла его домой – она, а не Олег, который на новость о том, что в их доме появится собака, лишь скривился и бросил: «Делайте что хотите, только меня не трогайте», – щенок сразу подошёл к кроватке Милы и деловито её обнюхал. Алисины радостные вопли его совсем не напугали, как и слишком жаркие объятия. Немо влился в семью, словно всегда тут жил. Чем взрослее он становился, тем весомее была его роль. Няньки, друга, компаньона.

– Нет, пожалуйста…

Он не дышал.

Смерть снова пришла в этот дом без спроса и забрала у неё последнее живое существо, которое было ей дорого.

Уткнувшись лицом в неподвижный, ещё тёплый бок собаки, Вера закрыла глаза. Веки горели сухим огнём. Слёз не было.

***

– Ты правда веришь, что она убивает людей? – шёпотом спросил десятилетний Илья Кольку. Колька был его лучшим другом. Старшим другом. Ему уже двенадцать. Он всё знал и не болтал ерунды. Но спросить всё равно хотелось, потому что если произнести вслух то, чего боишься, станет не так страшно.

– Конечно, – так же тихо ответил Колька. – Я от бати слышал. А он не врёт.

Илья подумал, что спьяну дядя Боря может и не такое придумать, но не стал возражать.

Когда за зарослями ещё не успевшей отцвести черёмухи наметился просвет, мальчишки замедлили шаг и пригнулись. Подошли поближе, присели на корточки. Колька для острастки цыкнул на мелкого подельника и аккуратно раздвинул гибкие ветки. Илья задержал дыхание. Вот он, дом бабы Таши.

Тёмная изба из лиственницы в ярком майском свете и обрамлении свежей берёзовой листвы выглядела совершенно обычно. Давно некрашеный заборчик. Бело-синие резные наличники. Открытые окна. Тюлевые занавески. И тишина. Ни лая собаки, ни бормотания радио.

Оглядев место вторжения и не обнаружив врага, мальчишки, так же на полусогнутых, сиганули к дому, перемахнули через ограду и затаились за крыльцом. Снова прислушались. Ничего. Колька приложил палец к губам, подкрался к окну и заглянул внутрь. Илья последовал за ним.

Сжав тонкими пальцами с грязными ногтями облупленный деревянный подоконник, встал на цыпочки и одними глазами дотянулся до линии обзора. Из полутёмной комнаты пахнуло прохладой и чем-то кислым, похожим на тесто, из которого бабушка жарила лепёшки.

Кровать в углу. Металлическая, с сеткой. Накрыта лоскутным покрывалом. Какие-то фотографии в рамках на стене. Лакированный шкаф. Дверной проём, ведущий, по всей видимости, в кухню. Ничего особенного.

– Смотри, вон там! – выдохнул Колька. Он был выше и, наверное, мог бы даже залезть в окно, если бы подтянулся.

Илья напрягся из последних сил, пытаясь увидеть то, на что показывал друг.

– Эх, мелкотня! Пошли, посмотрим, пока никого нет.

– Куда пошли? На что посмотрим?

– Внутрь, конечно. Там подпол. Тот самый, где она трупы хранит.

Колька нырнул на крыльцо. Ни одна ступенька не скрипнула. Илья замешкался. Одно дело подсматривать в окно, и совсем другое – проникнуть в дом. Хотя если дверь закрыта – пусть только она будет закрыта! – у них ничего не получится. Каким бы смелым ни был Колька, он не станет…

– Открыто, быстрей!

Услышав призыв, Илья застыл. Ещё не поздно развернуться и побежать со всех ног обратно, в село. Никто не узнает, что они были не на речке, а попёрлись за несколько километров к бабе Таше. В гиблое место. Куда никто из взрослых-то не ходит. Но когда дверь открылась, и Колька, мелькнув выгоревшей на солнце светлой шевелюрой, прошмыгнул внутрь, Илья понял, что ему ничего другого не остаётся, как пойти за другом. Не бросит же он его одного.

Крыльцо. Дверь. Сени. Кухня.

Свет. Тень. Свет. Тень.

Колька остановился по центру просторной комнаты. Печь. Стол. Какие-то шкафчики. Илья не смотрел по сторонам. Только прямо, цепляясь взглядом за худую спину друга в застиранной майке. Дощатый пол, покрашенный в коричнево-рыжий. В полу люк. И металлическое кольцо вместо ручки.

«Только не открывай!» – Илье хотелось кричать, но он едва дышал. Перед глазами стояли иссохшие мумии с остатками седых волос на голых черепах. Он уже чувствовал затхлый запах смерти. Ужас накатывал волнами, от пальцев ног до макушки. И снова, и снова.

Когда Колька наклонился и потянулся к кольцу, Илья зажмурился.

– Аль потеряли чего?

Резко открыв глаза, он увидел старуху в фиолетовом бархатном халате, стоящую слева в проёме между кухней и спальней. Как она там оказалась? Ведь в комнате никого не было!

Колька рванул назад, успев больно схватить его за запястье и дёрнуть так сильно, что Илья чуть не упал. Не успев понять, что происходит, они оказались снаружи и побежали так быстро, как только могли. Очухались только, миновав черёмуховые заросли.

– Ведьма! Точно! Ты видел, как она появилась из ниоткуда? Не было её в доме, мамой клянусь, не было! – тараторил Колька, пытаясь отдышаться. – Никому, слышишь, ни одной живой душе об этом не трепать. Клянись!

– Клянусь, – решительно ответил Илья, и они ударили по рукам.

***

Карту на экране ноутбука пришлось долго увеличивать, крутя колёсиком мышки, пока наконец на тёмно-зелёном кучерявом фоне, обозначающем сплошной лес, не появилась мелкая надпись.

Каракарган.

Какое-то село на Алтае. Очень маленькое, очень далёкое и, вероятно, заброшенное. Лишь несколько тёмных прямоугольников, хаотично разбросанных в разных местах, напоминали дома или какие-то строения.

Вера впилась взглядом в точку на карте. Вокруг не было ничего, кроме нитевидной, едва заметной речки под названием Талсу и горы Алтынташ. Что там может находиться? Очередное место силы? Какой-нибудь мегалит? А может, там живёт шаман?

Не всё ли равно?

