Валерий Шарапов
Мелодия убийства

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

Подножие горы Машук, КМВ, Ставропольский край, декабрь 1942…

Подмерзшая дорога вела к подножию горного массива, тающего в пепельно-серых облаках. По обеим сторонам от усыпанной щебнем грунтовки не росли, а буквально торчали из блестящего снега чуть заледеневшие деревья и бесформенные коряги, напоминавшие уродливых мифических чудовищ. На одной из таких коряг устроился довольно крупный, хотя и совсем еще молодой орел-могильник и с присущим его сородичам величием осматривал окрестность.

Когда из-за поворота раздался гул, орел встрепенулся, прислушался, после чего взмахнул своими огромными крыльями и воспарил к вершине. Гул усилился, и вскоре из тумана показались два мотоцикла с установленными на них пулеметами, крытый внедорожник «Кюбельваген» и забрызганный грязью тентованный грузовик с «балочными крестами» по бокам. Колонна двигалась медленно, ползла по промерзшему грунту, точно змея. Орел тоже не спешил, но, сделав пару кругов над лесом, как-то внезапно исчез, скрывшись в облаках, а тем временем из дымки вырвалось пронзительное и режущее ухо воронье карканье.

Когда колонна подъехала к развилке и остановилась у оврага, из грузовика тут же стали выпрыгивать солдаты в шинелях цвета хаки и зеленовато-бурых беретах с эмблемами румынских горных стрелков. Высокий пожилой капрал с густыми усами и крючковатым носом, размахивая руками, отдал приказ на румынском; солдаты – их было семеро – выстроились в шеренгу и взяли равнение на двух вышедших из внедорожника немецких офицеров.

Старший – седовласый майор с тонкими усиками и пристальным немигающим взглядом – придирчиво осмотрел румынских стрелков, недовольно поморщился, но, видимо, не желая лишний раз утруждать себя гневными криками и поучать подчиненное ему подразделение союзников, с надменным видом промолчал. Вместо этого майор, словно забыв про вытянувшихся в струнку солдат, небрежно посмотрел на небо и сквозь зубы тихо процедил:

– Стервятники собираются на пир!

Второй офицер – совсем еще молодой обер-лейтенант вермахта – с узким бледным лицом и белесыми глазами вздрогнул и тут же, нахмурившись, уточнил:

– Простите, герр майор, что вы имеете в виду?

Майор, который, еще сидя в кабине машины, успел рассмотреть парящего в небе орла, прежде чем тот скрылся в туманной дымке, все так же тихо продолжил:

– Я говорю, что стервятники чувствуют поживу! Скоро они ее обязательно получат! Да-да… они получат свежее мясо, и, к нашему счастью, в качестве угощения для всех окрестных пернатых хищников сегодня выступим не мы. Сегодня не мы… – майор сделал ударение на последнем слове, – а вот завтра… – Он снял фуражку, вытер вспотевший лоб платком и снова нацепил головной убор на место. – Завтра все может измениться…

– Вы имеете в виду то, что русские наступают? – уточнил обер-лейтенант.

– Я имею в виду то, что в ближайшие несколько дней русские войдут в город, а к концу года, возможно… и вовсе вышвырнут нас с Кавказа, а что будет потом… Что будет потом, страшно даже предположить. – Майор скривил губы и тяжело вздохнул.

Обер-лейтенант, покашляв в кулак, решил не углубляться в неприятную тему и постарался сменить ее:

– Прикажете начинать?

– Начинайте! Пора кончать с этим вопросом, у нас осталось не так уж и много времени!

Обер-лейтенант что-то крикнул румынскому капралу на немецком языке. Тот перевел команду на родной язык, и четверо стоящих возле грузовика солдат запрыгнули в кузов и выволокли оттуда трех окровавленных и обессиленных мужчин и худощавую девушку в разодранном платье. Пленных оттащили к оврагу и выстроили в ряд. Несчастные еле стояли на ногах и дрожали от холода.

Самому старшему из приговоренных было не больше тридцати. Он был высок, бледен, его глаза горели праведным гневом. Второй, с разбитым до крови лицом, был немного моложе и тоже не выглядел испуганным. Третий, почти мальчишка, белобрысый и конопатый, казался безучастным и то и дело моргал глазами. Девушка стояла, расправив плечи, гневно взирала на своих палачей и напевала себе под нос какую-то песню. Румынские вояки отошли в сторону. Седовласый майор пересчитал по пальцам стрелков, назначенных в качестве расстрельной команды, и снова нахмурил брови:

– Один, два, три, четыре, пять… Черт возьми! О чем вы только думали? Ральф!!! – рявкнул на обер-лейтенанта майор, тот встрепенулся.

– Что не так?

– Их только семеро, а значит, нужен еще один! Я хочу, чтобы этих красных свиней расстреливали как минимум восемь человек. На каждого по две пули. Пусть этот румынский капрал встанет в строй и возьмет винтовку!

Обер-лейтенант улыбнулся:

– Кто же тогда даст команду «Огонь!»?

Майор тихо выругался.

– Ты, Ральф! Кто же еще?

Обер-лейтенант изменился в лице, сглотнул и нервно закусил губу.

– Может, лучше мы поручим это кому-нибудь из наших?

Он кивнул в сторону четырех сидевших на мотоциклах немецких солдат. Те, стоявшие по разным сторонам от них и державшие руки на установленных в колясках мотоциклов пулеметах, внимательно следили за тем, что творится вокруг, явно нервничали и не проронили до сих пор ни слова. Подул ветерок, где-то вдалеке раздалась канонада.

– Ты с ума сошел, Ральф! Наши солдаты сейчас должны заниматься своим делом, то есть прикрывать нас. В этих местах полно горных троп, которые местные партизаны знают как свои пять пальцев! А друзья этих подпольщиков, – майор указал на стоявших вдоль оврага пленников, – наверняка не откажутся от возможности освободить своих и пустить нам кровь, если мы не проявим бдительность. Не будь таким чистоплюем, Ральф, или ты не желаешь посчитаться с этим отребьем за едва не взорванный ими мост?

Обер-лейтенант потупился и процедил сквозь зубы:

– Я солдат, и я не хотел бы участвовать в расстреле, тем более что среди них есть женщина!

Майор сжал зубы и процедил:

– Слюнтяй!!! Вот из-за таких, как ты, мы и остановились под Москвой! Застряли под Сталинградом и теперь еще терпим поражение и здесь, на Кавказе! Я всегда был добр к тебе, так как мы были дружны с твоим отцом! Но теперь я не стану миндальничать. Немедленно займи место капрала и отдай приказ…

– Простите, герр майор! Позвольте мне заняться этим большевистским отребьем. – За спиной майора послышалась русская речь, обер-лейтенант и майор обернулись.

Пока шел спор, из легковушки вышел сгорбленный седовласый старик, облаченный в стеганый, местами рваный ватник и шапку-кубанку. Он стоял, чуть согнувшись, и злобно косился на выстроенных возле оврага пленников. Бледное морщинистое лицо, широкие скулы, острый орлиный нос. Он тяжело дышал, руки старика подрагивали.

– Что хочет этот русский? – не без раздражения спросил майор на немецком языке.

Мужчина в кубанке просеменил в сторону обер-лейтенанта и что-то шепнул ему на ухо.

– Я долго буду ждать? Что хочет этот русский? Как там его? Я забыл его имя, – процедил майор сквозь зубы. – Зачем ты вообще приволок его сюда, Ральф?

– Его зовут Демьян Медник! Как вы знаете, именно благодаря ему мы смогли предотвратить диверсию на оружейных складах. Медник ненавидит коммунистов и изначально попросил не лишать его удовольствия лицезреть, как эти красные будут умирать. Более того, Медник готов принять участие в казни этих подпольщиков и просит разрешить ему занять место в строю. А еще он просит принять его на службу. – Обер-лейтенант улыбнулся: – Видя его рвение, я уже обещал ему, что похлопочу за него перед вами.

Майор скривил лицо.

– Ты что, сошел с ума, мой мальчик. Он же дряхлый старик, какой от него прок? Посмотри, у него же даже руки трясутся. Что он вообще может?

Мужчина в кубанке снял шапку, снова пригнулся и что-то прошептал на ухо молодому офицеру. Тот покачал головой и вернулся к майору.

– Этот человек говорит, что готов самолично привести в исполнение приговор и расстрелять всех этих коммуняк.

– То есть лично прикончить каждого из этих четверых? – Майор впервые улыбнулся. – А ты начинаешь мне нравиться, Медник! Вот видишь, Ральф, он не такой чистюля, как ты, у него храброе сердце. Тебе бы следовало этому у него поучиться. Тем не менее я уверен, что он не справится.

Обер-лейтенант возразил:

– Он говорит, что для того, чтобы провести казнь, ему нужна винтовка и всего четыре патрона…

– Что? По одному патрону на каждого приговоренного? Забавно! Сомневаюсь, что он хороший стрелок.

– Медник – местный лесник, так что стрелять он наверняка умеет! Кроме того, расстояние-то здесь не такое уж и большое.

– Да, это так! Попасть в этих русских ему будет несложно, но одно дело попасть, а другое дело убить наповал с одного выстрела. Люди, и особенно эти русские, существа живучие, для того чтобы убить таких, как они, с одного выстрела, нужно особое умение. Уверен, что этот Медник обычный хвастун.

Обер-лейтенант улыбнулся:

– Я полагаю, герр майор, что он справится.

Майор внезапно оживился.

– Что ж, раз ты так в нем уверен, я предлагаю пари. Если после того как этот Медник выстрелит четыре раза, хоть кто-то из приговоренных останется жив, добивать всех выживших будешь лично ты, Ральф! Медник же, если не сдержит слово, пусть убирается ко всем чертям, невзирая на все его заслуги.

Обер-лейтенант побледнел:

– Простите, но я ведь уже сказал…

– Хватит! Будет все, как я сказал, и пусть это послужит тебе уроком, Ральф. Немедленно дайте этому русскому винтовку и четыре патрона.

Спустя пару минут Медник занял нужное место, дослал первый патрон в патронник и вскинул ружье. Первым оказался старший. Когда хлопнул выстрел, он дернулся и осел на землю. Второй приговоренный, перед тем как упасть, сплюнул, чиркнул ногтем себе по горлу и крикнул:

– Ты за это ответишь, иуда! За нас отомстят, старик, можешь в этом не…

Парень не договорил и тоже упал мгновенно, после этого его место занял третий. Белобрысый паренек, совсем еще мальчишка, непрерывно дрожал, но и его покрытое потом лицо казалось суровым и безучастным. Когда парнишка увидел наставленный на него карабин, он вдруг собрался, расправил плечи и почти сразу же тоже рухнул на землю. Грянул выстрел.

