Геннадий Сорокин
Убийство в садовом домике

© Сорокин Г. Г., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая

1

– Как дела? – спросил знакомый голос в трубке. – Все нормально? Тогда записывай! Звонила некая гражданка Фурман. Знакомая фамилия? Писатель был такой, Фурман… Или Фурманов?.. Не важно! Он про Чапаева книгу написал. Писатель давно умер, а гражданка Фурман Лидия Ильинична жива. Сегодня утром она пришла в свой садовый домик и обнаружила в нем мужа с пробитой головой. Суть уловил? У вас убийство. Сообщения по телетайпу от нас не дожидайся, считай, что информация подтвердилась. Немедленно высылай на место происшествия следственно-оперативную группу, и ждите остальных. На убийство все начальство съедется… Как вы найдете садовый домик?.. Логичный вопрос. Гражданка Фурман покажет, где ее убиенный муж лежит… Что, что?.. Откуда у нас информация об убийстве? Фурман сообщила. Она позвонила по «02» по телефону-автомату от гастронома «Рассвет»… Почему оттуда?.. Честно признайся, ты вчера горячительными напитками не злоупотреблял?.. Нет?.. А почему тогда сегодня дурацкие вопросы задаешь? Откуда гражданка Фурман должна была звонить, если ни в одном садоводческом товариществе телефона нет? Даже у сторожей в правлении нет… Записывай адрес, данные заявительницы и номер сообщения…

Дежурный по Кировскому РОВД положил трубку прямой связи с городским управлением, сделал пометку в рабочем журнале: «11 час. 50 мин. 22 апреля 1978 года. Убийство. Фурман».

Позевывая, в дежурную часть вошел водитель дежурного автомобиля, худощавый усатый мужчина лет сорока пяти. В силу возраста в райотделе к нему обращались не по имени, а по отчеству.

– Петрович! – не отрываясь от записей в журнале, сказал дежурный. – Собирайся, на убийство поедешь.

– Куда? – не проявляя ни малейшей заинтересованности, спросил водитель.

– В садоводческое товарищество «Огонек». Там некоего Фурмана топором по голове огрели.

– Фурмана? – все так же безразлично переспросил водитель. – Какого Фурмана? Друга Чапаева? Долго же он от белогвардейцев скрывался!..

Водитель, словно споткнувшись, замолчал на полуслове – до него дошло, куда придется ехать.

– Мать его! – взорвался от негодования Петрович. – Не могли этого Фурмана где-нибудь в городе завалить? Как я вглубь садов проеду? У меня же не танк Т-34, а обычный УАЗ, потрепанный, как после битвы на Курской дуге. У меня передний мост барахлит, еле переключается!

– Чего ты разошелся? – попытался остудить коллегу дежурный. – Там часть дороги гравием отсыпана…

– Каким гравием! – перебил дежурного Петрович. – Там гравийки – с гулькин нос! Сто метров от трассы отсыпку сделали, и все, привет! Дальше грунтовая дорога начинается. По ней сейчас только на вездеходе «Урал» можно проехать или на тракторе.

Дежурный не стал ввязываться в бессмысленную дискуссию о состоянии дорог в массиве садово-огороднических товариществ, поднял трубку прямой связи с начальником РОВД Симоновым, сообщил о происшествии. Выслушав указания Симонова, он нажал кнопку вызова следственно-оперативной группы. Звонок, наподобие школьного, пронзительно прозвучал в коридорах районного отдела милиции. Свободные от дежурства сотрудники вздрогнули от неожиданности и продолжили заниматься своими делами. К звуковому оповещению в РОВД еще не успели привыкнуть – звонки на этажах установили совсем недавно, не больше месяца назад.

Первым в дежурную часть спустился инспектор уголовного розыска Иван Абрамов, здоровенный молодой мужчина, бывший спортсмен. В райотделе за глаза его звали Дуболомом. За ним следом пришел эксперт-криминалист с дежурным чемоданчиком. Последней соизволила явиться следователь Татьяна Арефьева, манерная дама тридцати пяти лет. Узнав, что выезжать придется на убийство, она встала в позу.

– Никуда я не поеду! – заявила Арефьева. – Убийство – не моя подследственность. Пусть следователь прокуратуры на труп выезжает. Почитай закон, узнаешь, кто должен на убийство выезжать, а кто – нет.

– Арефьева! – повысил голос дежурный. – Ты мне здесь комедию не ломай! Если считаешь, что начальник РОВД законов не знает, то пойди к нему и скажи об этом, а я посмотрю, что от тебя потом останется. Шеф сегодня не в духе, так что с порога выдаст тебе по первое число… Пойдешь к нему или нет? Если нет, то садись и слушай. Вчера супруги Фурман договорились, что в субботу поедут на садовый участок, начнут прибирать там после зимы. Вечером супруги разругались. Муж психанул и уехал ночевать в загородный дом один. Утром жена поехала мириться и обнаружила его в садовом домике мертвым, с пробитой топором головой. Жена оказалась крепкой женщиной, в панику не впала, действовала разумно. Она нашла замок от входной двери, закрыла садовый домик и пошла в город к ближайшему телефону-автомату.

Абрамов посмотрел на карту района, висевшую на стене рядом с дежурным. От массива садовых товариществ до трамвайной линии, за которой начинались пятиэтажные кирпичные жилые дома, идти было километра два с половиной, не меньше.

– После звонка дежурный по городскому УВД направил находившийся поблизости к месту происшествия экипаж ГАИ. Сотрудники Госавтоинспекции подобрали заявительницу, подтвердили ее сообщение и доставили гражданку Фурман к городской прокуратуре. Даю вам три минуты на сборы, и в путь! Вначале в прокуратуру, заберете следователя и заявительницу, потом в сады, на место происшествия!

Водитель скептически посмотрел на модные демисезонные сапожки Арефьевой и сказал:

– Таня! Ты бы обувь поменяла. В садах сейчас грязь непролазная. Всю ночь дождь шел!

– Вот еще! – фыркнула следователь. – Я из машины выходить не собираюсь. Если кого-то надо будет допросить, то ко мне приведете.

Абрамов забрал в кабинете дежурную папку с бланками допросов, вышел во двор, посмотрел на небо. Тяжелые дождевые тучи медленно плыли над крышами близлежащих домов. Было сыро. По всему двору райотдела сверкали лужи. Клумба, недавно освободившаяся от снега, была настолько пропитана водой, что из земли можно было лепить фигурки, как из глины или из снега.

Узнав об убийстве, начальник РОВД принял решение усилить следственно-оперативную группу сотрудниками уголовного розыска. По его указанию в садоводческое товарищество выехали начальник ОУР Сергей Агафонов и инспектор Альберт Кейль, самый опытный сыщик в отделе. Спустившись в дежурную часть, Агафонов уточнил обстоятельства происшествия, посмотрел на доску объявлений и увидел плакат «Встретим 108-ю годовщину со дня рождения В. И. Ленина ударным трудом и перевыполнением плана!» Плакат был предназначен для агитационной работы на предприятиях, так как на нем были изображены рабочий с огромным молотом и женщина в косынке и с гаечным ключом в левой руке. Для милиции такой плакат не подходил, но других Агитпроп к праздничной дате не выпустил, вот и пришлось замполиту отдела довольствоваться тем, что есть. Вернее, тем, что дали в политуправлении областного УВД.

– Раскроешь преступление, тебе замполит премию выпишет, – сказал дежурный. – Прикинь: день рождения Ленина, раскрытое убийство – это же праздник души! Будет о чем рапортовать начальству.

– Я и без праздников убийства раскрываю, – тоном, не скрывающим неприязнь ко всякой показухе, ответил Агафонов и поехал на происшествие.

В дежурном автомобиле УАЗ, за форму кузова прозванном «буханкой», Агафонов по праву старшего сел на переднее кресло, рядом с водителем. Здоровяк Абрамов с трудом разместился в самом конце салона, у задних дверей. Арефьевой досталось место рядом с ним. Всю дорогу Иван вынужден был вдыхать запах ее духов «Красная Москва».

«Лучше бы от нее перегаром несло, – подумал Иван. – Советской женщине духи ни к чему. От нее должен исходить природный чистый запах, а не смесь какой-то химии с цветами».

В мичуринском садоводческом товариществе «Огонек» никаких садов не было, так же как их не было нигде в Сибири. Климат не тот! Единственным плодовым деревом были яблони-ранетки, которые давали урожай яблочек – мелких и кислых, по вкусовым качествам не годившихся ни в компот, ни на варенье. Яблони-ранетки садоводы высаживали в декоративных целях, чтобы радовали глаз красивыми цветочками по весне. Плоды с ранеток не собирали, и они, опав осенью, оставались на земле до начала полевых работ, когда их вкапывали в почву в качестве удобрения. Вторым условно плодовым деревом в садоводческих товариществах была черемуха. Ее сажали в единственном экземпляре рядом с домом: считалось, что запах черемухи отгоняет комаров. Некоторые садоводы перекручивали ягоды черемухи вместе с косточками на варенье. Спелые ягоды черемухи заменяли садоводам аптечные лекарства от расстройства пищеварения. При полевых работах помыть руки не всегда удавалось, так что в случае диареи черемуха была незаменимым средством. Больше плодовых деревьев в сибирских «садах» не было. Название «мичуринский сад» пришло в Сибирь из Центральной и Южной России, где плодоносили вишни, яблони и груши. В Сибири словосочетание «мичуринские сады» стало синонимом огородов, разбитых на трех или шести сотках вокруг больших и малых городов. Добраться до своего участка было еще тем приключением! Каждую весну, навьючив на себя поклажу, садоводы выдвигались к заветному клочку земли. В переполненном общественном транспорте они добирались до ближайшей остановки и дальше пешком по пыльным грунтовым дорогам или по непролазной грязи несколько километров брели на участок. От садоводческого товарищества «Огонек» до трамвайной линии грунтовая дорога шла через пустырь. В дождливое время года движение автотранспорта по ней прекращалось. По размытой дороге могли передвигаться только люди или военные грузовики из расположенной неподалеку учебной части войск ПВО. Абрамов, рассматривая карту района, представил, как некая женщина прошла три километра по непролазной грязи в сады, а потом еще столько же – обратно, к ближайшему телефону.

«Дежурный метко сказал: „Крепкая женщина!“ – подумал Абрамов. – Моя супруга шесть с лишним километров не осилила бы. Располнела, разленилась. Посреди дороги бы упала и стала бы звать на помощь. А эта Фурман сама весь путь прошла и до милиции дозвонилась. Интересно, как она выглядит?»

Лидия Ильинична Фурман оказалась полноватой женщиной средних лет, невысокого роста, без косметики на лице. Вела она себя замкнуто. На расспросы следователя отвечала с небольшой задержкой, но не потому, что обдумывала ответ, а потому, что первоначальный шок у нее стал проходить и она начинала приближаться к неконтролируемому состоянию, которое могло вылиться либо в истерику, либо в полный ступор, из которого без помощи врача не выйти.

В салоне УАЗа было тесно. Арефьева, сама не желая того, прижалась бедром к ноге Абрамова. Иван, чтобы выйти из неловкого положения, закрыл глаза и притворился спящим. Арефьеву он презирал и считал падшей женщиной, которой не место в милиции. Следователь была сама виновата, что потеряла в глазах коллеги всякое уважение.

Прошлым летом было душно, даже ночь не приносила облегчения. Абрамов и Арефьева дежурили в одной следственно-оперативной группе. Ночью следователь позвала Ивана попить чай. Обстановка в районе была спокойной, выездов до утра не предвиделось, и Абрамов согласился. Арефьева, немного отпив из чашки, расстегнула пуговички на форменной рубашке так, что стал виден краешек бюстгальтера. Иван с удивлением посмотрел на коллегу.

– Жарко, – томным голосом пояснила Арефьева и кончиком языка эротично провела по верхней губе. – Тебе не жарко, Ваня?

– Нет! – отрезал Абрамов и вышел прочь.

С тех пор он и Арефьева на дух не переносили друг друга, хотя на людях вели себя подчеркнуто корректно, язвительных выпадов не допускали. Абрамов после этого случая много раз задумывался: чем именно хотела заняться Арефьева глухой ночью? Кровати или раскладушки в ее кабинете не было. Спрашивается, тогда как? Иван до женитьбы опыта интимной жизни не имел, а женившись, сексуальную жизнь не разнообразил, считая отклонение от предписанных канонов развратом. Супруга его придерживалась такого же мнения, а Арефьева, видать, перепробовала все, что только можно. Куда только ее муж смотрит! Или он сам такой же?

– Ну все! – весело воскликнул Петрович. – Теперь держитесь, любезнейшие! Асфальт закончился. Попрем по бездорожью!

В подтверждение его слов автомобиль занесло на скользкой дороге. Арефьева завалилась на Ивана, чтобы не слететь с узкого сиденья, оперлась ладонью на его бедро. Ладонь у нее была теплой, а ногти – коротко подстриженными. С длинными ногтями на механической печатной машинке работать невозможно.

2

Массив мичуринских садов на окраине Кировского района был шириной три километра вдоль дороги, отделяющей начало садов от пустыря. В глубину он простирался на два-четыре километра, в зависимости от рельефа местности. Садовые участки были от трех до шести соток, как правило прямоугольной формы. На главную дорогу участки выходили узкой стороной, длиной от восьми до двенадцати метров. На этом пространстве, поближе к дороге, располагались садовые домики. Со стороны пустыря строения, стоящие вплотную друг к другу, создавали впечатление целого района города, отведенного под частный сектор. Постоянных жителей в этой «деревне» было немного: сторожа, проживавшие в правлении в зимнее время, да несколько чудиков, уединившихся от цивилизации в паре шагов от нее.

Необходимыми признаками государства являются занимаемая им территория и население, проживающее на ней. Если одного из признаков нет, то ни о каком государственном образовании не может быть и речи. Область в СССР или штат в США – это государство в миниатюре. У области нет своего независимого от центра правительства, зато есть территория и население. Исходя из численности населения формируется штат органа внутренних дел, обслуживающего данную территорию. Каким бы огромным ни был массив мичуринских садов в Кировском районе областного центра, штатного участкового инспектора милиции для него предусмотрено не было, так как постоянное население отсутствовало. Даже летом, когда в сады на выходные приезжали тысячи горожан, руководство городской и районной милиции не выделяло специального сотрудника, который бы занимался разбором происшествий и жалоб.

– Кто у нас обслуживает эту территорию? – спросил начальник ОУР.

