Анна Данилова
Роковое решение

© Текст. Дубчак А. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

1. Август 2024 г.

Калинина

– Что говорят соседи?

– Говорят, что она была проституткой. Причем все как один говорят. Что мужики к ней приезжали, все на дорогих тачках.

– Кого-нибудь подозревают? Может, крики слышали?

– Да нет, ничего не слышали, только телевизор работал, все спокойно было. Потом музыка звучала. Говорят, она была жива, это точно, слушала музыку, балкон был открыт, и соседям было слышно… А еще она курила на балконе, выходила раза три. Она всегда, по словам соседей, курила перед сном.

– Убили ее ночью, а нашли утром.

– Да, соседка позвонила к ней утром, хотела занять денег, у нее что-то там срочное было, дверь оказалась не заперта. Она вошла и увидела ее вот здесь, в спальне, на своей кровати… Сам видишь, ее зарезали как поросенка… Столько кровищи…

2. Свидетель

Портниха Эмма Карловна

– Тот, кто умеет шить, никогда с голоду не умрет, я знаю, о чем говорю. И всякие там курсы – все это ерунда. Надо учиться у мастера, как в свое время училась я. У меня была соседка, ее звали Таечка. Она была карлицей с золотыми маленькими ручками. Я готова была целовать эти маленькие тоненькие розовые пальчики, которые умели по-настоящему творить. Вы бы видели, какие у нее были швы! Строчка ровная, даже самую тонкую материю она умела приручить, заколдовать, и все-то у нее выходило идеально, ювелирно. Но, кажется, я отвлеклась. Вы-то спрашиваете меня о другом. Да, она моя ученица. Способная. Если бы у нее не было таланта, я бы ее не взяла, кто бы меня об этом ни попросил. Она уже многому у меня научилась, в тот день, о котором вы меня спрашиваете, она на самом деле была у меня. Заказчица, одна моя старинная знакомая, ей под девяносто, заказала мне сложнейшую блузку из натурального шелка. Ткань была старая, купленная сто лет тому назад где-то в Польше, в Кракове, кажется. Словом, ошибаться было нельзя. Но заказчица хотела, чтобы на кокетке были ровные застроченные защипы, а это, скажу я вам, очень сложное и ответственное дело. Кроме того, там планировались высокие двойные манжеты, где от локтя до кисти шли пуговицы, но не простые, а сделанные из этой же ткани, сжатые, сложные. И петли были сделаны тоже из этого же шелка, вы бы знали, как трудно вывернуть эти тончайшие жгуты… Так вот, на этой блузке я и учила свою ученицу разным тонкостям. Мы с ней засиделись, заработались. У меня спина разболелась. Словом, она осталась у меня ночевать. И если вы не верите мне, то спросите одну мою клиентку, которая притащилась ко мне в полночь с куском бархата. Она была подшофе, сказала, что у нее через два дня важное свидание и что ей срочно нужен бархатный жакет. Она привезла деньги, в два раза больше, чем я обычно беру, и я не смогла ей отказать. Так вот, она видела нас, меня и мою ученицу. Мы с Верой как раз в это время сделали перерыв в работе и пили чай с трюфелями. Причем с настоящими трюфелями, из хорошего шоколада, а не те безобразные конфеты, которые производители тоже почему-то называют трюфелями. Так что вот так, молодой человек. Алиби у нас стопроцентное.

3. Август 2024 г.

Женя

Женя после ссоры с мужем вот уже три дня жила у подруги Антонины в Подольске. Да, она уехала, взяв с собой сына и поставив в известность об этом Бориса, но не чувствовала удовлетворения. Свобода, о которой она мечтала, была нехорошей свободой. Она ощущала себя воздушным шариком, который отвязался, взлетел высоко в небо и теперь болтался среди облаков, никому не нужный, затерянный в облаках, и никто из близких его не видел.

Борис звонил ей, но разговаривал спокойно, сдержанно, хотя на самом деле, и Женя была в этом уверена, во время разговора сжимал кулаки и ненавидел ее всем сердцем. И будь она рядом, может, и ударил бы ее. Хотя за ним это не водилось, конечно. Он ее, что называется, и пальцем не тронул.

Конфликт между супругами был серьезный. Борис Бронников, известный московский адвокат, был старше своей жены на двадцать один год. И поначалу эта разница в возрасте не чувствовалась. И только позже, когда Женя, возможно от безделья или из-за желания как-то проявить себя, утвердиться, начала помогать другу Бориса, следователю Валерию Реброву, в его работе, Борис все чаще начал включать «папочку», маскируя свое желание полностью контролировать молодую жену заботой. Он считал, что Женя, помогая Реброву в расследованиях, занимается опасным делом, что любой человек, который поначалу кажется ей всего лишь свидетелем, из которого она с такой легкостью вытряхивает какие-то важные сведения, может и быть настоящим убийцей. И ужасно злился, что Женя не понимает этого, не чувствует этой самой опасности. Его бесило, что ее чувство самосохранения спит, если вообще оно у нее есть. Жене же казалось, что Борис хочет ограничить ее свободу, что давит на нее, и чем больше он проявлял свою заботу, тем больше она отдалялась от него и все чаще начала куда-то уезжать, просто исчезала из дома под разными предлогами.

От окончательного разрыва ее спасали маленькие победы, когда ее способности к расследованию приносили реальные плоды и они с Ребровым раскрывали самые настоящие преступления. Вот тогда Борису ничего другого не оставалось, как проглотить свои обиды и порадоваться за супругу и даже гордиться ею. Все усложнилось, когда родился сын Миша. Теперь Борис переживал не только за жену, но и за ребенка. И временами, когда чувствовал, что Женю пора уже остановить, запретить ей вмешиваться в расследования, Борис бывал грубоват с ней. Требовал больше времени уделять сыну, дому. Иногда ему это удавалось, но чаще всего Женя, поручив заботу о сыне няне Соне, а большое хозяйство домработнице Галине Петровне, снова увлекалась каким-то интересным «ребровским» делом и сбегала из дома.

Осознавала ли она, какую боль причиняет мужу своим поведением? Иногда. Увлекшись каким-то делом, какой-то сногсшибательной историей, где все непонятно и кого-то убили, Женя забывала обо всем. Понимала, что так нельзя, что от этого страдает не только муж, но, возможно, и сын, которому она уделяет так мало времени, и в какой-то момент готова была вернуться в семью и заняться более важными, по мнению Бориса, вещами, но случилось невероятное – она влюбилась в коллегу Валерия Реброва, Павла Журавлева…

Антонина жила в доме на окраине Подольска с двумя детьми и мужем. Про Женю она знала все, и сразу, как только узнала, что ей плохо, отозвалась на ее просьбу приехать, распахнула для нее двери своего дома. Но вопросов пока не задавала, ждала, когда Женя расскажет ей все сама. И вот только сейчас, спустя три дня, когда Миша и вся семья Тони, включая приехавшую маму, отправились спать, Тоня позвала Женю в закрытую беседку в саду, где разожгла камин и достала вино. Она почувствовала, что подруге надо выговориться. И Женя начала рассказывать. О своих отношениях с мужем, о своей страсти к Павлу и измене мужу, о своих успехах в расследованиях, о Реброве, о Петре, родном брате Бориса, проживавшем вместе с ними с маленькой дочкой Милой (мать которой, легкомысленная Наташа, бросила их)… Сначала ее рассказ был сумбурным, потому что ей хотелось рассказать все и сразу, но потом она остановилась на самом важном – готова ли она к разводу и так ли он ей необходим.

Тоня, слушая ее, в конце ее рассказа расплакалась.

– Ты чего? – испугалась Женя, которая почему-то сразу решила, что подруга растрогалась не столько из-за ее истории, сколько из-за своих, возможно схожих, чувств и проблем. – Только не говори мне, что и у тебя с твоим Виктором все не слава богу!

– Ой, нет, что ты?! – замахала руками Тоня, промокая слезы салфеткой. – У меня все хорошо. Но ты… ты, Женя, ты хорошо подумала, перед тем как все бросить и уехать из дома?

– Честно? – Теперь и Женя смотрела на нее глазами, полными слез. – Я запуталась, Тонечка!

Последнюю фразу она проскулила как раненый щенок, тонко и жалостливо.

– Я слышу, вы разговариваете с Борисом по телефону, и ты вся сжимаешься, когда видишь, кто звонит. Ты боишься его? О чем вы говорите? Он, как адвокат, готовит документы на развод?

– Про документы ничего не знаю. Он звонит мне, чтобы спросить, как я, как Миша, здоровы ли мы.

– И все?

– Нет. Еще он присылает мне фотографии домов.

– Каких еще домов?

– Я попросила его купить мне дом.

– Не поняла.

– Что тут непонятного? Когда я поняла, что раздражаю его, что он видеть меня не может и что в любую минуту может указать мне на дверь… Ведь кто я? Я в прошлом его домработница, к которой он в какой-то момент воспылал страстью и женился сгоряча. А вот теперь он наверняка жалеет об этом. А еще его напрягает то, что я мать его сына и что хорошо бы у меня отобрать Мишу…

Женя разрыдалась.

– Женька, ты что, с ума сошла? С чего ты взяла, что Борис собирается отобрать у тебя сына?

– Да так делают все богатые мужики. Посмотри, послушай, что творится вокруг! Мужики выгоняют надоевших жен на улицу, оставляя без средств к существованию, отбирают детей, и это, заметь, наверняка кротких куриц, которые, повторю, просто надоели. А я? Ты не забыла, чем занимаюсь я, на что трачу время и чем так бешу Бориса? Занимаюсь расследованиями, общаюсь с незнакомыми людьми, надолго отлучаюсь из дома… У меня куда серьезнее причина, по которой меня можно выставить за дверь и отобрать Мишу. И когда я представила себе, что может ожидать меня, если вдруг Борис решит развестись со мной, то мне стало реально страшно. Да, у меня есть квартира, может и скромная, но своя. Но я нигде не работаю, у меня нет средств к существованию, а потому суд вряд ли оставит мне ребенка. Но если у меня будет свой дом…

– Женя, а ты не прифигела? – не выдержала Тоня. – Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты накосячила, изменила мужу, теперь вот вообще ушла из дома, прихватив ребенка, и еще требуешь, чтобы твой бедный рогоносец-муж купил тебе дом?

Женя вспыхнула, как если бы Тоня нахлестала ее по щекам. Она невольно прикрыла лицо ладонями.

– Ты уж прости меня, подруга, что я вот так прямо тебе все это сказала, но должен же был кто-то сделать это. Я не понимаю, что такого тебе сделал Борис, за что ты так возненавидела его. Мало того что изменила, так теперь еще и требуешь от него, чтобы он купил тебе дом! С какой стати? Ты вроде бы не дурочка и должна понимать, что даже в случае, если он купит тебе дом, то он будет куплен как бы в браке, и ты не можешь считаться его единственной собственницей. И у тебя, да (!), в собственности есть только твоя квартира. И работы нет, и денег ты не зарабатываешь. Да ты должна быть благодарна своему мужу, что он создал для тебя такие комфортные условия! Огромный дом, полный прислуги, деньги, относительная свобода! Что с тобой не так? Какая тебе нужна свобода? Боюсь подумать, что ты становишься похожа на блудливую жену благороднейшего из людей, брата Бориса, Петра – Наташу… Это она, насколько я помню, жила то с Петром, то с Льдовым, постоянно перепрыгивая из одной постели в другую. И даже рождение маленькой Милы ее не остановило, она нашла себе следующего любовника и вообще забыла о том, что у нее есть семья, ребенок…

Женя слушала Антонину и чувствовала, как прилившая к голове кровь теперь пульсирует в ушах, покалывает щеки. Скажи ей нечто подобное кто-то другой, она фыркнула бы и ушла, хлопнув дверью. Но это была Тоня, ее близкая подруга, которую она после встречи с Наташей почти не видела, и даже звонила все реже и реже. Как если бы чувствовала, что вот именно она-то и не одобрит ее поведение, осудит ее за связь с Журавлевым.

Но ведь именно к Тоне она рванула из дома, когда почувствовала в этом необходимость. Знала, что она ее примет в любом случае. Как понимала, чувствовала, что и Борис, которого она бросила, узнав, где она и у кого, немного успокоится. Он всегда уважал Тоню, ценил ее как человека. Знал, что если Женя у Антонины, то ни с ней, ни с Мишей ничего плохого случиться не может.

Женя хотела ей возразить, рассказать уже более подробно о своих чувствах к Журавлеву, потому что, рассказывая ей чуть раньше о своей жизни, она лишь вскользь упомянула о Павле, надеясь, что подруга нормально воспримет известие об измене, по-женски поймет ее и оправдает. Ан нет, Тоню зацепила эта история, причем сильно. Тоня не Наташа, которая постоянно провоцировала Женю, подталкивая к Журавлеву, мол, ну и что, что ты замужем, бери от жизни все, оставайся с Борисом, но и Павла не отпускай. Наташа… Она, дьяволица, хотела расстроить ее брак с Борисом, это точно. Может, была влюблена в Бориса или просто завидовала Жене, ее браку. Но скорее всего, ни то ни другое, она просто развлекалась, играла людьми, сталкивая их друг с другом и наблюдая за тем, что из этого выйдет. Да, она такая, эта Наташа…

Женя вдруг вспомнила, как подставила ее Наташа во время расследования, как гадко повела себя, разрушив ее план, все испортила![1] И терпеливая Женя не выдержала, поссорилась с ней, оставив на дороге, и долгое время не могла прийти в себя, не могла понять, что побудило Наташу, ее подругу, ставшую к тому времени уже и родственницей, выйдя замуж за Петра, поступить с ней так подло. И вывод, который Женя сделала, удивил и ее саму: получалось, что Наташа просто развлекалась. Сделала это с легкостью, как с легкостью бросила и влюбленного в нее Петра, оставила малышку-дочку и даже не вспоминала о ней.