Девушка, видя, что осталась одна, перестала шептать. Она тоже расправила плечи, сорвала с шеи платок и звонким, хоть и слегка дрожащим голосом стала в голос петь «Священную войну». Медник презрительно фыркнул, лязгнул затвором, и после фразы о «проклятой орде» возле оврага лежали уже все четверо приговоренных. Медник снова передернул затвор и вернул винтовку одному из румынских стрелков.

Когда дело было сделано, обер-лейтенант, всякий раз вздрагивающий от звука выстрела, облегченно вздохнул. Его явно порадовало то, что ему не самому придется добивать осужденных. Майор же был все так же спокоен, хотя искорки в его глазах говорили о том, что ему в течение всей процедуры было интересно, чем же все-таки закончится этот безжалостный спор. Глядя на лежавшие на снегу тела, майор неспешно раскурил папиросу, подошел, осмотрел каждого подпольщика и одобрительно кивнул:

– Каждому прямо в лоб! Недурно, Медник! Недурно. Ты выполнил обещание, браво! Да уж, Ральф, тебе сегодня повезло. Ну что ж, даю слово, что я самолично прослежу, чтобы и наш славный стрелок получил заслуженную награду. Его включат в одно из вспомогательных подразделений, и он будет сражаться с коммунистами во славу великой Германии.

Пока обер-лейтенант переводил сказанное, майор выбросил недокуренную сигарету и, еще раз вскинув голову, вздохнул, потом снял фуражку и уселся в машину. Тела расстрелянных подпольщиков были сброшены в овраг. Началась погрузка, двигатели затарахтели, колонна двинулась и вскоре растворилась в тумане.

Спустя примерно минуту молодой орел-могильник, недавно исчезнувший в толще облаков, снова появился над лесом. Он сделал пару кругов, спустился на землю и подошел к сваленным в овраге телам. Как и предсказал немецкий майор, пир стервятников начался…

Часть первая
Динамовец

Глава первая

г. Кисловодск, последний день декабря 1951 г.

Солнце светило ярко, точно в июле, падал снежок, а воздух был так чист, что от этой чистоты у Зверева закружилась голова. Выйдя из поезда и покинув здание вокзала, Павел Васильевич бегло оглядел окружавшие его дворовые постройки. Зверев, добиравшийся в Минводы через столицу, улыбнулся: «Да, уж – это, конечно, не Москва, но тоже неплохо!» Все скромно, но со вкусом. Затейливые домишки, витые ограды и заборы вдоль дорог, рыхловатый и местами вспученный асфальт, кривые улочки и редкие пешеходы. Летом здесь наверняка очень красиво, но зима, больше смахивающая на осень, делала город серым и скучным. Впрочем, он ведь прибыл сюда не для веселья и не для того, чтобы любоваться шедеврами архитектуры. Так что повода для огорчения у Зверева не было. Тихий мирный городок, в котором живется и дышится просто и легко. Вот оно то, что Звереву сейчас и было нужно.

Усатый водитель-кавказец, пока они ехали до нужного места, нахваливал свой любимый город и выпытывал у шикарно одетого, по его меркам, пассажира, кто он и откуда прибыл, резко остановил машину у главного входа санатория «Эльбрус». Зверев вышел из машины и расплатился, нисколько не возмутившись тем, что цена, заломленная усачом-таксистом, явно как минимум вдвое превышала его ожидания. После того как таксист утарахтел вместе со своей старенькой малолитражкой, Зверев вошел в главные ворота.

Здание санатория, в котором ему предстояло провести аж целых три недели, тоже впечатлило Зверева. Длинное трехэтажное строение, выполненное в стиле сталинского ампира, с арками, колоннами и пилястрами, украшенными лепниной; надстройка главного корпуса, увенчанного восьмиколонным портиком и куполом, – все это выглядело элегантно и свежо, однако, еще раз оглядевшись, Зверев скривил лицо.

На площадке возле неработающего фонтана, перед главным корпусом санатория гуляла пожилая семейная пара, седовласый и скрюченный пожилой мужчина с клюшкой, рядом на лавочке две совсем уже дряхлые старушки попивали из фарфоровых кружечек нарзан. Зверев поморщился: «Ну вот и приехали! Это что же, санаторий или дом престарелых? Ни одного молодого лица!» Признаться, он рассчитывал на другое! Долгожданный отпуск, судя по всему, может превратиться в нудное времяпрепровождение в обществе пусть и милых, но до ужаса скучных и серых личностей пожилого возраста. Маленький городок, старики и старушки, нарзан, ну и конечно, прогулки по горным тропам. Горы – это, конечно, хорошо, но любоваться на кручи, горных орлов и скачущих по скалам коз Звереву особо не хотелось. Понятно, что все любят Кавказ за его горы, но Звереву этого было мало. Тихий отдых, прогулки по горным тропам – это точно не для него.

Павел Васильевич покачал головой, но тут же оживился, потому что к главным воротам санатория подъехал ярко-красный «ЗИС-АТУЛ», и из него вышла высокая женщина в розовом берете и бежевом дафлкоте[1]. Зверев аж присвистнул: «Так-так… Это уже меняет дело, а может, все не так уж и плохо». Не старше тридцати, стройная и длинноногая, с длинными огненно-рыжими волосами. Правильные черты лица, в зеленых глазах усталость и напряжение (с чего бы это, тоже чувствует себя здесь «белой вороной»?), в руках женщина держала довольно громоздкий кожаный футляр со скрипкой. Зверев невольно остановился возле фонтана, явно решив выяснить, куда направится рыжеволосая красотка. Тем временем та задержалась у автобуса, протянула свободную руку в дверь, ведущую в салон, и помогла спуститься со ступеньки высокому молодому мужчине в огромной кепке и кожаном коричневом плаще.

Ну вот и еще одно молодое лицо. Красивый, крепкий, светловолосый, но тоже какой-то озабоченный и напряженный. Мужчина тоже был с футляром. «Что это у него, – подумал Зверев, – неужто саксофон?»

В следующее мгновение произошло то, что еще больше заставило Зверева не отрывать взгляда от вновь прибывшей пары. Когда мужчина с саксофоном сделал пару шагов, рыжеволосая скрипачка попыталась взять его за руку, но светловолосый отмахнулся и что-то сказал. Женщина покорно закивала, и они чуть поодаль друг от друга прошли по площадке к главному входу в санаторий, поднялись по лестнице и вошли в здание. Пока они шли, мужчина шел довольно уверенно, но для его возраста слишком неспешно. Перед самой ступенькой рыжеволосая скрипачка снова попыталась взять своего спутника за руку, но в последней момент сама же отдернула руку. Когда так заинтересовавшая Зверева странная пара вошла в здание, Павел Васильевич подошел к лавочке, где две старушки пили целебную водичку, и поздоровался:

– Я новый отдыхающий! Я здесь впервые, так понимаю, что мне нужно туда? – Он указал на главный вход, старушки пояснили, где найти администратора, и засыпали вновь прибывшего посетителя вопросами. Кто он и откуда приехал? Зверев представился как Павел, не утруждая старушек отчеством, а также сообщил, что приехал он на отдых из Пскова, и, предвосхищая вопросы о месте работы, Павел Васильевич сам задал вопрос:

– А что это за интересная пара с инструментами? Вы их знаете? Судя по всему, они, в отличие от меня, тут не впервые…

Одна из старушек пояснила:

– Это Юленька и Прохор Глуховы, они не отдыхающие, а работают здесь, в «Эльбрусе», и играют для нас практически каждый день!

– Не только для нас, но и для прочих посетителей санатория! – тут же пояснила вторая бабулька.

– Муж и жена? – уточнил слегка разочарованный Зверев.

– Муж и жена, – подтвердила первая старушка.

– Этот Прохор… Он шел как-то странно? Мне показалось, что с ним что-то не так… или я ошибся?

– Вы не ошиблись. Этот статный и красивый молодой музыкант не совсем обычный парень. Он слепой!

* * *

У стойки администратора Зверев задержался недолго. Сидевшая за стойкой полноватая женщина средних лет со смешной прической и с огромными роговыми очками на носу довольно проворно оформила необходимые бумаги и вручила гостю ключи. Тут-то Зверева снова постигло разочарование.

– Ваш сосед сегодня утром уехал с группой на Домбай, будет только к вечеру, так что, если устали с дороги, вполне можете принять душ и поспать, – сообщила очкастая администратор.

Брови Зверева сдвинулись.

– А что… одноместных номеров нет?

– Есть, но они все заняты! – Женщина развела руками. – Сама не понимаю, откуда столько отдыхающих под самые праздники. – Нормальные люди привыкли, насколько я знаю, встречать Новый год в кругу семьи, а тут всех почему-то потянуло в горы!

– Не всех, – Зверев чертыхнулся сквозь зубы. – Лично я в горы вряд ли соберусь. Знал бы я, что тут будет такое, ни в жизнь сюда не поехал.

– Что-что… простите?

– Ничего!

Понимая, что напрасно сорвал злость на собеседнице, Павел Васильевич махнул рукой и двинулся в сторону лестницы, мысленно ругая управленческого начмеда Карена Робертовича Аганесяна, который надоумил Зверева выбрать именно этот санаторий и поспособствовал в получении путевки.

– А чего же вы не остались с семьей? – крикнула администраторша вслед уходящему гостю.

– Нет у меня семьи и никогда не было! Моя семья – это моя работа!

Зверев поднялся на второй этаж и, открыв дверь, вошел в свой номер. Две кровати у стен, шифоньер, круглый, застеленный цветастой скатертью стол, две прикроватные тумбочки и ковровая дорожка в прихожей. Номер был довольно просторным, и Зверев, поставив у входа чемодан, тут же прошел в помещение и быстро осмотрелся. На подоконнике стояли две бутылки зубровки и хозяйственная сумка, от которой пахло чесноком и чем-то моченым. Если не считать сложенные у окна запасы, помещение было убрано. Зверев разобрал вещи, принял душ и, согласно рекомендации очкастой администраторши, улегся в кровать и уснул.