– Раньше сады у Носика были, теперь, после перераспределения обязанностей, их или Анисимову отдали, или еще кому-то подсунули, – ответил всезнающий Петрович. – Зимой сюда только на лыжах можно пройти, а у нас участковые – еще те спортсмены! Их на лыжи под страхом смертной казни не поставишь. Отрастили животы – смотреть противно.

В тесноте салона Иван не мог пошевелиться и был вынужден смотреть в окно напротив. По пустырю растянувшейся от трамвайной линии колонной, словно караван африканских невольников, шли люди, навьюченные сумками, бидонами и рюкзаками за спиной.

– С трамвая идут, – сказала, ни к кому не обращаясь, Фурман. – Раз в полчаса трамвай приходит. Весной все на себе тащить приходится. Магазинов-то в садах нет. За любой мелочью надо в город выбираться.

По безразличному тону женщины Кейль понял, что она близка к осознанию произошедшей с ней беды и сейчас говорит первое, что пришло на ум, – так мозг человека в стрессовой ситуации пытается сохранить контроль над сознанием.

«Надо поддержать ее», – решил инспектор.

– Как у вас с электричеством? Перебоев нет? – спросил он.

– В наше товарищество свет провели всего два года назад. До этого керосиновой лампой по вечерам домик освещали. Еду вначале на керогазе готовили, потом газовую плитку купили. Одного баллона почти на месяц хватало, если муж в отпуске в саду не жил. Он каждое лето туда с сыном перебирался, а я только на выходные приезжала.

– Как с водой? – продолжил расспросы Кейль. – У моих знакомых воду по графику дают. Не успел полить – все засохнет.

– У нас воду тоже по графику дают, утром или вечером. Если не успеваем огород полить, то за водой приходится на ручей идти. У нас прямо за забором ручей протекает. Пить из него, конечно же, нельзя, а для поливки вода годится.

– Знаю я этот ручей! – не отрываясь от дороги, сказал Петрович. – Говорят, в конце пятидесятых годов после обильных снегопадов овраг, где течет ручей, размыло и на поверхность выступили трупы. Много трупов. Штабелями лежали. В этом овраге в сталинские времена врагов народа расстреливали.

Рассказ водителя был интригующим, но к действительности никакого отношения не имел. Согласно городским легендам, массовые захоронения обнаруживались во многих местах, что, конечно, было неправдой. Во времена сталинских репрессий врагов народа расстреливали тысячами, но не в оврагах на окраине города, а на стрелковом полигоне, тщательно охраняемом войсками НКВД. Трупы врагов сбрасывали в безымянные братские могилы, над которыми не устанавливали никаких опознавательных знаков. После войны полигон ликвидировали, и где сейчас находятся могилы, показать не смог бы никто. Все кустарником да полынью заросло.

Примерно через километр пути Петрович свернул на дорогу, уходящую вглубь садов, и через пять минут остановился на пригорке. Дальше размытая дорога спускалась в неглубокий лог, по дну которого тек ручей. Мостика для транспорта через ручей не было.

– Я вниз не поеду! – твердо сказал Петрович. – Если я спущусь, то назад меня всем колхозом вытягивать придется.

– Ладно, оставайся здесь! – усмехнулся Агафонов.

УАЗ остановился на перекрестке грунтовой автомобильной дороги и пересекающей ее пешеходной аллеи, отделяющей участки одного садоводческого общества от другого. Арефьева осталась в автомобиле, остальные пассажиры гуськом, стараясь не поскользнуться на размытой дороге, двинулись вниз по склону. Водитель из любопытства пошел с ними. Фурман шла первой, по пути рассказывая о соседях.

– Справа Масловы живут. Слева – Безуглов. Непутевый мужик. Выпить любит. За его забором – наш сад. За ним – участок Евдокимова.

– Сколько у вас соток? – спросил Кейль.

– Когда покупали, было три. Потом муж добавил немного от дороги. С нее все равно толку нет, машины не ходят. Потом еще часть пустыря у ручья огородил. Сколько сейчас земли, я точно не знаю, соток пять, наверное. Я мужу говорила: «Давай вызовем землемера и переоформим участок на новую площадь». Но он все откладывал и откладывал. Платим мы за три сотки, а если заново замерить, то больше получится.

На участке Масловых две женщины лет сорока в синих растянутых трико из синтетического волокна граблями убирали прошлогоднюю траву. От Кейля не ускользнуло, что обе женщины украдкой зоркими взглядами оценили делегацию, направляющуюся к соседям, но подходить к забору не стали, словно их это не касалось.

«В таком захолустье наша компания смотрится как отряд рыцарей-крестоносцев, заблудившийся во времени и пространстве. Дуболом, Петрович и эксперт в милицейской форме, а женщины демонстративно пожухлую траву в кучу сгребают. Странно это, очень странно! Фурман об убийстве никому не говорила, а они… Где природное женское любопытство? Где элементарная вежливость? Могли бы подойти к забору, поздороваться. Спросить, что случилось, не нужна ли какая помощь».

Садовый участок Фурманов был шириной около десяти метров. В верхней его части хозяева построили шлакозаливной домик три на четыре метра. На втором этаже была крытая шифером мансарда с окном, выходившим на дорогу. Как пояснила Фурман, после первого этапа строительства, занявшего почти два года, ее муж пристроил к домику веранду, мансарду продлил на всю длину дома. В прошлом году со стороны огорода ныне покойный садовод построил открытую летнюю веранду, на которой пили чай. В домике было два окна. Изначально в шлакозаливной коробке было встроено одно оконце, закрывающееся ставней. Помещение получилось темным и сырым. Чтобы добавить света, хозяин прорубил новое большое окно с видом на дорогу. Это окно закрывалось двухстворчатыми ставнями, обитыми жестью. Отапливался домик печкой-буржуйкой с прямоточной вытяжной железной трубой. С наступлением осени такая печь ни обогреть шлакозаливную коробку, ни просушить ее не могла: тепло по прямоточной трубе буквально вылетало наружу, оставляя под колосниками гору золы от угля или дров.

«Здесь соток шесть, не меньше, – прикинул Иван. – У моей матери огород примерно в три раза больше, а у нее усадьба почти двадцать соток».

Фурман открыла навесной замок и осталась снаружи, на летней веранде. Кейль обернулся. Масловы спустились по огороду вниз, чтобы через забор наблюдать за действиями сотрудников милиции. С другой стороны участка Фурманов, через два ряда заборов, работал мужчина в черных рабочих штанах и поношенной осенней куртке, делая вид, что собирает на участке мусор. Больше любопытствующих в округе не было.

– Иди первым! – подтолкнул в спину эксперта Агафонов.

Иван вошел в домик минут через пять, когда эксперт уже сфотографировал следы обуви на полу. Прямо перед ним за столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти. Стол был поставлен к окну торцевой частью, чтобы за ним могли сесть минимум пять человек. На столе были остатки закуски, две стопки, початая бутылка водки «Пшеничная», двухлитровая банка с водой и пепельница с несколькими окурками сигарет «Астра». Печь в углу комнаты давно прогорела, в помещении было холодно и сыро, как на улице. На кровати у окна, выходившего на дорогу, лежали старый матрац и сложенное в несколько раз шерстяное одеяло.

– Значит, дело было так! – сказал Кейль, бегло осмотрев место происшествия. – Хозяин в момент удара лежал грудью на столе лицом вниз, на сложенных перед собой руках. Перед тем как лечь, он отодвинул от себя тарелку с квашеной капустой и банку с водой. Значит, на стол он лег еще в сознании, похоже, сильно пьяный. Убийца вошел в комнату, взял топор у печки и со всего размаху врезал ему обухом по макушке. Мозги наружу, весь стол в крови. Похоже, смерть наступила мгновенно. Кровь не размазана по столешнице. Значит, он после удара уже не двигался.

– Вы подходили к трупу? – спросил у потерпевшей Агафонов. – Как вы догадались, что он мертв?

– Дверь была незапертой. Я с веранды позвала его, вошла, а там…

Фурман всхлипнула и сразу же, без перехода, завыла так, что у мужчин кровь в жилах застыла. В это время по дороге вдоль забора Фурманов шли первые садоводы с трамвая. Услышав душераздирающий вой, они притормозили, но Петрович отогнал их:

– Идите, граждане! Здесь ничего интересного нет.

Кейль прикрыл дверь на веранду и злобно вполголоса спросил начальника:

– Что ты к ней с идиотскими расспросами лезешь? Весь стол в крови, в голове у покойника дыра, а ты спрашиваешь, как она поняла, что мужу череп проломили? Теперь все, хана! Без медиков мы ее из истерики не выведем. До сего момента она действовала на автомате, а теперь будет выть, пока ее транквилизаторами не успокоят.

Агафонов ничего не ответил, вышел наружу.

– Петрович! – позвал он. – Вызови по рации «Скорую помощь».

– Какая «Скорая»! – запротестовал водитель. – Ты на дорогу посмотри! Здесь ни один рафик не проедет, а ты: «Скорая», «Скорая»!

– Иди вызывай! – прикрикнул на него Агафонов. – Если «Скорая» не сможет проехать, то ты поедешь врачей встречать. Не дай бог она умом тронется! Со стрессом шутки плохи.

Петрович матерно выругался и пошел выполнять приказ. Не успел он дойти до автомобиля, как на летней веранде появилась одна из женщин с участка Масловых. С собой у нее был чемоданчик с красным крестом на боку.

– Что случилось? – встревоженно спросила она. – Лида, что с тобой?

Женщина заглянула в комнату, увидела труп за столом, смертельно побледнела, но самообладание сохранила.

Под пристальными взглядами сотрудников милиции она вынула из чемоданчика шприц, сломала головку у ампулы и сделала беспрерывно воющей Фурман укол в руку. Потерпевшая всхлипнула и постепенно затихла. Абрамов принес из комнаты стул, усадил Фурман в углу веранды.

– Спасибо за помощь! – поблагодарил женщину Агафонов. – Вы, собственно говоря, кто?

– Я соседка, Маслова Зоя Петровна. Мой садовый участок находится через дорогу.

– Вы всегда с собой носите медицинский чемоданчик?

– Когда еду в сад, то всегда. Здесь медпункта в округе нет. Случись что, первую помощь оказать некому будет.

– Вы врач?

– Медсестра хирургического отделения областной больницы.

«Что-то для медсестры хирургического отделения она странно на труп отреагировала. Чуть в обморок не упала», – подумал Кейль, но промолчал.

– На какое время гражданка Фурман успокоилась? – спросил Агафонов.

– На полчаса, не больше. Вызывайте «Скорую помощь». У меня успокоительного одна ампула была.

– Уже вызвали.

Начальник ОУР многозначительно посмотрел на Кейля.

– Пора делать обход, Альберт Иванович!

Кейль кивнул: «Понял! Сделаю».

– Пройдемте, гражданка, – сказал он Масловой. – Поговорим у вас в домике. Здесь сейчас не самое лучшее место для дачи показаний.

Абрамов посмотрел на топор, валявшийся на полу.

«Тяжелая штука! – подумал он. – Таким колуном запросто можно череп раскроить, но подозревать в этом женщину? Агафонов ведь в первую же секунду прикинул, не Маслова ли убила соседа, а потом пришла посмотреть, не оставила ли следов на месте происшествия. Агафонов – мой ровесник, а ведет себя как Кейль. Тому до пенсии год остался, он уже выработался, ненавидит и подозревает всех подряд, в каждом встречном видит вора или убийцу. Так нельзя! В нашем советском обществе преступники – это исключение из правил, редкое, очень редкое явление. Не может такая добросердечная женщина своего соседа убить. Не может!»

С пригорка раздался звук автомобильного клаксона – это водитель начальника РОВД потребовал уступить место на вершине спуска. Петрович, матерясь про себя, задом сдал на аллею около садового участка Масловых. Из «Волги» вышли начальник Кировского РОВД Симонов и Хворостов, прокурор города. По инструкции на убийство в обязательном порядке должны были выезжать начальник районного отдела милиции и прокурор района. В субботу прокурор Кировского района уехал на мичуринский участок, который располагался где-то в районе аэропорта. Симонов не стал мотаться по размытым дорогам в поисках его и позвонил прокурору города домой. Хворостов понял начальника милиции с полуслова и велел заехать за ним.

– Ты что здесь притаилась! – хлопнул ладонью по УАЗу Симонов. – Живо за работу!

Арефьева тут же пулей выскочила из автомобиля и покорно пошла вслед за начальством в домик Фурман.

– Хана Танюшкиным сапожкам! – злорадно заметил Агафонов. – Не будет на дежурство как фифа обуваться! Дежурство, оно и есть дежурство, а не дефиле по райотделу.

Прокурор города вошел на веранду, постучал ногами по полу, сбивая налипшую к ботинкам грязь. Симонов приличия соблюдать не стал, как был в грязной обуви, так и прошел в домик. Через минуту он вышел и подозвал Агафонова.

– Зацепки есть? – спросил Симонов.

– Кейль пошел к соседям. Думаю, он раскрутит этих бабенок. Слишком уж они странно себя ведут. А я пойду, поговорю с одной старушкой. Когда мы приехали, она нас в бинокль рассматривала.

– Действуй! – разрешил начальник милиции. – Я с собой участкового привез. Он останется с нами, а Дуболома пошли делом заниматься.

– Иван! – позвал Абрамова начальник ОУР. – Мужика на соседнем участке видел? Поработай с ним.

На пригорке вновь зарычали автомобильные моторы – приехал судмедэксперт на УАЗе. Водитель Симонова не хотел отъезжать в сторону, но патологоанатом пригрозил:

– Или ты отъедешь куда угодно, или труп сам наверх потащишь!

С веским аргументом водитель начальника милиции спорить не стал и задом сдал немного в сторону. Агафонов сунул сигарету в зубы, чиркнул спичкой, прикурил и пошел на пригорок с другой стороны ручья.