Она захлопнула ноутбук, вышла в коридор и уставилась в пустой угол, где последние десять лет лежала меховая подстилка Немо. Его нелюбимое место, куда он уходил только по команде и ночью, когда все расползались по спальням. В любое другое время он предпочитал быть в центре семьи, знать, что с ними всё в порядке. Оберегал и заботился как настоящая нянька.

Потом Вера перевела взгляд на дверь в комнату девочек. Тоже пустую. И на кабинет мужа.

Что она вообще тут делает?

В груди заклокотало нетерпение. Бросившись к шкафу, она начала беспорядочно бросать на кровать вещи, которые могут пригодиться в поездке: тёплые кофты, брюки, носки, совершенно новые трекинговые ботинки. Залезла в кладовку и достала оттуда всё, что они с мужем когда-либо покупали для туристических вылазок: газовую плитку, фонарик, нож. Был период, когда они приучали дочерей к походным условиям и ездили на выходные на природу. Жгли костры, варили в котелке супы из пакетов, рыбачили и кормили комаров. Вера нашла даже вместительный рюкзак, куда с остервенением стала запихивать одежду, обувь и снаряжение.

В том же порыве схватила телефон, набрала номер Альфии и зачастила:

– Привет. Я хочу уехать и попросить тебя остаться вместо меня. С выставкой Полунина никаких вопросов не возникнет. Аренду продлишь. Всё остальное в штатном режиме. Справишься же?

– Вер, погоди. – Голос Альфии звучал как-то странно. Глухо и подавленно. – У меня есть новости, и, боюсь, плохие.

– Что ещё случилось?

– Я только что вернулась от Сартакпая. Заезжала после работы, чтобы забрать картину и статуэтку. В общем, сегодня ночью он умер.

– Как? Мы же вот только… Мы были у него два дня назад, и он выглядел бодро. Ну, для своих лет.

– Умер во сне.

– Тебе не отдали картину?

– Дочери, конечно, было не до меня, но она быстро отдала всё, что нужно, и вытолкала за порог. Дело не в этом.

– Ну говори же!

– Она передала мне письмо, которое её отец написал для тебя.

– Что? Серьёзно?

– Оно лежало на полу возле его кровати. Сверху было написано: «Вере Молчановой».

Вера прикрыла глаза, чувствуя, как по позвоночнику снизу вверх прополз паучок страха.

– Я сейчас приеду. Ты дома?

– Да, давай.

Глава 5. Письмо Сартакпая

«Здравствуй, Вера!

Хочу извиниться перед тобой за то, что напугал. В последнее время в связи с этим переездом мои нервы совсем расшатались, я всё чаще плачу и кричу, всё чаще вспоминаю прошлое – хотя, казалось бы, разве возможно делать это чаще? Никакого переезда, конечно, не состоится, и старый пень останется на своём месте. Теперь уже поздно что-то менять. У меня был лишь один шанс, и я его упустил.

Если ты недоумеваешь, почему я рассказываю тебе это или всё ещё считаешь меня сумасшедшим, то я объясню. Дело не в том, что мою горячо любимую жену, которую я потерял слишком рано, тоже звали Верой. И не в том, что ты каким-то неведомым образом отыскала мою картину среди кучи хлама и зацепилась за неё сердцем. И не в том, что я прочитал в твоих глазах, когда ты наклонилась ко мне поближе.

Я скоро умру и хочу покаяться. Дочери ни к чему это знать – я верю, что она не станет читать письмо, написанное другому человеку. А вот ты, незнакомка, выслушаешь и поймёшь.

Вера погибла нелепо, почти случайно. У неё заболел живот, и я уговорил её съездить в больницу. Врач поставил диагноз «острый аппендицит» и назначил операцию. Она не очнулась после наркоза. И никакого аппендицита у неё не было. Я погряз в судебных разбирательствах, чтобы доказать врачебную ошибку и не сойти окончательно с ума, но всё, чего добился, – отстранения того хирурга от работы, и то временного.

Я искал утешения везде, где мог: в искусстве, в выпивке, в самоотречении, в религии, в дальних краях. Не нашёл. Только однажды мне удалось обрести надежду. Во время путешествия по Алтаю, откуда я родом, я познакомился с молодым мужчиной по имени Николай, и он рассказал страшилку из своего детства. Якобы в одном хорошо известном ему месте существует переход в другую реальность, и ты можешь попасть в прошлое или в некий параллельный мир, чтобы прожить жизнь заново.

Терять мне было нечего, я отыскал это место. Но в последний момент струсил. Не смог совершить переход. О чём жалею до сих пор.

А вот ты сможешь. Я понял это по твоему лицу.

Не знаю, что с тобой случилось. Но ты похожа на сломанную куклу. От тебя будто оторвали кусок. Или вынули душу.

Прощай, Вера! Не знаю, помог ли я тебе, но эта мысль согреет моё сердце перед смертью.

Сартакпай».

Первым её порывом было скомкать письмо и откинуть подальше от себя, чтобы не заразиться безумием старика. Но Вера сдержалась. Свернула дрожащими руками лист и подняла глаза на Альфию. Они так и стояли на пороге её квартиры.

– Похоже, его жену звали Верой. И он пытался мне что-то сказать. Но, конечно, это бред сумасшедшего или предсмертная агония. Не имеет значения. – Вера засунула письмо в сумку.

– Пойдём, хоть чаю попьём, – предложила подруга.

На кухне – светлой, просторной, обставленной в стиле прованса с его уютом и изяществом, Вера села на стул с мягкой спинкой, вдохнула запах свежезаваренного чёрного чая с бергамотом и прикрыла глаза. Хотелось насладиться тишиной, покоем и заботой, но это было невозможно – ей казалось, что под землёй пришли в движение тектонические плиты. Никто не замечает этого, но вот-вот их тряхнёт, и всё рухнет, провалится, превратится в руины.

Альфия наливала чай в кружки из тонкого костяного фарфора с золочением. Английский винтаж, двадцатые-тридцатые годы прошлого века. Пить из таких – особое удовольствие.