* * *

Он проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Зверев вздрогнул и сел на кровати. Напротив него стоял невысокий, чуть полноватый мужчина лет шестидесяти пяти, одетый в белую футболку и трикотажный спортивный костюм «Динамо». Лоснящуюся лысину новоявленного динамовца дополняли обрамляющие ее седые волосики, крупный с горбинкой нос и довольно узкие бледно-голубые глазенки. На шее у мужчины висело махровое полотенце, в руках он сжимал новенький малоформатный фотоаппарат «Зоркий».

– Хватит дрыхнуть, сосед, а то и Новый год проспишь! Вставай-вставай, знакомиться пора! – буквально сияя, воскликнул динамовец.

Зверев поднялся и посмотрел на часы, его назойливый сосед продолжил:

– Вставай, у нас с тобой ужин через час в местной столовой! Между прочим, это будет праздничный ужин в честь Нового года. Вот только ужина я предлагаю не ждать. Сейчас вот это, – динамовец указал на зубровку, – раздавим, а уж потом и в столовку потопаем. А то как же, нужно ведь замахнуть по трошки за знакомство.

Зверев встал, оделся и скептически осмотрел своего соседа. Говорок необычный, с легким акцентом. По виду деревенский, самый обычный трудяга: хлебороб или механизатор. Вот только руки не как у работяги, уж больно холеные. Может, агроном, а то и председатель колхоза, а может, и просто сельский учитель. Пока Зверев размышлял, его новый знакомый уже достал стаканы и откупорил бутылку.

– За знакомство, говоришь… ну давай, – согласился Зверев, хотя знакомиться с этим чудаковатым типом ему сейчас не очень-то и хотелось.

– Вот и добре!

Еще раз отметив про себя особый говорок собеседника, Зверев буркнул:

– Хохол, что ли?

Мужчина рассмеялся:

– С Гомельщины я! Там родился, там вырос! Меня, кстати, Николаем Николаевичем. Для тебя просто Николай, можно Коля. Коля по-нашему, по-белорусски – Микола! А табе як?

– Павел Васильевич Зверев. Для тебя просто Паша.

– Адкуль приехау?

– Псков.

– Ну дык земляки! А ким працуешь?

– Чего?

– Работаешь кем?

Зверев нахмурился, но решил, что смысла скрывать нет, сообщил:

– В милиции работаю. Оперативник я… майор.

– Ух ты! Аж целый майор! Да еще и оперативник! Сыщик! Так давай, братку, выпьем, чтобы тебе поскорее полковника дали.

Зверев хмыкнул. Динамовец Микола – именно так Зверев про себя нарек своего нового знакомого – тем временем уже положил на тумбочку свой фотоаппарат и стал разбирать сумку. На столе тут же появился толстенный шмат молочно-белого сала, сдобренного чесноком и тмином, моченые рыжики, краюха хлеба, картошка в мундире и кровяная колбаса.

– Жена в дорогу собирала? – усмехнулся Зверев.

– Жена.

Они выпили по полстакана, закусили. Зверев, отметив про себя, что белорусский говорок его собеседника как-то резко куда-то улетучился, как бы нехотя спросил:

– Значит, говоришь, нам сегодня праздничный ужин предстоит?

– Банкет…

– С музыкой?

– А как же? Здесь, в «Эльбрусе», и без праздников каждый вечер музыканты для отдыхающих играют, а сегодня уж наверняка целый концерт закатят.

– Видел я тут каких-то музыкантов. Скрипачку и саксофониста.

– Супруги Глуховы, – пояснил динамовец. – Играют они, скажу тебе, Паша, очень справно. Их тут все обожают.

– Так уж и все?

– Все без исключения, и тебе понравится, вот увидишь.

– Ну раз ты так говоришь, пойдем посмотрим, а заодно и послушаем. – Зверев на этот раз сам налил себе полстакана, выпил, закусив «кровянкой», и вышел из-за стола.

Глава вторая

Довольно просторное помещение столовой санатория «Эльбрус», украшенное картинами, выполненными в жанре раннего соцреализма, состояло из большого зала и двух ниш, одна из которых была завешена шторами. Во второй нише размещалась сцена, на которой стояли рояль, стулья, выстроенные полукругом, и заранее установленные пюпитры. По бокам от сцены в огромных витых горшках росли две перистые пальмы ховеи, напоминавшие засохших гигантских пауков. Высокие потолки, мраморные колонны, громоздкие люстры и светильники из венского хрусталя – все это скорее соответствовало залу дорогой ресторации, нежели помещению обычной гостиничной столовой. За застеленными белыми скатертями и уставленными на них приборами и салфетками сидели отдыхающие обоих полов и разных возрастных категорий. Павел Васильевич прикинул навскидку и решил, что в зале собралось примерно полсотни человек. Как и полагал Зверев, в основном за столиками сидели довольно пожилые люди, но исключения все же были, и Павел Васильевич вздохнул с облегчением.

Зверев вновь сделал примерный подсчет. А ведь все не так уж и плохо, с десяток дамочек были вполне подходящего возраста, как минимум четверо из них, кроме того, были хорошенькими. Новый знакомый Зверева, вошедший в зал вслед за ним, тут же подошел к отдельному столику и что-то сказал сидевшей за ним пышнотелой женщине с «шестимесячной» завивкой. Женщина закивала, и простодушный динамовец вернулся к Звереву.

– Это Галочка Шестакова, администратор обеденного зала! Замечательная женщина! Она тут кухней и залом заведует – официантами, поварами, посудомойками. Я с ней обо всем договорился, – довольный собой, отрапортовал динамовец.

Зверев насторожился.

– О чем договорился?

– Чтобы тебя посадили за мой стол! У нас там как раз одно свободное место имеется! Так что будем сидеть вместе, Паша!

– Ах, вон оно что? Это о-о-очень хорошая новость, – фыркнул Зверев.

«А меня он не догадался спросить, хочу я с ним сидеть или нет?» Динамовец тем временем подхватил Зверева под руку и потащил к пустующему столику у сцены. Когда они уселись, Зверев спросил:

– А это чьи места?

– Ха-ха, ты, наверное, решил, что сейчас сюда подойдут какие-нибудь старички или старушки, но ты ошибся, Паша! Эти два места занимают две замечательные барышни, думаю, что они вот-вот появятся.

– Эти милые барышни такие же замечательные, как ваша Галочка? – помня, как его сосед охарактеризовал толстую администраторшу, съехидничал Зверев.

– Все верно! Замечательные, а вот и одна из наших соседок.

Зверев повернул голову и увидел идущую в сторону их столика высокую пергидрольную блондинку с прической в стиле Гэтсби, с огромной заколкой-брошью в волосах и с сумочкой в руке. Чуть старше тридцати, фиалковое платье, туфельки «Мэри Джейн». Помимо стильного облачения, женщина была недурна собой: правильный овал лица, выразительные серые глаза, пухловатые, но вовсе не портившие ее губы. «Вот уж и мне наконец-то повезло, а наша Галочка и впрямь „замечательная“ женщина, раз умудрилась посадить меня с такой красоткой», – подумал Павел. Первое разочарование, которое Зверев испытал, когда приехал в «Эльбрус», было уже где-то за горами. Когда пергидрольная красавица подошла к столу и поставила на него свою сумочку, Зверев проявил галантность и поднялся.

– Вот она, наша красавица, – не вставая, воскликнул динамовец. – Агаточка, познакомься – это мой сосед Паша!

Блондинка одарила Зверева томным взглядом и протянула руку:

– Агата Ступоневич. Наконец-то в этом зоопарке появилась хоть одна приятная особь. – Павел Васильевич прикрыл рот рукой, не особо оценив брошенный в его сторону сомнительный комплимент.

– Павел Зверев. – Майор пожал тонкие пальцы собеседницы и придвинул для нее стул.

Женщина села и огляделась по сторонам.

– Ого, почти все места заняты. Похоже, нас ждет незабываемый вечер. Нам обещали представление, ну что ж, посмотрим, что это будет. Хотя я сильно сомневаюсь, что увижу что-то шедевральное. Впрочем, какая публика, такой, видимо, и концерт. Боже, тут же не санаторий, а дом престарелых.

Зверев, услышав эту фразу, поджал губы, отметив про себя, что Агата только что сказала то же самое, что пришло и ему в голову по прибытии в «Эльбрус», и почему-то почувствовал угрызение совести.

– А наша Аннушка, как я вижу, снова куда-то запропастилась? – непринужденно продолжала Агата. – Эта глупышка вечно опаздывает. Послала же мне судьба соседку, от которой одни проблемы. Николай, вы ведь знакомы с той толстой теткой, администраторшей?

– С Галочкой? – уточнил динамовец. – В какой-то степени да…

– Тогда, может, вы попросите вашу Галочку, чтобы Аннушку пересадили от нас за другой стол.

– Простите, а зачем?

– Затем, что мне ее и в номере хватает. Нас же, как вы уже знаете, в один номер поселили. Послал Бог соседку: с ней даже поговорить не о чем! Читает свои книжки целыми днями и в номере сидит, точно старая бабка. На экскурсии почти не ходит, в моде не разбирается, только книжки и только процедуры ее интересуют. Она же молодая, зачем ей все эти ванны и прогревания? В общем, скучная она, так пусть к таким же и идет.

Динамовец покачал головой и незаметно подмигнул Звереву.

– Зря вы так, Агаточка. По-моему, Аня очень даже милая и воспитанная девушка. Вы уж простите, но вынужден вам отказать в вашей просьбе. Я не хочу, чтобы бедную девушку швыряли туда-сюда.

Агата фыркнула, отвернулась и надула губки. Зверев с интересом наблюдал за своей новой соседкой. Хороша, ничего не скажешь, а то, что высокомерна, так когда его это останавливало? Вспомнив свои первые впечатления о санатории и то, как он тоже пытался заполучить одноместный номер, Зверев усмехнулся про себя. А ведь, судя по всему, у него с этой фифой много общего. Наклевывается курортный роман? Хотя торопить события пока не стоит, нужно еще какое-то время осмотреться, рассудил Зверев. Опять же из головы Зверева все еще не выходила рыжеволосая скрипачка. По словам его соседа, он скоро ее увидит. Пока Зверев размышлял, Агата перестала дуться и обратилась именно к нему:

– Итак, как вы говорите, вас зовут? Павел? Откуда же вы приехали?

– Из Пскова.

– Из Пскова? – Красотка нахмурила лобик. – Это ведь, кажется, на Урале?

– На Урале Пермь, а Псков находится западнее, на границе с Прибалтикой.

– В самом деле? Ну, ладно. А кем вы работаете?

– Паша у нас оперативник, майор милиции, – вмешался в беседу динамовец.