3

Старушка, заинтересовавшая Агафонова, жила на два участка выше. Ее домик и участок наглядно демонстрировали два разных подхода к ведению садово-огородного хозяйства. Основу дома Фурманов составлял шлакозаливной куб, у старушки был щитовой домик с засыпными стенами. Если физически крепкий мужчина, например Иван Абрамов, со всей силы ударил бы ломом по стене дома Фурманов, то лом отскочил бы от стены, оставив на ней небольшую выбоину. Домик старушки лом бы прошил насквозь. Огород Фурманов был ухоженным, каждый кустик на своем месте, каждая грядка расположена вдоль склона, чтобы в случае ливня вода не застаивалась на одном месте. У старушки на огороде был беспорядок. Посреди участка рос большой куст крыжовника, часть земли вообще не обрабатывалась. Если Фурман строил дом в расчете на то, что будет жить в нем все лето, то родственники старушки приезжали на садовый участок только переночевать на выходные. Возводить дом с капитальными стенами и просторной мансардой не собирались. Вместо веранды они построили что-то наподобие крыльца со стенами, закрывающими вход в дом со стороны улицы и соседнего участка. На этом-то крыльце Агафонов и заметил пожилую женщину, рассматривавшую в бинокль противоположную часть склона.

Поднявшись к участку старушки, начальник ОУР, не спрашивая разрешения, открыл калитку, вошел внутрь и услышал, как в домике хлопнула дверь и лязгнул засов – хозяйка забаррикадировалась от незваного гостя.

– Здорово, мать! – постучал в окно Агафонов. – Дай воды напиться!

– Иди, куда шел, а то милицию вызову! – отозвалась хозяйка.

– Так я и есть милиция! – весело ответил начальник ОУР. – Посмотри, вот удостоверение!

Он раскрыл краснокожую книжицу, поднес к давно немытому окну. Спустя некоторое время засов отодвинулся, в дверном проеме появилась старушечья голова в платочке.

– Покажи, что там у тебя? Врешь, поди, что ты из милиции? – спросила хозяйка.

– За нами смотрят! – заговорщицким тоном ответил Агафонов. – Я войду в дом?

– Конечно, конечно! – засуетилась старушка. – Соседи, они такие, им только дай поглазеть, что да как, а потом такой чепухи навыдумывают, что уши вянут.

Начальник ОУР прошел внутрь хлипкого строения, с первого взгляда оценил обстановку.

«Это не жилое помещение. Это место ссылки. Детям старушки надо задницу надрать за то, что они мать в таких условиях содержат. В собачьей конуре уютнее, чем здесь».

В углу крохотной сырой комнаты стояла печь-буржуйка, рядом с ней – кровать. У окна примостился старый облезлый обеденный стол, у стены – шкаф для посуды. Рядом с ним – массивный сундук, покрытый самодельным ковриком, сшитым из обрезков цветных лоскутков. Ни телевизора, ни транзисторного приемника в домике не было. Как не было в нем ни книг, ни газет, ни журналов.

Обстановка подсказала Агафонову, с чего начать разговор.

– Тяжко, поди, одной жить в такой глуши? Дети давно приезжали?

– Сволочей я наплодила, вот и маюсь одна под старость лет, – с неожиданной злостью ответила хозяйка домика. – Спасибо Николаевичу, сторожу. Он как в город поедет, так мне продуктов купит, а дети… Сегодня дочь обещалась приехать, денег да еды привезти, но что-то нет ее. Завтра появится, скажет, что из-за дождя проехать не могла. Люди вон за забором идут, а ее все нет и нет!

«Это от одиночества, – оценил всплеск эмоций старушки Агафонов. – Тут, особенно ранней весной или поздней осенью, озвереешь от унылого пейзажа и вынужденного уединения. Целыми днями словом переброситься не с кем. Даже кошку или собаку она не может завести! Лето пройдет, надо будет домой возвращаться, а дома – дети, которые за кошкой шерсть убирать не собираются. Если бы я жил тут один с весны до осени, то спился бы от тоски или сбежал куда глаза глядят».

Хозяйке мичуринского участка было много лет. Вполне возможно, что она во время Гражданской войны могла видеть поезд адмирала Колчака, отступавшего под ударами Красной армии из Омска на Дальний Восток. Старушка была смуглая, морщинистая, невысокого роста, очень худая. Одета она была в красную кофту, заштопанную на локтях, и домашний халат, вылинявший от времени и солнца. На ногах у хозяйки были калоши, обутые на толстые шерстяные носки.

– Дай-ка свой документ! Я еще раз посмотрю, не дурачишь ли ты меня! – потребовала хозяйка.

Агафонов раскрыл удостоверение. Старушка надела очки, взяла в руки лупу, по слогам прочитала фамилию и звание гостя.

– Так ты майор? – с недоверием спросила она. – Не похож, ой, не похож ты на майора!

– Почему? – удивился Агафонов.

– Майоры, они постарше тебя будут, с усами. Видела я майоров, солидные мужчины, а ты…

Старушка сбилась на полуслове, не зная, как охарактеризовать гостя, чтобы не обидеть его. Вдруг он действительно майор из милиции? Скажешь лишнее слово, греха потом не оберешься.

Агафонов посмотрел в окно, убедился, что никто не подслушивает, повернулся к старушке и тихо, как заговорщик заговорщику, сказал:

– Брежнев запретил майорам усы носить. Говорит: «У меня усов нет, и у майоров не будет!» Только ты об этом никому не рассказывай, а то мне влетит по первое число. Выговор дадут или премии лишат.

– Что ты, что ты! – замахала руками хозяйка. – От меня никто ничего не узнает. Я секреты хранить умею. Будут про Брежнева расспрашивать, скажу, что я глухая и ничего не слышала.

Контакт был установлен. Настало время переходить к цели визита.

– Эту штуковину дети вместо телевизора оставили? – спросил Агафонов, указывая рукой на театральный бинокль, лежавший на подоконнике.

– Угадал! – невесело согласилась старушка. – Вот скажи, за что мне такое наказание? Каждую весну привозят меня сюда и оставляют до поздней осени сад охранять. А какой с меня сторож? Прошлой осенью пьяный шел, руку между досок в заборе просунул и целую ветку облепихи отломал, чтобы по одной ягодке не отщипывать. Я на него закричала, так он на меня так рыкнул, что я от страха в туалете закрылась. Думаю: «Пропади оно все пропадом! Пускай все что хочет из дома выносит, лишь бы меня не трогал». Еще раз было – хулиганы шли и гнилой помидоркой прямо в окно мне кинули. Я даже выходить не стала.

– Да-а, – протянул Агафонов, – тяжело в деревне без нагана!

– Скажи, вы чего такой делегацией к Буржую приехали? Натворил он чего?

– Кто такой Буржуй? – не понял милиционер.

– Не прикидывайся, что не знаешь! Ты же из его дома пришел.

– У него фамилия Фурман, а не Буржуй.

– Откуда бы мне знать его фамилию? – удивилась хозяйка. – Я тут всем соседям от скуки клички дала. Буржуй – он крепкий хозяин. Каждый год что-то строит. Спрашивается, откуда у него деньги на доски и шифер? На стройке, поди, работает и тащит с нее все что может.

– Вчера он ничего не строил? – спросил Агафонов и почувствовал, как сердце веселее забилось, предвкушая удачу.

– Не до того ему было! – оживилась хозяйка. – Чего расскажу – не поверишь! Дом напротив его участка видишь? Тот, что через дорогу? Там живет черненькая такая женщина, я ее Врачихой зову. Она один раз на машине «Скорой помощи» приезжала. Муж у нее лысый, лет пятидесяти. Вахтовым методом работает. Спросишь, как я догадалась? Посиди тут в одиночестве с мое, обо всех все знать будешь. Смотри! Дом он сам не строил, работников нанял. Значит, деньги у него водятся, и деньги немалые. На садовый участок он приезжает только в мае и живет на нем недели две. Каждый божий день у него пьянка-гулянка, шашлык жарит, гостей принимает. На огороде палец о палец не ударит, все жена делает. Потом он месяц появляется только по выходным и исчезает на все лето. Осенью приедет на зеленой машине, урожай соберет и все, с концами, до следующего года! Жена у него каждый выходной здесь. Развратничает.

– Да ну! – Агафонов сделал вид, что удивился.

– Точно тебе говорю, так оно и есть! Если бы не знала, не стала бы зря на человека наговаривать. Врачиха с Буржуем шуры-муры крутит. Полюбовники они. То он к ней в домик вечером придет и до темноты останется, то она к нему, когда у Буржуя жены нет. Один раз, стыд сказать, какой разврат был. Видишь, у Буржуя на участке баня стоит? Стемнело. Они пошли туда вдвоем. Выходят. Он – в одних трусах, а она – в халатике. Их бы никто не заметил, да машина с моей стороны пригорка вниз ехала и фарами их осветила. Они от света увильнули и к нему в дом зашли, посидели немного и свет выключили. Скажи, это что, не разврат, что ли? У нее муж есть, у него – семья: жена, сын и дочка маленькая. Есть ли у Врачихи дети, не знаю. Приезжала какая-то молодежь, может, и ее детки, а может, племянники какие. Не знаю.

– Вчера она опять к нему ходила? – направил разговор в нужное русло Агафонов.

– Хуже! Вчера они все развратничали. Врачиха приехала с подругой, светленькая такая женщина, стройная. С ней мужик. Приехали они втроем на красной легковушке. Мужик шашлык пожарил, сели в домике, поужинали. Потом выходит светленькая, и этот мужик стал ее тискать на крыльце, обнимать. Любовник он ее, понимаешь?

– Может, муж? – усомнился Агафонов.

– Какой муж! – возмутилась старушка. – Что ты ерунду собираешь? Ты свою жену на улице обнимаешь?

– Нет, – немного подумав, ответил начальник ОУР. – У меня своя квартира есть.

– То-то! – веско подытожила хозяйка. – Приличный человек не будет с женой миловаться при всем честном народе. Неприлично это. Если мужик никого не стесняется, то, значит, он от страсти сгорает и ему на всех наплевать. Точно тебе говорю, с любовницей он приехал. Прошло еще немного времени, смотрю, Врачиха шасть к Буржую в домик, минут пять там побыла и выбежала как ошпаренная. Пришла к себе, и они все втроем у нее ночавать остались. Утром мужик уехал, а Врачиха с подругой пошли на огороде порядок наводить.

– Буржуй когда приехал? До них или после?

– Чуть-чуть позже нее. Вначале Врачиха с компанией заявилась, а потом он. Приехал, печку затопил и из дома носа не показывал. Нет, вру! Один раз он до туалета дошел и потом все, в доме сидел.

– Буржуй что, на машине приехал?

– Пешком пришел. Нет у него машины. На их стороне только у Психа и у Врачихи машины есть. Остальные, как мои дети, все безлошадные. Пешочком ходят.

– Псих – это кто?

– Мужик один нервный, все на жену покрикивает да на детей. Участок у него в самом логу расположен, забор на ручей выходит. Правее участка Буржуя зеленую машину видишь? Это и есть садовый участок Психа. Он вчера раньше всех приехал. В обед уже тут был.

– Погоди, мать. Я немного запутался. У Врачихи тоже машина есть?

– Еще какая! «Волга»! Как у большого начальника. На ней ее муж ездит, а она сама пешком ходит, или ее знакомые подвозят. Но эти знакомые с ней не развратничают. Привезут, вещи выгрузят, посидят в домике немного и уезжают. А вот с Буржуем она давно крутит! Года три, не меньше.

– Что еще интересного было?

– Стемнело рано. Тьма наступила, хоть глаз коли! Дождь надвигался. Я уже ко сну готовилась, потом, думаю, посмотрю Врачихе в окна, может, что интересное увижу. Смотрю, Алкаш на крыльцо вышел и прямо от дверей струю на крыльцо пустил. У Алкаша в доме света не было, и он, чтобы дверь найти, свет на веранде включил.

– Алкаш – это кто?

– У него участок рядом с Буржуем, выше по склону. Алкаш этот, как приедет, так обязательно напьется. У него дом недостроенный уже который год стоит. Шлаком коробку залил, а до крыши руки все никак не дойдут. Он вчера после Буржуя самый последний приехал. Напился, до туалета дойти не мог. Свернет за угол дома и мочится на стену, как бомж какой-нибудь. Срамота! По-другому не скажешь.

– Я посмотрю? – спросил Агафонов.

Не дожидаясь разрешения, он взял бинокль, стал изучать склон напротив.

Хозяйка убогого домика рассказала начальнику уголовного розыска много интересных сведений. Чтобы их запомнить максимально подробно, нужно было либо записывать за старушкой, либо «привязать» ее рассказ к местности.

Пока Агафонов рассматривал склон, старушка обдумала его слова и сказала:

– При Сталине, помню, все его соратники с усами были. Микоян, Ворошилов, Молотов и этот еще, с широким лицом из Ленинграда, тоже с усами был. Калинин был с бородой, и еще один мужик бородку носил. Как зовут его, уже не помню, но его Хрущев из правительства прогнал и из партии исключил. Все соратники у Сталина усатые были, а у Брежнева, видать, усы не растут, вот он и велел всем побриться… Зимой смотрела я телевизор. Брежневу медаль вручали. Все его гости без усов были… Ты не переживай, я про него никому не скажу. Я с детства не болтливая. Тайны хранить умею.

Агафонов кивнул и продолжил рассматривать садовые участки. На крыльце у Врачихи-Масловой нервно покуривала ее светловолосая подруга. Симпатичная женщина с короткой стрижкой. Душ на участке у Фурмана-Буржуя стоял рядом с туалетом. Он располагался в небольшом дощатом строении с перевернутой бочкой на плоской крыше. Летом под лучами солнца вода в бочке нагревалась и становилась достаточно теплой, чтобы можно было принять комфортный душ.

«Как ни странно, это баня, – подумал Агафонов, присмотревшись к строению с бочкой. – Рядом с бочкой труба выходит, значит, внутри есть печка. В холодное время года можно дровами воду нагреть. Настоящую баню с толстыми стенами на мичуринском участке никто возводить не позволит, а вот такой курятник, который можно в теплое время года ненадолго прогреть до банной температуры, это – пожалуйста!»

– Скажи, мать, вчера все печки топили? – спросил он.

– Конечно! Как без печки в такой холод ночевать? Буржуй топил, и соседи его топили. Врачиха, та даже баньку затопила. Видишь, у нее на участке сарай стоит с бочкой наверху? Это баня. В ней даже осенью помыться можно. У Психа тоже баня есть, и он ее ночью затопил.

– Да ну, прямо ночью! – сделал вид, что не поверил старушке, Агафонов.

– Я тебе точно говорю, что ночь была! – заверила хозяйка домика. – Мне не спалось. Я посмотрела в окно, а у него над баней дым столбом стоит. Дым-то в любую погоду, даже ночью увидишь.

Агафонов посмотрел на баню на садовом участке Психа. От нее до садового домика было рукой подать, даже зимой от крыльца до крыльца раздетым добежать можно.