Вера наблюдала за её неторопливыми движениями, за тем, как смуглые руки с тонкими запястьями порхают над столом, как колышутся широкие рукава шёлкового халата, как появляется и исчезает тонкая вертикальная морщинка между её бровей. Альфия беспокоится за подругу, думает о чём-то нехорошем. Но она умница. Она справится. Только сейчас Вера поняла, как сильно любит эту женщину. Они всегда были больше партнёрами, чем подругами, всегда держались на расстоянии, но Альфия стала единственным человеком, кроме психотерапевта, которому она всё рассказала. Единственным человеком, кто подставил своё плечо, прикрыл, поддержал. Если бы не она, от галереи ничего не осталось бы. Когда Вера блуждала в потёмках своей трагедии, пытаясь найти выход, Альфия общалась с художниками, находила новые таланты, организовывала выставки, заключала контракты, платила по счетам, а ещё заказывала доставку продуктов и собачьего корма на Верин адрес.

Ей повезло однажды встретить эту молоденькую девчушку в архитектурном университете, где Вера читала лекции. Бойкую, упрямую, с тонким вкусом и природным чутьём к красоте.

– Альфия, послушай, – сказала Вера, сделав глоток божественно вкусного чая. – Я решила уехать. Далеко и навсегда. Ничего продавать или сдавать не буду. Оставлять имущество в наследство мне некому. Так что завтра я напишу и оформлю дарственную на квартиру на твоё имя и перепишу на тебя галерею. Не перебивай! Я не могу объяснить тебе всего, но если коротко: меня здесь ничего не держит. Уже давно. А ты достойна. Я очень хочу, чтобы ты управляла галереей вместо меня – со всей своей страстью и порывистостью. Потому что в тебе есть не только это, но ещё и преданность делу, разумность, любовь.

Вера снова пригубила чай, глядя на ошалевшее лицо Альфии. Потом встала, подошла к ней, обняла со спины, поцеловала в макушку и прошептала:

– Ты всегда была умницей. Оставайся ею. И можешь скупить весь стоящий винтаж, который найдёшь.

– Вера, ты сошла с ума?

– Возможно. Кто знает. Спасибо за чай. Я пойду.

– Если ты продолжишь в том же духе, я позвоню твоему врачу, слышишь?

Обуваясь, Вера улыбалась. Она убедилась, что сделала правильный выбор, и сколько бы подруга не артачилась, сколько бы ни пыталась её отговорить, всё закончится тем, чем должно закончиться. Вера исчезнет, а её дело продолжит жить.

***

Устав ворочаться на горячей простыне по вдруг ставшему слишком жёстким дивану, Илья встал. Часы показывали три ночи. Уже не уснуть. Летом он всегда просыпался с рассветом, но до него ещё пара часов.

В дыхании дома слышалось сопение Чёрта, тиканье старых, оставшихся ещё от бабушки часов, песня ночной горихвостки, залетающая в открытое окно. Илья прошёл на кухню, не включая свет, налил воды из крана. Тёплая. Выпил. Через сени вышел на крыльцо, сел на деревянную ступеньку и прикрыл воспалённые бессонницей глаза.

Прохлада ласкала кожу. Пахло сиренью. Одинокая птичка продолжала ласково насвистывать свою мелодию. Всё как тогда, двадцать два года назад.

– Илюша, сердце моё, ты будешь помнить эту ночь? Первую ночь, когда мы сбежали из дома и гуляли до самого утра. Держались за руки и даже, о боже, целовались. Много-много раз.

Она дразнила его, околдовывала, смеялась, лишала разума. Его Виктория. Его победа. Самая сладкая и самая незаслуженная. Ну кто он перед ней – щуплый, растерянный, совершенно пьяный от её ласк и слов подросток. Да, окончивший школу с золотой медалью и уже зачисленный в университет, но всё же недостойный этой волшебной красавицы с васильковыми глазами и такими нежными губами, что от них невозможно оторваться даже взглядом.

Конечно, он будет помнить эту ночь всегда. Ночь, когда они признались друг другу в любви, когда решили, что будущее их ждёт одно на двоих.

Они стояли на набережной Оби, облокотившись о каменный парапет. Уставшие, сопротивляющиеся взаимному притяжению. И не видели ни мощного течения широкой реки, ни метромоста над головами, ни робкого рассвета. Ничего вокруг.

– Какая девочка, о-о-о… – Пьяный голос проник в ошалевший мозг Ильи не сразу, и когда он среагировал, незнакомый парень уже схватил Вику за предплечье.

Она дёрнулась.

– Пусти!

– Пошли с нами, красотка. – Поодаль нарисовались ещё двое. В спортивных костюмах, с пивными бутылками в руках. – Зачем тебе этот задрот? Покатаемся, шампанского бахнем. Хочешь?

– Нет! Пусти! А то закричу! Илья!

Не обращая внимания на Викины вопли, парень сгрёб её в объятия. Его дружки подошли вплотную и, судя по сальным ухмылкам, не собирались вмешиваться.

– Да ладно тебе, поехали!

– Ты слышал, что сказала девушка? Отпусти её. – Илья не узнал собственный голос. Он прозвучал тихо, но спокойно.

– Пошёл отсюда, задрот. Парни, помогите.

Один из них – ниже Ильи на голову, но шире в полтора раза – вмиг оказался рядом и резко толкнул его в грудь двумя руками. Едва удержав равновесие, Илья пошатнулся.

– Нет! Не трогайте его! – Круглые глаза, открытый рот, бледная кожа. Он никогда не видел, чтобы ей было так страшно.

Рука сама сжалась в кулак, и он, не отрывая взгляда от Вики, не глядя, куда бьёт, и не понимая, что делает, ударил. Парень отшатнулся, взвыл и схватился за челюсть. В его глазах промелькнула растерянность. Злость. Он бросился вперёд.

Удалось увернуться. Из горла вырвался рык. Толчок.

– Твою мать! Серый! Серый!

Когда пелена перед глазами рассеялась, Илья увидел лежащее перед ним тело в спортивном костюме. И кровь, растекающуюся вокруг головы. А рядом, вплотную – бетонную клумбу, засаженную бархатцами.

– Что ты сделал? Господи, что ты сделал? – Голос Вики, вдруг оказавшейся рядом, сорвался на визг.

Это даже не было дракой. Так, пара резких неловких движений.