– О Боже! Еще один сыщик на мою голову! – хмыкнула Агата.

– Еще один?..

– Не один, а одна! Я сейчас говорю о моей Аннушке, точнее, о герое из ее дурацких книг. Наша Анечка помешана на детективах. Когда я пыталась с ней говорить, она мне стала рассказывать про какого-то французского сыщика Дюпона[2], которого она просто боготворит. Я, естественно, не стала слушать эту галиматью и высказала ей все, что я про это думаю.

– Про это – это про что? – уточнил Зверев.

– Про ее книжки. Девушке ее возраста не стоит столько времени тратить на чтение! А если уж так хочется читать, то можно читать любовные романы, но никак не детективы. Детективы – это для мужчин. Все это я ей и выдала, она обиделась, и с тех пор мы почти не разговариваем. Ой, вспомни черта… а вот и она – наша Аннушка! Явилась, наша убогая. Явилась не запылилась.

Обернувшись, Зверев увидел невысокую худенькую девчушку, вошедшую в обеденный зал. Грустные глаза, тоненькая шейка, незатейливое ситцевое платьице в горошек. Девушка подошла к их столику, положила на него потрепанную книгу в бумажном переплете и заняла место напротив Агаты. Когда Аннушка заняла свое место за столом, динамовец проворковал:

– Анечка-дочка, познакомься, это наш новый сосед Павел Васильевич. Он теперь будет с нами за одним столом сидеть.

Зверев скривил лицо, его правая щека дрогнула. Даже на фоне бесцеремонного поведения Агаты, которая выглядела вполне естественно, майора покоробило то, что его новый приятель разговаривает с девушкой так, как разговаривают с маленькими детьми. Девочка и так кажется забитой, а этим наш Микола ее еще больше унижает. Надо будет при случае объяснить ему это. Бедная девчушка. Сколько же ей лет? Скорее на старшеклашку похожа. На фоне роскошно вырядившийся Агаты Анечка и в самом деле выглядела убого.

– Меня Аней зовут. Аня Ткачева, – представилась девушка.

Зверев встал и протянул новой соседке руку. Та, увидев это, замялась, но на рукопожатие ответила. Рука оказалась сухой и на удивление сильной. Девушка выдавила из себя улыбку, отдернула руку и робко склонила голову.

– Наш новый сосед сыщик из Перми, – бодро вмешалась Агата. – Так что теперь у тебя есть с кем обсудить своих Дюпонов и прочих ищеек и сыщиков.

Анна подняла голову и посмотрела на Зверева уже с интересом.

– Вы и в самом деле сыщик?

– Я занимаю должность начальника оперативного отдела в Управлении милиции. Только я не из Перми, а из Пскова…

– Из Пскова или из Перми – какая разница, – фыркнула Агата. – Только давайте уже не будем этот разговор продолжать. Я уже сказала, что не желаю говорить про ваших преступников и сыщиков… Так, нас сегодня будут кормить или нет? Я сегодня столько протопала по горам, что готова съесть целого быка. Где там эти официантки? Николай, может, узнаете у своей Галочки, когда подадут еду?

– Давайте не будем никого торопить, всему свое время, – покачав головой, укоризненно сказал динамовец.

Агата снова надула губки.

Именно в этот момент, к всеобщему удовлетворению, в обеденный зал вошли сразу три официантки в белых халатах и бордовых фартуках, выкатывая тележки, уставленные кастрюлями и тарелками. Пока происходила раздача еды, Агата, которая снова перестала дуться, принялась с запалом рассказывать Звереву про свою поездку в горы, совершенно игнорируя худышку Анечку и Николая.

Когда официантки опустошили свои тележки, они удалились и вскоре появились вновь, раздавая салаты и горячее. Заиграл патефон, штора, закрывавшая вторую нишу, отодвинулась, и оттуда появился длинный как жердь усач в красном бархатном смокинге, поднялся на сцену и, поздравив всех с наступающим Новым годом, принялся гнусавым голоском рассказывать одну из новых миниатюр из репертуара Аркадия Райкина. После этого выступали фокусник и гимнасты, вслед за ними усатый конферансье в дуэте с вышедшей на сцену полноватой певичкой в длинном платье из черного панбархата спел все тем же гнусавым голосом «Прекрасную маркизу». Отдыхающие хлопали в ладоши, смеялись, не забывая о еде и напитках на столах. Сосед Зверева хлопал яростнее всех, красавица Агата то и дело высказывала зачастую нелестные замечания в сторону исполнителей, Анечка же за все это время так и не проронила ни слова.

Когда усатый ведущий объявил Концертную маленькую симфонию Фрэнка Мартина в исполнении Юлии и Прохора Глуховых, две довольно пожилые женщины, которые сидели за соседним столом и постоянно при этом разговаривали, чуть ли не крича, тут же затихли. Пожилой седоволосый бородач-кавказец, до этого тщательно жующий куски шашлыка, тут отодвинул от себя тарелку и вытянул шею. Примерно то же произошло и с остальными. Спустя еще примерно пару мгновений тишина стояла уже во всем зале. Все явно ждали Глуховых, и они вскоре появились. Зверев ощутил общее волнение, его интерес к происходящему усилился.

Прохор вышел на сцену первым и вполне уверенно и без опаски занял нужное место. Несведущий зритель, окажись он на месте Зверева в этот момент, наверняка бы не понял, что молодой красавец-саксофонист – слепой. Вслед за слепым саксофонистом на сцену вышла так заинтересовавшая этим утром Зверева рыжеволосая скрипачка Юлия. Зеленое бархатное платье, коралловые бусы на груди; когда Юлия проходила мимо самого ближнего к сцене стола, один из сидящих за ним гостей санатория – крупный и уже немолодой мужчина с испанской бородкой – встал и попытался коснуться руки женщины, но та отшатнулась и ускорила шаг. Мужчина что-то шепнул женщине вслед, а потом с недовольным видом вернулся за свой стол. Зверев нахмурил брови. Следует присмотреться к этому «красавцу».

Когда Глуховы начали играть, Зверев невольно улыбнулся. Он не считал себя тонким ценителем музыки, но когда тонкий чарующий звук, то бархатный, то густой и строгий, нарушил стоявшую в зале тишину, Павел Васильевич невольно вздрогнул. Юлия начала играть первой. Руки скрипачки перебирали струны, она двигалась в такт исполняемой ею сюиты, смычок то ускорял движение, то неистово взлетал. Когда Прохор Глухов поднял к губам мундштук саксофона, звуки двух инструментов слились в единое целое. Пальцы слепого музыканта бегали по клавишам, щеки слегка надувались, музыка текла, точно горный ручей, кто-то из зрительниц даже проронил слезу. И, пожалуй, единственным в зале, кого совсем не впечатлило выступление супругов Глуховых, стала Агата Ступоневич.

– Довольно слабенькое исполнение, – шепнула она на ухо Звереву. – А уж про ее платье я и говорить не хочу! Талия занижена, плечи излишне обнажены… Одним словом, полная безвкусица и вульгарщина. Да и бусы у нее уж не больно похожи на настоящий коралл, скорее всего, это обычная стекляшка.

– Агаточка! Да прекратите же, наконец! Сколько можно? – не сдержался Николай. – Если вам не нравится, то не слушайте.

– Может, мне еще и уши заткнуть?

– Можешь заткнуть, а заодно и глаза закрой! Так ты и платье ее не будешь видеть, а заодно и бусы, – вдруг тихо проговорила Аня Ткачева. – А лучше всего будет, если ты закроешь свой рот.

И Зверев, и Николай были ошарашены. Ни тот, ни другой не ожидали такого от беспомощной и тщедушной девочки-худышки. Агата побледнела.

– У нашей девочки прорезались зубки. Ну-ну… Вижу, осмелела, ну тогда подожди, я тебе этого не забуду, – едко произнесла Агата.

Она вышла из-за стола, сунула под мышку свою сумочку и, виляя бедрами, покинула обеденный зал. Николай и Зверев переглянулись.

– Давно пора было поставить ее на место, – беззвучно рассмеявшись, заявил Зверев.

Его сосед одобрительно кивнул.

Когда музыка смолкла, под бурные аплодисменты Прохор Глухов поклонился, и вдруг случилось что-то странное. Слепой шагнул вперед и, как будто оступившись, потерял равновесие и выронил саксофон. Юлия среагировала мгновенно. Она подскочила к мужу и ухватила его за руку, уронив при этом скрипку и смычок. Однако удержать мужчину она не смогла. Прохор осел и упал навзничь. В зале раздались крики. Люди, сидящие за столами, вскакивали с мест, администратор Галочка и усатый ведущий в смокинге тут же вбежали на сцену. Юлия упала на колени и стала расстегивать ворот рубашки упавшего мужа, она что-то кричала, но слов было не разобрать. Прохора трясло, он хрипел и тряс головой. Первыми, кто пришел в себя, кроме Юлии, Галочки и усатого ведущего, были Зверев и его новая знакомая Анечка. Они тоже вбежали на сцену.

– Расступитесь! Дайте мне его осмотреть! – рявкнул Зверев и довольно бесцеремонно оттолкнул в сторону сначала усатого ведущего, а потом и бледную, как мел, Галочку. Юлия повернулась и, не отрываясь от корчившегося от боли мужа, безумными глазами посмотрела на Зверева.

– Вы врач?

– Нет! Я из милиции…

– Тогда чем вы сможете ему помочь?

Зверев на мгновение застыл, но тут же присел на колени.

– Дайте мне его осмотреть. Не беспокойтесь, вреда от этого точно не будет.

Юлия нехотя отступила:

– Ради бога, спасите его…

Зверев склонился к слепому музыканту, оттянул слипшееся веко, заглянул в невидящие зрачки, пощупал пульс и повернулся к Галочке:

– Вы уже вызвали скорую?

Галочка вздрогнула:

– Нет…

– Так чего же вы ждете? Срочно вызывайте скорую, звоните в милицию и принесите воды. Я уверен, что вашего артиста отравили.

Галочка побежала звонить, зрители толпились у сцены, бурно обсуждая случившееся. Зверев поднялся и осмотрелся по сторонам.

Когда одна из официанток принесла полный чайник воды, Зверев приказал:

– Заставьте его выпить как можно больше воды.

– Я? – Официантка затряслась.

– Да дайте же мне, – закричала Юлия.

Она все еще стояла у изголовья Прохора и придерживала рукой его голову. Официантка отдала чайник, Юлия с небывалой для женщины ее комплекции силой удерживала трясущегося в агонии мужчину и сумела влить ему в рот с пол-литра воды. Тут Прохора вырвало.