– Да она сумасшедшая… – Женя, оказывается, произнесла это вслух.

– Так вот смотри, чтобы и ты не уподобилась ей! Женя, я понимаю, Журавлев, может, и красивый мужчина, и он нравится тебе, но…

И Тоня не смогла найти подходящих слов. Не закончила предложение. Фраза повисла в воздухе, но Женя и без того все поняла. Конечно, все правильно. Тоня права. Да и много ли счастья принесли Жене встречи с Павлом? Она всегда была напряжена и каждый раз чувствовала, что поступает дурно. И лишь в редкие мгновенья низкого чувства мести в моменты, когда муж бывал груб с ней, ей помогало сознание измены. Вот только злость на мужа проходила, а злость на себя – нет. И все это замешивалось круче и круче, а ее примитивные фантазии на тему совместного проживания с Журавлевым становились все больше черно-белыми, блеклыми и безрадостными, и тогда ей хотелось вмиг разорвать с ним и даже попросить Реброва сделать все возможное, чтобы Павел перевелся в другое место, чтобы не маячил у нее перед глазами, когда ей в очередной раз предложат поучаствовать в расследовании. Но всякий раз возникающий перед ней Павел делал ее слабой, и ей хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он снова заговорил с ней о любви, чтобы обнял ее и поцеловал. И чтобы вся эта радость и наслаждение оставались как бы в одном измерении ее жизни, а жизнь с Борисом – в другом, и чтобы эти измерения не пересекались, чтобы шли параллельно, делая ее вдвойне счастливой. Ведь и с Борисом она провела немало счастливых часов…

– Ладно, Женечка, ты извини меня. Что-то я наехала на тебя. Прости. Но ты знаешь меня, я такой человек – всегда говорю все в лицо. Причем, заметь, я долго молчала на эту тему.

– Так и я тебе ничего не рассказывала, – снова залилась краской Женя.

– Рассказывала. Ты просто забыла. Вот когда у вас с Журавлевым все закрутилось, когда вы поцеловались в парке…

Женя этого не помнила. Получается, что она была в то время не в себе? Влюблена, растревожена? Позвонила подруге, выплеснула все свои чувства, рассказала о Журавлеве и тут же все забыла?

– Ладно. Это твоя жизнь, Женька. И ты сама должна все не только прочувствовать, но и призадуматься. Как тебе лучше? Что ты хочешь? Но мне со стороны тоже видно кое-что…

– И что же ты видишь со стороны? – надулась Женя. – Что?

– Что тебе повезло с Борисом. И будет жаль, если ты сама, своими руками все разрушишь. Сделаешь несчастными всех вокруг себя. Даже меня.

– Но ты-то тут при чем?

– При том, что когда ты расстанешься, не дай бог, с мужем, то сразу же и пожалеешь, и твои глаза сами расскажут мне всю твою тоску… Поняла? Ладно, еще раз прости за откровенность. Давай еще выпьем вина…

– Тоня, я, конечно, эгоистка. Все о себе да о себе. Ты-то как живешь?

Антонина улыбнулась.

– Хорошо. Дети растут. Дом вот купили, никак не нарадуемся. Мама стала чаще бывать, места-то у нас теперь много, у нее своя комната. Она так помогает мне, дети под присмотром. Понимаю, сейчас, может, и некстати так говорить, но я давно уже хотела позвонить тебе и предложить свою помощь в каком-нибудь интересном расследовании. Мама меня отпустит. Можешь не сомневаться. Но теперь, вижу, обстоятельства изменились, и неизвестно, когда ты вернешься к прежней жизни, к Реброву с его задачками.

– Говорю же – запуталась, – проговорила, тяжко вздыхая, Женя. – Может, именно сейчас, когда я оторвалась от Бориса, мне было бы полезно отвлечься на какое-нибудь расследование. Но где сейчас я, а где Ребров. Да и Миша со мной.

– Да уж… – Тоня на этот раз не поддержала Женю. Оно и понятно, Миша еще совсем маленький, ему нет и двух лет. Не вызывать же няню сюда. Хотя…

– Знаешь что? Ты позвони Реброву, поговори с ним. Объясни ситуацию, так и скажи прямо, что у тебя сейчас сложный период и что тебе полезно было бы отвлечься. Может, у него есть для тебя поручения. А Миша… Во-первых, есть моя мама, которая прекрасно справится с ним. А во-вторых, ты можешь попросить свою няню приехать к нам и побыть с ним. Так будет даже лучше, он уже привык к ней. Но судя по тому, в каком ты сейчас находишься состоянии, тебе на самом деле надо что-то делать, а не сидеть на одном месте и киснуть.

Огонь в камине согревал не только застекленную беседку, но и саму Женю, даже не физически, а душевно. Словно слова, произнесенные Тоней и прогретые огнем, успокаивали, убаюкивали.

«Как же хорошо, что ты, Тонечка, у меня есть», – подумала она.

Они выпили еще вина и отправились спать. Жене была отведена комната, где на широкой кровати, в гнездышке, заботливо сотворенном Тоней из одеял, уже крепко спал Мишенька. Женя переоделась в пижаму и прилегла. Будь она в другой ситуации, если бы просто приехала в гости к Тоне, все было бы иначе. И она чувствовала бы себя спокойнее. Но сейчас, даже в этом безопасном месте, в гостеприимном доме, она знала, что не заснет, что будет маяться до утра, думая, как ей жить дальше. Борис прислал еще несколько ссылок на дома в районе Подольска, но она не спешила их открывать, боялась даже представить себе свою жизнь отдельно от него. А ведь еще не так давно она настаивала на этом.

Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию маленького сына, и перед ней проносились сцены совсем недавних событий, как фрагменты богатого на события цветного фильма.

Она не сразу поняла, что стучат в дверь. Открыла глаза и прошептала:

– Да, войдите.

Кто бы это мог быть? Что, если это приехал Борис, Тоня впустила его, сказала, что Женя спит, но он все равно настоял на том, чтобы увидеть ее, подошел неслышно к двери, постучал… Обрадовалась бы она или, наоборот, испугалась? Может, он, разозлившись на нее по-настоящему, приехал и привез документы на развод?

Женя моментально поднялась и села на кровати. Дверь отворилась, и вошла Тоня.

– Это я, не бойся. Слушай, есть разговор.

– Что-нибудь случилось?

– Да, но только не у нас. Я включу лампу?

– Да, конечно!

Тоня, в ночной рубашке, включила лампу и присела на краешек кровати.

– Слушай, мне только что позвонила моя подруга Вика. Вы с ней не знакомы, хотя, может, я и рассказывала тебе о ней. Знаешь, она хорошая, милая… Короче, у нее большие неприятности. Муж выгнал ее из дома с детьми на улицу, представляешь?! Дети маленькие совсем…

– Пьет, бьет? – Женя нахмурилась.

– Да, прямо в точку.

– Что она хочет от тебя?

– Просит забрать ее. Она сейчас у соседки, позвонила с ее телефона. Это просто чудо какое-то, что я взяла трубку. Обычно я не реагирую на незнакомые звонки. Но кто-то мне рассказал недавно историю, как один человек вот тоже не брал трубку, думал, что реклама, банки или мошенники, сама знаешь… А звонила, оказывается, его дочка с чужого телефона, с ней что-то там приключилось. Короче, нельзя постоянно игнорировать незнакомые номера. Словом, я взяла трубку и услышала голос Вики, ее всхлипывания… Муж напился, избил ее, отобрал телефон, ей удалось сбежать к соседке, так этот идиот стал ломиться к ней… Вызвали полицию, а что там дальше было, я не знаю. Но Вика сказала мне, что домой не вернется. Что она боится за жизнь детей. Да и денег нет, детей кормить нечем. Ее муж в свое время вложил деньги в одно предприятие, прогорел, потом его крепко избили на улице, он долгое время лежал в больнице, ну и сломался мужик. Стал пить. Я и раньше говорила ей, чтобы она уходила от него. У нее родители есть, правда живут далеко, в Уфе. Но Вика, как я понимаю, находится в эмоциональной зависимости от мужа, понимаешь? Не может никак от него оторваться. Родители дали денег на лечение мужа от алкоголизма, он пролечился, но через месяц снова запил. Вот такая история.

– Так поехали! Я же на машине, там почти полный бак. Где она, в Москве? Или где-то здесь, в Подольске?

– В Балашихе.

– Так, понятно… – Женя вскочила и принялась расстегивать пижамную куртку. – Мы же едем, да? У тебя адрес, где она сейчас находится, есть?

– Женька… Спасибо! Я сейчас маму разбужу, скажу, что мы уезжаем, чтобы она присмотрела за Мишей. Адрес? Конечно, есть!

4. Август 2024 г.

Ребров

Конечно, я понимал, вернее догадывался, зачем Борис Бронников пригласил меня к себе на ужин. Как знал и то, что это будет не обычный ужин, когда они приглашали меня как друга семьи, просто для того, чтобы угостить и по-дружески пообщаться, насладиться обществом друг друга. Хотя иногда эти встречи носили несколько другой характер, когда надо было срочно обменяться информацией по поводу расследуемого мной дела. А сколько заключительных, порой и разоблачительных, бесед, замаскированных под ужин, причем с присутствием настоящих преступников, происходило в доме Бронниковых, когда Женька собирала большую компанию всех тех, кто каким-то образом был причастен к делу, чтобы назвать имя убийцы! Что в такие моменты испытывал я? Только благодарность и радость по поводу распутанного дела. А Борис, ее муж? Возможно, в душе-то он тоже был рад, что дело закончилось и что распутала его Женька. Может, он и гордился ею, вот только ей самой вряд ли он выражал свое восхищение. Наоборот, сильно переживая за нее во время расследования, и в глубине души все равно считая ее действия своего рода развлечением, он так злился на нее, что забывал хотя бы словом поддержать ее.

Я понимал и Женьку, для которой ее участие в расследовании было отдушиной и способом выразить себя, и Бориса, который как мог старался уберечь ее от опасности, которую она сама не осознавала. Да, порой она на самом деле вела себя легкомысленно, встречаясь с людьми, которые на деле оказывались не просто свидетелями, но и непосредственными участниками преступления. И тогда в самом конце, когда все прояснялось и было названо имя преступника, я понимал, насколько рискованно было все то, чем она занималась, что Женьку могли реально устранить как человека, который вычислил убийцу, и что это просто чудо какое-то, невероятное везение, что все обошлось, и она жива. В такие минуты я искренне благодарил бога за это. Но в душе чувствовал свою вину и перед ней, и перед Борисом.

Удивительно, что Борис все еще терпел меня рядом с собой, причем даже тогда, когда я приезжал в их дом без приглашения, а единственно для того, чтобы рассказать о новом трудном деле и попросить у своих друзей помощи. Борис мог помочь мне своими связями и опытом, все-таки он успешный адвокат и просто умный человек. Что же касается Жени, то она обладала другими талантами: она умела расположить к себе людей, которые с легкостью делились с ней полезной для следствия информацией. Кроме того, у нее была развита интуиция, она обладала чутьем, которого не было у меня. Словом, я, честно говоря, использовал своих друзей, чтобы найти преступника. И каждый раз, когда с их помощью мне удавалось передать дело в суд, я боялся, что вот уж теперь-то меня точно больше не пригласят. Что Борис сделает все возможное, чтобы я виделся с ними как можно реже. И каждый раз я ошибался. Бронниковы стали мне близкими друзьями и словно тоже стали нуждаться во мне, как и я в них. Даже Петр, брат Бориса, всегда искренне радовался моему появлению и как мог старался помочь мне в расследовании. Но, надо сказать, я обращался к ним лишь тогда, когда дело на самом деле было сложным или просто интересным.

В этот раз, когда Борис пригласил меня на ужин, я, честно говоря, напрягся. Знал же, что Женька уехала к Тоне. Предполагал не очень-то приятный разговор со мной о Журавлеве. Я был уверен, что он знает о романе Женьки с Павлом. Ну или во всяком случае, догадывается. И, конечно же, у него накопилось много вопросов ко мне. Я был уверен, что он станет задавать мне неудобные вопросы, возможно даже, дело дойдет до его унижения передо мной, пожелай он узнать подробности, чего я боялся больше всего.

Поэтому я был приятно удивлен, когда Борис, встретив меня на пороге своего дома, сразу же попросил сопроводить его в Подольск, к Антонине.

– Борис, о чем речь?! Конечно, я поеду с тобой.

– Ну вот и хорошо.

Он даже потер руки, как человек, который справился с трудным делом. Вздохнул с облегчением и только после этого пригласил меня на кухню, где уже был накрыт стол на двоих.