Илья тряхнул головой. За окном занимался рассвет. Молочно-мутный, едва различимый. Глаза горели сухим огнём. Слёз давно не было. Как и боли. Но воспоминания – словами, запахами, образами – по-прежнему терзали мозг. Сможет ли он хоть когда-нибудь от них избавится? Сможет ли забыть, что когда у него был шанс, единственный за всю жизнь, вернуться обратно, схватить Вику за руку, увести подальше от проклятой набережной и пьяных мудаков, он им не воспользовался, потому что струсил?

За дверью заскрёбся Чёрт. Илья встал и, по-стариковски сгорбившись, вернулся в дом.

Глава 6. Тот самый дом

Вера приехала в галерею на рассвете, ещё до шести. Город уже не спал. Обманчивую тишину прорезали звуки автомобилей, голоса загулявшей до утра молодёжи. Закрыв за собой тяжёлую входную дверь и миновав холл, она прошла в главный зал. В призрачном полусвете длинное помещение казалось вместилищем духов. Дубовый паркет, белые стены, картины, скульптуры, инсталляции. Отовсюду на Веру смотрели лица, глаза, образы.

Это было её место. Место, созданное с любовью. Храм красоты.

«Как тебе?» – в голове прозвучал голос Олега, и она вспомнила, как много лет назад он привёл её, молодую девчонку, только что закончившую институт, в этот зал. Тут царило запустение. Полукруглые окна в пол, выходящие на главный проспект города, почти не пропускали свет – настолько грязными они были. Когда-то тут располагался ювелирный магазин, потом модный бутик, и вот теперь её муж – как странно звучит это слово – арендовал его, чтобы она открыла тут собственную картинную галерею, создала, как мечтала, пространство, объединяющее талантливых художников и людей, влюблённых в искусство.

Тогда Вера, растерянная, смущённая, ещё не привыкшая к тому, что всё возможно, лишь восхищённо посмотрела на серьёзного и взрослого Олега, обняла его и прошептала: «Здесь великолепно!»

Потом она руководила службой клининга и ремонтной бригадой, заказывала оборудование и освещение, заключала договоры, придумывала первую выставку, занималась рекламой. Через несколько лет, когда стало понятно, что галерея – не просто дорогая игрушка, а вполне самостоятельный бизнес, Вера нашла Альфию и пригласила на работу.

Забеременев, поняла, что наконец счастлива. У неё был муж, работа, скоро появится ребёнок. Чего ещё можно желать? И до сих пор она не могла понять, когда всё пошло не так.

Вера прогуливалась по залу, слушая, как стучат каблуки по недавно вновь отшлифованному и покрытому лаком паркету. Смотрела по сторонам, ласкала взглядом каждый, до мельчайших мазков закомый холст. Этот скоро уедет к покупателю. И вот тот. Этим интересовались несколько раз, и он наверняка тоже покинет галерею. Альфия сумеет найти им достойную замену. Обновит экспозицию. Завяжет новые знакомства. Их дело будет жить.

Дойдя до своего кабинет, Вера не спеша вошла внутрь.

Окинув взглядом любимый стол из массива ясеня, спящий на нём ноутбук, белые кресла, она села на широкий низкий подоконник, на котором часто сидела и смотрела на вечерний город, не торопясь идти домой.

Сегодня она побудет здесь в последний раз. Простится.

Картина Сартакпая, висящая на стене как раз напротив рабочего стола, как она и хотела, будто освещала пространство и в то же время наполняла его тревогой. Вера не знала, что её ждёт. Но это неважно. Главное, что она отправится навстречу с мужем и дочками. И всё наконец закончится.

***

Время перед отъездом текло нелинейно и неравномерно, нарушая законы физики. Совершало скачки в прошлое и будущее, ускорялось и замедлялось, будто по собственной прихоти. Вера составила список задач: раз-два-три, отмечала выполненные плюсиками, и только этот процесс не позволял ей окончательно выпасть из реальности. Но чем меньше оставалось сделать, тем сильнее вибрировал страх внутри грудной клетки.

Оформить дарственную на квартиру с отсрочкой на полгода.

Переписать галерею на Альфию.

Съездить на кладбище к маме.

Собрать самые нужные вещи.

Датой отъезда она выбрала тридцатое мая.

Прощание с подругой вышло бурным и неловким. Она пыталась заговорить, помочь, спасти, вылечить, надавить на больное – всё сразу, но ничего не работало.

Что за дичь ты творишь, спрашивала она. Не лучше ли просто взять отпуск и съездить на море? В конце концов, если уж хочется экстрима, можно купить тур в Антарктиду или поехать волонтёром в Аргентину, спасать детей от лихорадки денге. И почему, почему, чёрт побери, ты не говоришь, куда едешь? Я думала, ты справилась, пережила, по крайней мере, ты в стабильном состоянии. А может, ты попала в секту? Тебя связать, что ли, или в полицию сообщить? Вера, на кого ты меня оставляешь? Зачем мне твоя квартира, у меня своя хорошая, большая. Ни мужа, ни детей. Зачем? Но я знаю, ты вернёшься, покуролесишь, и назад. Лишь бы на пользу. Господи, Вера, мне страшно, так страшно, может, передумаешь?

Послушай, всё будет хорошо, это я тебе говорю, отвечала Вера. Четыре года я медленно умирала. Ты же знаешь, Аля, не жила – умирала. Даже не умирала, а плыла в каком-то безвоздушном пространстве, совершенно одна, как Сандра Буллок в космосе, ну в «Гравитации», помнишь? Я и сейчас не надеюсь выжить, просто хочу попробовать кое-что. Провести эксперимент. Хоть раз послушать собственную интуицию, а не чей-то авторитетный голос.

Вера, Сандра Буллок в итоге выжила благодаря своей силе воле. И вернулась на Землю. А что будет с тобой? Ты же прёшься к чёрту на рога, я боюсь даже представить куда, если это не Антарктида. Одумайся. Давай найдём другого психотерапевта? Самого лучшего? Вер, а может, тебе просто мужик нужен? Настоящий, чтобы ты прям саму себя забыла. Прости, ну прости, я так…

Ты не слышишь меня, Аля, говорила Вера. Ты тоже пытаешься встать на позицию авторитета и уберечь меня от самой себя. Сделать лучше. Я понимаю. Но больше никому не позволю причинять мне благо. Давай обнимемся, и всё. Я пошла. Если что-то пойдёт не так, я вернусь. Стану твоей помощницей, возьмешь?

