В. В. Ильин

Теория познания. Философская семантика

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 165

ББК 87.22

И46

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

Автор:

Ильин В. В., доктор философских наук, профессор. Известный специалист в области эпистемологии, аксиологии, политологии, макросоциологии. Автор многих работ по фундаментальным проблемам философии.

Рецензенты:

Делокаров К. Х., доктор философских наук, профессор;

Лебедев С. А., доктор философских наук, профессор.

Монография посвящена изложению концептуальных основ философской (когнитивной) семантики. Освещены специфические эпистемические способы установления смыслов, приписания значений абстрактным (символическим) выражениям. Работа представляет девятую книгу издания, задуманного как систематическое положительное изложение философской доктрины познания.

Для специалистов в сфере философии, методологии, культурологии, языкознания, литературоведения.

УДК 165

ББК 87.22

© Ильин В. В., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Памяти Ю. А. Филипьева

Самое прекрасное… переживание, выпадающее на долю человека, — это ощущение таинственности. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепым.

Эйнштейн

ОТ АВТОРА

Оттолкнемся от аксиоматичного: центральный признак жизни — обмен веществ. Центральный признак высокоорганизованной жизни — обмен деятельностью, наличие интеракции, ролевое разделение частичных функций, межиндивидное взаимодействие, взаимообработка друг друга, наращивание взаимообразного общения.

Животное царство (инстинктоподобная сообщественность) организуется по началам первосигнального общения, где способ заявления-распознавания поведенческой определенности, целеустремленности, мотивности обусловлен демонстрацией поз; звуков (сигнальных шумов, вызванных колебательными движениями внешней среды); отправлений организма (испражнения), секретов (выделения железистыми клетками маркирующих веществ) в функции меток. Три в одном образуют естественный язык — первую коммуникационно-сигнальную систему с характерными свойствами:

• рефлексность: в трактовках безусловность (инстинктивность); условность (благоприобретенность);

• целесообразность: избирательная адаптивная реагируемость на внешние раздражители, внутренние позывы;

• ситуативность: встроенность в локальные «здесь — теперь» обстоятельства с приуроченными к ним — неотчуждаемыми, неотстраняемыми от них самозаявительными действиями.

Человеческое царство (разумоподобная сообщественность) организуется по началам второсигнального общения, где способ развертывания самореализации обусловлен задействованием механизма сигналов «первых сигналов»¹, — символических демонстраций вне узкоориентированных рефлексных, адаптивных, ситуативных привязок. Последнее наделяет человека (сапиента) атрибутикой искусственно знакового существа, выстраивающего общение (межиндивидную взаимообработку) по сверхвещным, надсредовым, внеконтекстным факторам.

Утрирование отличий двух типов сигнальности, сцепленных с ними форм общения, знакового обрамления динамизирует усилия ищущей мысли.

Жизненный опыт — знаков, что получает техническое наименование «семиозис»: все, всякие самозаявления жизни — семиотичны — знакообразны. Фронтальное обобщение указанного обогащает рассуждения полезным понятием «языка»: язык — универсальное знаково-информационное средство, привносит в трактовку общения аккумулирующие моменты:

• системности: знак — часть более широкого целого, исчерпывающего богатство общения;

• выразительности: посредством алгоритмических (безусловно или условно заданных) комбинаций знаков в демонстративные фигуры осуществляются манифестации позиций участников коммуникации.

В случае языка животных (первая сигнальная система) доминирует органическая, тогда как в случае языка человека (вторая сигнальная система) — надорганическая подоплека самовыражения. Отсюда уместное уточнение. Семиозис животных покрывается базовой чертой знаковости — «выразительностью». Общение в животном царстве выстраивается на обозначении инстинктивно-физиологически обусловленных намерений. Семиозис человека не покрывается «выразительностью» — к нему приурочивается архиважный элемент «заместительности» — сверхинстинктивно-сверхфизиологического сверхпотребностно-сверхпотребительского «представительствования»: человеческая знаковая второсигнальность потому не натуралистична, что образна, и как таковая востребует вненатуралистичного (символичного) заместительно-представительного толкования².