Выглядел он плохо. Бледная кожа, заостренный, покрасневший, как от мороза, нос, глаза с нездоровым блеском, как если бы слезы подступили совсем близко. Он был несчастлив, и, глядя на него, я снова испытал чувство вины. И какое счастье, что у меня хватило ума не затевать разговор о Журавлеве!

– Ты ешь, ешь! – Борис подвинул ко мне тарелку с мясом. – Я же знаю, что ты забываешь пообедать, что у тебя куча дел…

Странное дело, но только после этих его слов я и принялся за еду, а до этого даже аппетита не было. Конечно, я был голоден, с самого утра, вернее со вчерашнего вечера, ничего не ел. Хотел объяснить ему, почему мне даже кофе выпить не удалось, но промолчал.

Хотелось спросить, зачем мы едем к Тоне. Забрать Женю или только проведать? Пусть сам расскажет.

Борис тоже перекусил, после чего сказал, что ему нужно переодеться, и ушел к себе. И тотчас на кухне появилась няня Соня.

Это была приятная чистенькая, слегка полноватая женщина неопределенного возраста. Ни морщинки, ни какого-либо другого намека на возраст. На ней был голубой свитерок и длинная светлая юбка. Всегда молчаливая и улыбчивая, на этот раз ее было не узнать. Ее буквально прорвало, и она затараторила. Голос ее был мягкий, словно ее горло смазали маслом.

– Господин Ребров, вы уж простите меня, что я вот так врываюсь на кухню и мешаю вам кушать. Но вы все знаете про эту семью, вы – большой друг нашей Женечки. Скажите, она вернется? Мишу вернут домой? Вы не подумайте, я не ради себя интересуюсь, я не останусь без работы, у меня хорошие рекомендации. Просто Женечку жаль, и к Мишеньке я привязалась. Да и не хочется, чтобы они развелись. Меня пока не увольняют, значит, надежда еще есть. Борис Михайлович мне так и сказал: «Вы, Соня, можете оставаться в доме сколько пожелаете, до возвращения моей супруги, она сейчас в отъезде. Но можете и поехать домой, но только не отлучайтесь из города, поскольку вы можете понадобиться в любую минуту».

– Что, вот так прямо и сказал? – удивился я и одновременно обрадовался. «Может, я чего не знаю?» – Так подумал я, слушая Соню.

– Я вот что подумала. Они, конечно, поссорились. Галина Петровна говорит, что Женя у своей подруги Тони в Подольске, это здесь недалеко. А что, если и мне тоже туда поехать, чтобы присмотреть за Мишенькой? Как вы полагаете, господин Ребров?

– Меня зовут Валерий, – смутился я. Вот уж господином меня точно еще никто не называл. – Я думаю, что до особого распоряжения Бориса Михайловича вам не следует ничего предпринимать. Даст бог, они помирятся, и Женя вернется. Так что предлагаю вам просто набраться терпения и подождать.

– Хорошо. Я так и поступлю. Не знаю, может, вы и встречаетесь где-то по своим делам с Женей. Пожалуйста, если увидите ее или будете разговаривать с ней по телефону, скажите ей, что я их жду. И, если понадобится, могу приехать, куда она только скажет.

– А сами вы не пробовали ей звонить?

– Нет. Я понимаю, в каком она сейчас состоянии, как ей трудно. Думаю, если она захочет, то сама мне позвонит.

Сказав это, Соня, эта милая и деликатная женщина, выбежала из кухни. Вероятно, она не хотела встречаться здесь с Борисом.

У меня же внутри полыхала огнем новость, которая жгла меня, рвалась наружу, да только я не знал, стоит ли с кем-то делиться ею или нет. Временами я словно забывал про нее или же она вообще казалась мне каким-то дурным сном, и мне даже страшно становилось от этого. Но потом всплывали картины вполне реальных событий, просто-таки кадры из фильмов ужасов или какого-то жуткого триллера, где главным героем был мой друг, товарищ Павел Журавлев, и тогда мне становилось и вовсе уже не по себе. И как же мне тогда не хватало Женьки, с которой я мог бы поделиться! Да, конечно, мы сейчас же поедем к ней, я увижу ее, но разве смогу поговорить о Журавлеве и о том, что с ним произошло? Да и Борису вот так взять и рассказать о том, что случилось ночью, я тоже не мог. Ему сейчас и вовсе не до этого. Он думает только о Женьке, о сыне, да он попросту сходит с ума, и не успокоится до тех пор, пока не вернет жену и ребенка.

Послышались шаги, в кухню вошел Петр. Душка Петр, вальяжный, в роскошном атласном халате и войлочных расшитых домашних туфлях. Вот уж точно человек промахнулся с веком. Ну не вписывался он в настоящее, ему бы барином быть, дворянином, с его-то неспешностью и манерами.

– Валера, приветствую тебя, друг мой!

Я поднялся, и мы обнялись.

– Знаю, что Боря собрался к Тонечке, хочет увидеть сына. Даст бог, Женечка придет в себя и захочет вернуться. Но, видать, крепко мой брат ее обидел, раз она все еще там. С одной стороны, я понимаю ее: она молодая, ей хочется свободы, каких-то ярких впечатлений, ощущений, у нее талант, и мы все об этом знаем. Но что делать Боре, который сходит с ума от страха, что она влипнет куда-нибудь, что ее подстрелят и Миша останется без матери? Он же адвокат и знает много разных историй. Он-то понимает, насколько опасно все то, чем вы с ней занимаетесь. Но и как запретишь ей? Это все равно как запретить, скажем, тебе, Валера, работать в Следственном комитете! Это только в кино следователи работают с бумажками, я-то знаю, что ты реально занимаешься расследованием и что иногда бегаешь больше оперов, землю роешь… Да вы с Женечкой не одно дело распутали, я-то знаю.

– Вы не поверите, но я с тех самых пор, как мы с Женей работаем вместе, испытываю чувство вины перед Борисом.

– Что вы, Валера, что вы! – замахал руками Петр. – Это просто замечательно, что вы всегда рядом с ней. Будь кто другой, вот это была бы настоящая катастрофа. А так – вы свой человек, почти член семьи… Боря доверяет вам, да вы и сами это знаете. И другу вашему, Журавлеву, тоже. Он хоть человек и новый, но, по-моему, порядочный, ему можно доверять. И он понимает все про Женечку. Я имею в виду, что ее следует оберегать и сделать все таким образом, чтобы риск с ее стороны был наименьший. Да, я чего пришел-то! Вы же поедете сейчас к Тонечке. Передавайте ей привет от меня и вот это. – С этими словами Петр извлек из глубоких карманов халата пачку цветных открыток, которые на деле оказались красивейшими билетами в созданный им театр лилипутов.

– Так вы уже открылись?

– Да, уже два месяца как. Если будет желание, я и тебе, и твоему другу Журавлеву подарю билеты…

– Нет-нет, мне пока некогда, да и Паше сейчас не до этого… Занят он очень.

– Ну ладно. Потом поговорим.

– Петр Михайлович, я так рад за вас! Так рад, что вы открыли театр! Вы невероятный человек!

В кухню бодрым шагом вошел Борис. От него так крепко пахло горьковатыми духами, что мне с трудом удалось промолчать – не слишком ли много он на себя вылил?! Что ж, он сам знает, что и как ему следует делать перед встречей со сбежавшей женой.

– Ты готов, Валера?

– Конечно.

Тут я вспомнил, что не успел убрать за собой грязные тарелки. Бросился прибираться, но Борис остановил меня. Но не мог же я ему рассказать, что поначалу мне пришлось беседовать с няней Соней, потом уделить внимание Петру? Если бы не эти два визита, я бы и посуду помыл, и стол протер.

– У меня к тебе только одна просьба – не вздумай грузить ее своим новым делом. У тебя наверняка припасена интересная история для твоей лучшей подружки.

Я так и не понял, то ли с плохо скрываемым раздражением он это произнес, и это относилось ко мне лично, либо в этот момент злился все-таки не на меня, а на Женю.

– Нет-нет, что ты!

– Петя, – обратился он к брату, – а ты уж присмотри за домом. Проследи, чтобы Соня никуда не ушла, я все-таки надеюсь, что мы вернемся в полном составе. И спроси, ужинала ли она. Что-то не нравится мне, как она выглядит, совсем исхудала, ходит заплаканная, словно это не у меня, а у нее украли ребенка.

– Боря, не переживай, все будет хорошо, – сказал Петр. – Ты, главное, привези ее.

И тут Борис вдруг сел и схватился за голову. Поморщился. И тогда я вспомнил, что пару лет тому назад у него была травма головы, подумал, что, может, это она и дала о себе знать.

– Мне сон приснился, – вдруг сказал он. – Такой странный. Мне, мужику, приснилась ваза. Такая хрупкая, хрустальная. Она стояла на самом краю стола и так стояла, что того гляди упадет. Я бросился к ней и сдвинул, словно спас ее, понимаете?

Мы с Петром переглянулись.

– Может, я и глупость говорю, но мне показалось, что эта ваза и есть Женя. И что я должен ее спасти. Это сейчас она у Тони, а кто знает, куда она может отправиться дальше. Думаю, что я во всем виноват. Давил на нее, ограничивал ее во всем и совсем не видел в ней человека, понимаете? Воспринимал ее как собственность. Да, вот теперь честно об этом говорю. Она моя жена, мать моего ребенка, и мне будет спокойно, если она будет сидеть дома и заниматься семьей, хозяйством. Но, видимо, Женька не такая, и хоть завали ее подарками или деньгами, она все равно будет порываться куда-то уйти, уехать, чтобы подышать свежим воздухом. И ведь она изначально была такая, с первых минут, что мы познакомились. Ты же помнишь, Петя, какой ершистой и вредной она была, когда досталась нам, так сказать, в наследство от прежних хозяев дома.

– Может, и ершистой, но точно не вредной. А честной и прямолинейной, – возразил Петр. – И она сразу сказала, что умеет все, что знает этот дом как свои пять пальцев, что обещает чистоту и все такое, что умеет ухаживать за садом, но сразу предупредила, что не умеет готовить.

– И я-то, дурак, не сразу придал этому значение. Подумал, что научится. Главное, что она жила в этом доме и на самом деле знает о нем все.

– Признайся, что, окажись на ее месте какая-нибудь другая женщина, постарше, попроще и не такая красивая, ты распрощался бы с ней мгновенно, даже не услышав о том, что она не умеет готовить.

– Петя?! – Борис ухмыльнулся. – Ну ты даешь!

– Себе-то хотя бы не лги, – покачал головой Петр. – Женька была как солнышко в этом доме. Эта роскошная огненная грива, колючий взгляд, порывистые движения, дерзость, с которой она разговаривала с нами… Она была живая, молодая, эффектная, интересная! Да ты сразу и влюбился в нее. Иначе разве простил бы домработнице неумение готовить?! Да для нас, для мужиков, как ты говоришь, еда всегда была на первом плане. А сколько нам пришлось терпеть и заказывать еду из ресторана, пока в доме не появилась Галина Петровна?

Борис еще сильнее обхватил ладонями голову и застонал. Петр вскочил и выбежал из кухни, вернулся с пузырьком, дал брату таблетку, я налил в стакан воды.

– Боря, оставайся дома, раз у тебя такие боли. Никуда Женя не денется.

Борис замотал головой, сквозь стон я услышал «нет».

Все же Петру удалось уговорить его хотя бы отлежаться, дождаться, пока боль не утихнет. И только глубокой ночью мы все же поехали в Подольск. Мы с Петром пытались его отговорить от поездки, ссылаясь на поздний час и то, что в семье Антонины уже наверняка все спят. И что наше появление там ночью может напугать семью, разбудить детей. Но Борис не мог успокоиться.

Мы приехали к Тоне далеко за полночь. И тут Борис вспомнил, что семья уже давно переехала в загородный дом и что адреса он не знает! И тогда он позвонил Жене. Я снова попытался отговорить его теперь уже от звонка, не хотел, чтобы он тревожил так поздно Женю, но его было уже не остановить.

– Ты прости меня, милая, за этот поздний звонок, что разбудил тебя, – говорил Борис в страшном волнении, прижимая телефон к щеке, – но я не знаю адреса Тони. Пожалуйста, продиктуй, мы уже в Подольске, подъехали к ее дому, к старому дому, где их квартира… Но вы же наверняка находитесь сейчас в ее новом доме, в том, что они построили недавно, да? Да, говори, я запомню…

Я смотрел на Бориса, на то, как он меняется в лице, и понимал, что помимо адреса он услышал еще что-то такое, что вызвало в нем оторопь, ужас, шок. Я и сам похолодел от нехороших предчувствий.

– Да, хорошо, я понял… Я перезвоню.

И я понял, что у него просто не осталось сил.

– Борис, что случилось-то? – не выдержал я.

– Их там нет. Вернее, Миша там, а эти две особы сейчас уже мчатся по направлению к Балашихе, спасают какую-то там подругу Тони, которую муж выгнал с детьми на улицу.

– И что теперь? Вернемся домой?

– Нет, она сказала мне адрес, поедем, заберем Мишу.

– Борис, но так нельзя! Он спит, да все в доме наверняка спят… Или Женя сама попросила тебя забрать Мишу?