Ты бессердечная стерва, Вера, ты знаешь об этом, рыдала Альфия.

Обнимая дрожащую подругу и чувствуя, как её слёзы пропитывают блузку на плече, Вера смотрела сухими глазами на стену, покрашенную в благородный серый цвет, и ей казалось, что это серость вот-вот прорвётся яркими красками. Стоит только уехать из постылого города.

***

Накануне решающего дня Вера не чувствовала ничего, кроме нетерпения. Сложив вещи в багажник «Хонды», она легла спать и впервые за четыре года спала крепко и без сновидений.

«Я бессердечная стерва, это точно. Моё сердце давно остановилось. Пусть так и будет. Лучше ничего не чувствовать, чем каждый день испытывать агонию. Аминь».

Выехав до рассвета, Вера гнала машину вперёд, пока навигатор не сообщил о завершении маршрута. Позади остались шестьсот километров трассы и несколько деревень, нанизанных на грунтовую дорогу как редкие бусины на нитку. Наконец она остановилась, вышла из машины и огляделась.

Плавные линии гор, пышные кедры, острые пики елей – всё вокруг утопало в зелени, сливалось в роскошный изумрудно-малахитовый ковёр, а небо было таким пронзительно синим, что у Веры закружилась голова. Горько пахло полынью и влажной землёй. А тишина стояла такая, словно вокруг на сотни и тысячи километров не было ни одного человека, только птицы лениво перекрикивались в ветвях, да отдалённый шум реки таял в воздухе.

– Кажется, мне туда, – произнесла Вера вслух, когда вспомнила о цели своего путешествия.

Влево вела хорошо протоптанная тропинка, а чуть дальше на фоне невысокой горы, поросшей смешанным лесом, виднелись какие-то строения. Вернувшись в машину, Вера крутанула руль и уже через несколько минут добралась до места.

Каракарган оказался заброшенным селом на несколько домов. Среди зарослей крапивы высотой в человеческий рост виднелись потемневшие от времени бревенчатые стены, пустые проёмы окон, обвалившиеся крыши. Здесь давно, несколько десятилетий, никто не жил. И только в самом конце дороги, у подножия горы, Веру встретила изба, спрятанная за черёмуховыми зарослями. Рядом росла старая, покорёженная временем берёза.

Вера передёрнула плечами от внезапно прокатившегося по телу озноба.

Это был тот самый дом с картины Сартакпая.

Она припарковалась у покосившейся ограды и вышла из машины. Тропинка еле виднелась под ногами, но крапива и сухой репейник отступали на полшага, как будто по ней недавно кто-то ходил.

Здесь, на окраине, тишина звучала по-другому. Птицы не пели, реки не было слышно. Воздух душно и вязко застыл в неподвижности. И даже шаги Веры таяли в этом безмолвии, словно она ступала по ковру с высоким ворсом.

Окна, хоть и мутные от грязи, были целыми. Краска на бело-синих резных наличниках местами облупилась, но выглядела слишком свежо для полувековой заброшки. Крыльцо деликатно поскрипывало деревянными ступенями. Дверь легко, с гостеприимным скрипом подалась и распахнула нутро дома навстречу Вере.

Она сразу отметила крепкий дощатый пол, потолок без дыр и плесени, сухие побелённые стены. Пространство разделялось на два помещения: прямо перед Верой – просторная комната, служившая и гостиной, и кухней, а слева располагалась небольшая спальня. В углу притулилась кирпичная печь с трубой, умывальник на стене, цинковое ведро и таз, шкаф с посудой, у окна – круглый стол на трёх ножках, а в спальне обнаружилась металлическая кровать и древний, едва стоящий на ножках платяной шкаф с зеркалом, покрытым разводами.

Вера остановилась посередине комнаты и закрыла глаза, пытаясь понять, что чувствует. Пустота, которая жила в ней последние четыре года, никуда не делась. Но вдруг внутри новым крошечным зёрнышком зародилось что-то похожее на удовлетворение. Как будто этот сумасшедший поступок – послушаться мёртвого старика и уехать неведомо куда – был самым правильным в её жизни.

Она открыла глаза и улыбнулась. Отличное место, чтобы исчезнуть навсегда.

Достав из багажника газовую плиту, продукты и воду, Вера приготовила ужин, поела, выпила чаю и поняла, что не в состоянии даже убрать за собой. Глаза слипались, руки и ноги отказывались двигаться. Она посмотрела на кровать, прикрытую таким древним покрывалом, что, казалось, стоит его коснуться, и оно рассыплется на волокна, и бросила спальник прямо на пол.

Едва прикрыв веки, провалилась в темноту. В этот же миг за окном, сев за гору, погасло солнце.

Глава 7. Баба Таша

«Она здесь. Твоя погибель. Совсем близко. И скоро ты увидишь её. Готов? Готов встретиться лицом к лицу с той, кто рассечёт твою грудь и будет смотреть, как из неё льётся горячая кровь? Она будет хохотать, прожигая тебя своим взглядом, а ты будешь корчиться у её ног, стоя на коленях, готовый вот-вот потерять сознание от боли. И умолять о любви. Но твои мольбы лишь сильнее развеселят её. А чтобы пытка длилась как можно дольше, она хлестнёт тебя по лицу, приводя в чувство, и снова будет наслаждаться твоей мукой. Ты в тот же миг простишь её за всё. Наконец она вырвет твоё сердце, бросит его в грязь и растопчет, а когда ты сдохнешь, развернётся и уйдёт. Через минуту в её памяти не останется даже твоего имени. Ты готов к этому?»

Илья открыл глаза и вперился в темноту. Он не сразу понял, что над ним колышется купол палатки. Образ мерзкой старухи в бархатном халате всё ещё стоял на обратной стороне век. Живот скрутило тревогой.

Он перевернулся на бок, чувствуя, как тепло в спальнике и как холодно снаружи. Температура воздуха, похоже, как и обещал прогноз, опустилась до семи градусов. Подул ветер, начался дождь. Вдалеке слышались раскаты грома.