Двустепенная выразительно-заместительная (представительная) природа вовлеченного в человеческое (второсигнальное) общение знака тематизируется в терминах:

• обозначение: фонетически, графически, жестово, иконически знак образно-символически представляет предметные отношения — занимает их место, номинативно становится равноценным им; знаковая форма раскрепощает человеческое общение, лишая его предметопоглощенности;

• условность: признаково обозначающее (знаковая форма) не совпадает с обозначаемым (предметная форма);

• конвенциональность: статусно связь «обозначающее (означающее) — обозначаемое (означаемое)» вводится по усмотрению, коммуникативно закрепляется уведомлением, венчающимся признанием;

• значение: устанавливаемая традицией предметно-внешняя соотносительная связь «обозначающего (означающего) — обозначаемого (означаемого)»; корреляция «знаковость» — «вещная конкретность» (совокупность знаков [звуков, букв]; «дуб» — в прямом значении аттестует «крупное лиственное дерево с крепкой древесиной, плодами-желудями»; в переносном значении — «тупое, нечуткое существо»);

• смысл: устанавливаемая традицией содержательно-внутренняя соотносительная связь «обозначающего (означающего) — обозначаемого (означаемого)»; корреляция «знаковость» — «образная абстрактность» (знак «4» по вещному конкретному значению выражает число, цифру, количественную агрегацию; по образному абстрактному смыслу — способ содержательной [не предметной] версификации «4» под фирмой «2 + 2»; «2 ∙ 2»; «2! ∙ 2!»; «2! + 2!»; «√16»; «8 - 4» и т. д.).

Выразительно-заместительное — представительное существо знака многогранно-многопланово: знак (означающее, наглядный сигнал, номинация, имя) передает значение (означаемое, предмет, денотат, референт, экстенсионал, объем понятия), наделяет смыслом (концепт, десигнат, образ, информация о предмете, интенсионал, содержание понятия) не стандартно однозначным, алгоритмичным способом.

Позиция «значение». Один знак («коса») имеет разные предметные проекции (омонимия); разные знаки («дорога», «путь») имеют сходную предметную проекцию (синонимия) (с разным лексическим оформлением — «шоссейная дорога», но не путь; «железная дорога» — «рельсовый путь»).

Позиция «смысл». Один знак («молоток») имеет разные образные проекции (полисемия): «молоток» — «инструмент» и «молодец» — привхождение тропа (перенос, иносказание); разные знаки (те же «дорога», «путь») имеют сходную образную проекцию «дать дорогу», «дать путь» как «осуществить проезд» и «обеспечить развитие».

Равнообразность, равноценность, равномощность употребления знаков подрывается коммуникационной диспозицией, влекущей варьирование языкового конструирования: составление из знаков дискретных изъяснительных отрезков — слов, фраз, текстов — использованием обременительных модальных, темпоральных, интенциональных отношений³.

Поливариантность техники знакооформления жизненного, коммуникационного опыта — ресурсов обозначения, закрепления, передачи смыслов-значений (вследствие отсутствия изоморфии «означающего — означаемого» (омонимия, синонимия, полисемия), присутствия асимметрии (непараллельности) материальной оболочки знака и идеальной ее образности) — ставит перед необходимостью профессиональной аналитики, критики знаковой деятельности, ее специализированной рефлексии. В качестве полномасштабной заботы сие вменяется семиотике (семиологии) — широчайшей науке о знаковых системах. Далее — предметно-методическая дивергенция в ее рамках с обособлением:

• синтактики — изучение механизмов сочетания, упорядочения, образования-преобразования знаков в знаковых скоплениях безотносительно к их смыслам-значениям;

• семантики — изучение знаковых форм под углом зрения их смысловых и предметных потенциалов;

• прагматики — изучение коммуникативных (приноровленных к «сообщению») функций знаковых систем.

Выразительно-заместительно-представительный характер знаковой деятельности, проявляемый в подмене вещей звуковыми, графическими оболочками слов, как следует из сказанного, порождает серьезную проблему истолкования. В явном виде формулирует ее В. Гумбольдт: «…слово не является эквивалентом чувственно воспринимаемого предмета, но пониманием его, закрепляемым в языке… Здесь… источник многообразия обозначения одного и того же предмета… язык обозначает не сами предметы, а понятия»⁴.