– Нет, ничего такого не было. Она просто сказала мне, где, с кем и зачем они едут. Сказала, что я удивил ее, что напугал, когда вообще позвонил ей так поздно…

– Если вы, Борис, не хотите потерять Женьку, давайте вернемся назад, домой. Она не простит вам, если вы заберете Мишу.

Я нервничал. Я с самого начала обращался к Борису на «вы», но иногда проскакивало и панибратское «ты». Но сейчас я увидел в нем того самого Бориса Михайловича, старшего товарища, друга-наставника, которого уважал и за которого сильно переживал. Уж кто-кто, а я-то хорошо знал Женьку и понимал, что Мишу забирать нельзя, что она воспримет это как предательство, как начало войны. Тем более что ей-то были хорошо известны методы своего мужа-адвоката, которому приходилось заниматься и бракоразводными делами. Да она наверняка с тех пор, как ушла из дома, постоянно думает о том, чего ей самой ждать в этой ситуации от мужа. На что он способен и до чего может дойти, чтобы забрать сына.

– Самым правильным было бы отправиться следом за ними в Балашиху, – рискнул предложить я, чтобы сбить его с толку. Я был уверен, что мы все равно никуда не поедем. – Мало ли какая ситуация может там сложиться?

– Но они уже там, – с горечью воскликнул Борис. – Мы все равно не успеем. Да и где их там искать? Но я позвоню ей, позвоню… Может, им там на самом деле может понадобиться помощь.

5. Январь 2024 г.

Вера

Она сидела неподалеку от меня, наискосок. В нашем вагоне в этот час почти никого не было, вернее нас было только двое. Я и она. На ней была короткая коричневая дубленка с капюшоном. Она сидела, примостив свои длинные ноги на сиденье напротив, и мне хорошо были видны ее ярко-синие шерстяные колготки.

Был январь. Я возвращалась с дачи своей тетки, Елены Ивановны, где мы закончили праздновать все новогодние праздники и Рождество, и я чувствовала себя растолстевшей после всего того, что мне пришлось съесть. Я везла две тяжелые сумки с продуктами и подарками для Эммы Карловны, портнихи, к которой меня пристроила моя тетка, чтобы я обучилась, как она всегда говорила, профессии. «Выучишься на портниху, – говорила моя тетка, – и будет у тебя всегда на кусок хлеба». И она была права. Достаточно было посмотреть, как живет Эмма, чтобы уже и не сомневаться.

Эмма Карловна – богатая и счастливая женщина. Ей нравится то, чем она занимается. Кроме того, у нее среди постоянных клиенток есть довольно интересные личности. Актрисы, жены миллионеров и просто забавные тетки, которые от безделья заказывают себе какие-то невероятные наряды из дорогущих тканей. Я вот лично до знакомства с Эммой понятия не имела, что некоторые ткани стоят ну просто как чугунный мост. По пятьдесят-шестьдесят тысяч рублей за метр, и это при ширине всего-то в полметра. Эмма как-то показала мне шерстяное кружево, которое ей принесла клиентка на блузку. Просто роскошь какая-то! А красиво – закачаешься!

Короче, ехать было еще далеко, в сумках были такие закуски и выпивка, что просто захотелось с кем-то поделиться. И я сама, сама лично подсела к этой девице в синих колготках, чтобы предложить ей выпить. А она дремала. Увидев меня, сбросила ноги с сиденья, уставилась на меня сонным взглядом.

– Ты чего? – спросила она.

– У меня икра, красная рыба в сумке, коньяк. Может, выпьем за Новый год, за Рождество? Мы в вагоне одни. Предлагаю.

– Ну ладно…

Девица поежилась, подвигала плечами, повертела головой, как если бы у нее все тело затекло.

– Оля, – назвалась она.

– Вера, – ответила я.

– Ты откуда такая богатая, с икрой и коньяком?

– От тетки. Она на даче живет, в Жаворонках. Вот нагулялись, теперь мне пора возвращаться в Москву, на учебу.

– Понятно.

– А ты откуда? – Я спросила ее из вежливости. На самом деле мне было до фонаря, кто она такая и откуда едет.

– Тоже с дачи. Три дня расплачивалась с хозяином за комнату, которую снимаю.

Вот так, с ходу, она призналась мне в том, в каком аду ей приходится жить. Причем со всеми подробностями, от которых меня чуть не стошнило.

Эх, мне бы тогда сразу же засунуть всю закуску с бутылкой обратно в сумку да и выйти из электрички, в снег, в метель, раствориться в январском холоде! Но…

Ясно же было, что девица прошла огонь и воду, что на ее пути никогда уже не попадется дверь в другую жизнь, что все двери, которые ей уготовано было открыть судьбой, она уже открыла, возможно осталась только одна – в могилу. Вот так я подумала, когда рассмотрела ее запущенное, с прыщиками, лицо, потрескавшиеся губы, темные круги от расплывшейся туши под глазами, свалявшиеся волосы… Она забросила себя и уже не видела смысла хотя бы что-то сделать со своей внешностью. Главным для нее было на тот момент – чтобы ее не выгнали из дома. Из той самой комнатки неподалеку от Павелецкого вокзала, которую она снимала у какого-то мерзавца, продержавшего ее на своей даче целых три дня. Я даже боялась представить себе, что он там с ней делал.

Словом, мы выпили, закусили, и я так расслабилась, так разомлела, и мне было так хорошо от сознания того, что у меня-то все в полном порядке, что я сейчас приеду в Москву, и там меня будет ждать большая уютная квартира с теплой мягкой постелью, а утром я отправлюсь к Эмме Карловне, где мы будем с ней шить какие-то невероятные вещи, и она будет кормить меня бутербродами с икрой, что мне захотелось сделать счастливой и эту девчонку, Олю. А что, подумала я, моя тетка Елена теперь прочно обосновалась на своей даче в Жаворонках. У нее там огромный дом, где не то что тепло, а даже жарко в любые морозы. Но и это не главное. Сосед! Сосед, Виктор Петрович, давно подбивает к ней клинья. И моя тетка, которая постоянно твердит мне о вреде мужчин, о том, что только они и приносят проблемы и беды, вроде как сдалась или даже, может, влюбилась. Словом, Виктор Петрович теперь частый гость в ее доме. И если поначалу моя Елена как-то смущалась в моем присутствии, когда он заходил, то потом перестала, и все новогодние праздники мы проводили втроем. Пока до меня не дошло, что пора бы оставить их одних. Не понимаю, и как мне раньше не приходило это в голову? Должно быть, я поверила во все то, что тетка говорила мне про мужчин.

Как бы то ни было, но я решила вернуться домой. И тетка с трудом уже скрывала свою радость по этому поводу. Набила сумки едой и выпивкой, как если бы я была большая любительница шампанского и коньяка, дала мне с собой еще и денег и отправила, мол, поезжай, Верочка, праздники-то закончились, пора возвращаться к учебе. А у самой глаза сверкают! Ей пятьдесят пять, по мне так старуха, а все туда же. Не знаю, как буду чувствовать себя я в ее возрасте. Если доживу, конечно.

Мы вышли с Олей из электрички, пьяненькие и веселые. Помнится, я тоже ей успела рассказать, ну, чтобы как-то уравновесить ее горе с моим, о своих трудностях и душевных переживаниях. Рассказала, что давно уже сирота, что родители мои умерли рано, и меня определили в интернат, где я провела довольно много времени, пока не нарисовалась тетка. Богатая, бездетная и одинокая. Но добрая, однозначно. Что после смерти мужа, который оставил ей целое состояние, она потерялась, не знала, для чего и, главное, для кого живет. Вот и решила взять меня к себе. Да только я к тому времени уже оканчивала школу. Могла бы и пораньше меня взять, когда еще и муж был живой. Глядишь, получилась бы семья.

И тут мы с Олей с опозданием (из-за коньяка, который затуманил наши головы) поняли, что обе интернатские. Что за плечами тяжкое сиротское детство со всеми вытекающими. Словом, нашли друг друга. Подружки по несчастью. Да только мне повезло, и меня забрала тетка Елена, а вот Оля хлебнула интернат по полной. Отравилась на всю жизнь. Кто не жил в интернате, все равно не поймет. Может, конечно, и у нее со временем наладилась бы жизнь, если бы сразу после окончания парикмахерских курсов она устроилась в настоящий салон красоты, поучилась бы еще у хорошего мастера, а не попала бы в грязненькую парикмахерскую с хозяйкой-пьяницей. Все сложилось бы по-другому, если бы ей, сироте, дали бы не развалюху-квартирку, непригодную для жилья, в старом доме на окраине Москвы, а просто нормальное жилье. Но все сложилось так, как сложилось.

…Думаете, мы сразу отправились тогда, сойдя с электрички, ко мне домой? Нет. Мы на такси доехали до «Павелецкой», поднялись в комнату Оли, собрали ее вещи и, просто не сумев придумать, как насолить хозяину, что бы такого сделать, чтобы отомстить ему за то зло, которое он причинил Оле (наши фантазии крутились почему-то вокруг холодильника, который мы хотели вывести из строя), поехали ко мне. Потом, когда протрезвеем, мы поздравим себя с этим решением: если бы мы попортили его имущество, подожгли квартиру или что-то там сломали, он накатал бы заявление на Олю в полицию. Он такой, он может. И это счастье, что в своих желаниях сделать свою квартирантку заложницей, рабыней этот упырь не догадался забрать у нее паспорт.

Дома, устроившись на кухне, мы с Олей продолжили наше пиршество. Время от времени она вдруг задавала мне один и тот же вопрос, словно у нее были серьезные проблемы с памятью:

– Ты серьезно разрешила мне пожить у тебя?

– Да-да! – весело отвечала я, гордясь своим решением заделаться хоть раз в жизни благотворительницей. – Живи, пока не встанешь на ноги и не начнешь зарабатывать столько, чтобы снять себе приличное жилье.

– А как же твоя тетка?

– Я же говорила тебе, что она теперь постоянно проживает на даче. А если увидит тебя здесь, то я скажу ей, что ты моя подружка и просто у меня гостишь. Делов-то! Она не будет против. Говорю же – она добрая.

Выйдя с пожитками Оли на мороз, мы снова сели в такси, которое я вызвала заранее, и помчались уже по ночной Москве в центр. Надо было видеть выражение лица водителя, когда он, заталкивая огромную клетчатую китайскую рыхлую сумку в багажник его автомобиля премиум-класса, переспросил нас:

– На Арбат?

– Да-да, на Арбат, – подтвердила я, не переставая радоваться тому, что вот уже второй год я называю адрес теткиной квартиры с нескрываемой гордостью.

Мы расположились с Олей на заднем сиденье, и она, как только машина тронулась с места, тоже переспросила меня:

– Ты живешь на Арбате?

– Ну да, – шепотом ответила я. – А я тебе разве не говорила?

То ли еще будет, думала я, представляя себе лицо Оли, когда мы войдем в наш дом, когда сонная консьержка вежливо поздоровается со мной «здравствуйте, Верочка!», когда мы поднимемся на третий этаж и Оля увидит нашу пятикомнатную квартиру. Да ее Кондратий хватит, когда я запущу ее в ванную комнату с ванной на золотых лапах. А я это обязательно сделаю!

Дома она словно протрезвела. Ходила с открытым ртом и рассматривала комнаты, ванную, кухню. Можно только догадываться, о чем она думала и как мне завидовала. Но я-то пригласила ее совсем для другого, я же хотела ей просто помочь, а не задавить роскошью. И разве могла я тогда предположить, как ее переклинит…

Или могла?!

А что, если, увидев ее еще там, в электричке, убогую, прыщавую, в отвратительных синих колготках и явно потрепанную жизнью, я уже знала, как использую ее? Нет, не может этого быть. Откуда мне было знать, что ее насиловали три дня, что она сирота без детства, что глубоко несчастный и одинокий человек? Прыщи могут быть у каждой девушки, да и колготки эти синие все-таки шерстяные, не такие уж и дешевые, и не рваные. И дубленка на ней, не фуфайка же. К примеру, она могла ехать на электричке от родственников, с которыми провела новогодние праздники, домой, где у нее могла быть полная семья или даже муж с детьми. Вот что, что так привлекло меня к ней? И почему я решила, что она находится на грани? Что она именно такая, какая мне и нужна была для моего плана? И был ли план?

Да разве даже самой себе в этом признаешься?

6. Август 2024 г.

Женя, Тоня

Дверь открыла соседка, заспанная, конечно, – все-таки два часа ночи. Лицо злое, опухшее.

– Ее уже нет здесь! – гаркнула она, кутаясь в халат. – Мне неприятности ни к чему. Этот ее урод чуть мне дверь не сломал. Вот вышла замуж за идиота, пусть теперь сама думает, как из всего этого дерьма выкарабкиваться.

– Вы что же это, выгнали их на улицу?

– Нет, под кровать к себе спрятала, всех троих! – отвратительно гримасничая, прохрипела женщина.

– Гадина, – прошипела Женька. – И куда они пошли? Где их теперь искать? В полиции?

– Не знаю! – И соседка захлопнула дверь перед ее носом.

Была ночь. Хоть и август, но похолодало.