Теперь уже не уснуть. Больше всего он ненавидел ветер. От жары, холода, дождя, града, метели можно спрятаться, но ветер вселял в него животный, иррациональный ужас. Он вырывал с корнем деревья, сносил крыши домов, заставлял вибрировать стены любого укрытия. В нём таилась неведомая мощь, которая всякий раз наполняла Илью безотчётным смятением.

Он много раз вот так же без сна лежал на панцирной сетке, покрытой тонким матрасом, в тюремном бараке. Слушал, как февральский ветер пытается оторвать плохо прикреплённый угол металлического сайдинга. Звук сбивался с ритма: то нарастал, заставляя сердце биться чаще, то стихал, обманывая минутным покоем. Свистело до утра. И только в предрассветных сумерках, когда до подъёма оставалось не больше часа, умолкал. В такие дни Илье приходилось прятать звериную злобу на жизнь гораздо тщательнее, чем обычно.

Он пошевелил ногой. Почти не болит. Накануне пришлось проехать около тридцати километров по пересечённой местности и ещё с пяток пройти на своих двоих, показывая туристам из Барнаула красоты и обучая их рыбачить в горной реке. Но повязка оставалась сухой. Перед сном он обработал заживающий порез и лёг спать, надеясь как следует отдохнуть. Но чтоб тебя, началась гроза, и ему приснился кошмар.

Потерев глаза, Илья попытался выкинуть из сознания слова старухи, всё ещё звучавшие в ушах. Как будто она была совсем рядом, сидела вон в том углу палатки, по-турецки скрестив ноги, и шептала, звонко так, отчётливо шептала прямо ему в мозг.

Зачем он бросил курить? Сейчас бы вышел, затянулся сигаретой в пустой надежде, что этот древний ритуал поможет успокоить нервы и прогнать страхи. Но оставаться неподвижным внутри спальника он больше не мог. Надо хотя бы отлить.

Взвизгнула «молния» палатки. Илья высунулся наружу, пытаясь понять, насколько разгулялась стихия.

– Лежать, – велел Чёрту, поднявшему голову.

Ветер оказался не таким уж порывистым и вроде постепенно успокаивался. Он лизнул лицо Ильи холодом и полетел дальше, в тёмные просторы. Дождь, напротив, зарядил надолго, скорее всего, закончится только к утру. Костёр почти потух. Из палаток мужиков доносился разноголосый храп.

Обувшись и выскочив в мокрый лес, Илья быстро нырнул за дерево, расстегнул ширинку и расслабился.

Но когда закончил и пошёл обратно в сторону палатки, едва мерцающие угли вдруг вспыхнули, освещая пространство вокруг. Прямо за костровищем стояла женщина. Худая, бледная, с длинными светлыми волосами.

С ней что-то было не так. Похожая то ли на призрака, то ли на русалку, она спросила:

– Ты готов?

***

Вере снилась тёмная поляна, пропитанная дождём. Капли мерно падали с неба на еловые ветви, а оттуда – с небольшой задержкой – на траву. Кап-кап-кап. Словно по лесу шагала огромная армия невидимых крошечных существ. Она стояла у умирающего костра. Угли уже не шипели, они сдались под наступлением вездесущей влаги и лишь легонько отсвечивали красным.

Но тут в костёр упала капля не воды, а чего-то горючего. Он вспыхнул радостно и страстно, из последних сил, и в этом озарении Вера увидела застывшего напротив неё лысого мужчину. В его чёрных, как самая тёмная ночь, глазах промелькнул страх.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и проснулась.

В первую же секунду Веру сковал липкий страх. Она не могла понять, где находится и почему видит вокруг не привычные стены спальни, а незнакомую мебель: металлическую кровать, деревянный шкаф. И что она делает на полу?

«Так, спокойно. Я же приехала на Алтай. Всё нормально. Мне просто приснился сон. Нужно перевернуться на другой бок и спать дальше. Как же жёстко!»

Окончательно проснувшись, Вера поняла, что что-то не так.

Из соседней комнаты лился тусклый свет, хотя она ничего не включала и даже не была уверена, что тут есть электричество.

Приподнявшись на локтях, выглянула через дверной проём и увидела, что на столе в гранёном стакане горит свеча. Её слабый огонёк оживлял пространство и наполнял его причудливо движущимися тенями. Кто зажёг её? Вместо ответа из темноты выступил силуэт. Вера неслышно ойкнула.

– А чего на кровать-то не легла? Боисся? – услышала она старческий голос.

– Вы кто?

– Я-то? Баб Ташей зови. А ты?

– Вера.

– Вера, значить.

Когда глаза привыкли к игре света и тьмы, она различила старую женщину с узкими глазами, в тёмном платке на голове и в фиолетовом бархатном халате, свободно болтающемся на худосочном теле. Баба Таша стояла у стола и, не отрываясь, смотрела на Веру.

Она, боясь сделать резкое движение, но готовая в любой момент дать дёру, высвободилась из спальника, встала и шагнула на кухню. Притулилась поближе к двери.

– Это ваш дом? Я не знала, извините.

– А чего извиняться? Мы тут с Васьком одни. Нам хоромы ни к чему. Оставайся. Айран бушь?

Вера зачем-то кивнула, хотя единственным её желанием было выскочить, добежать до машины, закрыться на все замки и стартануть отсюда как можно резче. И тут же вспомнила, что бензобак почти пуст. Далеко не уедешь.

Хозяйка загремела посудой в тёмном углу и через минуту подала белую остро пахнущую свежестью жидкость в эмалированной кружке.

– Садишь уж. В ногах правды нет.

Когда обе уселись за стол, по разные стороны от свечи, баба Таша спросила:

– Чё приехала-то? Жить, что ль?

Вера пригубила напиток и невольно зажмурилась от удовольствия. Ничего вкуснее она не пила! Холодный, кислый, резкий, пузырящийся во рту, он моментально взбодрил её и растворил остатки сна.

– Нет, баб Таш. Умирать.

– А не рано?