– Буденновец что-то в этом году не появляется, – прервала молчание хозяйка. – Его Степаном Савельевичем зовут, а лет ему, не поверишь, – девяносто два года! Он похвалялся, что с самим Буденным был знаком, вместе в Конной армии воевали. Врет, поди! Но усищи у него как у Буденного на картинке, такие же пышные, в стороны торчат. Степан Савельевич этот – матерщинник, каких свет не видывал. Двух слов без матерка связать не может. Раз он поддатый от нашего сторожа мимо моего забора шел и частушки пел. Прости, Господи! За такие частушки в тюрьму сажать надо. Там такие слова, что я в жизнь не повторю. Но с буденновцем никто не связывался. Старый он. Кто его судить будет? Каждый год он приезжал в сады, как только снег сойдет, а уезжал даже позже меня, когда первые морозы ударят. Все года ходил, а нынче что-то не видать его. Собака у него есть, дворняжка. Он с ней, бывало, все участки обойдет, со всеми переговорит. Общительный был старичок, да что-то, видать, с ним случилось.

– Спасибо за беседу! – сказал Агафонов, кладя бинокль на место.

– Оставь мне сигаретку, – попросила старушка.

– Так ты куришь? – поразился гость.

– Сроду не дымила, даже не пробовала, а нюхать сигареты люблю.

Агафонов выложил три сигареты на стол. Старушка скрюченными пальцами взяла одну, поднесла к носу. С наслаждением вдохнула запах табака.

Просто так уходить от словоохотливой бабульки Агафонову было неловко. Прощаясь, он пообещал, что заедет на следующей неделе, привезет еще сигареты. Старушка не поверила ему, но виду не подала. Ей была приятна ложь случайно зашедшего в гости майора. Хоть кому-то на свете было интересно с ней поговорить!

Спускаясь к ручью, Агафонов подумал:

«Свинство это, другими словами не скажешь! Я даже имени старушки не узнал. Ну и черт с ним! Все равно больше не увидимся».

4

Старшего инспектора уголовного розыска звали Кейль Альберт Иоганнович. Немецкое отчество было непривычно для русского слуха, звучало пафосно, наводило на мысли о немецких композиторах и прочих иностранцах, оставивших свой след в истории. Для простоты Кейля стали звать Альберт Иванович. Против нового прочтения отчества Кейль не возражал.

На субботний выезд Кейль попал случайно – зашел в РОВД забрать форменную рубашку в стирку, а тут – убийство! Он бы никуда не поехал, но Агафонов к каждому инспектору умел найти свой подход.

– Иваныч! – по-товарищески сказал он. – Давай съездим! Без нас Дуболом только дров наломает. Самим же потом расхлебывать придется.

На месте происшествия у Кейля «включился» режим поиска. Незаметно для окружающих он внимательно осмотрел все предметы на веранде и в доме Фурманов, по разговорам и внешнему виду свидетелей оценил правдивость их показаний. От Кейля с самого начала не ускользнуло странное поведение Масловой, увидевшей труп соседа, но поспешных выводов он делать не стал.

Работа работой, а от обычных мужских мыслей никуда не уйдешь! Поднимаясь вслед за Масловой к ее садовому участку, Кейль невольно рассматривал обтянутые трико ягодицы медсестры.

«Она отлично выглядит для ее лет, – отметил он. – Рука сама, куда не просят, тянется».

Почувствовав взгляд в спину, Маслова обернулась. Кейль ободряюще кивнул ей: «Все в порядке, я не отстаю!»

На открытой веранде домика Масловых их поджидала светловолосая женщина лет сорока с короткой стрижкой, одетая в старую болоньевую куртку и синие вытянутые трико. Эти трико были традиционной одеждой для работы в саду. Выпускали их на заводе химического волокна из синтетической износостойкой ткани. За один сезон трико вытягивались и выцветали, но сохраняли прочность и не рвались по швам. Как-то Кейль задумался: для каких целей выпускают эти трико? В городе на улицу в них никто не выходил, даже мусор выбрасывать в них стеснялись. Трико надевали только для работы на мичуринском участке, на овощной базе, для выездов на уборку урожая в подшефный совхоз или на субботник. Судя по этикетке, трико назывались «штаны спортивные», но заниматься спортом в них было неудобно: в начале носки трико слишком плотно облегали ноги, а через год начинали болтаться, как на пугале.

– Этот товарищ из милиции, – представила Маслова светловолосой женщине Кейля.

– Светлана Николаевна Абызова, – назвалась полным именем гостья Масловой.

«Фамилия явно по мужу, – тут же отметил Кейль. – На татарку она не похожа, хотя всяко может быть! Жил в нашем подъезде дядя Саша, „городской“ татарин. Он был голубоглазым и светловолосым. Жена его была типичной татаркой: смуглая, кареглазая, черноволосая. Дочь их пошла в отца, а сын – в мать. Дочь подросла, стала собираться замуж, и ее жених с удивлением узнал, что невеста по паспорту вовсе не Зина, а Забеля».

– Пройдемте в дом, – предложил Кейль.

– Там не прибрано. Давайте лучше здесь поговорим, – предложила в ответ хозяйка домика.

Кейль усмехнулся:

– Что же у вас, гражданочки, может в доме быть такого, чтобы я смутился и покраснел? Там, часом, еще один труп с пробитой головой не лежит?

– Еще один? – ужаснулась Абызова. – Там что, где-то есть…

– Николая Николаевича убили, – вместо инспектора ответила Маслова.

– Да ты что! – воскликнула подруга и картинно зажала рот ладошкой.

– Так мы войдем в жилище или будем на холоде стоять? – повторил вопрос Кейль.

Маслова открыла дверь. Инспектор и женщины вошли внутрь. Кейль на пару секунд задержался на веранде, оценил батарею пустых бутылок из-под спиртного на полу, старую детскую коляску в углу, оцинкованный банный таз, подвешенный на вбитый в стену гвоздь.

«Строение в конце огорода – это летняя баня, – догадался инспектор. – Видел я такую. В ней можно приличную температуру нагнать, если углем топить. Для дров банная печь с каменкой слишком прожорливая».

Старушка с пригорка метко заметила, что Масловы жили в достатке. Мебель, которую они привезли из дома, была еще не старой. Посуда на столе – практически новая: фарфоровые тарелки без трещин, кружки без несмываемого темного налета изнутри. На широком подоконнике стоял переносной транзистор «ВЭФ» – незаменимая вещь в садовом хозяйстве. Транзистор можно было взять с собой на улицу и заниматься огородными работами под развлекательную музыку, прерываемую только программой новостей.

– Начнем! – официальным тоном сказал Кейль.

Из кожаной папки он достал бланк объяснения, авторучку и два чистых листа писчей бумаги. Маслова проворно схватила с подоконника тряпочку, протерла столешницу перед Кейлем, сдвинула полную окурков пепельницу в сторону. Инспектор разложил бумаги, приготовился записывать. Не успел он сказать и слова, как Маслова сбивчиво начала давать показания:

– Светлана – моя подруга. Мы дружим с детства. В одном дворе росли. Вчера я пригласила ее в гости в сад. Мы приехали, поужинали…

– Не так быстро, – перебил инспектор женщину. – На чем вы приехали сюда?

– На трамвае, – не задумываясь, ответила Маслова.

– Пешочком пришли?

Инспектор встал, подошел к женской обуви, составленной у порога, взял туфлю, осмотрел ее со всех сторон.

– Странно, – пробормотал Кейль. – Как вы дошли по размытой дороге, не испачкав ног?

– Дождь только вчера начался, – напомнила Маслова.

– Спору нет – ливень был вчера. Но дорога здесь еще не просохла. Почему у вас на обуви нет грязи?

– Мы пришли и помыли обувь, – вступила в разговор Абызова.

– Вот как! – усмехнулся инспектор. – Туфли помыли, а на них…

Кейль провел пальцем по лакированной поверхности туфли, и на ней четко проступил след от стертой пыли.

– Это у вас за ночь туфли так запылились? – с издевкой спросил он. – Ах да, вы же печку топили! Зола из поддувала летела, на туфельки осела. Тогда почему на пороге, рядом с которым стояла обувь, пыли нет? Ногами стерли, когда из дома выходили? Вы на старушек не похожи, ножками еще не шаркаете, к тому же пыли нет ни на подоконнике, ни на дужке кровати. Вы, Зоя Петровна, хорошая хозяйка! Давно на мичуринском не были, как приехали, стали порядок наводить: пол помыли, полки протерли. Везде чистоту навели, а обувь протирать не стали. Если назад пешком идти, то смысла обувь протирать нет. Так ведь?

– Зоя, давай не будем отпираться! – сдалась Абызова. – Нас вчера мой знакомый до сада подвез и уехал. Кто этот знакомый, я говорить не буду. Не хочу его впутывать в историю, к которой он не имеет никакого отношения.

– А кто к ней имеет отношение? – тут же переспросил Кейль. – Вы имеете? Вы вчера заходили в дом к Фурману?

– Нет! – одновременно ответили женщины.

– Нет так нет! – охотно согласился Кейль. – Продолжим! Что вы делали после того, как навели в доме порядок?

– Поужинали и легли спать, – немного подумав, ответила Маслова.

– За ужином выпили? Естественно, выпили! Кто же открывает садово-огородный сезон без спиртного! В такую унылую погоду сам бог велит выпить. Не многовато ли на двоих по бутылке водки за вечер выпить?

– Почему по бутылке? – не поняла Абызова.

– На веранде стоят несколько пустых бутылок. Две – чистенькие, остальные в пыли. Даю гарантию: если я сейчас переверну чистые бутылки вверх дном, то из них выкатится по капельке водки. Водка, как известно, быстро испаряется. За неделю бутылка сухой будет, а вот за ночь в ней останется немного содержимого.

Женщины промолчали, не зная, что сказать. Инспектор продолжил:

– Я наблюдал за вами, Зоя Петровна, когда вы делали укол Фурман. Ни одного лишнего движения, никакой суеты, а обстановка была стрессовая! Сосед убит, соседка воет, а вы только побледнели немного, но самообладание сохранили. Это после бутылки водки у вас были такие четкие и выверенные движения? Руки не тряслись, перегара нет. Странно, правда?

Маслова хотела ответить, но Кейль не дал ей и слова сказать.

– Я знаю, что вы можете ответить! – продолжил он. – Всю водку выпила подруга, а вам досталось так, совсем немного, пара стопок. Бывает. Сядут подруги выпивать, одна скромничает, а другая на спиртное налегает, словно его в любой момент отобрать могут. Но вот что странно! Гражданка Абызова выглядит свеженькой, не помятой. Это после литра водки она так замечательно себя чувствует? Я бы умер, если бы столько выпил.

Кейль вернулся за стол, пододвинул к себе пепельницу.

– Давайте исследуем ее содержимое и сделаем правильные выводы! – сказал он. – Гражданка Абызова курит сигареты с фильтром. Как они называются?

– «Стюардесса», – ответила Абызова.

– А вы, Зоя Петровна, что курите? Папиросы «Беломорканал»? Здесь, в пепельнице, три окурка от папирос.

Маслова открыла рот, чтобы ответить, но инспектор вновь остановил ее.

– Тс-с! Не будем спешить! Если вы сейчас заявите, что курите папиросы, то я по рации велю поднять персонал вашей больницы и выяснить, что вы курите и курите ли на самом деле. Теперь дальше! – неожиданно повысив голос, усилил натиск Кейль. – Две бутылки водки и всего шесть окурков: три от папирос и три от сигарет. Почему так мало? Выпив, человек много курит, а тут – всего ничего! Где остальные окурки, которые должны остаться после вечерних посиделок? Окурки в печке! Пепельница переполнилась, и ее содержимое отправили в топку. Утром, когда на улице было еще холодно, вы курили в доме. Итак, кто курил сегодня утром папиросы «Беломорканал»? Где пачка от этих папирос?

– Вчера нас привез мой знакомый. Он остался на ночь, – решилась признаться Абызова. – Уехал сегодня рано утром. Хотел добраться до дома, пока гаишники на улицах не появились. От него после водки за версту разило, вот он и решил…

– Снявши голову, по волосам не плачут! – жестко перебил ее Кейль. – Мы все равно узнаем, кто этот мужчина. Чем быстрее вы назовете его, тем быстрее выяснится, имеет он отношение к убийству или нет. Если вас смущает морально-этическая сторона дела, то мне и моим коллегам совершенно безразлично, как вы тут проводили время.

– Я расскажу, – решилась Абызова.

– Света… – попыталась остановить ее подруга, но та уже приняла решение.

– Инспектор прав! – сказала она. – Рано или поздно милиционеры узнают, кто нас привез. Какой смысл запираться? Мы к преступлению отношения не имеем. Меня в супружеской измене обвинить нельзя. Я мужа уже полгода как выгнала и теперь могу встречаться с кем хочу.

– Ты-то можешь, а Женя как? – спросила хозяйка.

Кейль вначале не понял, в чем проблема. Потом догадался: неизвестный мужчина мог быть любовником Масловой, а подругу они захватили для конспирации. В любом варианте мужу Масловой будет неприятно узнать, что какой-то мужик ночевал в его садовом домике на одной кровати с женой и ее подругой. Почему на одной кровати, а не на матраце, на полу? По полу сквозило так, что ночевка на нем неминуемо привела бы к воспалению легких. Безопасно спать можно было только на кровати.

– Стоп, девушки! – приказал Кейль. – Даю вам слово офицера, что подробности частной жизни вашего знакомого не станут известны никому, кроме меня и моих коллег. Я не священнослужитель, а милиционер, сотрудник уголовного розыска. Мой долг не мораль взрослым женщинам читать, а раскрывать преступления. Если ваш знакомый женат, то мы будем особенно осторожны, чтобы информация не ушла на сторону.

– Женат, конечно, – со вздохом сказала Абызова. – Где в наше время нормального мужика без штампа в паспорте найдешь? Будете записывать?

– Про штамп в паспорте – нет, про события вчерашнего дня – запишу.

Из протокола допроса Абызовой Светланы Николаевны, 1939 года рождения, работающей врачом в гинекологическом отделении областной больницы.