– Не думаю, что они пошли в полицию. Давай спустимся, пройдем. Вика как-то рассказывала, что подрабатывала посудомойкой в кафе где-то неподалеку.

И действительно, нашли кафе за углом. Конечно, оно было заперто, но светилось изнутри. Сквозь стеклянные стены можно было увидеть пробивающийся откуда-то из глубины свет. Значит, там, где-то в подсобке или на кухне, все же кто-то был.

Подруги постучали. И почти сразу же за стеклом появилась маленькая темная фигурка. Это была девушка, которая, узнав Тоню, открыла дверь. Кинулась к ней, обняла и разрыдалась.

– У сторожа телефон разрядился. Как назло! Не могла перезвонить и сказать тебе, где мы, – мычала она, захлебываясь слезами. – Соседка выгнала нас!

– Я догадалась, вспомнила, что ты где-то здесь работала… – Тоня и сама готова была расплакаться, глядя на подругу. – Вика, я бы не узнала тебя, честное слово! Ты на кого стала похожа? Кожа и кости! Синяки… на виске, вон, кровь! Ужас! Ладно, все ясно.

Вика посмотрела на Женю.

– Это Женя, – спохватилась Тоня, – моя подруга, познакомьтесь.

Женя не могла говорить, у нее в горле словно застряло что-то колючее и саднящее. Вид избитой и замученной женщины потряс ее. Она была такая маленькая и хрупкая, что страшно было даже представить, какую чудовищную боль она должна была испытывать при каждом ударе мужа. А он бил ее по голове, по лицу…

– Вика, где дети?

– Спят в подсобке на диване.

– Ты здесь одна?

– Нет, сторож спит в коридоре в кресле.

– Разбуди его. Мы за вами. Собирайся.

– Считай, что уже собралась, – усмехнулась сквозь слезы Вика. На ней была темная курточка, спортивные тоненькие штаны, кроссовки. – Только документы и успела забрать.

Женя с Тоней пошли в подсобку за детьми и осторожно, стараясь их не разбудить, вынесли из кафе, уложили на заднее сиденье машины рядом с матерью. Тоня достала из багажника теплое одеяло, которое Женя посоветовала ей взять с собой на всякий случай, укрыла всех троих.

– Кафе останется открытым? – спросила Женя.

И, словно в ответ на ее вопрос, в дверях кафе показался старик сторож. Решил на всякий случай помахать всем рукой. Затем перекрестил машину.

Женя, радуясь тому, что им удалось разыскать Вику с детьми и забрать их с собой, вспомнила о звонках Бориса. И сразу же все внутри заныло, как в предчувствии боли.

– Борис больше не звонил? – спросила Тоня, как если бы умела читать мысли.

– Нет. Да и сколько уже можно звонить? Я же сказала ему, что мы уже в Балашихе, что не надо за нами приезжать. Боюсь, что он сейчас у тебя, Тонечка. Что они с Ребровым перебудили всех твоих, напугали.

– Ну, Виктора-то трудно напугать. Если Борис с Валерой у нас, то им там не скучно, есть о чем поговорить.

– Ты о чем?

– Виктор знает о вашем конфликте, найдет нужные слова, чтобы твой муж успокоился и прекратил уже так опекать тебя. Все-таки ты его жена, а не маленькая дочка.

Жене от слов подруги стало еще хуже и тоскливее. Вот только этого еще не хватало – душевной беседы Виктора и Бориса. Да, у мужчин своя логика, и не факт, что Виктор будет на стороне жены.

Женя взглянула в зеркало заднего вида – Вика спала в обнимку с детьми. А дети на самом деле были совсем маленькими, примерно два и три годика, девочка и мальчик. На них были симпатичные теплые комбинезончики, голубой и розовый, какие носят обычно в холодное время года. Вероятно, решив убежать, Вика, не зная, что их всех ждет, схватила самые теплые детские вещи и бросилась к соседке. Хорошо еще, что ей удалось взять и документы. Возможно, она готовилась к побегу и приготовила документы заранее, положила где-то в удобном месте. Может, и сумку с вещами приготовила, да только взять не успела.

По дороге в Балашиху подруги составили план действий. Тоня намеревалась забрать Вику с детьми к себе, дать им время прийти в себя, решить, как им лучше поступить. Но склонялась все же к тому, чтобы Вика вернулась домой, к родителям в Уфу.

– Я куплю им билеты в Уфу, дам денег, чтобы хватило на первое время, и потом, если Вика не дура, оплачу им и адвоката, который займется ее квартирой и продаст ее, квартира-то Вики, куплена была на деньги ее родителей и оформлена была, к счастью, за месяц до регистрации их брака. Этих денег ей хватит, чтобы купить себе жилье там же, в Уфе, рядом с родителями. Вот и все!

Женя поддержала ее. Сказала, что готова тоже помочь Вике материально и найти по совету Бориса какого-нибудь недорогого адвоката, который занялся бы ее делами.

Подъезжая к дому Тони, Женя молила об одном – чтобы там не было Бориса. Она не была готова к встрече с ним и тем более к разговору. Не готова была и возвращаться домой. Ей казалось, что там, оказавшись с ним наедине, она лишится последних сил. Она не знала, как объяснить ему свои чувства. Их было слишком много, и все они были сложными. Но признаться ему в том, что она запуталась, она тоже не могла. Это означало бы признаться в своей слабости. К тому же рядом с Борисом был Ребров. Он, конечно, хороший человек, ее близкий друг, но не слишком ли много он о ней знает? И как она будет смотреть ему в глаза, зная о том, что он презирает ее за связь с Павлом?

Но Тонин дом встретил их одним-единственным светящимся окном – это горела лампа в прихожей. Дом спал. Да и машины Бориса за воротами не было. Значит, он дома. Вот и слава богу.

Тоня вышла из машины и пошла открывать дверь, Женя разбудила Вику с детьми и помогла им выбраться из машины, Вика взяла девочку на руки, Женя – мальчика.

Дома Тоня первым делом отвела Вику в приготовленную для нее комнату, где они сразу раздели и уложили детей. Сама же Вика попросилась в ванную. Тоня дала ей пижаму, халат, носочки. И поскольку ни у кого не было сна, все три женщины расположились на кухне. Тоня заварила чай, подогрела пирожки, достала бутылку коньяка и рюмки.

– Вика, предлагаю такой план, – сказала Тоня и озвучила все то, о чем они уже говорили с Женей. – Как ты на это смотришь? Готова ли ты вернуться домой, к родителям? И как они тебя встретят?

– Они только рады будут, – всхлипнула Вика. После горячей ванны, с мокрыми темными волосами и розовым лицом она выглядела намного лучше. Но синяки-то не смыть! Да и веки были воспаленно-розовыми, как у человека, который долго плакал.

– А чего ж ты раньше-то не уехала?

– Как? Где бы я деньги на дорогу взяла? Он же все детские пособия отбирал, все пропивал…

Женя слушала грустную историю Вики и подумала вдруг о том, что и она-то не дома, что Тоня и ее с Мишей приютила, отвела им комнату, постелила постель, словно и они бездомные, и у них в доме нездоровая обстановка, причем настолько серьезная, что они вынуждены были уехать!

Это Вику пьяный муж избивает, отбирает деньги. А что она сама, Женя, считала в своем доме, в своей семье, настолько невыносимым, что сбежала оттуда? Может, серьезный и строгий муж, который целыми днями работает, чтобы обеспечить их всех? Муж, который только и думает, чтобы ей с Мишей жилось комфортно, в достатке. Он оплачивает каждый ее шаг, каждую покупку, платит домработнице, няне, садовнику, водителю. Благодаря его усилиям и деньгам их дом стал как маленькое государство, где все было создано для комфорта и счастья. Это на заработанные им деньги все в доме красиво и дорого, начиная с чашки и заканчивая постельным бельем. В своем доме она является хозяйкой, и все подчиняется ей. В саду растут самые красивые цветы и кусты, кроме того, Борис исполнил ее прихоть, и теперь у них есть зимний сад с редкими тропическими растениями, который она, кстати говоря, давно забросила, потеряв к нему интерес. Но там точно все в порядке, потому что Борис нанял садовника.

Галина Петровна готовит еду и следит за чистотой в доме. Няня Соня смотрит за Мишей, кормит его, укладывает спать, гуляет с ним, пока Женя занимается своими делами. Водитель привозит продукты, помогает Галине Петровне. Дом надежно охраняется! И все это – Борис!

А как нежен и деликатен он, когда они остаются наедине! Как ласков бывает, когда чувствует рядом ее присутствие, когда спокоен за ее безопасность, когда не ревнует ее. И как она могла увлечься Журавлевым, почему? Конечно, он безумно красив, но, не посмотри он на нее особенным, долгим взглядом, не зацепи он ее этим, разве обратила бы она на него внимание? Подумала бы, да, он красив, ну и что? Вероятно, сравнила бы его с известным французским актером, может быть даже представила его в кино и подумала бы, что неплохо было бы заполучить его в друзья, чтобы почаще видеть его, наслаждаться его красотой…

Женя вздохнула. И что только в голову не лезет! Как можно вообще заполучить кого-то? Он что, вещь? Красивая вещь, которую хочется держать в своем доме? Она вспомнила, что поначалу ей хотелось не просто видеть его чаще и желательно у себя дома, но и прикасаться к нему, как к красивой, милой и породистой собаке, которую так и хочется потрепать по загривку, почесать за ушами, потискать, поцеловать…

Вспоминая свои первые чувства к Павлу, Женя вдруг почувствовала такой стыд, от которого она готова была задохнуться! Ей реально стало тяжело дышать. Но это же чистая правда! Она реально захотела его заиметь как вещь, как домашнее животное. Но потом случилось и вовсе ужасное – она захотела им завладеть. Разве не для этого она пришла к нему домой, когда он простыл, чтобы увидеть его слабого, беспомощного и, пользуясь его слабостью, проникнуть в его жизнь и постепенно приручить его к себе? Но она не удовлетворилась этим, пошла дальше – он стал вхож в ее дом, познакомился с ее мужем. Что это было? Как она могла это допустить, да еще при этом зная, что Ребров все видит и понимает! Неужели все это уже ради острых ощущений?! Что это, как не желание развлечься от безделья?! Будь Тоня прямолинейнее, не пощади она ее чувства, точно сказала бы: с жиру ты бесишься, Женька!

И тут ей на голову посыпались воспоминания, от которых и спасения-то никакого не было! Эта чудовищная по своему цинизму идея заполучить теперь не только красавца Журавлева, но и дом в подарок от мужа, дом, в который она могла бы приглашать к себе того, кого захочет и посчитает нужным! Это как же нужно любить свою жену, чтобы даже после того, как она ушла, прихватив ребенка, искать для нее дом, присылать ей ссылки и фотографии!

Вика между тем продолжала рассказывать. Горячий чай, капля коньяка и близкая подруга – все это дало возможность ей рассказать во всех чудовищных подробностях о своей жизни. Как же отличался ее рассказ от Жениных мыслей и воспоминаний, от которых ей было уже не избавиться! А ведь все это было! И измены мужу, и желание заиметь дом.

– Он не простит меня, Тоня, – вырвалось у Жени, когда Вика внезапно замолчала, словно у нее иссякли силы.

– В смысле? – Тоня повернулась к ней. И как-то сразу все поняла. – Женечка, он простит, вот увидишь. Главное, что ты все осознала. И это просто счастье, что ты еще не выбрала дом и не переехала. Вот тогда, возможно, обратного хода и не было бы.

– Тоня, они с Ребровым хотели поехать за нами в Балашиху… – Женя вздохнула.

– У тебя хороший муж, и ты это должна понимать. Вот просто включи мозги!

– Девочки, я спать. Устала – глаза сами закрываются. Спасибо вам за все. Вы такие хорошие, у меня просто нет слов… – Вика обняла их и ушла.

– Я тоже пойду спать, – сказала Тоня. – Тоже устала, понервничала… А ты, моя дорогая, соберись, все обдумай и возвращайся уже домой. Если ты потеряешь Бориса, будешь настоящей дурой. И его быстро подберут, можешь не сомневаться. Он женится и заберет у тебя сына.

– Тоня!

– Терпение может закончиться и у него… Помни об этом.

Женя, войдя в спальню, посидела немного возле спящего Миши, затем вернулась на кухню, допила свой коньяк, пошла в переднюю, сняла с вешалки куртку и вышла из дома, спустилась с крыльца в сад.

Борису она звонить не могла. Словно внутри стоял какой-то блок. Словно знала, что нельзя. А вот Реброву, который наверняка ночевал в их доме, в своей комнате, она позвонить может. И ничего, если и разбудит. Должна же она узнать, как там Борис, как его настроение, о чем он думает.

И она позвонила.

– Ребров, прости, что так поздно… – Она не дала ему возможности выразить удивление или раздражение. – Скажу сразу – у нас все в порядке, мы вернулись к Тоне. Остальное расскажу при встрече. У меня вопрос: как там Борис?