В мысли Гумбольдта интригует идея опосредования: сцепка «вещь (предмет) — знак» разрывается вклиниванием «понятия». «Знак» как таковой, соотносясь с «вещью» (предметом), имеет не только прямые (собственные) (обусловленные предметно-вещными параметрами), но и косвенные (несобственные) (обусловленные образно-ассоциативными параметрами) смыслы-значения. (Откуда следует: первосигнальная система языкового общения животных — эмоциональна, тогда как второсигнальная система языкового общения человека — концептуальна [понятийна].)

Генерализация потенции возможных (а не только «действительных») смыслов-значений знаковых форм подводит к объемному концепту «предметно-образное поле» — некоему всеобъемлющему вместилищу вещно-репрезентативных проекций, связываемых с конкретными знаками. Скажем, знакоформы «собака», «медведь», «коза», «овца», «козел», «баран» и т. д. в прямой проекции накладываются на явления животного мира, однако в косвенной проекции — на явления человеческого мира (ср.: чеховский «Медведь», лесковский «Овцебык», гранинский «Зубр»).

Отсюда — в имеющихся дистрибуциях (тесные группировки слов в лексическом составе) словоформ в известных тезаурусах (списках коррелируемых понятий — поля М. Покровского, Порцига, Трира, Роже, Дорнзайфа, Халлига и Вартбурга), как правило, выполняющихся по принципу «сильной сочетаемости», не выбраковываются вариации со «слабой» коннотативной сочетаемостью. Так, словоформы «лай», «лаять» предпочтительно описывают стандартные ситуации звукоизвлечения псовых, но и нестандартные ситуации человеческого опыта в казусах «лающий голос», «лаяться» (браниться, ругаться).

Сильная, слабая, избирательная («поражение» — «нанести» и «потерпеть») сочетаемость, прямое — косвенное словоупотребление, группируемость словоформ по ассоциативно-коннотативному началу («совершеннолетние» — «совершенно летние»), лексикализация (превращение группы слов в устойчивые словосочетания: «одно слово», «жить на широкую ногу», — унитарное обстоятельство), словотворчество («жеребение» от «жеребьевка») и т. п. совокупно с отмеченным выше утрирует участие «вклиниваемого» понятия, специфическая когнитивная роль которого тематизируется центральным разделом семиотики — семантикой (семасиологией).

Непосредственная основная задача семантики — двоякая: уточняя выразительно-заместительно-представительный статус знаковых форм, снимать вопросы их:

• предметной определенности: референциальная процедура — идентификация значения (атрибуция физической реальности: «поле» как безлесное равнинное пространство и пространство проявления фундаментальных природных взаимодействий);

• образной определенности: герменевтическая процедура — идентификация смысла (атрибуция информационной реальности: «дробь» в музыкальном, математическом, стрелковом «преломлении»).

Сообразно дифференциации непосредственной и основной задачи молекулярная организация распадается на самодостаточные атомы: лингвистическая, логическая, философская семантики⁵, где первая версифицирует изобразительно-выразительный потенциал знаковых систем, вовлеченных в символическую интеракцию; вторая версифицирует логический потенциал — демонстративную организацию знаковых систем; третья версифицирует представительно-проекционный потенциал знаковых систем, соотносящихся с отстраненными «сверхзнаковыми» реалиями.

Глава I. СЕМАНТИКА — ПОЛИФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ НАУКА

В широчайшем отношении семантика (семасиология) наряду с синтактикой и прагматикой суть раздел семиотики (семиологии) — науки о знаковых системах, — подчиненный задаче выявления значения, установления смысла языковых (знаково-информационных) конструкций. При учете предметной фокусировки исследования последних аналитические устремления семантики дифференцируются: содержательно, методологически, методически — поисково — обосабливаются концептуальные ареалы: лингвистическая, логическая, философская семантики.

1.1. Лингвистическая семантика

Говоря о лингвистической семантике, первостепенно следует отдавать отчет о существовании различий неких базовых презумпций, предобусловливающих самое развертывание ее творческих устремлений.

Согласно одной (линия Пирса — Соссюра), принимается знакоцентризм (синтаксизм), по которому исследование замыкается на формальное исчисление (калькуляцию) символических элементов каких-то алфавитов. Непоправимый изъян такого подхода — некомпенсируемая узость: сама по себе комбинаторика знаков не позволяет получать полноценные «произведения-тексты» ни в каком и ни в каких сегментах практически-духовного:

• в науке: знание — конкордат формализма и интерпретации;

• в искусстве: изящная словесность — не беспорядочная ономатопея; живопись — не судорогообразный ташизм, дадаизм; музыка — не окказиональная алеаторика; балет — не конвульсивные кинетические движения;

• в политике: судьбоносный десижионизм не формалистичен и т. д.