Зверев отошел в сторону и увидел стоявшую неподалеку Аню Ткачеву.

– Спуститесь вниз. Скоро сюда прибудет следственная группа, не стоит отягощать им работу. Вы можете наследить…

– Не бойтесь, я не наслежу.

Девушка достала из кармана носовой платок и, аккуратно обернув им уроненный Прохором саксофон, подняла его и поднесла к носу.

– Понюхайте. Вам знаком этот запах?

Зверев подошел и потянул воздух носом.

– Запах миндаля? Вы хотите сказать…

– Это цианид! Кто-то намазал мундштук саксофона ядом. Если я права, то боюсь, что скорая ему уже не поможет.

Анна оказалась права. К приезду скорой помощи Прохор был уже мертв. Когда тело слепого музыканта вынесли из здания и погрузили в машину, Юлия Глухова стояла в сторонке и смотрела на происходящее безумным взглядом. Зверев курил, придерживая рукой подрагивающую щеку. В эту секунду Павел Васильевич смотрел на в одно мгновение постаревшую на десяток лет Юлию и думал: «А ведь Агата, ругая накануне наряд Юлии, вне всякого сомнения, покривила душой. Платье на рыжеволосой скрипачке даже сейчас выглядит безупречно».

Глава третья

Капитан Зубков, возглавлявший опергруппу, прибывшую на место трагедии спустя полчаса, Зверева совсем не впечатлил: треугольное лицо, изъеденные оспой подбородок и щеки, колючие прищуренные глазенки. Зубков был одет в гражданское и скорее смахивал на обычного кабацкого забулдыгу, чем на бывалого капитана милиции. Пиджак на старшем опере был изрядно помят, застегнутая на все пуговицы рубашка в полоску требовала стирки, а кожаные ботинки буквально молили о гуталине.

Сопровождавший Зубкова белобрысый лейтенант в отличие от своего начальника казался более опрятным: кепка-букле, драповое пальто, широкие брюки и белые «оксфорды» с коричневыми носами. Внешность же парня тоже наверняка не была способна очаровывать женщин. Круглое щекастое лицо, сонные глаза и чрезмерно пухлые губы, как отметил Зверев, делали лейтенанта похожим на огромного бурундука, только что проснувшегося после зимней спячки. Звали парня Никитой Елизаровым. Он повсюду следовал за капитаном, точно телок-переросток, записывал его указания в блокнот и то и дело учтиво кивал.

Остальные сотрудники опергруппы, прибывшие на вызов лишь спустя час после медиков, работали в целом правильно, но несколько суетливо: судмедэксперт при осмотре места происшествия постоянно заглядывал в какую-то книжонку – видимо, справочник; фотограф бесконечно щелкал затвором фотоаппарата, но снимал вовсе не то, что, по мнению Зверева, нужно было снимать; четверо оперативников, разделив всех свидетелей на группы, уже не первый час вели опрос, при этом каждые десять минут отвлекались на перекуры.

Юлия Глухова тем временем сидела за одним из столиков и отрешенно смотрела на происходящее. Зверев устроился за соседним столиком особняком и, несмотря на все свое желание подойти к Юлии, пока что не рискнул этого сделать. Прочие же опрашиваемые из числа отдыхающих и местного персонала то и дело подходили к новоявленной вдове, что-то говорили, сочувствовали и пытались утешить, но женщина никак на это не реагировала.

Когда Зубков лично опросил усатого ведущего и администратора обеденного зала Галочку, он что-то сказал Елизарову и наконец-то подошел к Звереву.

– Мне сказали, что вы из милиции. Вы из какого райотдела, я что-то вас не припомню? – Зубков уселся напротив.

– Оно и не мудрено, я действительно из милиции, но я не местный и являюсь постояльцем санатория, – пояснил Зверев.

– Ах, вон оно что…

– Удостоверение показать?

– Думаю, что лишним это не будет.

Зверев достал удостоверение и вручил его Зубкову.

– Начальник оперативного отдела Управления милиции Пскова, что ж. С этим вопросом разобрались.

Зубков вернул удостоверение.

– Что можете сообщить о случившемся?

– Могу сообщить, что слепого музыканта отравили цианидом. Кто-то смазал мундштук ядом, как результат, мы имеем труп. Что тут еще скажешь?

– Что ж, раз больше нечего сказать, то я вас более не задерживаю. Можете быть свободны… пока.

«Ого! – Зверева покоробило. Он меня отпускает…» Павел Васильевич обернулся и в очередной раз посмотрел на сидящую поодаль Юлию Глухову. Та выглядела такой постаревшей и утомленной, что Звереву снова стало не по себе. Он отвернулся, снова оценил неряшливый вид Зубкова и вдруг решился:

– Слышь, капитан! У меня большой опыт в таких делах, так что… Одним словом, я готов оказать вам помощь в данном расследовании.

Брови Зубкова взлетели, он пренебрежительно фыркнул:

– Вот еще! Мне не нужно, чтобы у меня под ногами путались посторонние. Разберемся как-нибудь без тебя, майор! Приехал лечиться, так лечись, не нужна мне твоя помощь.

Зверев насупился и подался вперед.

– Зря ты так, капитан! Что-то мне подсказывает, что моя помощь лишней не будет.

– Почему это ты так решил?

Зверев решил не обострять ситуацию и соврал:

– Скрипачку уж больно жалко. А я действительно хороший опер. Ты не беспокойся, я тебе мешать не стану…

– Я сказал, нет! Значит, нет!

– Напрасно вы, товарищ, отказываетесь от помощи, – послышался за спиной голос, и Зверев увидел подошедшего к ним динамовца. – Я смотрю, у вас тут все сотрудники молодые, по крайней мере, с виду, а майор из Пскова опытный опер. На вашем месте я бы воспользовался его предложением, как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.

– А вы вообще кто такой, чтобы давать мне советы? – окрысился Зубков. – Елизаров, кто этот гражданин, зачем его вообще сюда пустили? Проводи-ка товарища до выхода, пусть не мешает работать.

Елизаров, который как раз перед этим опрашивал соседа Зверева, почему-то не спешил выполнять приказание начальника. Молодой опер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но динамовец положил руку ему на плечо и показал Зубкову красную корочку.

– Что это? – Зубков напрягся. – Тоже из милиции? Пенсионное удостоверение? Что?..

Зубков вдруг осекся и вскочил.

– Да, я пенсионер МВД. Зовут меня Медведь Николай Николаевич, в прошлом заместитель начальника Главного управления уголовного розыска города Москвы, комиссар милиции. Надеюсь, что, учитывая мою бывшую должность, вы прислушаетесь к ветерану и его совету.

Зубков огладил подбородок и часто-часто закивал:

– Да… конечно… обязательно прислушаюсь.

– Очень хорошо. Итак, давайте сделаем следующее: вы, товарищ капитан, продолжите расследование данного дела, а майор Зверев будет вам помогать. Здесь у нас чуть ли не сотня подозреваемых. В таком деле любая квалифицированная помощь не помешает. Давайте будем считать, что раз майор Зверев пожелал оказать вам содействие, то пусть он будет при вас, ну, скажем, в качестве консультанта. Вы согласны?

Зубков огляделся по сторонам, словно ища поддержки, и, увидев слегка испуганного Елизарова, снова закивал.

– Вот и добре! – Динамовец повернулся к Звереву: – Ну что, Паша, ты готов выступить в данном деле в качестве консультанта?

Зверев беззвучно рассмеялся:

– Готов!

Зверев подхватил своего соседа под руку, отвел в сторону и прошептал:

– Только у меня один вопрос, Коля? Или теперь я тебя должен как-то иначе называть?

Медведь прыснул в ладошку и так же шепотом ответил:

– Называй, как называл! Чего уж там?

– А что ты, Коля, там про Гомель говорил? Мол, ты бульбаш с Гомельщины и все такое…

– Так родился я там, а живу в Москве уж не один десяток лет… Там же и службу свою начинал по распределению.

– Там же и до генеральских погон дослужился?

– Там же, а где же еще? А чему ты так улыбаешься, Паша, что-то я в толк не возьму?

– А улыбаюсь я, Коля, оттого, что уж больно я угадал, когда про себя тебя динамовцем окрестил.

– Динамовцем?.. Меня?.. Ах, вон оно что. – Медведь тоже улыбнулся и перевел взгляд со Зверева на стоявших поблизости местных оперов. – Ну что ж, Паша, ты не ошибся, все мы тут с вами динамовцы.

Глава четвертая

После знакомства с Медведем Зубков соизволил наконец-то заняться Юлией Глуховой, однако эту беседу капитан не решился проводить на публике. Для этого он потребовал от администрации отдельное помещение. Комната, в которую их проводила Галочка, представляла собой чисто убранный номер первого разряда. Когда Галочка удалилась и в помещении, помимо Зверева и Юлии, остались Елизаров и Зубков, все тут же расселись, и капитан начал допрос основного свидетеля. Юлия, казалось, уже слегка пришла в себя и отвечала на вопросы твердым уверенным голосом. Женщина так и не переоделась и все еще была одета в то самое зеленое платье, которое так бесцеремонно раскритиковала новая знакомая Зверева Агата. Юлия сидела в мягком кресле, откинувшись, и отвечала на вопросы, не глядя на сидевшего перед ней на стуле капитана. Перед убытием Галочка заботливо поставила на стол перед Юлией бутылку нарзана и стакан, однако женщина к ним не притронулась.

Медведь, вопреки ожиданиям Зверева, несмотря на свое чуткое участие в привлечении Зверева к расследованию, не пожелал участвовать в допросе рыжеволосой скрипачки и отправился отдыхать в номер. Зверев был этому даже рад. Он тоже не особо любил, чтобы у него кто-то мешался под ногами. Все еще до конца не понимая сам, зачем он влез в это все, Зверев сейчас стоял у окна и смотрел то на Юлию, то на стоявшую рядом с ней на подоконнике хрустальную вазу, в которую кто-то из персонала уже успел поставить две сморщенные гвоздики. Глядя, как этот «помятый» капитан задает вопросы главной свидетельнице, Зверев в очередной раз решил, что вмешался во все это не зря. Выяснив, что выступление Глуховых в «Эльбрусе» было сегодня не первым, Зубков задал очередной вопрос:

– Итак, Юлия Алексеевна, значит, вы утверждаете, что до того, как вы прибыли в «Эльбрус», вы уже провели выступление в актовом зале средней школы номер семь?