– Женя, ты тут навела такого шороху! Что ты творишь? Что делаешь?! – И тут вежливый и тактичный Ребров не выдержал, разразился грубой бранью. Женя почувствовала физически, что такое стыд. У нее даже уши загорелись, и начали покалывать губы. – Твоя няня Соня ходит как привидение по дому и ищет Мишу. Борис слег с сильнейшей головной болью. Ты не забыла, что у него была травма головы, что он не совсем здоровый человек?! Он в свое время, пока ты по Франциям прогуливалась, так долго в больнице лежал! Ты зачем ему нервы треплешь?! Я впервые вижу, чтобы мужчина так любил свою жену, ну просто фатально! Мало того что ты так поступила с ним, ты знаешь, о чем я… И он, возможно подозревая тебя, все равно ищет тебе дом! Ты что, серьезно, могла бы переехать и жить от него отдельно? Женя?! Как можно вот так взять и разрушить семью?!

– Ребров… – Женя уже рыдала в трубку. – Ну не надо, пожалуйста! Мне и без того тяжело!

– Это тебе-то тяжело? Ты не видела Бориса, когда он с головной болью помчался за тобой в Подольск! Мы с Петром его не сумели остановить. А потом готов был мчаться за тобой в Балашиху! Ты знаешь, я долго молчал, все терпел и вообще чувствовал себя чуть ли не соучастником, ты понимаешь, о чем я… И было бы из-за кого! Журавлев… Уф… Ты же ничего о нем не знаешь! Вообще!

– В смысле? Ты о чем?

Она снова выдала себя. А ведь могла бы и промолчать. Что это: любопытство или неспособность забыть Павла?

– У нас новое дело. Убита проститутка, Лариса Калинина. Ее зарезали. И когда мы с Журавлевым прибыли на место преступления, там столько крови было…

– И? А при чем здесь Паша? Ау, Ребров, ты чего молчишь?

– Да там… понимаешь… Короче, там во всю стену огромные такие шикарные фотографии этой Калининой. И она там не одна.

Женя похолодела.

– Там несколько огромных фотографий над изголовьем кровати, ну прямо как с выставки… Не фотографии, а произведения искусства! И на них твой обожаемый Журавлев в обнимку с голой проституткой. Так что он задержан. Вот так.

7. Август 2024 г.

Ребров

Хотел ли я тогда произвести впечатление на Женю, рассказав ей о Журавлеве и его связи с Калининой? Да, хотел. Знал, что у нее и без того каша в голове, что она запуталась, что ей плохо, но так злился на нее из-за Бориса, что с каким-то даже нехорошим чувством мщения рассказал ей о задержании Павла. Конечно, сгустил краски, потому что Павла не задерживали, но допрашивали. Как не допрашивать, если убита проститутка, стена которой увешана огромными фотографиями, где она, обнаженная, обнимается с нашим Журавлевым?

Спору нет, Лариса Калинина – настоящая красавица. Журавлев ей под стать, точно. Шикарная пара, прямо с обложки глянцевого дорогого журнала. Вот бы узнать еще, кто фотограф, где поймал их? Хотя, скорее всего, это продукт фотосессии. И фотограф наверняка известный, дорогой, фотографии просто-таки огромные, качественные. А уж какой там Журавлев! Ну прямо Ален Делон. И хоть фото черно-белые, стильные, но все равно видно, что глаза его светлые, я-то знаю, что голубые. И волосы черные. И тело точно его, мускулистое, красивое. Он покрепче Делона будет, это точно.

Понятное дело, что я первый набросился на него, еще там, в квартире Калининой, схватил его за грудки, затащил на кухню: признавайся, мол, и давно ты ходишь по девкам? Вел я себя, надо сказать, как идиот. Кто я такой, чтобы устраивать ему сцены? Из-за Женьки, само собой. Она из-за него разрушает семью, причиняет боль Борису, хотя и сама толком не знает, чего хочет, а он, получается, шляется по шлюхам.

Но Журавлев все отрицал. Кроме, конечно, того, что на фотографиях точно он. Да тут и без его признаний не было никаких сомнений. Но вот девушку эту он не знает, не был знаком и уж точно не фотографировался. Бормотал что-то про фотомонтаж, краснел и выглядел вконец растерянным.

– Слушай, Паша, ты же не отрицаешь, что это ты. Получается, что тебя точно кто-то снимал. А потом, если тебе верить, к твоему фото присобачили голую красотку, да? Да зачем же этой Калининой это было делать и тратить деньги, если с таким же успехом она могла бы взять фотографии самого Делона?

Думаете, я не просматривал потом в интернете фотографии Делона в обнаженном виде? Да, я мужик, но должен признать, что Журавлев наш круче. И они похожи лишь в белых купальных халатах, причем явно в гостиничных. Получается, что Журавлев, возможно, встречался с Калининой в гостинице.

– Да вспоминай ты уже, где с ней познакомился и кто вас снимал! – орал я на него, злясь и переживая одновременно. – Ее же убили!

– Отстань! – отмахивался от меня Журавлев и при этом хмурился, выглядел задумчивым.

Он пытался вспомнить, я так думаю, где и при каких обстоятельствах мог оказаться вместе с Калининой, но так и не вспомнил. Хотя у него для этого было вполне достаточно времени.

– Я не встречаюсь со шлюхами. Да и с чего ты вообще взял, что она проститутка?

– Соседка в первую минуту доложила. Потом к ней присоединились и другие соседи. Все утверждают, что она занималась этим не один год. Мужики к ней валом валили. Жила она на широкую ногу. Ты сам видел ее спальню? Кровать? Шкаф, набитый шубами и дорогими сумками… Если бы ты заглянул в ее тумбочку, то увидел бы много забавного: разные штучки, наручники, игрушки. И косметичка, набитая деньгами и банковскими карточками.

– Так надо и искать в этом направлении. Может, у нее был сутенер, – неуверенно блеял Павел.

Повторяю, я и злился на него, и переживал. Вот ведь влип парень!

Ножа, которым была зарезана девушка, не было. Но судя по тому, каким образом были нанесены удары, действовали неуверенно, кололи куда попало, пока нож не вошел в горло…

Замки, похоже, не были взломаны, значит, либо Калинина сама открыла дверь и впустила убийцу, либо у убийцы был свой ключ. Может, это был ее клиент или просто знакомый, может, подружка, которой она насолила. Да мало ли кто из ее окружения, кому она каким-то образом перешла дорогу! Может, стала свидетельницей другого преступления, может, ее убила жена ее клиента.

Работы предстояло много. Первое – это допросить всех соседей, кто мог бы знать или видеть ее знакомых. Второе – проверить камеру, установленную на козырьке подъезда. Вот ведь удобная вещь! Осмотреть с экспертами квартиру, попытаться найти что-то полезное, важное – словом, зацепку. Найти ее знакомых и друзей, которые могли бы помочь в расследовании. И главным свидетелем в деле, конечно же, мог бы стать Журавлев. Но его, понятно, отстранят от дела. Однако пока что этого не произошло, и он будет работать.

Вот как, как человек может забыть про связь с такой яркой и красивой девицей? Я не наблюдал у Пашки проблем с памятью. Тогда что все это значит?

Словом, я попросил экспертов поработать над этими огромными фотографиями, чтобы выяснить, не монтаж ли это. Хотя бы в чем-то надо было быть уверенным.

Эх, подумал я, сюда бы, в эту квартиру, Женьку, она точно нашла бы что-то интересное. И с соседями поговорила по-женски, так, как она это умеет, и вышла бы на какую-нибудь близкую подругу, как бы случайно познакомилась с ней, разговорилась и много чего выяснила бы про убитую Калинину. Проследила бы жизненный путь жертвы, откуда она родом, кто ее родители, с кем она переписывалась или перезванивалась, словом, кто бы мог рассказать о ней. Конечно, всем этим будут заниматься оперативники, но ни они, ни я с Пашкой никогда не сумеем заставить откровенничать людей так, как это делает Женька.

Но звонить ей тогда, когда она ушла из дома, когда в семье разлад и когда Борис в отчаянии, было в тот момент невозможно. Вот почему я так обрадовался его звонку. Бронников позвонил мне вечером того дня, когда обнаружили тело Калининой, и пригласил на ужин. Словно ничего не произошло и я, приехав, увижу семью в полном составе. Но Жени, конечно же, не было. Няня Соня слонялась по дому с потерянным видом, пока все же не решилась поделиться со мной. От нее я узнал, что Женя с Мишей у Антонины. Соня рвалась поехать туда, чтобы там присмотреть за малышом. Но разве я решал что-то? Это было семейное дело…

Ну а потом и Борис признался, что хочет поехать в Подольск за Женей. Конечно, он надеялся, что заберет ее оттуда. Но все осложнилось, когда мы узнали, что она на пути в Балашиху, что они с Тоней поехали спасать подругу от мужа-тирана.

Я наблюдал за Борисом и в какую-то минуту понял, что совсем не знаю его. Он всегда казался мне сильным человеком, ну просто глыбой. Знал, что он хоть и любит свою жену, но время от времени бывает с ней груб, я сам сколько раз был этому свидетелем. Но вот сейчас, когда она физически покинула его, когда уехала, бросив его и дом, я понял, как это сильно подкосило его. Он заболел. И физически, и психически. Он был сам не свой, Женька его сломала. Вот даже я, казалось бы посторонний человек, и то понимал, что надо срочно что-то делать, как-то исправлять ситуацию. Ведь никакого серьезного конфликта и не было. Возможно, Борис лишь ревновал Женьку к Пашке, но ничего не знал. Но если даже и знал (кто его знает, может, он следил за ней), то вел себя по отношению к жене и Павлу в высшей степени уважительно. Пашку вообще привечал, да они стали друзьями. Получается, что главным в этой размолвке было желание Женьки помогать им с Пашкой в расследовании, в то время как Борис считал это занятие опасным. И все! Но мало ли женщин, имеющих куда более опасные профессии? Даже врач-инфекционист, к примеру! Во время пандемии сколько врачей заразилось, а то и умерло! Или женщины-полицейские? А циркачки? А профессиональный спорт? Сколько травм, и физических, и психологических! Да даже ветеринаром быть опасно, а вдруг кто укусит? Стюардессы, журналисты! Да полно опасных профессий.

Может, стоит поговорить с Борисом на эту тему? Может, он изменит свое мнение и оставит Женьку уже в покое и прекратит придираться к ней или тем более не станет запрещать ей заниматься тем, что ей так нравится и что приносит реальную пользу обществу?! Да, то, чем она занималась до сих пор, не приносило денег, да и не принесет, но ей и деньги не нужны. У нее все есть. Или же Борис (не дай бог, конечно!) считает, что раз он содержит жену, то имеет право распоряжаться ею?

Меньше всего мне бы хотелось поверить в это. Борис не такой. Просто любит жену и беспокоится о ней. Это все. Да и Женька тоже любит его. Просто увлеклась красавчиком Журавлевым. Пофлиртовала, и хватит. Возможно, именно сейчас, когда он попал в переплет с убитой проституткой, она и вовсе охладеет к нему и будет воспринимать его просто как друга?

Мы вернулись ночью из Подольска и легли спать. По дороге я рассказал Борису о новом деле, о Журавлеве. Борис выслушал все внимательно, и первое, что я услышал, было:

– Ему надо бы помочь.

Он имел в виду моего друга и коллегу Павла. Вот так.

– Понимаю, – промямлил я, хотя понятия не имел, с чего начинать.

– Скорее всего, это все-таки не фотомонтаж. Если там фотографии во всю стену, причем качественные, то и стоить они должны много. Возможно, на фотографиях вовсе и не Журавлев, а просто человек, который похож на него. И тогда это совсем другая история. Если же это он и говорит, что Калинину эту не знает, что не был с ней знаком, то здесь тоже несколько вариантов… Он мог быть пьяным, когда его снимали, понимаешь? Либо его накачали чем-то и зачем-то. Может, он был с одной девушкой, выпил с ней, а потом, когда уснул, в комнату зашла другая девушка…

– Нет! Съемка была сделана не в комнате, а явно в какой-то студии. Там за их спинами просто белая стильная такая стена с трещинами, да и свет выставлен профессионально. Мне так, во всяком случае, показалось.

– Значит, это не он, – пожал плечами Борис. – А мне можно посмотреть на эту стену? Можешь мне это организовать?

– Да без проблем, – с готовностью ответил я. И тут же добавил: – Борис, может, я сейчас скажу глупость… Это насчет Женьки. Что, если я приглашу ее туда, на ту квартиру, ну, как раньше, попрошу ее помочь мне…

Борис надолго замолчал. Он явно обдумывал мое предложение.

– Отвезем няню Соню в Подольск к Мише, а Женька подъедет на ту квартиру, и там вы встретитесь… И вот там-то вы и скажете о том, что были… ну… как бы неправы, когда не давали ей возможности заниматься расследованием.

Произнеся это, я почувствовал себя неловко. Да кто я такой, чтобы вмешиваться в их дела?

– Хорошо, Валера, я подумаю. Признаюсь, меня и самого эта история зацепила. Ну надо же – Журавлев и эта Калинина…

Больше до самого утра эта тема не поднималась. Мы приехали в дом Бронниковых, разошлись по своим комнатам и легли спать.

А рано утром, когда я, приведя себя в порядок, зашел на кухню, там Галина Петровна варила молочную кашу. Увидев меня, она просияла:

– Они вернулись, – тихо, но ликуя, проговорила она, не в силах скрыть радостных эмоций. – Соня купает Мишеньку, а я готовлю ему завтрак!

– А Борис об этом знает?