«Вчера, 21 апреля 1978 года, перед окончанием работы мне позвонила подруга Маслова З. П. и попросила съездить с ней на мичуринский участок, помочь прибраться в домике после зимы. Я согласилась. По моей просьбе за мной заехал на личном автомобиле „Москвич“ красного цвета мой знакомый Палицын Евгений Сергеевич, работающий слесарем в автомастерской. Загрузив вещи у Масловой, мы поехали на ее садовый участок. Вечером поужинали, помылись в бане. Палицын по нашему настоянию выпил рюмку водки и остался ночевать в домике, расположившись на полу. Утром он уехал. Вечером и ночью мы с участка не выходили, ничего подозрительного на соседних участках не видели…»

– По-моему, получилось вполне безобидно, – сказал Кейль, зачитав протокол вслух.

– С машиной было бы лучше, – неуверенно возразила Маслова.

Она предлагала свой вариант размещения гостей ночью: она с подругой – в домике, а мужчина – в автомобиле. Кейль отверг ее предложение как неправдоподобное: «Он бы столько бензина за ночь сжег, прогревая автомобиль, что утром бы не на чем было ехать».

Маслова дала показания, слово в слово повторяющие допрос подруги. Кейль записал их, вышел на улицу.

Муж Масловой второй месяц находился в командировке. Он работал вахтовым методом на Севере, добывал природный газ. Супруг медсестры был предусмотрительным хозяином. Аллею, ведущую вдоль его забора, он расширил за счет своего участка и сделал площадку для стоянки легкового автомобиля. Площадка была засыпана гравием.

«Если бы Палицын поставил машину в логу, то она бы и сейчас там стояла, – подумал Кейль. – После ливня ни один легковой автомобиль въехать на пригорок бы не смог».

На участке Фурманов Кейль встретил только что вернувшегося Агафонова, пересказал ему показания Масловой и Абызовой.

– Врет, стерва! – сказал как отрезал Агафонов. – Старушка видела, как Врачиха заходила в дом к Фурману.

– «Врачиха» – это кто? Они обе медички.

– Маслова. Она давно шуры-муры с соседом крутила.

5

Иван Абрамов пошел к владельцу зеленого автомобиля не через низину лога, а поверху, по пешеходной аллее. С правой стороны, за недостроенным домом Безуглова, был узкий садовый участок, простиравшийся от аллеи до ручья. Домик на участке был крохотный, метра три длиной и два шириной. Крыша домика была покрыта рубероидом, а не шифером, как у соседей. Нижняя часть участка заросла сорняками. Иван рассчитывал, что за этим полузаброшенным садом начнутся владения автовладельца, но он ошибся: верх участка принадлежал другому хозяину. Между садами был забор, сквозной тропинки сверху вниз не было.

«Нет так нет! – не стал огорчаться Абрамов. – Дойду до конца аллеи и сверну вниз».

Пройдя мимо пары участков, Абрамов остановился. Вначале его внимание привлекла металлическая табличка на заборе «Осторожно, злая собака!». Потом он увидел дом и оторопел: в самом центре садово-огородного массива стоял настоящий деревенский дом-пятистенок, собранный по финской технологии из утепленных деревянных панелей. Над крышей дома торчала кирпичная труба.

«Вот дела! – удивился Абрамов. – Хозяина этого участка за одну табличку можно из садоводческого товарищества исключить. Нельзя в садоводческом товариществе иметь животных на постоянной основе. Если на собачьи будки глаза закрывать, то садоводы начнут кроликов разводить или кур, а это – самое настоящее частное предпринимательство, уголовно наказуемое деяние».

Он решил исследовать загадочный участок. Хозяев в доме или на огороде видно не было. Входная дверь на веранде была прочная, с двумя врезными замками. Посреди двери была прибита вырезанная из фанеры пятиконечная звезда. Окна дома наглухо закрыты ставнями, обитыми жестью. Около крыльца была врыта в землю низкая лавочка, рядом с ней – собачья конура, напротив крыльца – клумбы. Абрамов отломал стебель с ближайшего растения, потер между пальцами.

«С прошлого года цветы остались, – определил он. – Странно, что хозяева осенью не срезали их».

За домом на участке росли шесть яблонь и две черемухи. Под ними были установлены столик и две скамейки. От деревьев до конца участка свободной земли оставалось немного, сотки две, не больше.

«Странное дело! – подумал Абрамов. – Хозяин этого участка построил настоящий деревенский дом, высадил яблони, которые не дают съедобных плодов, соорудил под деревьями уголок отдыха. Ему что, овощи на зиму не нужны? Этот участок больше похож на дачу, куда приезжают отдыхать, а не заниматься огородным хозяйством. На оставшихся за домом двух сотках только щавель, лучок и укроп можно вырастить».

Иван вернулся к входной двери, посмотрел на алую звезду.

«Тимуровцы, что ли, постарались? Не похоже. Откуда тут тимуровцы возьмутся? Здесь же не город и не деревня, пионерской организации нет… Черт возьми, кто тут живет? Кто так дерзко нарушает наши советские законы?»

Согласно постановлению Совета министров СССР в садоводческих товариществах запрещалось строить дома площадью свыше 30 квадратных метров. Веранда не должна была превышать 10 квадратных метров. Строить второй этаж, иметь в доме подвал или отопление запрещалось. Дома, построенные с нарушением предписанных правительством ограничений, подлежали сносу в административном порядке. Печное отопление в районах Сибири и Крайнего Севера было разрешено, иначе большую часть садоводческого сезона домики были бы непригодны даже для временного проживания человека. Под печным отоплением подразумевались металлические печи всех видов и конструкций. Кирпичные печи закон прямо не запрещал, но в садоводческих товариществах их не выкладывали. Во-первых, домики были слишком малы для кирпичной печки, а во-вторых, кирпичная печь наводила на мысль о том, что владелец дома собирается в нем постоянно проживать, что было строжайше запрещено. На садовых участках также не разрешалось строить теплицы и содержать домашних животных, кроме собак и кошек. Будки для собак иметь запрещалось, так как будка говорила о том, что и собака, и ее хозяин постоянно проживают на участке, а не используют его для выращивания плодоовощной продукции для личного потребления.

«Кем бы ни был владелец этого участка, – подумал Абрамов, – он ни комиссии из правления садоводческого товарищества, ни инспекции из бюро технической инвентаризации не боится».

От загадочного домика инспектор прошел до конца аллеи, по отсыпанной гравием дороге спустился вниз к ручью. До нужного места вела тропинка вдоль заборов. Стараясь не поскользнуться, придерживаясь за штакетины, он дошел до нужного участка. Владелец зеленого автомобиля «Жигули» место стоянки железного коня отсыпал гравием, но до выезда на дорогу у него стройматериалов или денег не хватило. После ночного ливня выехать на пригорок автовладелец не смог бы. «Жигули», как бы ни хвалили их за проходимость, все же не армейский грузовик с тремя ведущими мостами, по размытой дороге вверх вскарабкаться самостоятельно не сможет. Хозяин участка стоял за домом на огороде, делал вид, что собирает накопившийся за зиму мусор. Гостя, появившегося со стороны ручья, он явно не ожидал.

– Добрый день! – громко поприветствовал его Абрамов.

От неожиданности мужчина, наблюдавший за событиями у дома Фурманов, выронил грабли.

– Вы владелец этого участка? – спросил инспектор.

– Да, я, – согласился мужчина. – Моя фамилия Пономарев.

Пономареву было лет сорок пять. Он был среднего роста, кареглазый, темноволосый, с резко очерченными высокими скулами и слегка приплюснутым носом. Одет Пономарев был в рабочую куртку с шевроном «Спецмонтажстрой», рабочие черные штаны и обут в резиновые сапоги. На голове – спортивная шапочка. Куртку и штаны Пономарев явно позаимствовал на работе. В продаже такая спецодежда не появлялась.

Задав дежурные вопросы, Абрамов предложил пройти в дом. Пономарев поспешно согласился.

– Пойдемте, конечно! Не на улице же стоять. Сегодня холодно. Всю ночь пришлось печь топить.

Пономарев был законопослушным гражданином. Его садовый домик не превышал установленных ограничений ни по площади, ни по этажности. Вторым этажом домика была просторная мансарда, которая считалась крышей, а не жилым помещением. Обстановка в доме была стандартной для таких строений: печка-буржуйка в углу, у окна – обеденный стол, с противоположной стороны – кровать с панцирной сеткой. На тумбочке у другого окна стоял переносной телевизор «Юность». Автовладелец мог себе позволить иметь телевизор: не на себе же его тащить каждый раз, когда на садовый участок приезжаешь!

Абрамов сел за стол, достал бланк допроса свидетеля, заполнил анкетные данные Пономарева.

– Чем вы вчера занимались после приезда на участок? – спросил инспектор.

– Выпивал! – признался хозяин. – В это время года заниматься в саду особенно нечем, так, по мелочи кое-какая работа есть: мусор собрать, забор поправить. Я, честно говоря, приехал проверить участок, посмотреть, не нашкодили ли воры зимой, не выломали ли дверь. Приехал – все в порядке. Сел, приготовил еду. Выпил, посмотрел телевизор и лег спать.

Иван кивнул на бутылку водки в углу комнаты.

– Не много на одного, целый пузырь?

– Да ну! – запротестовал хозяин. – Что такое бутылка водки на свежем воздухе? Так, размяться немного. В городе с бутылки опьянеешь, а здесь – только легкий хмель появится. На свежем воздухе, сколько ни выпей, голова наутро не болит.

Пономарев выглядел помятым, перегар от него исходил страшенный, но язык у свидетеля не заплетался, и во рту не пересыхало.

«Привычный, видать!» – подумал Абрамов, но ошибся. За несколько минут до его прихода Пономарев выпил сто граммов, опохмелился и сейчас чувствовал себя с каждой минутой все лучше и лучше.

– Соседа знаю, – выслушав инспектора, сказал Пономарев. – Мы тут все друг друга знаем: участки-то рядом. То по поводу водоснабжения соберемся переговорить, то оплату электричества обсудим. В гости друг к другу не ходим, в домашние дела не лезем. Я знаю, что фамилия мужика, к которому вы приехали, Фурман. Запоминающаяся фамилия! Пролетарская… Вы по верхней аллее сюда пришли? Большой дом с кирпичной трубой видели? Там настоящий буденновец живет. Старик лет под девяносто. Говорит, что в Первой конной армии воевал. Матерщинник, каких свет не видывал! Вы бы с ним про Фурмана поговорили. Старик частенько болтал с ним через забор. Я ничем вам помочь не смогу!

– Кто этому буденновцу разрешил на участке такие хоромы отгрохать? – спросил Абрамов. – Это же незаконно – на садовом участке капитальное строение иметь.

Пономарев в начале беседы боялся, что инспектор заметит, как у него дрожат руки. Теперь надуманный страх прошел: водка сделала свое дело – организм пришел в норму, появилась тяга поговорить, поболтать о всякой чепухе.

– Тут такое дело было, – усмехнулся Пономарев. – Сам дед-буденновец стройкой не занимался, всем его сын руководил. Соседи, как увидели, какую на садовом участке траншею вырыли под фундамент, побежали жаловаться в правление. Говорят: «У нас не дома, а курятники, а этот старик что, исключение из правил? Он же собирается дом-пятистенок возводить!» Пятая стена в таком доме поперек постройки стоит, кухню с печкой от жилой комнаты ограждает. Из правления пришли, старик их матом послал. Они обиделись и заявились к нему целой делегацией: с милиционером и представителями БТИ. Дед вышел за забор и говорит: «Вы зачем ко мне с рулеткой приперлись? Будете отхожее место замерять, не слишком ли его широким для моей задницы построили?»

– Он так и сказал: «отхожее место»? – усомнился Абрамов.

– Нет, конечно! Дед обычный уличный туалет таким словом назвал, что женщины покраснели. Председатель комиссии стоит, не знает, что сказать, а дед продолжил. Говорит: «Старый я стал, рука уже не та, а так бы выломал штакетину из забора и этой штакетиной вас погнал бы, как деникинцев с Украины. Рука у меня слабая стала, но авторучку еще держит, и этой рукой я напишу письмо моему бывшему командиру маршалу Советского Союза Буденному Семену Михайловичу. Он меня в обиду не даст, а вас, белогвардейское отродье, накажут по всей строгости наших советских законов».

Участковый не выдержал, вступил с ним в спор. Говорит: «Наши советские законы запрещают на садовых участках капитальные дома возводить».

Дед как завопит: «Ты, сопляк, кого законам учить решил? Ты декрет Ленина „О земле“ читал? Где там написано, что я на своем участке не могу дом построить? Вы сюда зачем такой толпой пришли? Последние штаны с меня снять хотите? Напишу Буденному, что не всю белогвардейскую сволочь мы добили. Пора опять коней седлать».

Председатель правления первым ушел, за ним – остальные. Никто не стал в суд на старика подавать, побоялись, и правильно сделали! В тот год, когда старик фундамент заливал, Буденный еще живой был. Если бы старик ему письмо написал, то до Буденного оно бы, конечно, не дошло. На почте бы перехватили и в обком партии отправили бы. В обкоме бы за голову схватились: «Не дай бог у старика сердце прихватит! Буденный за своего конника всех в порошок сотрет. Пусть этот герой Гражданской войны хоть пятиэтажный дом у себя на участке строит, только бы он никому не жаловался». Председатель правления, чтобы к нему вопросов больше не было, договорился с какой-то школой, и оттуда послали к старику пионерский отряд. Ребятишки стихи ветерану прочитали, на входную дверь красную звезду прибили, пообещали над стариком шефство взять, но больше не появлялись. Пионервожатая не пустила.

– Почему? – удивился Абрамов.

– Как «почему»? – не понял Пономарев. – Старик без мата не мог двух слов связать, а тут – дети! Какой пример он им подаст?

Задав еще несколько вопросов о соседях, Абрамов пошел к выходу. У калитки остановился, спросил:

– Как вы отсюда выбираться будете?

– К завтрашнему дню дорога подсохнет, – посмотрев на «Жигули», ответил Пономарев. – Если опять дождь пойдет, то оставлю машину здесь, а сам пешком вернусь. В распутицу тут никакие воры шастать не будут.

Вернувшись к дому Фурманов, Иван доложил Агафонову о результатах допроса Пономарева.

– Врет, сволочь! – со злостью сказал начальник ОУР. – Он вчера поздно вечером баню топил. Зачем? Кровь хотел смыть? Ты, Ваня, как будто вчера родился! Если мужик приехал на мичуринский участок водку пить, то на фига ему баня-то сдалась? Зачем зря дрова тратить?

– Я про баню его не спрашивал, вот он ничего про нее и не говорил, – заступился за словоохотливого автолюбителя Абрамов.