– Да, утверждаю. – Женщина отвечала твердо, но при этом часто поджимала губы. – В «Эльбрусе» мы состоим в штате, и это наша основная работа. Однако, помимо этого, мы выступаем и в других местах. Сегодня мы выступали на утреннике в школе.

– На утреннике ваш муж тоже играл на саксофоне?

– Играл.

– И с ним ничего странного не случилось?

– Нет, не случилось.

– И после выступления сразу же направились сюда?

– Да, мы прибыли на автобусе, который принадлежит санаторию.

– В автобусе, кроме вас, был еще кто-то?

– Только водитель.

– А у водителя был доступ к вашим инструментам?

– Нет. Мы держали инструменты в руках.

– Вы не останавливались и никуда не заезжали?

– Да, мы приехали сюда и сразу же отправились в свою гримерную.

Зубков посмотрел на Зверева и сделал вывод:

– Ну что ж, если все было именно так, то, если учесть, что цианид действует почти мгновенно, выходит, что отравить мундштук саксофона злоумышленник мог только здесь, в «Эльбрусе». Скажите, после того как вы вошли в гримерную и до того момента, когда вы оказались на сцене, саксофон вашего мужа все время был при вас?

– Да, Прохор все это время перед выступлением находился в гримерной, так же как и наши инструменты.

– Значит, Прохор не выходил из гримерки, а вы?

– Выходила.

– Куда и зачем?

Юлия замялась и в очередной раз поджала губы:

– Мы поругались!

– Что? – Зубков оживился.

– Я же сказала, мы поругались. Муж накричал на меня, и я ушла, чтобы прогуляться и выждать, когда он успокоиться.

– Вы часто ругались с мужем?

– Бывало.

– Из-за чего же вы поссорились на этот раз?

Юлия усмехнулась и впервые посмотрела Зубкову в глаза.

– Из-за букета! Букета, который мне подарили…

– Кто подарил? – Зубков подался вперед.

– Дюков.

– Кто такой Дюков?

– Это один из постояльцев…

– Эдакий солидного вида крепыш с бородкой? – впервые вступил в разговор Зверев. – Тот самый, который пытался вам что-то сказать, когда вы выходили на сцену?

Юлия кивнула, Зубков недовольно посмотрел на майора.

– Дюков ваш приятель? – продолжал Зубков.

Юлия снова поджала губы и повернулась к Звереву.

– Нет! Дюков мой поклонник и уже давно не дает мне проходу. Здесь, в санатории, он частый гость. Он уже не раз заселялся к нам в качестве отдыхающего. Дюков член бюро райкома, живет в Пятигорске, поэтому для него приехать сюда на отдых не составляет труда. Одним словом, этот человек меня буквально преследует, то и дело дарит подарки и цветы, всячески ищет со мной встреч, и, как вы, наверно, понимаете, это не очень нравится моему мужу.

– И сегодня Дюков подарил вам очередной букет? Где подарил?

– Он явился в нашу гримерку и торжественно вручил мне огромный букет роз.

– То есть он сделал это в присутствии вашего мужа? – уточнил Зверев.

– Да! Когда я открыла ему дверь, от него пахло спиртным. Этот наглец буквально ввалился к нам в комнату, сунул мне букет, схватил за руку и попытался ее поцеловать. Я выронила розы, вырвалась и отступила к окну.

– А что при этом делал ваш муж?

– Он бросился на Дюкова, схватил его за пиджак и попытался его ударить. Как вы знаете, Прохор – слепой, поэтому Дюков с легкостью справился с моим мужем. Он вырвался и толкнул Прохора, тот упал. Я бросилась к мужу и попыталась помочь встать, но Проша оттолкнул меня. Дюков тем временем назвал Прохора слепым ублюдком и вышел из нашей гримерной. Когда Прохор встал, он плюхнулся на кровать, наорал на меня и назвал продажной девкой. Тогда я схватила плащ и выбежала из гримерной.

На какое-то время в комнате стало тихо.

– Как вы думаете, когда вы пытались помочь мужу встать и отвлеклись, Дюков мог намазать мундштук саксофона вашего мужа ядом? – нарушил молчание Зверев. – Где в эту минуту лежал саксофон?

– На столе.

– Он был в футляре?

Юлия нахмурила брови.

– Нет! Саксофон лежал на столе, а футляр стоял за кроватью.

Зверев посмотрел на Зубкова, тот фыркнул:

– Чтобы член бюро сделал такое… Да ты в своем уме, майор?

– В жизни и не такое бывает, – заявил Зверев и задал еще один вопрос: – Что было после того, как вы вышли из гримерной?

Юлия снова пожала плечами.

– Я прошлась по территории, посидела на лавочке, а потом вернулась.

– Как ваш муж вас встретил?

– Прохор сидел, надув щеки, как сыч, а потом немного успокоился. После чего даже извинился, но оговорился, что его раздражает, что ко мне, по его словам, толпами ходят мужики…

– Толпами? А разве сегодня к вам приходил еще кто-то? – спросил Зверев.

– К нам приходил Стасик!

Зубков и Зверев переглянулись.

– Кто такой Стасик? – продолжал расспрашивать Зверев.

– Наш уборщик! Стасик работает в санатории и убирает часть помещений, в том числе и наше.

– То есть ваш муж приревновал вас не только к Дюкову, но еще и к уборщику? – усмехнулся Зубков. – Я вижу, ваш муж был чертовски ревнив.

Юлия впервые улыбнулась:

– Да уж, Прохор и в самом деле стал настоящим ревнивцем, когда потерял зрение. Как вообще он мог такое подумать. Приревновать к Стасику, да что за бред…

– Почему бред? – спросил Зверев. – Этот Стасик стар… или, может, он уродец?

– Нет, Стасик молодой и симпатичный, но вряд ли какой женщине он придется по вкусу, уж поверьте.

– Это потому что он работает уборщиком?

– Вовсе нет! Просто Стасик… – Юлия запнулась, явно стараясь подобрать правильное слово. – Видите ли, Стасик не совсем здоров! Точнее, он здоров, но… как бы это получше сказать? Этот мальчик имеет отклонения…

– Умственно отсталый? – подсказал Зверев.

Женщина кивнула.

– Его настоящее имя Станислав Гулько.

Зубков подал знак Елизарову, тот записал все сказанное в свой блокнот. Зубков снова спросил:

– То есть кроме Дюкова к вам сегодня приходил ваш уборщик? А еще кто?

– Больше никто не приходил.

– Хорошо, а Стасик зачем приходил? Чтобы убраться?

– Я не знаю, зачем он приходил.

– То есть как не знаете?

– Потому что он приходил тогда, когда меня не было в гримерной. Я не видела Стасика, а о том, что он заходил, мне сказал Прохор.

– Ах, вон оно что. И что же еще сказал вам муж об этом визитере?

– Стасик зашел, походил по комнате и, не сказав не слова, ушел. Наверное, он что-то у нас забыл…

– Постойте! – вмешался Зверев. – Вы сказали, что он не сказал ни слова? Ваш муж слепой, поэтому он не мог видеть этого вашего уборщика. Как же он тогда понял, что это был именно Стасик? По голосу он тоже его не мог узнать, как же тогда он…

– По запаху, – ответила Юлия.

– Вы хотите сказать, что из-за того, что ваш муж слепой, у него обостренное обоняние? И что он может любого человека определить по запаху? Так, что ли?

Юлия снова улыбнулась:

– Не любого. Пожалуй, никакого другого, кроме Стаса Гулько, он бы не определил.

– А Стаса он узнал, потому что от него пахнет хлоркой? Или чем там еще может пахнуть уборщик? Простите, нечистотами и сортиром? – едко уточнил Зубков. – Вы это хотели сказать?

– Я бы не сказала, что это запах туалета, скорее, – Юлия снова вопросительно посмотрела на Зверева, – я бы назвала этот запах запахом нечистого тела.

– Хотите сказать, что от этого чокнутого уборщика несет потом? Ах да, такие люди, как я понимаю, не отличаются особой чистоплотностью. Проще говоря, они довольно редко моются, и от них пахнет потом! Тогда мне все понятно – этот парень грязнуля! Я вас правильно понял?

Зверев хмыкнул: «И кто это говорит? Неужели я не ослышался? Неужели этот до жути неряшливый капитан милиции?» Зверев поправил узел галстука, достал из кармана спичечный коробок, вынул из него спичку и стал чистить ею ногти.

Юлия тем временем продолжала:

– Нет, вы не правы. Насколько я знаю, Стас Гулько в целом вполне нормальный паренек. Просто Стасик болен. В смысле, не только в плане психики. Наш Василий Андреевич говорит, что у Стаса очень редкая болезнь. От людей с такими проблемами даже после душа плохо пахнет. Это как-то связано с нарушением работы потовых желез. Впрочем, я в этом не специалист. Если хотите, то лучше спросите об этом у Василия Андреевича.

– Василий Андреевич – это ваш начальник? – уточнил Зверев.

– Старостин. Главный врач санатория. Из-за этого дурного запаха и из-за особенностей Стасика, который, кроме того, еще и заикается, многим работникам санатория, да и, чего уж тут говорить, отдыхающим Стасик не нравится. Были такие, кто писал на парня жалобы и даже требовал уволить его. Однако Василий Андреевич не дает Стасика в обиду.

– Их что-то связывает? – предположил Зверев.

– Возможно, но если это и так, то подробности мне не известны!

– Над юродивыми на Руси-матушке почему-то всегда одни тряслись, а другие глумились, – философски заметил Зубков. – Над юродивыми и калеками. Вот и ваш Старостин, видимо, из первых, в смысле из сердобольных.

Юлия вздрогнула и ответила довольно резко:

– Мой муж тоже, если вы помните, был калекой! Однако особых поблажек от начальства он никогда не получал. Мы выступаем в «Эльбрусе» с апреля сорок четвертого, с того самого времени, когда после ранения Прохор вернулся с фронта. Тогда санаторием руководил другой врач.

Зверев убрал спичку в коробок и плавно сменил тему:

– Вы сказали, что ваш муж стал вас ревновать после того, как потерял зрение. Расскажите, как это случилось?

– Мой муж, наверное, как и большинство современных мужчин, воевал. Причиной слепоты Прохора стал разорвавшийся у него под ногами фугас. Хотите узнать об этом подробнее?

Видя, что Юлия все еще на взводе, Зверев попытался это исправить:

– Ваш муж довольно молод! Раз вы говорите, что он воевал, значит, он наверняка ушел на фронт не в начале войны? Или я ошибаюсь?