– Конечно! Он первым увидел машину, выбежал и встретил их! Господи, какое счастье, что они помирились!

И я, мужик, сам растрогался и почувствовал, как у меня в носу защипало.

В кухню вошел Борис. Уже одетый, распространяющий вокруг себя аромат духов и мыла. Глаза его радостно сверкали.

– Ну что ж, Ребров, вот сейчас за завтраком и предложи ей поехать на ту квартиру, а я попрошусь вместе с вами. Надо же спасать Павла Журавлева!

8. Январь 2024 г.

Оля

Я понимала, что меня подобрали как сиротку, но мне это нравилось. Я хочу сказать, что я не злилась на Веру за то, что ей так круто повезло и у нее оказалась такая богатая и добрая родственница, а у меня – никого. Я была так рада и счастлива уехать из той комнаты, за которую мне приходилось спать с хозяином, что, если бы мне предложили мыть полы в этой квартире на Арбате, я бы, ни секунды не раздумывая, сразу согласилась бы. И посчитала это большой удачей.

Глядя на уверенную в себе улыбчивую Верочку, которая с видом волшебницы открыла мне дверь в настоящий теплый рай, я молила Бога только об одном: чтобы как можно дольше задержаться рядом с ней. От нее исходила такая волна доброты, которую я воспринимала как надежду на лучшую жизнь, что мне хотелось быть к ней даже физически поближе. И я ходила за ней по пятам по огромной квартире, слушала ее, но о чем она говорила, не всегда схватывала. Думаю, это происходило из-за того, что я сильно нервничала. К тому же мы же с ней крепко выпили тогда.

Помню, что на кухне я помогала ей разбирать сумки с закусками, аккуратно расставляла контейнеры и баночки по полкам холодильника, собирала грязные пакеты и упаковку, чтобы потом засунуть в высокое сверкающее мусорное ведро. Попыталась сделать еще что-то полезное, но поняла, что ничего не нужно, что если понадобится, то Вера сама попросит меня о чем-то.

– Хочешь полежать в горячей воде? Согреться? Покайфовать? – спросила она меня. – Знаешь, когда я только попала сюда, Елена предложила мне это первым делом. И я сразу же согласилась. Это непередаваемый кайф, вот правда тебе говорю. Понимаю, что для большинства нормальных людей это в порядке вещей, что в квартирах у всех есть ванны и горячая вода, и они могут греться там хоть каждый день. Но это у нормальных… А у таких, как мы, сама понимаешь…

– Я бы не отказалась, – призналась я.

– Вот и отлично! Сейчас принесу тебе халат, пижаму и пойду пущу воду… И пока ты будешь там отмокать, заварю чай, сделаю нам с тобой простые гренки. Ты как, любишь гренки?

Я любила все. И знала, что гренки, приготовленные Верочкой, будут самые вкусные на свете.

Она была права. Окунувшись с головой в горячую воду, которую моя новая подруга заботливо вспенила мне, плеснув туда волшебных ароматов из красивых бутылочек, я готова была расплакаться от счастья.

Я не знала тогда, сколько дней мне позволят пожить в этих хоромах, а потому радовалась буквально всему, что приносило мне наслаждение.

Мы пили свежезаваренный чай с коньяком, и я, снова опьянев, благодарила Верочку за этот праздник. Гренки оказались вкуснейшими, клубничное варенье – просто фантастическое, ароматное!

– Вера, я так благодарна тебе за то, что ты привезла меня сюда, – заплакала я, вконец расслабившись и разоткровенничавшись. – Не знаю, сколько я тут еще пробуду, наверное, до тех пор, пока твоя тетя не вернется сюда…

– Оля, мы же договорились – я поговорю с Еленой, скажу, что ты моя интернатская подруга, что тебе негде жить и что я бы очень хотела, чтобы ты пожила у нас. Что мы найдем тебе хорошую работу, ты устроишься, потом, когда дела пойдут, снимешь себе не комнату, а маленькую квартирку и начнешь новую жизнь. Знаешь, я же учусь портновскому делу у Эммы Карловны. Это крутая тетка. Она обшивает всю московскую интеллигенцию, актрис. У нее потрясающие связи! Ты только научись хорошенько стричь там, красить, я не знаю… Словом, подучись, если нужно тоже у хорошего известного мастера, деньги на учебу я постараюсь попросить у Елены, стань настоящей профи, лучшей в своей профессии, и все – место мы тебе хорошее, хлебное, подберем! И вот увидишь, дела твои пойдут в гору, у тебя появятся клиентки, связи, снимешь, повторяю, квартирку, встанешь на ноги, приоденешься… Ты пойми, мы, девушки, не должны надеяться на мужиков. В этом тетка, конечно, права. Да, ей самой повезло, и ее муж был исключением. Но таких, как он, теперь не бывает. А потому мы сами должны позаботиться о себе. И запомни: никогда не отказывайся от помощи.

– Да я как бы и не отказываюсь… – проблеяла я, все еще не веря своему счастью. – И учиться готова. Да я все что угодно сделаю, лишь бы заполучить хорошее место. Я и без того неплохо стригу и много чего уже умею, но поучиться у настоящего мастера – да какой же дурак от этого откажется?

– Вот и отлично! Значит, договорились!

Помню, как, размечтавшись, я тогда представила себе, как уже в своей собственной машине мчусь по улице, а по тротуару идет мой квартирный хозяин, жалкий такой, с опущенной головой. Он, тухлый пенсионер, ничтожество, возомнивший себя благодетелем, – и я, такая вся из себя шикарная, богатая и уверенная в себе, нарочно влетев в лужу, обдаю его грязными брызгами, окатываю его с головы до ног… Картинка, конечно, так себе, пошловатая. Но мне еще тогда не терпелось как-то насолить ему, сделать что-то неприятное, задеть его, оскорбить.

Но до того момента, когда у меня появится собственная машина, мне предстояло еще учиться и работать. А на это требуется время, много времени.

– Вера, скажи, а как ты вообще решилась подойти ко мне там, в электричке?

– Не знаю… Может, почувствовала родственную душу? Вижу, сидишь такая… грустная, что ли… А мне тогда выпить захотелось и поделиться с кем-то, угостить… Праздник все-таки! Не уверена была, что ты поддержишь меня. Ведь могла и послать, а?

– Да нет… – ответила я, хотя, честно говоря, на самом деле могла бы, у меня не застрянет. Но разве скажешь об этом Верочке теперь, когда она выступила в роли доброго ангела?

И все равно, мое положение тогда было зыбким, непонятным, и я должна была быть готова к любому развитию событий. Но одно было неоспоримо – идти мне было уж точно некуда. И денег не было. Парикмахерская, где я работала, закрылась на ремонт на неопределенное время. Моя хозяйка не особенно-то спешила с выплатами строителям, все кормила их обещаниями, пока те не разозлились и не устроили там потоп. Мне бы уже начать подыскивать другое место, а я все тянула кота за хвост. Такой уж я человек. Мне бы побольше уверенности в себе, глядишь, и вышел бы из меня толк. Вот об этом я тогда в электричке все честно и рассказала Вере. Откуда мне было знать, что мы не распрощаемся с ней там же, что она протянет мне руку помощи? Знала бы, не стала бы так откровенничать и наговаривать на себя. Да и вообще, как показывает жизнь, о себе вообще не стоит говорить плохо. Как говорят американцы, за тебя это сделают твои друзья.

Вера уложила меня тогда спать на широкой удобной кровати в комнате для гостей.

– И часто у вас бывают гости? – спросила я, сворачиваясь под одеялом и вдыхая приятный запах чистого постельного белья. Спросила просто так, любопытно же было узнать, как и чем живут обитатели этого дома.

– Нет, что ты! – отмахнулась Верочка. – Елена не любит гостей. Хотя сама часто встречается с подружками, но либо у них дома, либо где-нибудь в городе, в кафе. Но комната для гостей, говорит она, должна быть в каждом доме.

Тут бы просто крышу над головой заиметь – уже счастье, думала я. Комната для гостей – это уже роскошь.

В этой комнате был шкаф, куда я утром аккуратно сложила свои вещи.

Мы с Верой позавтракали, она сказала, что ей пора к Эмме Карловне, и наказала мне поехать в свою парикмахерскую, забрать документы и возвращаться домой, дожидаться ее. Что консьержку она предупредит, ключи даст. Да, она так и сказала: домой.

Я смотрела на нее и думала: она совсем, что ли, дура? Вот как она может настолько довериться постороннему человеку? Она же прекрасно видит, кто я такая. Что у меня ничего нет. И что, будь я нечиста на руку, обнесла бы квартиру!

Промелькнула нехорошая мысль, что меня хотят подставить. Больше того, я подумала: а вдруг она и не племянница этой самой Елене Ивановне и просто самозванка? Но как же тогда консьержка? Я же сама слышала, как она поздоровалась с Верой, причем обращаясь к ней на «вы»!

Да нет, никакая она не самозванка. Но почему же мне тогда было так тревожно? Было ли у меня предчувствие, что случится что-то нехорошее? И да и нет. Снова повторю: тревога. Я была неспокойна, возбуждена, передо мной мелькали яркие цветные картинки моего чудесного будущего: я в непременно черном брючном форменном костюмчике с белыми пуговками стою за спиной клиентки и щелкаю «свордовскими» японскими ножницами… И вокруг много света, пахнет свежеприготовленным кофе, которым угощают клиенток, звучит приятная музыка, шумят фены. «Вы к Ольге?» – «К Чесноковой надо записываться хотя бы за неделю!»…

Мне не верилось, что какая-то там незнакомая мне тетя оплатит мою учебу в какой-нибудь академии парикмахерского искусства, где нормальный восьмимесячный курс может стоить до двухсот тысяч рублей. Хотя если эта Елена не знает, куда ей деньги тратить, то пусть она всласть займется благотворительностью. Тем более сейчас, когда она вроде бы как влюблена, а потому должна быть доброй.

Вера дала мне с собой немного денег, и я на радостях в первом же попавшемся на моем пути ресторане «Вкусно и точка» купила себе бургер и молочный коктейль. Как если бы и не завтракала! У меня было такое чувство, будто бы мне хочется попробовать свою новую жизнь на вкус. Так странно!

Приехав в парикмахерскую, я нисколько не удивилась, когда увидела на дверях, как говорится, большой амбарный замок. Делать нечего, я позвонила хозяйке, она сказала, что приедет и привезет мне документы.

Высокая, худая, в розовом помятом костюме, пахнущая как пробка от бутылки с водкой, она молча сунула мне мою трудовую, пожелала: «Всего хорошего, детка», – и ушла.

Ну вот и все, собственно говоря. Первый шаг сделан. Теперь пора было возвращаться на Арбат. И вот здесь меня снова охватило беспокойство. Конечно, я взяла такси. Не могла отказать себе в удовольствии, чтобы не примерить на себя роль жительницы центра.

– Мне вон к тому дому, я там живу… – зачем-то сказала я таксисту, на что он, показывая взглядом на экран прикрепленного к панели телефона с желтой стрелой навигатора, пробормотал что-то вроде: «Да я как бы вижу». Интересно, заметил ли он, как я смутилась? Хотя какое мне вообще дело до какого-то там таксиста?!

Я вошла в дом и сразу же увидела сидящую под лампой женщину с вязанием в руках. Консьержка.

– Я к Вере Голубевой, – сказала я в страшном волнении. Вот сейчас все и выяснится, мошенница Вера или нет и действительно ли проживает здесь со своей теткой.

– Проходи-проходи, – посмотрев на меня поверх очков, кивнула головой женщина и снова вернулась к своим петлям.

Я поднялась на лифте, подошла к двери достала ключи. Да… Вот бы это я была Верой, а Елена Иванова – моей родной теткой. Я когда-то читала детективный роман, где две девушки поменялись местами, вернее одна, та, что победнее, заняла место другой, погибшей, богатой наследницы. Конечно, когда после пожара лицо сожжено, легко выдать себя за другую… Но роман интересный, я читала буквально взахлеб! Подумалось: а что, если и со мной произошло нечто подобное, и моя встреча в электричке с Верой неслучайна, что меня выследили, что за мной охотились, и это я, а не Вера на самом деле являюсь наследницей Елены Ивановны, и, чтобы правда не всплыла, меня планируют убить? От представленного меня бросило в жар! Вот ведь расфантазировалась!

Да, конечно, все это было бредом, и это не могло быть правдой, но слишком уж стремительно развивались события, и слишком много так называемых «плюшек» посыпалось на мою голову. Мне предлагалось жить в шикарной квартире, пользоваться определенными благами и даже предоставляли возможность учиться, причем бесплатно! Да еще и обещано устроить меня после окончания учебы в престижный салон! Да от этого у кого угодно может закружиться голова. Но кто не знает поговорку, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

Мышеловка. Вот чего я должна была бояться. Я, простая интернатская девчонка, не имела права быть наивной дурочкой, которую можно так легко облапошить. Что-то Вере от меня было нужно, это факт. И каждое ее слово было бы неплохо проверить.