Начальник уголовного розыска сплюнул с досады и вошел в дом, где следователь под диктовку судебно-медицинского эксперта заканчивал составлять протокол осмотра трупа.

6

Прокурор Хворостов начинал карьеру со следователя районной прокуратуры. В далекие 1960-е годы экспертов-криминалистов было так мало, что следователю на месте происшествия приходилось все делать самому: и отпечатки пальцев снимать, и следы взлома фотографировать. Работа с материальными доказательствами въелась в плоть и кровь прокурора, и на каждом месте происшествия он в первую очередь начинал искать следы, которые мог оставить преступник.

Выйдя на открытую веранду, Хворостов покурил в одиночестве и щелчком отправил окурок в огород. Дымящаяся сигарета упала рядом с небольшим прямоугольным клочком плотной бумаги. Хворостов отошел к началу веранды, стал прикидывать, как было дело.

«Некто шел с папироской в руке, – размышлял он. – Перед входом на крытую веранду он остановился и, так же как я, отбросил окурок в огород».

Не боясь испачкать туфли грязью, Хворостов прошел по тропинке, ведущей к туалету, и увидел, что был прав: рядом с его окурком лежала папиросная гильза, размокшая под дождем.

«За зиму бумага пожелтела бы, а этот фрагмент папиросной гильзы беленький. Если учесть, что садово-огородный сезон только начался, то этот окурок оставил человек, приходивший к Фурману вчера вечером или ночью… Да, да! Так оно и было. Некто шел в гости к Фурману, покуривал по дороге папироску. В дом с дымящимся окурком входить не стал и отбросил его в сторону. Жалко, дождь размыл папиросную бумагу на гильзе! Теперь марку папирос узнать нельзя, но по форме гильзы кое-что определить можно. Во всяком случае это не окурок, который бросил Фурман. Потерпевший курил сигареты „Астра“ без фильтра. От них после ливня даже следов не останется».

Прокурор вернулся в дом, позвал на улицу эксперта-криминалиста, объяснил, какие следы надо зафиксировать и изъять.

– Тут еще один окурок! – воскликнул эксперт, зайдя на огород.

У прокурора чуть не вырвалось: «Болван! Это мой окурок. Не надо его изымать». Но Хворостов был сдержанным человеком, и он терпеливо объяснил эксперту, какие вещественные доказательства будут иметь значение для дела, а какие – нет.

– Изымай окурок вместе с землей, на которой он лежит, – дал последнее указание Хворостов.

Из дома вышел начальник милиции.

– Всех разогнал, одни мы остались! – сказал он. – Вы, Олег Андреевич, заметили металлические дуги за верандой?

– Нет. Не обратил внимания, – ответил прокурор.

Хворостов и Симонов знали друг друга много лет, но в общении фамильярности не допускали. Между ними всегда была незримая граница, переходить которую было запрещено. Разные ведомства, разные интересы! Один преступления раскрывает, другой надзирает, чтобы он социалистическую законность не нарушал.

Если бы прокурор приехал сюда на своем служебном автомобиле, то он бы давно уехал домой, так как ему на месте происшествия делать больше было нечего. Но в эту субботу своего транспорта у Хворостова не было, и он был вынужден торчать на весеннем холоде, выслушивая разглагольствования начальника милиции об особенностях социалистической экономики.

– Эти металлические дуги, согнутые из стальных прутков – каркас для парника. Теплицы в мичуринских садах строить запрещено, а парники – можно. Дуг у Фурмана на два парника хватит. Хозяйственный мужик, ничего не скажешь! Но от парника без навоза толку мало. Земля сама по себе тепло не дает, навоз нужен! А навоз купить негде.

– Почему? – из вежливости спросил прокурор, далекий от садоводческих проблем.

– Здесь рядом нет деревни, откуда можно было бы на тачке привезти навоз. Из близлежащих к городу совхозов навоз не привезешь. Для перевозки любого груза автомобиль должен иметь товарно-транспортную накладную. На навоз документы в совхозе не выпишут, так как он товарной стоимости не имеет и на балансе у совхоза не стоит. Замкнутый круг! Люди охотно купили бы навоз, совхозы с удовольствием бы продали его, но не могут, так как навоз – это побочный продукт животноводства, не имеющий материально-учетной ценности.

– Как же его садоводы покупают? Я у знакомых видел огурцы, высаженные на навозной грядке.

– В совхозе выписывают водителю наряд на вывоз мусора. Вместо него грузят навоз, и водитель едет по садовым товариществам, предлагает товар по сходной цене. Выручку делят между собой бригадир скотников, водитель и диспетчер, выписывающий наряд.

Неожиданно Симонов замолчал на полуслове. За домом Фурманов раздалась приглушенная матерная брань.

– Это что еще за новости? – пробормотал начальник милиции и поспешил к забору, отгораживающему участок Фурманов от соседнего.

По размытой тропинке к недостроенному дому шел, пошатываясь и ругаясь последними словами, мужчина, одетый в рабочую одежду. Подойдя к дому без крыши, он открыл незапертую дверь веранды и вошел внутрь.

– Черт возьми! – разозлился Симонов. – Меня заверили, что на соседнем участке никого нет, а там какой-то алкаш бродит. Ну, блин, дайте мне до райотдела доехать! Я вам такую взбучку устрою, век не забудете!

– Проворонили, ушами прохлопали! – воскликнул за спиной Симонова Хворостов. – Как специально, все оперативники по соседним участкам разошлись. Допросить бы его надо, а некому!

– Допросим, – буркнул Симонов.

Ему было досадно, что прокурор стал свидетелем оплошности его сотрудников. Но кто бы мог подумать, что в закрытом домике притаился сосед-алкоголик? Если бы он не вышел справить нужду в туалет, стоящий впритык к забору Фурман, то его бы и до вечера никто не обнаружил.

– Сам разберусь! – сказал Симонов.

Он забрал у участкового дежурную папку с бланками и пошел лично допрашивать нетрезвого соседа. Хворостов со словами: «Ну что же, тряхнем стариной!» – пошел следом. Заняться прокурору было все равно нечем, а тут какое-никакое развлечение вырисовывалось.

Симонов и прокурор поднялись к аллее, открыли калитку, постучались в недостроенный дом. Дверь им открыл опухший от пьянки мужчина лет сорока.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Я – начальник Кировского РОВД, – представился Симонов. – Это мой коллега, прокурор города Хворостов. Вот мое служебное удостоверение, можете посмотреть.

Мужик посмотрел через плечо Симонова и увидел на участке Фурманов участкового инспектора милиции в форме.

– Мы здесь стоять будем или в дом пройдем? – строгим голосом спросил прокурор.

Хозяин домика не успел ответить: с аллеи к крыльцу подошел Петрович.

– Тут такое дело, – сказал он Симонову, – надо на дорогу выехать, машину «Скорой помощи» встретить. Я сгоняю?

– Поезжай, – разрешил Симонов.

Толком не протрезвевший хозяин участка видел, как милиционер в форме спрашивает у незнакомого мужчины в гражданской одежде разрешение уехать, и понял, что влип.

«Если по мою душу начальник милиции явился, то все, крышка!» – обреченно подумал он и шагнул в сторону, освобождая для гостей проход.

Хворостов и Симонов вошли внутрь. Хозяин – следом.

– Фамилия! – приказным тоном спросил Симонов.

– Безуглов Сергей Сергеевич, – ответил мужчина и достал из висевшей на гвозде спецовки удостоверение стропальщика третьего разряда.

– Рассказывай, как ты до такой жизни докатился! – потребовал прокурор.

– Выпил, что такого? – обиженно пробормотал Безуглов. – Я гостей не ждал, прибраться не успел.

В комнате домика Безуглова был беспорядок: на столе – остатки еды в немытых тарелках, в пустой консервной банке – гора папиросных окурков, на полу комнаты – грязь. У кровати, застланной одним матрацем, стояли две пустые большие бутылки из-под вина «Агдам», прозванные в народе «огнетушителями».

– Ну-ка, покажи руку! – потребовал Симонов.

Мужчина нехотя подчинился. На среднем пальце правой руки у него был вытатуирован перстень «Дорога через зону».

– За что сидел? – спросил начальник милиции, неплохо разбиравшийся в уголовных татуировках.

– За драку… Фу, черт! Забыл, с кем разговариваю. За кражу я сидел, но это давно было.

В Советском Союзе отбывать срок «за драку» не считалось тяжким преступлением. Подрался человек в горячке сильнее, чем надо, ударил противника и сел на пару лет. С кем не бывает! Тем более что почти все, сидевшие «за драку», утверждали, что они-то драться не хотели, но пришлось за незнакомую девушку заступиться. Девушка потом куда-то скрылась, милиция вникать в причину драки не стала, и заступник девичьей части получил срок ни за что ни про что.

– По малолетке я еще был судим за кражу, но то уж совсем давно было.

– Так, так, – задумчиво сказал прокурор. – Курточку с работы прихватил?

– Переодеться не успел, – не задумываясь, ответил Безуглов.

– Не успел! – набросился на бывшего сидельца Симонов. – Ты мне дурака не валяй! Начал зубы заговаривать, то-се, моя хата с краю, я ничего не знаю! Зато мы про тебя все знаем. Не покаешься, я тебя на катушку раскручу, лет на десять забудешь, как портвейн пахнет. Признавайся, как дело было!

Прокурор хотел остановить Симонова, но Безуглов заговорил первым:

– Я-то что, я так, сбоку стоял. Это Малек все придумал, пусть он за все и отвечает.

– Не надо спешить, – миролюбиво попросил прокурор. – Рассказывайте обо всем по порядку. Чистосердечное признание облегчает вину.

– Да я-то не виноват! – начал горячиться Безуглов. – Я ему говорю: «Малек, спалимся!» А он: «Не дрейфь! Все будет чики-пики, комар носу не подточит!» Вот и не подточил!

– Да уж, вляпались вы крепко, – согласился Симонов.

Прокурор почувствовал, что Безуглов рассказывает не об убийстве, а о чем-то другом, но допрос нельзя было прерывать, и он уточнил:

– Малек – это кто?

– Урод он, вот кто! – разъярившись на неизвестного «Малька», ответил Безуглов. – Я на стройке работаю стропальщиком. Бригадир наш пошел в отпуск. Вместо себя за старшего оставил монтажника Малькова. Малек этот – проходимец самый настоящий! Вчера подходит и говорит: «Я тут с одним ханыгой договорился на поддон кирпича. В обед он заедет, ты подцепишь поддон, и делу конец!» Я, ей-богу, не хотел целый поддон кирпича на сторону пускать, но Малек, он же за старшего остался, он настоял. Говорит, что у нас на стройке сторожа нет, местные жители каждый вечер кирпичи воруют, и никто не поймет, что они утащили, а что мы ханыге сбагрили. Я, гражданин прокурор, хочу сразу заявить, что после отбытия срока наказания ни одного гвоздя со стройки не унес. Был грех по молодости, но потом я за ум взялся и стал вести честную трудовую жизнь.

Симонов расспросил Безуглова о краже и как бы невзначай поинтересовался, какие у стропальщика были отношения с Фурманом.

– Да урод он, конченый человечишка. Шкурник, мелкий собственник. Мы с ним постоянно ругались. Он считает, что я туалет вплотную к его дому построил. Говорит: «Дети пойдут к забору малину собирать, а там ты сидишь, вонищу по всей округе распускаешь». Спрашивается, где мне туалет поставить? Посреди своего участка, что ли? Я же не виноват, что у меня сад не в логу заканчивается, а около его дома.

– Ты вчера к нему заходил?

– Я отродясь в его ограде не был! – не заметив подвоха, поклялся Безуглов. – Мы с ним через забор ругаемся.

Тут до Безуглова дошло, что для начальника районного отдела милиции как-то мелковато самому лично кражу кирпичей расследовать.

– С Фурманом что-то случилось? – встревоженно спросил он.

– Его убили этой ночью. Топором голову проломили.

Безуглов набожно перекрестился.

– Я к мокрухе отношения не имею! Я даже в лагере с убийцами отношения не поддерживал. Это же последнее дело – человека жизни лишить. Каюсь, ругался с соседом, но до рукоприкладства наши ссоры не доходили. Это хоть кто может подтвердить.

– Собирайся! С нами поедешь, – приказал Симонов.

– Запросто! – согласился Безуглов. – Моя совесть чиста. Я соседа не убивал. Только вот это… чисто по-мужски… причаститься перед КПЗ дадите? Не с похмелья же на нарах помирать.

Начальник милиции махнул рукой: «Пей!» Безуглов достал припрятанную бутылку портвейна, зубами сорвал пробку и почти всю ее выпил из горлышка.

– Теперь я готов! – доложил он.

Хворостов понял, для чего Симонову понадобился безобидный алкоголик. Если бы Безуглов сам не признался в краже кирпичей, то прокурор бы не позволил задерживать гражданина только потому, что он злоупотребляет спиртными напитками и является соседом потерпевшего. Но коли Безуглов сам покаялся, то основания для его задержания появились.

Симонова кража кирпичей в другом районе города не интересовала. Побывав на месте преступления, он понял, что по горячим следам убийство вряд ли будет раскрыто, а если так, то надо было позаботиться о завтрашнем «разборе полетов». Советская система статистического учета количества совершенных и раскрытых преступлений была основана на подтасовке фактов и откровенном жульничестве. Начальство требовало от подчиненных стопроцентного раскрытия преступлений, что было, конечно же, невозможным. Начальники всех уровней мухлевали с цифрами, то завышая процент раскрываемости, то искусственно понижая его. Статистическая отчетность передавалась территориальными органами в информационный центр УВД раз в месяц. Кроме нее существовала система ежедневного отчета о раскрытии преступлений, совершенных за сутки. Преступление считалось предварительно раскрытым, если начальник органа милиции давал в городское и областное управления МВД сведения по телетайпу о задержании подозреваемого в совершении преступления. Безуглов идеально подходил на роль подозреваемого. Не важно, что его после ночи в милиции отпустят домой и снимут с него все подозрения. Главное, что в момент доклада он будет находиться в органах внутренних дел и давать показания. Если бы Симонов не доложил о раскрытии преступления, то с него начали бы снимать стружку: в воскресенье – начальник городского УВД, а в понедельник – генерал.

«Симонов, ты чем там занимаешься? – гневался бы на селекторном совещании генерал. – Ты что, преступления раскрывать разучился? У тебя инспекторы уголовного розыска мхом еще не обросли? Живо бери материалы дела – и ко мне на доклад!»