– Когда началась война, нам с Прохором было по пятнадцать, поэтому мы и остались в Кисловодске. А вот в сорок третьем, когда Красная армия вернулась в Минводы, Прошу тут же зачислили в батальон Второй Гвардейской дивизии, той самой, бойцы которой первыми вошли в Кисловодск. Я тоже просилась на фронт, но, несмотря на мой боевой опыт, меня не взяли.

Зверев удивился.

– У вас есть боевой опыт?

Глаза женщины сузились, она снова повысила голос:

– А вы думали, что только на скрипке могу?.. Вы сами-то воевали?

– Фронтовая разведка! Подробности уточнять не стану, по крайней мере сейчас, – не менее резко ответил Зверев. – Будет желание, можем об этом поговорить позже. Сейчас же прошу ответить на мой вопрос. Откуда у вас боевой опыт?

– Партизанское подполье! Для нас с Прохором война началась в августе сорок второго, когда в город вошли немцы. Тогда ни я, ни мой будущий муж на скрипке и саксофоне не играли. Днем мы работали на немцев, а ночью делали все, чтобы гнать поганой метлой этих гадов с нашей земли. Про партизанский отряд Сколкова слышать доводилось?

Зверев никак не ожидал такого услышать. Так выходит, эта красотка не та, кем он ее до этого считал. Зверев устыдился.

– Отряд Сколкова?.. Извините, не довелось…

– Ну да, вы же не местный! Так вот, мы с Прошей состояли в одной из молодежных ячеек местного подполья. На нашем счету взорванный мост и два сожженных склада с боеприпасами плюс к тому около сотни убитых фрицев, так что боевого опыта, уж поверьте, у меня хватает.

– С мужем познакомились в отряде?

– Еще до войны учились в музыкальной школе. А вот сблизились уже после войны. После освобождения города Прохор ушел на фронт, а я ждала ребенка. Наш мальчик родился мертвым, потом Прохор вернулся уже слепым. Как-то все было именно так. Вроде бы все или вас еще что-то интересует?

Зверев вздохнул и коснулся рукой щеки, которая, как всегда в таких случаях, вдруг стала дрожать.

– Еще меня интересует, когда после вашей ссоры с мужем вы вышли из гримерки. Можете хотя бы назвать примерное время?

– В шесть часов вечера!

– В шесть?

– Ровно в шесть часов.

– Откуда такая точность?

– У нас в гримерке часы с кукушкой. Я точно помню, когда я выходила, кукушка прокуковала шесть раз.

Зверев оживился и подался вперед.

– А как долго вас не было? Хотя бы примерно…

– Зачем же примерно? Меня не было ровно двадцать две минуты…

– Что? Ваша кукушка и минуты отсчитывает? Или это какая-то другая кукушка?

Юлия усмехнулась.

– Именно другая, и она здесь! – Юлия постучала указательным пальцем по голове. Когда мы поругались с Прошей, я, чтобы успокоиться, мысленно стала наигрывать Концертную маленькую симфонию Фрэнка Мартина.

– Ту самую, которую впоследствии вы играли на праздничном вечере? – догадался Зверев.

– Ее! Я часто наигрываю в голове те или иные произведения, которые мы с мужем исполняем вместе, так вот: в тот момент, когда я вышла из гримерной, я стала напевать Маленькую симфонию. Я музыкант, я могу с точностью до нескольких секунд восстановить в памяти ту или иную композицию даже без своей скрипки. Так вот, звучит эта композиция ровно двадцать одну минуту. Я точно помню, что закончила напевать как раз в тот момент, когда подошла к крыльцу санатория и вошла в него через главный вход. Для того чтобы пройти по коридору в левое крыло здания, где расположена наша гримерная, нужно сорок шесть секунд…

– Что? – воскликнул Зубков. – А это-то вы откуда знаете?

Зверев зло посмотрел на Зубкова, тот осекся.

– Продолжайте, – процедил Зверев.

– Мой муж слепой, и мы с ним сотни раз проходили по этому коридору! Прохор как-то сказал, что способен и без меня отыскать вход к гримерной, потому что на это у него уходит сто тридцать шесть шагов и тратит он на них ровно сорок шесть секунд. Я уже настолько привыкла ходить с такой же скоростью, как и мой слепой муж, что абсолютно уверена, что сегодня и мне понадобилось столько же времени. Таким образом, я бы сказала, что отсутствовала в гримерной с шести часов до шести часов двадцати одной минуты и сорока шести секунд. Вероятная погрешность не больше трех-четырех секунд.

Зверев усмехнулся.

– Неужели такое возможно?

– Хотите проверить? – с запалом воскликнула Юлия.

– Ну хватит! – вконец измученный, воскликнул Зубков. – Я устал от вас, товарищ майор, и от ваших дурацких методов допроса. Изо всего вышеуслышанного я делаю лишь один вывод, а именно то, что лишь один человек мог отравить мундштук саксофона, и это Станислав Гулько.

– А как же Дюков? Почему бы не вспомнить и о нем?

– А потому что в невиновности Дюкова я нисколько не сомневаюсь! – упрямо заявил Зубков, потом строго посмотрел на Елизарова, который все так же стоял у окошка, держа блокнот в руке.

– Никитка, хватит спать! Нужно срочно отыскать этого уборщика и доставить к нам в отделение!

Глава пятая

Зверев вернулся в свой номер уже под утро, но, улегшись в кровать, так и не смог уснуть. Перед глазами постоянно всплывали лица тех, кто в этот день встретился ему на пути: Зубков с его испещренной оспинами рожей и «пожеванной» рубашкой, импозантный и вальяжный здоровяк Дюков, высокомерная Агата с ее скучной соседкой-буквоедкой, конечно же рыжеволосая скрипачка Юлия. В отличие от Зверева, его сосед с забавной фамилией Медведь спал безмятежным сном и при этом громко храпел, видимо, так же, как и его косолапый тезка.

Когда зазвонил будильник, Медведь тут же его отключил, довольно бодро встал, посмотрел на Зверева, который притворился спящим, и отправился в ванную. Умываться он не стал, судя по всему, только почистил зубы, вошел в комнату и, достав из-под кровати гантели, принялся делать зарядку. Ни дать ни взять динамовец. Зверев, не сомкнувший глаз в течение всей ночи, снова принялся про себя на чем свет костерить своего высокопоставленного соседа. Вот же ловкий прохвост, так его провел. Кто бы мог подумать, что этот простоватый лысенький мужичонка окажется такой высокопоставленной фигурой. А он не прост… ох как не прост этот забавный динамовец. Когда Медведь закончил свои пассы с гантелями, он сходил в душ и, когда вышел, громко окликнул Зверева:

– Паша, вставай! Ты ведь уже давно не спишь, я это понял, так что хватит притворяться.

Зверев рывком уселся на край кровати и сунул ноги в тапки.

– Тебя не проведешь! Ладно, пришла моя пора принимать водные процедуры. А вот зарядку делать не стану, это ведь ты у нас динамовец.

– Мы все динамовцы, или ты забыл? – улыбнулся Медведь.

Пока Зверев умывался, Медведь сидел в кресле у открытого окошка и читал газету. Когда Павел Васильевич вышел и стал надевать брюки и рубашку, Медведь наконец-то спросил, что интересного им с Зубковым удалось узнать в результате опроса Юлии Глуховой. Зверев рассказал о том, что им с Зубковым сообщила Юлия.

– Значит, если наша красавица-вдова не врет, отравителями могут быть лишь двое: не совсем адекватный паренек-уборщик и член бюро райкома. Да уж, даже мне стало интересно.

– А раз интересно, что же со мной не пошел? – Зверев оскалился. – Тебе бы Зубков точно не отказал, если бы ты к нам присоединился во время допроса.

– А зачем?

– Как это зачем? Я так понимаю, тебе как старому сотруднику органов это дело показалось интересным! Иначе для чего ты надавил на Зубкова, чтобы он взял меня к себе, как ты это назвал… консультантом!

Медведь пожал плечами.

– Дело действительно интересное, но я сюда отдыхать приехал, да и старый я уже для таких дел. Вот ты другое дело…

– Что значит другое?

– А то и значит! Знаю я таких! Такие ребята, как ты, Паша, должны всегда при деле быть. Такие без работы, как железо без смазки – быстро ржавеют. Сам когда-то таким был.

– А сейчас что же? Что поменялось?

– А то и поменялось, что, когда на пенсию ушел, так тут же и заржавел! – Медведь тяжело вздохнул. – Сошел, как говорят, с дистанции. Ну а после того совсем весь пыл растерял. Живу себе, живу по-стариковски: семья, дети, внуки, не то, что раньше. Эх было же время-времечко, а сейчас… Старый я стал, обленился. А ты, Паша, еще молодой, тебе лениться нельзя! Ты опер, а значит, ум свой, наблюдательность, внимание и интуицию должен постоянно совершенствовать, иначе усохнешь. Я ведь сразу понял, что ты за человек.

– И что же я за человек?

– Ты опер от Бога, и этим все сказано! Или ты не согласен?

Зверев усмехнулся:

– Ну спасибо! Согласен… еще как согласен, хотя не все так считают.

Медведь улыбнулся, но в глазах бывалого милиционера Зверев увидел легкую грусть. «А ведь он мне завидует», – подумал Зверев.

Медведь закашлялся и расправил плечи.

– Всем не угодишь, так что не бери в голову. Видишь ли, скажу честно, не показался мне этот Зубков. Какой-то он несуразный, а если оно так, то и дело это ему будет не по зубам, хоть он и Зубков. То ли дело ты. У тебя же сразу видно хватку…

– Хватку? – Зверев усмехнулся. – Какую еще хватку?

– Звериную! Ладно, хватит лирики, давай, что ли, итоги подведем. Значит, подозреваемых двое?

Зверев хмыкнул.

– У нас двое, а у Зубкова – один! Это убогий паренек-уборщик, к тому же еще и немощный, и больной. Видного партработника из местного бюро партии Зубков даже в качестве подозреваемого не рассматривает. Наверняка парня уже нашли и обвинение предъявили.

Зверев ухмыльнулся и, встав к окошку, закурил.

– Не хочу нудить, но я ведь старик, так что мне можно! Ты бы, прежде чем себя и меня никотином травить, хоть бы разрешения спросил. Я вообще-то дым на дух не переношу. Кроме того, это медзаведение, и курить здесь категорически запрещено.

Зверев снова усмехнулся.