– Не рано. – Вера поняла, что сейчас всё расскажет этой странной бабке, напоившей её этим странным айраном. – Я должна была умереть ровно четыре года назад в автомобильной аварии, в которой погибли мой муж и две дочери. Одной было десять лет, другой восемь. Мы возвращались домой после загородной прогулки. Олег был за рулём, девочки сидели сзади, а я задремала на переднем сиденье. И даже не успела открыть глаза. Не успела испугаться. Не успела увидеть летящую навстречу фуру. Только почувствовала толчок и отключилась. А когда пришла в себя, поняла, что лежу на обочине. Целая и невредимая. Без единой царапины. Только большой палец на левой руке вывихнула. Как – не представляю. А они погибли. Ещё до приезда скорой. Знаете, почему это случилось? Потому что я роптала. Работа, дом, школа. Я так устала от бесконечной круговерти, что хотела – мечтала! – остаться одна. Чтобы меня никто не трогал. Чтобы я никому не была нужна. Вот так. Мечты сбываются.

– А тож, – веско припечатала баба Таша, выудила из кармана халата сигарету и закурила, выдувая в тёмный воздух белые колечки дыма.

– Вот я и решила, что надо идти до конца. Хотела быть одна – уехала. Туда, где и правда никого нет. Ни друзей, ни коллег, ни психотерапевтов. Ткнула пальцем в карту, вбила точку в навигатор и поехала, – соврала Вера. – Продуктов у меня мало. Бензина почти нет. Выживать в лесу я не умею. Бежать некуда. Остаётся только умирать. Медленно, как заслужила. Теперь всё по-честному.

– Ну приехала-то ты не поэтому. Чего дуру из меня делать? Я таких, как ты, повидала. Сама така была, между прочим. Так что… хошь живи, хошь помирай. Я мешать не буду. Даже помогу. Ежели точно решишь, ну, того-этого, – поговорим. Тока не ври. Не люблю я этого.

Дым от сигареты вился вокруг лица бабы Таши причудливыми спиралями наподобие пышных локонов. Глаза были прикрыты то ли от удовольствия, то ли от усталости, но Вера кожей чувствовала, что её изучают. И от того, как она себя поведёт: испугается, начнёт сыпать вопросами или замкнётся – зависит, расскажут ли ей правду. Приехать сюда было дико, ещё более дико сидеть вот так среди ночи в чужом доме и делиться самым сокровенным с незнакомым человеком. Но, может, в этом и есть соль? Испытание абсурдом, которое нужно выдержать? Что ж, она будет говорить, когда просят, и молчать, когда другие молчат. Пить что предлагают и идти куда велят. Адреналин растворился в крови, сердцебиение успокоилось. Вкус айрана и запах табака, смешавшись в причудливый коктейль, подействовали успокаивающе. Мышцы налились тяжестью, голову потянуло вниз.

Баба Таша коротким движением затушила окурок в блюдце. На долю секунды подняла веки, глянула на Веру – в черноте зрачков, сливших цветом с радужкой, как будто блеснул огонёк.

– А теперь всё, спать.

Свеча сама собой погасла.

– А кто такой Васёк? – запоздало спросила Вера, но чёрная фигура уже растворилась в проёме спальни. Скрипнули дверцы шкафа. Зашуршало покрывало. Сетка кровати смиренно прогнулась под телом хозяйки. И снова стало тихо.

Глава 8. Ночная гостья

Илья проснулся от возбуждённого шёпота, доносившегося снаружи. Он не мог разобрать слов, но понял, что туристы о чём-то спорят. Хуже всего было не это. За годы работы с людьми он научился безошибочно улавливать интонации. И сейчас, в этом шёпоте, он распознал страх на грани паники. Какого хрена происходит?

Вылез из палатки. Чёрт за ним. Илья потянулся, разминая мышцы и давая мужикам заметить своё присутствие. Утро после грозы было тусклым. Трава легла под тяжестью влаги, в деревьях путался туман. Лес был тих и насторожен: птицы не пели, капли прошедшего дождя застыли на листьях.

Илья подошёл к костру, как ни в чём не бывало присел на корточки и начал ворошить угли, чтобы оживить огонь. Андрей и Глеб, сидевшие на складных стульчиках, замолчали. Он вспомнил ночное видение – странную женщину со светлыми волосами. Существовала ли она только в его голове? Или действительно стояла здесь, где сейчас только мокрая трава и камни, обрамляющие костровище?

– Слушай, Илья, мы… – начал Андрей, здоровяк вэдэвэшник в тельняшке, которому принадлежала идея похода. Он смотрел не на Илью, а куда-то в землю. – Мы тут с Глебом посоветовались и решили, что хотим вернуться домой.

Илья опешил. Ещё вчера они фотографировались с уловом, матерились от восторга, глядя на горы, радостно вливали в себя водку. А теперь? Сидят тут с кислыми лицами и явно чем-то недовольны. На похмелье не похоже.

– Что случилось? – осторожно спросил Илья, боясь нарваться на грубость в свой адрес.

Они переглянулись. Глеб, брат Андрея, похожий на него, как близнец, прочистил горло и тоже, видимо, для весомости вступил в разговор.

– Нам обоим… приснился один и тот же сон. Или не сон, – медленно выговорил он. – Я услышал женский голос. Вышел из палатки, позвал Андрея, он тоже вышел. И увидел то же, что и я. Женщину с длинными светлыми волосами. Она стояла у костра. Смотрела на нас, как будто ждала, когда мы подойдём. И звала. Прям по именам. А потом стала улыбаться… Но улыбка у неё была не человеческая. Знаешь, как оскал зверя. Или как у клоуна это… Короче, неестественная. Мы и слова не могли произнести. Только чувствовали, как, помимо воли, приближаемся к ней. И тут вдруг костёр как вспыхнет! Мне брови подпалило. Вон, гляди!

Глеб придвинулся к Илье, и тот разглядел опалённые волоски. Хотел сказать, что нечего пьяную рожу в костёр совать, но сдержался. Внутри медленно разгоралась злость.

– А потом мы не помним ни черта. Как оказались в палатке, как уснули, – закончил Андрей. – Мы, конечно, не верим во всякую херомантию, но знаешь, чувак, как-то неспокойно стало. Да и погода, вон, испортилась. Давай похаваем и выдвинемся. Лады? Денег обратно не попросим. Пасибки за аттракцион.