Задержание «липового» подозреваемого давало передышку на два месяца – установленный законом срок предварительного расследования преступлений. За два месяца спокойной и планомерной работы можно любое преступление раскрыть.

7

Получив от Агафонова указание – вызвать для Лидии Фурман «Скорую помощь», Петрович по рации связался с дежурной частью РОВД и повторил приказ. Дежурный по отделу позвонил в диспетчерскую службу «Скорой помощи» и сообщил адрес в садоводческом товариществе. Водитель «Скорой», не разобравшись, что к чему, повез бригаду врачей на вызов. На выезде с асфальтовой дороги автомобиль РАФ сел по пузо в грязь и намертво завяз. Врач связалась с диспетчером, попросила помощи. Диспетчер «Скорой помощи» позвонила дежурному по воинской части, расположенной неподалеку от садов. Офицер мигом оценил обстановку и выслал на помощь завязшей машине «Скорой помощи» грузовик «Урал» с солдатом срочной службы за рулем. Старшим на «Урале» поехал прапорщик автотранспортной службы. Без офицера или прапорщика в экипаже машины солдаты за пределы части не выезжали. Прибыв к застрявшему автомобилю, прапорщик выяснил, что водитель «Скорой» толком не знает, куда ехать и в каком месте сворачивать вглубь садов.

– Я думал, доеду до середины и запрошу ориентиры, где повернуть, – пояснил водитель «Скорой» свои намерения.

Прапорщик взял дело в свои руки и наладил связь в обратном направлении: врач связалась с диспетчером, тот – с милицией. Петрович, проинструктированный дежурным по РОВД, пошел к Симонову за разрешением встретить врачей на дороге. Прапорщик, узнав, что их будут встречать, решил, что тащить РАФ по грязи вглубь садов нет никакого смысла, и оставил машину «Скорой помощи» там, где она завязла.

– На обратном пути на дорогу вытянем, – объяснил он.

Солдата прапорщик пересадил в кузов, за руль сел сам. Пассажирские места в кабине предоставил врачу и фельдшеру. После встречи с Петровичем «Урал» доставил бригаду врачей к садовому домику Фурманов. Маслова, увидев коллег, объяснила, какой препарат она вводила Фурман и сколько времени прошло с момента инъекции.

Пока «Скорая помощь» пробивалась к месту вызова, в том же направлении двигались две «Волги». По инструкции, утвержденной в МВД СССР, руководство городских и областных управлений было обязано выезжать на место совершения тяжких преступлений. На практике оказывать помощь следственно-оперативной группе отправлялся ответственный по управлению. Почему-то считалось, что любой руководитель, заступивший ответственным по городскому или областному УВД, априори умнее и опытнее сыщиков из РОВД. На месте убийства Фурмана сложилась ситуация, которая выглядела бы забавной, если бы речь шла не о жизни человека. От городского управления на видавшей виды «Волге» приехал начальник службы тылового обеспечения. От областного УВД – начальник ГАИ. Тыловик и главный автоинспектор области были умными мужиками. Они не стали путаться под ногами у инспекторов уголовного розыска. Для приличия они сходили в домик, посмотрели на покойника и убыли восвояси, сказав напоследок Симонову: «Как вернешься в отдел, не забудь дать сведения по телетайпу о раскрытии преступления!» Никакой практической пользы от их визита не было, зря только государственный бензин сожгли.

Тело Фурмана погрузили на носилки. Его супруга тут же завыла. Врач «Скорой помощи» сделала ей инъекцию успокаивающего препарата, предложила поехать в больницу, но Фурман отказалась.

– Мне надо будет дом закрыть, и потом… – Женщина безудержно зарыдала, но по смыслу присутствующие догадались, что она хотела сказать про похороны, организация которых ляжет на ее плечи.

– Это хорошо, что вы заплакали, – ободряющим тоном сказала врач. – Слезы принесут облегчение.

После отъезда врача наступил момент истины. Надо было решать, кто понесет носилки с трупом наверх, к автомобилю СМЭ[1]. Одним из носильщиков был санитар, второго надо было искать. Патологоанатом по традиции трупы не носил. Водители – тоже. Следователь прокуратуры и прокурор города считали, что возиться с трупом – это обязанность милиции и судебно-медицинской службы. Среди милиционеров желающих тащить носилки не нашлось. Пришлось, как всегда, впрягаться Абрамову.

Водитель СМЭ дождался, пока «Урал» и «Волги» с начальниками уедут, развернулся на пятачке и оставил свою машину на пригорке.

– Ты что, спуститься не можешь? – крикнул Агафонов. – Зачем мужикам носилки на самый верх тащить, когда ты к самой калитке можешь подъехать?

– Ты на дорогу посмотри! – сказал вылезший из машины водитель. – Как я спущусь? Меня по этой грязи в самый лог утянет.

– Тогда не надо было «Урал» отпускать! Он бы тебя вытянул.

– Ты сам думай, что говоришь! Я что, ему скажу: «Постой здесь, я сейчас вниз соскользну, потом ты меня на буксире вытянешь»? Тащите его пешком, других вариантов нет.

Санитар и Абрамов взялись за носилки. У самой вершины пригорка идущий впереди санитар поскользнулся и упал на землю. Не ожидавший подвоха Абрамов выпустил носилки из рук и на коленях съехал по грязи вниз метра на два. Покойник вывалился из носилок. При скольжении Абрамов наехал на незаметный в грязи осколок стекла и до крови распорол колено.

Судебный медик пришел в себя быстрее других.

– Грузите его обратно! – скомандовал он. – На грязь внимания не обращайте. Мне его сегодня вечером вскрывать, а я помню, в каком состоянии была его одежда на момент осмотра.

Абрамов поднялся, осмотрел себя. Форменные брюки и плащ были в плачевном состоянии. Левая брючина на колене порвалась. Ладони выглядели так, словно Иван на четвереньках взбирался наверх. Абрамов негромко выругался, рукавом плаща отер кровь с колена. Посмотрел на огород Масловой и увидел женщин у забора. Черненькая медсестра была испугана происшествием, а ее светловолосая подруга… Иван посмотрел в глаза незнакомой женщины и увидел в них искреннее сострадание. Незнакомке было жаль его, здоровенного красивого мужика, из-за досадной случайности вывалявшегося в грязи и поранившего колено. В тот миг, когда их глаза встретились, Иван понял, что никто и никогда в жизни не переживал за него так, как эта светловолосая женщина в старенькой демисезонной куртке. От взгляда незнакомки в груди Абрамова потеплело, и тут же появилось предательское, ранее неизведанное чувство, что, возможно, он шел по жизни не той дорогой и не встретил ту женщину, которую должен был встретить. Один взгляд, одна секунда, и добропорядочный семьянин был сбит с толку и не знал, что ему делать, как поблагодарить незнакомку.

Санитар и судебный медик вернули тело на место. Абрамов кивнул в знак благодарности женщинам за забором и взялся за носилки. Вторая попытка подъема тела прошла без происшествий.

После отъезда бригады СМЭ Симонов собрал на открытой веранде личный состав на совещание. Первым высказался Агафонов:

– Маслова и Пономарев топили ночью бани. Зачем? Если Маслова с подругой перед сном мылись в целях гигиены, то тут еще можно понять. А Пономарев? Ему-то зачем зря дрова жечь? Далее. Папиросы курят трое: знакомый Масловой, Безуглов и Пономарев. Патологоанатом сказал, что после удара топором на убийце должны остаться брызги крови. Если он застирал одежду, то при такой сырой погоде она еще не просохла.

– Он мог ее около печки высушить, – возразил Кейль.

– В холодной воде стирать не будешь, – посмотрев на баню Фурмана, задумчиво сказал Симонов. – С одеждой понятно…

Договорить он не успел. На веранду зашла Маслова с медицинским чемоданчиком.

– Давайте я обработаю рану и сделаю противостолбнячную сыворотку, – сказала она Абрамову.

– Да ладно, чего там, – смутился Иван.

– Товарищ милиционер! – строго сказала Маслова. – Вы с огнем не играйте! Через рану в организм может попасть инфекция, и тогда вы лишитесь или ноги, или жизни.

– Ваня! – приказал Симонов. – Делай, как врач говорит.

– Снимайте штаны! – велела Маслова.

– Как снимать? Совсем? – не понял Абрамов.

– Могу отрезать штанину, – серьезным тоном ответила Маслова.

Кейль, посмотрев на обескураженного коллегу, не смог сдержать улыбки и отвернулся.

– Ваня! – вступил в разговор Агафонов. – Ты что как девочка выделываешься! Снимай штаны, или тетя тебе из них шорты сделает. Приедешь в райотдел, как модный франт с курорта.

Абрамов покраснел, спустил брюки, обнажил порезанное колено. Маслова перекисью водорода обработала рану, наложила на нее пропитанный йодом пластырь, замотала повязку бинтом.

– Повернитесь ко мне спиной и спустите трусы, – велела она.

– Может, в руку укол сделаете? – предложил Иван.

– Мне виднее, куда сыворотку колоть, – строго сказала Маслова.

Иван подчинился. Когда игла по самое основание вошла ему в мягкое место, Абрамов даже глазом не моргнул. Больше всего ему было неудобно, что Маслова – подруга светловолосой женщины, и теперь она расскажет ей, как выглядели его семейные трусы и как белела ягодица на темном фоне шлакозаливной стены.

«Зря я согласился, – подумал Иван. – Ничего бы со мной не случилось, а тут – такой позор! Перед посторонней женщиной в чем мать родила стоял».

После ухода Масловой совещание продолжилось.

– Версию о том, что убийство совершил случайный прохожий, вы отметаете? – спросил Симонов.

– Один процент из ста, что преступление совершил некто, скрывшийся с места происшествия, – за всех ответил Агафонов. – Картина преступления, погода и местность говорят, что убийца где-то здесь, хотя исключать ничего не следует.

– Тогда начнем! – решил Симонов. – Кейль и Абрамов – к Масловой. Участковый и Агафонов – к Пономареву. Я с экспертом – к Безуглову, потом пошлю его к вам. Переверните все, ни одной тряпки на месте не оставьте. Пепел, окурки, бутылки – все изымайте, в отделе разберемся, что к чему.

Следователь прокуратуры тут же, в садовом домике, вынес три постановления о производстве обыска и раздал милиционерам. Абрамов не хотел идти с обыском к Масловой, но возразить начальнику милиции не посмел.

– Вы что-то забыли? – спросила Маслова, увидев милиционеров на пороге.

Кейль молча протянул ей постановление о производстве обыска.

– Прочтите и распишитесь, – сказал он.

Маслова недовольно скривилась, но подруга успокоила ее:

– Зоя, товарищи выполняют свой долг. Должны же они с нас подозрения снять.

Абрамов уже второй раз за день испытал к светловолосой женщине чувство благодарности. Во время обыска он узнал, что фамилия ее Абызова, а зовут – Светлана.

«Какое красиво имя! – подумал Абрамов. – Как оно ей подходит!»

Иван отошел к бане, прошептал «Света» и ощутил, как легко и красиво произносится имя Абызовой.

Кейль быстро и профессионально осмотрел одежду в домике, нашел на мужской рабочей куртке пятно, похожее на засохшую кровь.

– Муж, наверное, в прошлом году поранился, когда дрова для мангала рубил, – предположила Маслова.

– Эксперт разберется, – сухо ответил Кейль.

Пока старший инспектор занимался одеждой, Абрамов выгреб золу из печки в доме и в бане. В топке печи в домике были окурки из пепельницы. Маслова после первого визита Кейля выбросила их в печь, но затопить ее не успела. Пришедший на помощь сыщикам эксперт снял отпечатки пальцев с бутылок, на которые указал Кейль.

Во время обыска Маслова успокоилась. Увидев, как Абрамов выгребает содержимое печи в доме, пошутила:

– Хоть какой-то прок от вашего вторжения есть – золу выбросите. С золой этой одна морока! За забор не выкинешь, на участке закапывать негде. Приходится в темноте в ручей сыпать, чтобы соседи не видели.

Закончив с обысками, милиционеры собрались у домика Фурманов. Следователь бегло пробежался по протоколам обысков и велел найти понятых. Абрамов остановил первых встречных садоводов и завел их на веранду к следователю. Тот стал объяснять права понятых, но мужчина с большим рюкзаком за спиной перебил его.

– Давайте мы распишемся где надо и пойдем, – предложил он.

Когда с формальностями было покончено, Симонов, Хворостов и следователь прокуратуры уехали на машине начальника РОВД. Агафонов и инспекторы уголовного розыска загрузили изъятые вещественные доказательства в уазик, в котором, кроме задержанного Безуглова, сидела Арефьева, ловко уклонившаяся от участия в обысках и допросах свидетелей.

Когда набитый до отказа УАЗ тронулся с места, Абрамов посмотрел на участок Масловой и увидел, как Абызова помахала ему вслед рукой. Чувство теплоты и признательности вновь нахлынуло на него и уже не проходило до самого конца дежурства.

На выезде из садов пошел дождь. Дорога, немного просохшая за день, вмиг превратилась в размытую грунтовку. В том самом месте, где днем застрял рафик «Скорой помощи», милицейский УАЗ по самое днище сел в вымоину. Все попытки выбраться самостоятельно, переключая скорости и давая задний ход, ни к чему не привели.

– Передний мост не работает, – объяснил Петрович. – Надо выйти, подтолкнуть, иначе мы тут навеки зависнем.

Выходить отказались Безуглов и Арефьева.

– Я арестованный, – сказал Безуглов. – Меня к работам привлекать нельзя.

– Ваня, объясни гражданину политику партии на данном этапе, – велел Агафонов.

Безуглов тут же проворно выскочил на дорогу и приготовился толкать автомобиль. Арефьева выходить наотрез отказалась.

– Я вам ничем не помогу, – сказала она. – Толкайте машину вместе со мной. Я не тяжелая.

– Или она выйдет, или у меня нога болит! – безапелляционно заявил Абрамов.

Начальник уголовного розыска не стал церемониться с манерной дамой. В двух словах он объяснил Арефьевой, где видал ее и ее маму и что будет, если она не выйдет. Арефьева обиделась, надула губки и вылезла из салона. Абрамов прикинул, как будет двигаться автомобиль, если его с силой подтолкнуть со стороны садов к обочине, и занял место слева у кормы УАЗа. По команде Агафонова Петрович дал газу, мужики навалились на уазик, он двинулся вперед, стал выбираться из промоины. В нужный момент Абрамов толкнул кузов в сторону. Из-под бешено вращающегося заднего колеса жидкая грязь полетела на обочину, где стояла Арефьева.