– Ну точно динамовец! Что, загасить?

– Загаси!

Зверев потушил сигарету, Медведь посмотрел на часы.

– Без пяти девять, и нам на завтрак пора.

Пока они спускались на первый этаж, им встретились такие же, как и они, постояльцы, спешащие в столовую. На Зверева косились, почтительно кивали ему, точно какой-то важной персоне. Зверева же это удивило тем более, что бодро шагающий рядом с ним высокопоставленный сотрудник органов вовсе не вызывал у отдыхающих столь бурной реакции. Зверев поравнялся с Медведем и шепнул ему на ухо:

– Меня тут теперь все встречают как генерала, хотя генерал у нас ты. Похоже, твое инкогнито не особо нарушено, а вот информация о моей новой должности – я же теперь консультант нашего Пинкертона – Зубкова, судя по всему, уже конкретно просочилась в массы.

Медведь хихикнул в кулак.

– Вне всякого сомнения!

– Зубков и Елизаров навряд ли стали бы сообщать о нашем уговоре местному контингенту, – рассуждал Зверев. – Неужели это сделала Юлия Глухова?

– Не она!

– А кто же?

– Это я постарался.

– Что?!

– Я сообщил двум-трем пожилым посетительницам, которые любят посудачить на лавочке у фонтана, что ты у нас важный человек из Управления милиции и теперь ты занимаешься поисками убийцы Прохора Глухова. А еще я сказал, что ты наделен особыми полномочиями.

Зверев выругался:

– Ну, спасибо, сосед! Вот уж удружил…

– А чего ты так раздухарился? Я тебе услугу оказал, а ты недоволен. Ты вот сам посуди. Мы же хотим, чтобы ты нашел убийцу?

– Конечно, хотим!

– Ну так вот! А как ты это сделаешь без агентуры? Ты не забыл, что все твои информаторы и осведомители остались в Пскове?

– Ну и…

Зверев начал догадываться, что имеет в виду Медведь, тот продолжал:

– Поэтому я решил это исправить. Ты только оглянись, теперь же все просто горят желанием тебе что-нибудь сообщить. Вот и пользуйся этим. Ну а меня можешь не благодарить. А вот и, как мне кажется, твой первый потенциальный информатор. Да еще какой.

Зверев посмотрел вперед. В дверях у входа в обеденный зал стоял невысокий мужчина в белом халате и медицинском колпаке. Лет пятидесяти, чернявый и крепкий. Увидев Зверева, мужчина двинулся ему навстречу.

– Здравствуйте, товарищ Зверев! Моя фамилия Старостин, я главный врач этого санатория, мне срочно нужно с вами поговорить.

Зверев остановился. Медведь же, в свою очередь, прошел мимо доктора, обернулся и, подмигнув Звереву, прошел в обеденный зал.

– Что вы хотите? – уточнил Зверев.

– Я думаю, что нам с вами будет удобнее пообщаться в моем кабинете. Вы не беспокойтесь, я распоряжусь, чтобы вам подали завтрак чуть позже в индивидуальном, так сказать, порядке.

– В индивидуальном – это как?

Старостин оживился.

– Ну вы же у нас, как выяснилось, особый пациент, поэтому все будет по высшему разряду. А еще я собираюсь сам осмотреть вас и назначить вам курс оздоровительных процедур, которыми так славится наше заведение.

Не зная, радоваться ему случившемуся или горевать, Зверев обреченно вздохнул и буркнул:

– Ну что ж, пошли.

* * *

Пока они шли по коридору, Старостин почесывался и то и дело то засовывал правую руку в боковой карман халата, то вынимал ее и подносил к носу, чтобы посмотреть на часы. «Часы на правой – значит, левша», – отметил про себя Зверев. Все это мелочи, но даже такая информация зачастую может пригодиться, не пренебрегая своей привычкой отмечать и несущественное, сделал для себя пометочку Зверев. Пациентов и персонал, попадавшихся им на пути и вежливо и учтиво кивавших ему, Василий Андреевич словно бы не замечал, что-то бурчал себе под нос, как показалось Звереву, даже пару раз грязно выругался. Люди, попавшиеся им по пути, тут же прятали улыбки, менялись в лице и сразу же начинали перешептываться. А этот доктор персона незаурядная и решительная, однако в данный момент ведет себя, словно забеременевшая институтка. С чего бы это?

Когда они вошли в кабинет, главврач незамедлительно налил себе из графина воды и выпил целый стакан. Зверев, увидев, как руки призвавшего его к себе эскулапа подрагивают, невольно сделал вывод: «А ведь Медведь был прав – этот доктор явно считает меня важной фигурой в этой запутанной игре. А значит, нужно этим непременно воспользоваться, пока вся правда не открылась».

Кабинет главврача санатория «Эльбрус» был небольшим, уютным, при этом выходил на солнечную сторону. Зверев почему-то невольно сравнил кабинет Старостина со своей холостяцкой квартиркой на улице Гоголя в Пскове. Каждая вещь на своем месте, но мебель и предметы расположены как-то по-особому – по-мужски. Стандартный набор мебели, телефон, портрет Пирогова в золоченой рамке на стене. Когда они уселись, Старостин сразу перешел к делу:

– Я очень рад, что мне весьма своевременно доложили о том, что именно вы, один из наших пациентов, возглавляете расследование убийства нашего талантливейшего Прохора Глухова. Такая трагедия, это просто ужасно. Ничего подобного со времен оккупации у нас, поверьте, не случалось. А раз так, то я пригласил вас, чтобы заверить, что, если вы, конечно, позволите, непременно буду всячески содействовать вашему расследованию. Если понадобится, я подключу к этому и весь наш персонал, и мы непременно найдем настоящего убийцу.

– Настоящего? – Зверев сдвинул брови. – А вы разве не в курсе, что мои коллеги уже арестовали главного подозреваемого?

– Стаса? Вы хотите сказать, что он главный подозреваемый? – Старостин вскочил и стал метаться по кабинету. – Да как же так? Чушь! Это же полная чушь!

– Сядьте! – сухо распорядился Зверев. – Перестаньте истерить! Чего вы так засуетились? Да, ваш уборщик Станислав Гулько арестован по подозрению в умышленном убийстве, с ним уже беседуют, и я уверен, что скоро он либо признается…

– Что?!! Признается? То есть его будут допрашивать, как это у вас называется?

– Перестаньте! Я уверен, что ничего с вашим Стасиком не случится.

Старостин застонал, подошел к столу и плюхнулся в свое кресло.

– Я же вижу, вы здравомыслящий человек. Неужели вы могли подумать, что этот несчастный мальчик способен на такое?

– Отравить слепого? А почему бы и нет?

– Да перестаньте!

– Насколько я знаю, Стаса Гулько не особо жалуют в вашем заведении. Из уже полученной мной информации многим неприятно его присутствие здесь. Возможно, у них с Прохором произошел конфликт, и Стас решил отомстить…

– Да перестаньте же! Я знаю Стаса, он на такое не способен.

– Я знаю, что у парня есть отклонения. То есть он не совсем психически здоров, а такие люди способны на самые странные поступки, в том числе могут и убить…

– Нет! Стас на такое не способен! – Старостин вскочил.

– Сидеть! – рявкнул Зверев. – Я приказываю вам сесть!

Старостин осел, вытер пот со лба, потом открыл ящик стола и стал там что-то искать. Зверев с интересом наблюдал за тем, как собеседник трясется. А ведь этот тип вовсе не слабак, почему же он так себя ведет? Ну что ж, скоро мы это выясним. Зверев, который и сам не верил в виновность Гулько, выждал паузу и, когда хозяин кабинета захлопнул ящик и откинулся назад, спросил:

– Что вы сейчас искали?

– Папиросы. Так-то я давно бросил, но сейчас мне просто необходимо закурить.

Зверев достал пачку «Герцеговины Флор» и небрежно кинул ее на стол.

– Угощайтесь.

Главврач «Эльбруса» схватил пачку, сунул в рот папиросу, Зверев чиркнул спичкой и помог собеседнику прикурить.

– Ладно! Я думаю, что вы все осознали. Поэтому… если вы действительно хотите помочь найти убийцу Прохора Глухова, пообещайте, что впредь будете слушаться меня во всем и оказывать всяческое содействие следствию.

Старостин поперхнулся и надрывно закашлялся:

– Я готов! Что от меня требуется?

– Для начала я хочу знать, что вас связывает со Стасом Гулько. Почему вы так о нем печетесь? Ведь все, что сейчас здесь происходит, я имею в виду нашу сегодняшнюю встречу, вызвано не чем иным, как внезапным арестом вашего драгоценного уборщика. Я прав?

Старостин снова вытер пот, потом дважды нервно затянулся.

– Да… вы правы!

– В таком случае отвечайте на поставленный вопрос!

Старостин загасил папиросу, раскурил новую и начал рассказ…

г. Кисловодск, 9 августа 1942…

Жара стояла такая, что пот тек даже по тем, кто просто лежал на носилках. Многие просили пить, скрипели зубами, сдерживая стоны, но запасы воды кончились уже давно, однако отправить машину до ближайшей колонки и привезти пару-тройку фляг никто и не думал. Три старенькие «полуторки», закрепленные за седьмым госпиталем, бесперебойно курсировали по маршруту госпиталь – железнодорожный вокзал, подвозя все новых и новых пациентов.

Раненых отправляли в Минводы для дальнейшей транспортировки в Баку, поспешно и сумбурно распределяя их по вагонам. Ходячие забирались в вагоны сами, тяжелых везли на носилках. Санитаров не хватало, так что к погрузке привлекали не только ходячих, но и прибывших к месту эвакуации местных, детей, женщин и стариков. Издалека доносился гул и хлопки, канонада не смолкала, судя по всему, бои шли уже на подступах к городу. Немцы наступали с севера, и по слухам, вражеская авиация уже дважды бомбила мост через реку Подкумок, стараясь разрушить единственную железнодорожную ветку, ведущую к спасению. По заверениям военных, наши зенитчики пока что с поставленной задачей справлялись, но это не давало повода для того, чтобы замедлить работу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Дафлкот (англ. duffle coat) – однобортное полупальто прямого силуэта длиной три четверти из плотной шерстяной ткани с капюшоном и застежками на петли из шнура или кожи и деревянными пуговицами в виде палочек.

Вернуться

2

 В данном случае, говоря о Дюпоне, Агата коверкает имя персонажа из серии детективных рассказов Эдгара Аллана По – сыщика Огюста Дюпена (прим. автора).

Вернуться