Вот почему, войдя в квартиру, я первым делом решила найти там доказательства хотя бы той скромной информации, которой обладала. Вера училась на портниху. Значит, в квартире должно быть что-то, что доказывало бы это. К примеру, в той комнате, что снимала я, хранился мой так называемый «тревожный чемоданчик парикмахера», точнее органайзер, в котором находилось все необходимое для выезда на дом к клиенту. Это была машинка для стрижки, зарядное устройство, куча насадок и масло для смазки со щеточкой, расчески, ножницы, пеньюар, зажимы для волос. Что же я могла найти в квартире, где проживает молодая портниха? Первое – это электрическая швейная машинка. И если учесть, что тетка ее не бедная и сама сориентировала ее на эту профессию, то и машинку должна была ей купить приличную.

И я оказалась права! В комнате, где обитала племянница Елены Ивановны, возле окна на столике действительно стояла швейная машинка, прикрытая чехлом. И здесь же, в углу, стоял складной стол, вероятно для раскроя ткани. В шкафу под платьями я обнаружила коробку со швейными принадлежностями: нитками, иголками, ножницами и прочими необходимыми вещами. Кроме этого, между окном и шкафом собрались рулоны выкроек. Значит, здесь все чисто, и Вера на самом деле портниха.

Интересно было в отсутствие хозяев осмотреть всю квартиру. И я, постоянно натыкаясь на предметы роскоши (дорогую посуду в витринах, фарфоровые безделушки, картины, меха в шкафах и украшения в шкатулке на туалетном столике и прочее богатство), в который уже раз поразилась степени доверия ко мне, в сущности постороннему человеку. И снова спрашивала себя: не провокация ли это? Не ждут ли от меня проступка, воровства, чтобы повесить на меня какую-нибудь более серьезную кражу? Но с этим-то все просто и бояться нечего: я не собиралась ничего красть.

Я заставила себя, не без усилия, конечно, вот так взять да и поверить в благие намерения моей новой подруги. А что, если она на самом деле такая: добрая, отзывчивая? Что, если она, пережив интернат со всеми его «прелестями», решила помочь сироте? Может, этот поступок будет греть ее душу и поможет ей справиться со своими психологическими проблемами? Или ей просто не хватает друзей, подруг? Надо будет у нее спросить об этом, о подругах. Или ей хочется иметь сестренку? При этой мысли сердце мое забилось быстрее, и на сердце стало теплее, когда я представила, что теперь и я буду не одна, и у меня появится такая вот неожиданная семья. Да я все сделаю для того, чтобы не разочаровать Веру. Я и учиться пойду, а потом и работать, и, конечно же, не стану злоупотреблять ее добротой и сниму свое жилье, начну новую жизнь.

Деньги я нашла в самом простом месте – в шкафу под аккуратно сложенной стопкой постельного белья. Бери, что называется, не хочу. Но я точно не хотела. Я улыбнулась этому пакетику с пачкой денег, закрыла шкаф и вернулась к себе в комнату. Посидела, подумала, потом решила, что неплохо было бы приготовить ужин. И только я открыла холодильник, как вернулась Вера. Улыбнулась мне, да так хорошо, что мне захотелось плакать.

– А я хотела приготовить… – начала я.

– Отлично! Вот сейчас вместе и приготовим! Принимай! – Она внесла на кухню тяжелые пакеты с продуктами.

Это было счастье! Настоящее счастье! Я никогда не забуду, как мы с Верочкой запекали в духовке перцы и баклажаны, как слушали музыку, пили вино и предавались своим мечтам, делились ими.

– Я поговорила о тебе с Эммой Карловной, – блестя глазами, сообщила она, – вот закончишь обучение, и она точно поможет тебе с устройством. Она такая, она все может! Связи – это все!

Я порывалась спросить, говорила ли Вера обо мне своей тете, но так и не решилась. Зато сама Вера вдруг сказала, как бы между прочим, словно не понимая, насколько эта информация для меня важна:

– Кстати говоря, я же рассказала о тебе Елене Прекрасной! Она немного подумала, она всегда все обдумывает, прежде чем принять решение, и дала согласие, чтобы ты пожила у нас. Я, конечно, расписала ей, какая ты хорошая и что много пережила, что ты – такая же, как и я, да только совсем одна. Ну, словом, ты поняла.

– Правда? – Я не верила своему счастью. Оказывается, до этого момента я все же чувствовала себя неуверенно и была в напряжении. А вот после ее слов меня отпустило. – Здорово. Спасибо ей большое. Вера, и тебе спасибо! Это просто удивительно, что мы встретились там… Что ты предложила мне пожить здесь. Думаю, ты понимаешь, что это для меня значит. Ты так легко впустила меня в свой дом…

– Ну, положим, это пока не мой дом…

Ее слова резанули меня.

– Все равно… – протянула я, собираясь с мыслями, потому что оброненная фраза засела глубоко, как заноза. – Если бы не ты, где бы я сейчас была? Скорее всего, искала бы работу, голодала, если честно…

Я не лукавила. Деньги-то все закончились. Мне обещали заплатить какие-то небольшие деньги в парикмахерской, да только надежды на это было маловато. То, что мне в тот день вернули трудовую книжку и ни словом не обмолвились о выплатах, лишний раз доказывало это.

– Не будем теперь думать о плохом. Теперь в твоей жизни будут только приятные моменты.

– Вера… Скажи, зачем ты мне помогаешь?

Вот не хотела же спрашивать об этом, зачем спросила?

– Просто представила себе тогда, что это я там, в пустой электричке… Одна, еду неизвестно куда. Не могу тебе этого объяснить. Вроде и одета ты нормально, но эти жуткие синие колготы… Где ты такие взяла?

– Они нормальные, теплые, кашемировые, итальянские… Около тысячи стоят. Надоело все черное. Захотелось вот такие красивые.

– Красивые?

Я промолчала. Не знала, как объяснить ей, что увидела их на манекене в витрине магазина и захотелось купить.

– Мы с тобой завтра поедем покупать тебе нормальную одежду.

– Вера!

– Не веркай! – засмеялась она. – Может, мне приятно будет походить с тобой по магазинам, порадовать тебя. Ведь когда-то точно так же поступила со мной и Елена.

– А деньги? – осторожно спросила я.

– Деньги есть, – коротко ответила она.

А может, подумала я тогда, мне хватит уже сомневаться и мучиться, задавать себе дурацкие вопросы, а просто порадоваться переменам? Разве я неспособна была бы на такие же добрые поступки, если бы оказалась на месте Веры? Дарить, отдавать, когда есть такая возможность, всегда приятнее, чем получать. Главное – понять это.

Больше я никаких вопросов не задавала. Единственно, чего мне тогда хотелось, это своими глазами увидеть Елену Прекрасную, познакомиться с ней, поблагодарить ее за все и произвести на нее хорошее впечатление.

Разве могла я тогда предположить, как, при каких условиях мне придется с ней познакомиться…

9. Август 2024 г.

Женя

Она и сама не ожидала, что ее возвращение окажется таким простым, легким. Была удивлена, конечно, когда, подъехав к дому и не успев открыть дверцу машины, увидела на крыльце Бориса, спешащего к ней, чтобы опередить ее и самому открыть.

– Привет, дорогая! – Он клюнул ее в щеку и бросился открывать заднюю дверцу, чтобы взять на руки спящего сынишку. Он так крепко прижал его к себе и с такой нежностью принялся осыпать голову мальчика поцелуями, что тот захныкал, открыл глаза, но, увидев отца, улыбнулся – да так хорошо!

И ни слова упрека, ничего такого, что заставило бы Женю пожалеть о своем возвращении.

Все то напряжение, что сковывало ее, пока она находилась вне дома, исчезло. И ей захотелось поскорее уже войти в дом, увидеть няню и даже обнять ее. Принять душ в своей ванной комнате, проведать, как дела на кухне, заглянуть к Петру, поцеловать маленькую Милу, встретить Галину Петровну, выпить кофе…

Борис сразу отнес Мишу в детскую, где все это время находилась в ожидании своего воспитанника няня. Соня, увидев малыша, от радости заплакала.

– Я не знаю, конечно, но, может, его искупать? – спросил неуверенно Борис, который думал, что пребывание у чужих людей могло отразиться на ребенке негативно с гигиенической точки зрения. Появившаяся за его спиной Женя улыбнулась няне и кивнула в знак согласия, мол, конечно, купайте!

Соня принялась раздевать ребенка, а Женя с Борисом вышли из детской.

– Как же я соскучился… – Борис обнял жену. – Спасибо, что ты приняла такое решение.

Она ответила на его объятие и дала себя поцеловать.

– Я сам хочу приготовить кашу Мишке, – сказал Борис. – Ты не против?

– Нет.

– У нас Валера, имей в виду.

– Кто бы сомневался, – сказала Женя, но не в упрек, а по-доброму. Она на самом деле была бы рада увидеть Реброва. – Пойдем, ты будешь готовить кашу, а я сварю кофе нам всем.

Но Борису не суждено было сварить кашу – приехала Галина Петровна. Увидев Женю, бросилась к ней и, не сдержавшись, обняла ее:

– Доброе утро, Женечка!

– Доброе утро, Галина Петровна!

Они договорились, что завтрак приготовит Галина Петровна, а Борис с Женей займутся своими утренними делами.

Женя приняла душ, переоделась и, когда вернулась на кухню, застала там уже и Бориса, и Реброва с Петром. Стол к завтраку был накрыт, пахло кофе и кашей.

– Женечка! – Петр поднялся из-за стола и, улыбаясь, обнял ее. – Рад тебя видеть!

В кухню вошла няня Маша с полугодовалой девочкой Милой, дочкой Петра, на руках. Белокурая розовощекая девочка удивительным образом стала походить на свою сбежавшую красавицу мать, Наташу. Женя взглядом спросила Петра, и он едва заметно покачал головой, мол, нет никаких новостей относительно сбежавшей жены.

– Борис Михайлович, – обратилась Галина Петровна к хозяину дома, но подразумевая, конечно, всех присутствующих на завтраке, – если кто не хочет кашу, вот, пожалуйста, здесь яйца, сыр, маслины, джем, тосты… И кофе – два кофейника!

У Жени сердце сжалось, когда она вдруг представила, что могла навсегда лишиться всего этого семейного тепла и уюта из-за своей же глупости и упрямства. Что с ней вообще было? Как она могла вот так легко взять и бросить мужа, сбежав из дома с ребенком? Какую же боль она причинила Борису! Простил ли он ее или только делает вид, что все нормально? И кто знает, что творится сейчас в его душе? Он великодушный человек, он должен ее простить. Но это же не означает, что теперь она превратится в другого человека и станет во всем ему подчиняться?

– Женя, я хотел бы с тобой поговорить, – вдруг сказал Борис, не переставая весело бить маленькой ложечкой по скорлупе яйца.

Был не совсем понятен его тон. Быть может, потому, что в это время он, так и не подняв головы, смотрел на яйцо, а не на Женю.

Она могла бы отреагировать, спросить «что случилось?», к примеру, или просто замереть, словно в ожидании удара. Да, конечно, ведь все это внешнее спокойствие Бориса могло быть обманчивым, и он в любой момент может раскрыться и начать разговор о разводе. Поэтому она промолчала, напряглась.

– Не знаю, как ты отреагируешь…

Женя подняла голову и встретилась с ним взглядом. Нет, он не лукавил и не издевался. Он смотрел на нее с какой-то даже радостью.

– Ты же любишь интересные истории. Так вот. У Валеры для тебя новое дело. И я обещаю тебе, что не буду тебе препятствовать…

Галина Петровна, образчик деликатности, услышав начало монолога хозяина, поспешила покинуть кухню.

– Я был не прав, когда запрещал заниматься расследованиями, помогать Валере. Конечно, виной всему мой эгоизм.

– Боря! – махнул салфеткой в его сторону удивленный Петр. – Ну что ты такое говоришь?! Это ты-то эгоист? Женечка, душа моя, он просто всегда переживает, как бы ты не влипла в какое-нибудь опасное дельце, вот и все! Ты уж прости его. Он так переживал, когда ты уехала.

Борис не стал его останавливать. Просто глубоко вздохнул.

– Борис, прости меня… – прошептала Женя. – Мне правда ужасно стыдно, что я так поступила. – И тут же, не желая задерживаться на этом щекотливом моменте, спросила, возвращаясь к теме расследования: – Валера, так что за дело? На самом деле интересное?

Конечно, она знала, о чем пойдет речь. Павел, фотографии, зарезанная проститутка. Разве может быть что-то интереснее и, главное, своевременнее? Она усмехнулась про себя. Ее любовник оказался приятелем проститутки! Отлично! А что Борис? Он-то точно в курсе этой истории, и как же теперь можно понимать его желание вовлечь Женю в это новое дело: поглумиться над ее чувствами к Журавлеву или, во что верилось уже с трудом, на самом деле продемонстрировать свое желание дать ей определенного рода свободу в действиях?

– Валера, расскажи! – Борис откинулся на спинку стула и взял в руку чашку с кофе. – История на самом деле фантастическая! Зарезали девушку, проститутку, вся спальня в крови… А на стенах спальни огромные метровые или (какие там?) двухметровые фотографии этой девушки, фамилия ее…

– Калинина. Лариса Калинина, – подсказал смущенный Ребров. У него был вид человека, который сам только что и придумал эту байку про своего коллегу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Читайте об этом в романе А. Даниловой «Декорации смерти».

Вернуться