– Сволочь! – завизжала следователь. – Ты это специально сделал!

Общими усилиями УАЗ выбрался на твердую поверхность. Перепачканная грязью с ног до головы Арефьева со слезами на глазах забралась в салон. Заняла место рядом с Безугловым у задней двери.

– Я этого так не оставлю. Я рапорт на тебя напишу, – пообещала она Абрамову.

Иван ничего не ответил. Он устал за день, хотел переодеться, умыться, поесть, остаться наедине и вспомнить глаза Абызовой, самые прекрасные глаза на свете.

– Дуболом! – прошипела Арефьева.

Абрамов мысленно усмехнулся: «Нашла чем оскорбить! Меня так всю жизнь зовут».

8

Летом 1960 года Ивану Абрамову исполнилось восемнадцать лет. Он готовился уйти в армию, но готовился по-своему: не пьянствовал с дружками, не волочился за каждой юбкой, а усиленно занимался спортом. В то время семья Абрамовых жила в пригородном поселке Предзаводском в двухэтажном кирпичном доме с печным отоплением. За поселком была разрушенная насосная станция, пустырь, поросший одинокими колючими кустарниками, и пыльная грунтовая дорога, ведущая в свиноводческий совхоз «Путь Октября». За пустырем начинался частный сектор, неофициально называемый Нахаловка. Пацаны из Предзаводского и Нахаловки враждовали. Корни их взаимной неприязни уходили в послевоенные годы, когда поселок Предзаводской стал расширяться и вплотную подошел к частному сектору. Делить парням было нечего, но нахаловские считали, что они являются истинными хозяевами пустыря и разрушенной насосной станции. Предзаводские пацаны имели на этот счет другое мнение. К тому же девушки! Любовь вспыхивала независимо от места жительства, и тогда начинались страдания в духе бессмертной драмы Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Вместо враждующих семей в Сибири были группировки молодежи, на дух не переносившие друг друга. По неписаным законам парень из Предзаводского не мог проводить девушку из частного сектора до дома, и наоборот. Вторгшегося чужака местная шпана немедленно избила бы, чтобы неповадно было на чужое добро зариться. Но все равно, вопреки запретам, молодые люди из географически враждебных населенных пунктов влюблялись, встречались на пустыре, и это зачастую приводило к конфликтам, которые заканчивались не только разбитыми носами и выплюнутыми из окровавленного рта зубами, но и кое-чем более серьезным.

В конце августа приятель Абрамова по кличке Воробей, невысокого роста щуплый паренек, провожал девушку до насосной станции. Дальше ему путь был заказан. У руин станции его поджидали трое парней из Нахаловки. Расстановка сил была ясна с первого взгляда. Возлюбленная Воробья попыталась предотвратить драку, но ее соседи по частному сектору слышать ничего не желали. Один из них грубо оттолкнул девушку, сжал кулаки и двинулся на Воробья, но щупленький паренек из Предзаводского был не лыком шит. Неделю назад его дядя, брат матери, в очередной раз освободившийся из мест лишения свободы, привез племяннику подарок – настоящий выкидной нож – предел мечтаний любого пацана. Воробей в безвыходной ситуации не струсил, выхватил нож, выщелкнул лезвие и прохрипел:

– Кто первый? Подходи! Кишки выпущу.

Нахаловские замерли на месте. Получить ножом в бок из-за соседки не хотелось, но и отступить они не могли. Если бы они ретировались, то по законам улицы опозорились бы на веки вечные. Позор для настоящего пацана – хуже смерти. Выход нашел семнадцатилетний парень по кличке Окурок, один из предводителей нахаловской молодежи.

– Что, без ножа слабо за себя постоять? – с издевательской ухмылочкой спросил он.

– Одному против троих? – резонно парировал Воробей.

– Ну давай один на один! – предложил Окурок.

Он был на голову выше Воробья и гораздо сильнее. Тут уже представитель предзаводских не захотел возвращаться домой с разбитой физиономией. Жизненный опыт подсказывал, что дружки Окурка просто так стоять не будут и вмешаются в драку.

– Толпа на толпу схлестнемся? – предложил Воробей.

Договорились встретиться на пустыре в ближайшую субботу в четыре часа дня. Каждая из враждующих сторон могла привести по восемь человек. Драться – только на кулаках.

– Воробей, ты дурак, что ли? – узнав о новости, возмутились предзаводские пацаны. – Кто на пустырь пойдет? У нас сейчас народу нет. Лето же, еще не все собрались, не все из деревень приехали, а нахаловские – они сроду своего слова не держали. Они в руинах насосной станции запасную бригаду посадят и в самый критический момент на нас всей толпой обрушатся. Они уже делали так!

Воробей метался по поселку, объяснял, что у него не было другого выхода, кроме как предложить выяснить отношения толпой на толпу. К субботе ему удалось найти шесть человек, готовых постоять за честь поселка, но это были не первоклассные уличные бойцы, а обычные парни. Разгром был неминуем.

Вечером парни и девчонки из Предзаводского сели выпить на школьном дворе, в двух шагах от дома Абрамова. Воробей взял в руки гитару, девушки грустно запели. Настроение у собравшихся было отвратительным. Даже пущенная по кругу бутылка портвейна «777» оптимизма не прибавила. Иван Абрамов шел мимо с тренировки и решил узнать, что случилось, отчего у местной молодежи настроение, словно кто-то из пацанов попал в аварию и должен умереть со дня на день. Выслушав Воробья, Иван удивился его дерзости, но пойти на пустырь драться отказался.

– Струсил? – спросила симпатичная девчонка.

Девушку звали Маша. Ей было шестнадцать лет, но грудь у нее выпирала, как у взрослой женщины. Про Машу поговаривали, что она таскается по мужикам чуть ли не с тринадцати лет, но Абрамов в это не верил. У Маши были такие чудесные невинные глаза, что поверить в сплетни о ней мог только озлобленный на весь мир человек. Маша нравилась Ивану, но подойти первым он не решался. К тому же в армию скоро идти, какой смысл отношения заводить, если скоро расставаться?

Абрамов посмотрел в глаза Маши, потом на парней, на девчонок и увидел в их глазах отчуждение, словно он был не своим, поселковым, а чужаком, которому наплевать на честь коллектива. В первый раз в жизни Ивану стало неловко за свое невмешательство в дворовые дела, за игнорирование интересов общества.

– Ждите меня около моего дома в половине четвертого, – велел он и ушел.

На другой день Иван велел Воробью с пацанами оставаться в поселке, а сам пошел на пустырь. Подходя к выстроившимся в ряд на пустыре нахаловским, он краем глаза заметил движение в руинах насосной станции. Враги заранее спрятались на станции, но Ивану было безразлично, сколько человек притаилось за кирпичной стеной и когда они будут готовы напасть.

Был ясный солнечный день. По небу пробегали редкие тучки. В кустах на пустыре шуршали мыши, где-то вдалеке каркали вороны. Враги выстроились поперек тропинки, ведущей из поселка в частный сектор. Вид у них был самый решительный. С доброй улыбкой Абрамов подошел к парням и спросил самым дружелюбным тоном на свете:

– Привет, пацаны! Чего собрались? Не меня ждете?

– Иди, куда шел, – растерянно сказал Окурок. – У нас тут дело.

Остальные парни промолчали. Если бы Иван просто шел мимо, то они бы разошлись в стороны и дали ему пройти, но он остановился и начал разговор. Окурок, как инициатор драки, просто обязан был что-то ответить, и он посоветовал Абрамову первое, что пришло на ум.

Иван не обиделся на хамский тон, кивнул на велосипедные цепи в руках нахаловских:

– Вы зачем цепи с собой принесли? Велик собрались ремонтировать?

Нахаловские ничего не ответили. Дружелюбная улыбка с лица Абрамова сползла. Он мрачно осмотрел врагов. Стоявший ближе всех к нему парень с ужасом увидел, как глаза Ивана помутнели, и он стал похож на племенного быка, приготовившегося поддеть на рога совхозного пастуха вместе с лошадью. Нахаловским было чего бояться! В восемнадцать лет Иван Абрамов был ростом сто восемьдесят девять сантиметров. Весил он больше ста килограммов. В плечах Иван был в полтора раза шире самого крепкого из врагов. Абрамов занимался легкой атлетикой, но не бегом или прыжками в высоту, а метанием копья. Кулак у него был как пивная кружка, как верхняя часть молота в руках у кузнеца с пятидесятикопеечной монеты сталинских времен. С одного удара он мог с легкостью разнести вдребезги челюсть чемпиону области по боксу, а уж если по ребрам даст, так тут все, без заупокойной молитвы не обойтись.

Окурок тоже видел, как глаза у Абрамова налились кровью.

«Он меня плевком перешибет, – предчувствуя встречу с кроватью в больничной палате, подумал главный задира. – Зачем меня мама на свет родила, если такие чудовища по нему бродят?»

Иван набрал воздуха в легкие и взревел так, что у пацанов ноги подкосились:

– Я не понял! Вы чего тут собрались? Где велик? Вы что ремонтировать будете? Вы куда, сукины дети, велик дели?

Нахаловским не надо было повторять два раза. Они разбежались кто куда, и каждый своим путем помчался под защиту родных стен. Группа поддержки из руин незаметно выскользнула и растворилась между кустами и телеграфными столбами. Все закончилось как нельзя лучше. Ничья честь не пострадала. Нахаловские пацаны не обязаны были биться с какой-то гориллой из-за велосипеда, который у него украли. Кто украл, тот пускай и бьется с этим чудовищем, а Окурок с друзьями на пустырь по другому поводу пришли. Казалось бы, восьмером, с велосипедными цепями в руках, нахаловская шпана одолела бы одного, даже самого сильного противника, но это только так казалось. Чтобы нанести удар по чужаку, к нему надо было сделать шаг, который бы гарантированно закончился многооскольчатым переломом челюсти или потерей печенки-селезенки. Расставаться со здоровьем из-за какой-то девчонки с соседней улицы никто не хотел.

Вернувшись домой, Абрамов победу не праздновал. Ему было противно, что он поддался обманчивому чувству дворового товарищества и вмешался в разборки, которые его, спортсмена и комсомольца, не касались. Не того Иван был воспитания, чтобы своей силой похваляться. А сила у него была, и еще какая!

Ваня Абрамов родился ширококостным крепким мальчиком. Породой он пошел в отца, погибшего в пьяной драке, когда сыну исполнилось пять лет. В школе с первого класса Иван был самым высоким и физически крепким мальчиком, хотя спортом никогда не занимался и посвятить ему свою жизнь не планировал. Когда Абрамов учился в седьмом классе, в его школу приехали представители областного спортивного общества «Урожай», чтобы отобрать перспективных юношей для занятий спортом. Иван сразу же привлек их внимание. Тренеры «Урожая» поговорили с учителем физкультуры, расспросили его о приметном ученике.

– Он самородок, который требует терпеливой огранки, – высказал свое мнение физрук. – Здесь, в поселке, для занятий спортом условий нет. Попробуйте в городе, но я сомневаюсь, что у вас что-то получится. Ваня не годится для командных видов спорта. Он индивидуалист. Скоростные качества у него низкие, гибкости нет, но силовые данные просто великолепные!

Тренерам «Урожая» долго уговаривать Абрамова не пришлось. Они соблазнили его бесплатными талончиками на питание. Вечно голодный Иван согласился пройти испытания. Почти полгода тренеры не могли понять, к какому виду спорта приобщить перспективного юношу. К игровым видам спорта он действительно не был приспособлен. Иван не понимал, что такое чувство локтя и зачем оно вообще нужно, если все можно сделать самому. Тренер по боксу после нескольких пробных занятий сказал, что у Абрамова нет природной агрессивности и хороший боец из него не получится. Заниматься тяжелой атлетикой Абрамов отказался по совету отчима, считавшего, что подъем тяжестей пагубно скажется на позвоночнике и суставах. «Сегодня ты будешь чемпионом, а завтра – никому не нужным инвалидом», – сказал отчим, и Ваня внял его словам. Специалист по общефизической подготовке, понаблюдав за Абрамовым, пришел к выводу, что из него выйдет толк в технических видах легкой атлетики. С наступлением тепла Иван стал пробовать на стадионе свои силы в метании диска, молота, копья и толкании ядра. В первый раз, взяв спортивное копье, Абрамов почувствовал необъяснимую любовь к этому спортивному снаряду. После пары месяцев тренировок он играючи выполнил норматив на первый спортивный разряд. Через год Абрамов победил на областных юношеских соревнованиях по легкой атлетике в разряде «метание копья». В 1957 году Иван окончил семилетнюю школу и собрался пойти работать, так как учиться дальше не хотел, но у руководства общества «Урожай» были свои планы. Перспективного спортсмена они упускать не хотели.

Профессиональных спортсменов в СССР официально не было, так как в общесоюзном классификаторе профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов профессия «спортсмен» отсутствовала. Ее не могло быть в принципе. Спорт в Советском Союзе был только любительский. Это за границей процветал профессиональный спорт, а в Советском Союзе слесари или чертежники устанавливали мировые рекорды исключительно в свободное от основной работы время. Казалось бы, советский спорт не сможет развиваться, но выход был найден. Перспективные спортсмены закреплялись за воинскими частями или предприятиями, получали зарплату по месту работы и могли целиком посвятить себя служению советскому спорту. Ивана Абрамова по профилю спортобщества «Урожай» оформили скотником в свиноводческий совхоз «Путь Октября». Зарплата у Вани была небольшая, но как скотник он мог за копейки приобрести выбракованных поросят, не годившихся для дальнейшей откормки. Родители Ивана были в восторге. Мало того что сын отдавал им всю зарплату, так еще и регулярно привозил тушку молочного поросенка, купленную по символической цене. На свиноферме Абрамов появлялся только в день получки, в свинарнике был один раз, когда директор совхоза проводил для него экскурсию по производству. Директору совхоза скотник, который воротит нос при виде свиньи и на работе не появляется, был бы даром не нужен, но в сельскохозяйственном отделе облисполкома приказали: «Надо!» – и директор взял под козырек. До самой армии Иван усиленно тренировался, стал чемпионом области по метанию копья, успешно выступал на всесоюзных соревнованиях, выполнил взрослый норматив мастера спорта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

СМЭ – судебно-медицинская экспертиза.

Вернуться