Илья машинально кивнул. Во рту стало сухо. Он тоже видел её, но ни за что не признается этим двоим. Они чужие. Ни к чему им знать, какие сны снятся в горах, какие видения случаются и какие силы может пробудить гроза или другое природное явление. Странно только, что Чёрт за всю ночь ни разу не подал голоса.

– Собирайтесь. Завтрак будет готов через полчаса.

Стараясь не замечать, как они вздохнули с облегчением, расправили плечи и бодро поскакали в сторону палатки, Илья положил на угли сухие дрова и начал разжигать огонь.

Странно начался этот сезон, неудачно. Так же и продолжился. В начале мая он повёз туристов показать цветение маральника, но, хотя прогноз обещал чудесную погоду, неожиданно ударил холод, выпал снег. Ветер хлестал так, словно хотел сорвать куртки с неподготовленных к таким условиям городских. Они морщили лица, натягивали поглубже шапки, кутались в какие-то пледы. Бесконечных волн розовых цветов, которые в это время года затапливали склоны гор и вызывали восторг у любого, кто их лицезрел, не случилось. Маральник зацвёл редкими единичным всполохами на серо-коричневой земле – но и их покрыла белоснежная крупка, жёсткая, как песок.

Илья давно привык к тому, что погода – дело провидения, а не людей. На неё нельзя повлиять, изменить, подстроить к своему расписанию. К тому же в горах она менялась так стремительно, что не успеешь приспособиться. Нужно быть готовым ко всему. Только как объяснить это приезжим? Тем, кто живёт по графику, и максимум, на что способен, – это взять с собой зонт, выходя с утра на работу?

А теперь вот это. Какие-то коллективные глюки. Нечисть, что ли, разыгралась?

Илья быстро обернулся: никто не смотрит? – и бросил в огонь корочку хлеба. Чтобы задобрить духов. Ему ещё три месяца водить людей по горам. Как бы чего похлеще не случилось.

В этот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины, со стороны леса прошелестел насмешливый голос ночной гостьи: «Ты готов?»

***

Утром Вера открыла глаза и медленно обвела взглядом комнату. Значит, не приснилось, что она тут. А бабка? Бабки точно не было. Не может в этом доме никто жить. Бросила взгляд на кровать – аккуратно заправленное, без единой складочки стёганное покрывало, пропахшее пылью и плесенью. Под ним наверняка завелись черви или опарыши.

Вера поморщилась и поднялась. Всё тело после сна на полу болело как один огромный синяк. Прошаркала на кухню.

Ну конечно, ни айрана, ни свечи, ни окурков. Всё так же, как было вечером. Значит, можно остаться. Странно, но её не пугала мысль, что придётся жить одной в старой избе, таскать воду из колонки, топить печь и готовить на ней еду, когда не останется газа для плитки, мыться в тазике посреди заросшего огорода. Она продержится столько, сколько сможет, а потом… Или найдёт тот самый переход, о котором говорил Сартакпай, или…

Умывшись, Вера перекусила остатками вчерашнего ужина. Убрала за собой. И вышла на крыльцо.

Стоял тихий солнечный день. Неподвижный воздух прозрачно дрожал, переливался мягкими бликами света, медленно наливался сочным жаром. Вокруг никого. Она прислушалась. О чём-то шептались травы, названия которых она не знала. В берёзе и черёмухе затаились, словно не желая нарушать её покой, мелкие птички – воробьи или синицы. Вера провела взглядом по линии гор, выныривающих из дымчато-голубой дали. Их вершины казались нарисованными мокрой кистью на полотне неба. Вдохнула всей грудью – сладкий аромат разогретой на солнце земли проник в ноздри, потом в горло и потёк в лёгкие.

Вера опустилась на тёплые ступеньки крыльца, чувствуя под собой шероховатость дерева, едва уловимо пахнущего смолой. Прикрыла глаза, и мир вокруг растворился в мягкой золотистой темноте под веками. Ей показалось, что она всё ещё спит. В голове закружились воспоминания.

Выпускной вечер в художке. Ей пятнадцать. Олег Молчанов – меценат, благотворитель, попечитель, чьё имя в школе произносилось лишь с придыханием, почтил их своим присутствием. Она же видела только равнодушный взгляд и дежурную улыбку, костюм, словно вырезанный из бумаги и приклеенный к его фигуре, лёгкую седину на висках. Слышала ненужный пафос в его словах, звучавших со сцены. И вдруг, когда они поменялись местами – она поднялась на помост за свидетельством об окончании школы, а он сидел в первом ряду внизу, – его взгляд остановился на ней и задержался неприлично долго. Словно осветил софитом. Время замерло. Она смотрела на него. Он на неё.

Следующий кадр. Она – выпускница архитектурно-художественной академии. Ей двадцать три. И снова, как дежавю, как фотография из любимого, зачитанного до дыр глянцевого журнала: он в чёрном костюме, чуть старше, серебро в волосах гуще, но на этот раз он приблизился, она услышала горьковатый, дурманящий запах его одеколона и густой, как свежая гуашь, голос: «Я видел твои работы, ты одна из лучших студенток академии. Предлагаю отметить это событие скромным ужином. А потом я отвезу тебя домой. Согласна?»

Она отказала. Откуда только взялась смелость? И побежала со всех ног домой по тёмным закоулкам, уже зная, что никуда от него не денется. Рисовала, рисовала, рисовала. Что дальше – непонятно. Как выбраться из ада, который вокруг? Умирающая мать, гниющий барак, беспробудно бухающие соседи. Денег хватало только на хлеб, макароны, замороженную курицу и дешёвое пиво. Идти работать в школу? Рисовать портреты на набережной? Освоить другую профессию? Где взять деньги на новый комп – старый рассыпался на запчасти?

А потом опять – хоп, словно ничего и не было – тёплые руки Олега на её талии. «Девочка моя упрямая, неужели думала, что сбежишь? От судьбы не сбежишь. А то, что ты моя судьба, я сразу понял. Не надо ни о чём думать. Я всё решу». Первое прикосновение губ к губам. И потом сразу суматоха и маскарад свадьбы. Роддом раз. Роддом два. Галерея. Средиземное море, няня, оливки, хамон, мартини. Первое сентября Алисы, праздник осени в садике у Миланы. Слёзы, поцелуи, крики, ласки, боль, радость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.