Согласно другой (линия Бенвениста), принимается языкоцентризм (текстоцентризм), по которому исследование развертывается как целенаправленная концентрация не на языке, а на высказывании.

Что перспективнее — «знак», «текст» в качестве пресуппозитивной канвы рассмотрения?

Вопрос плодотворности пресуппозиций решается практически. Центровка «знака» имплицирует развитие структурной лингвистики, семиологии «первого поколения»; центровка «текста» — развитие транслингвистики, семиологии «второго поколения»⁶.

Исходя из того что язык есть живой организм, не покрываемый сухой калькуляцией знаков, в качестве более близкой нам содержательной подосновы рассуждений выберем схему: лингвистика не «знака», но «речи», «текста» с естественной диспозицией: знак — семиотически «узнается», речь — семантически «понимается»⁷.

Итак, лингвистическая семантика — аналитика «текста», систематика текстосозидания по филологически сбалансированным формам — правилам сочетания (комбинирования) элементов (в строгом смысле не «знаков», но синтагм) в выразительные скопления: фонетически, морфологически, лексически, синтаксически (собственно, и образующие язык) корректно организованные единства.

Поставим мысленный эксперимент по техническому заданию — выполним незатейливое четверостишие, состоящее из восьми слов с характерным обременением: по учету количества строчек каждое слово первых двух строк начинается с четвертой буквы алфавита «Г», тогда как каждое слово вторых двух строк начинается с восьмой буквы алфавита «Ж».

В мире fiction модельным знакотворчеством получим:

Гнастью — грыть
Грастьи ганерии, —
Жамью — ждить
Жудьи жамерии.

Не мудрствуя лукаво, по большом желании в текстеме как комбинации звуков-знаков позволительно различать касательно:

• внешнего облика слов — репрезентантов каких-то отношений — группы «субъекта» (актива) (в данном случае лингвистически опущенного), «объекта» (пассива), «предиката» (действия), «признака» (адъектива);

• фоники — некую «изящность» звуковой инструментовки, — усматривая аллитеративные параллелизмы;

• размера (реагируя на рифмованность неидеально — по метру — созданной текстемы) допустимо прибегать к характеризации: логаэд строчный с организацией 1-й и 3-й строки по тонике; 2-й и 4-й строки — по дактилю.

Непредвзятая оценка текстемы показывает: множество формально пригнанных знаков может не обладать «завысказывательной» смыслозначимостью. Консолидация знаков в языковой конгрегации отнюдь не достаточна для организации продуктивных — наделенных эвристичностью текстов (текст как «книга», «произведение», а не скопище знаков, слов).

С гносеологической точки зрения плодотворная смыслозначимость возникает вследствие соотнесения языковых и внеязыковых структур; в эпизоде лингвистической семантики — миропредставительными образами, генерируемыми внутренними формами слов, лексическими традициями, моделями дискурса.

Усиливая соображение, оправдана расширительная трактовка языка в терминах системы не «знаков», но «знакового общения», являющегося продуктом не формальной, но содержательной деятельности. Правда, деятельности в границах лингвистической семантики, ограничивающейся текстовыми операциями по выявлению языковых смыслозначимостей. (Пределом свободы [произвола] реализации упомянутых операций оказывается здравый смысл, исследовательский такт, не строгое, но профессионально отчетливое чувство реальности, активно восстающее, к примеру, против предлагаемого Крученых «сдвигологического» метода прочтения классики, где пушкинское «что в имени тебе моем» преобразуется в «что вымени тебе моем». Не всякое формально «правильное» знакосозидание может расцениваться как адекватное «текстосозидание».)

Язык неистощим в словообразовании, «соединении слов» (Пушкин) в законченные высказывания (фразы) и далее — сплачивании фраз во внутренне связанные, композиционно и мыслительно относительно завершенные последовательности речевых (письменных) изъяснений (тексты). Откуда обобщенно следует: лингвистическая семантика осваивает необозримое многомерное текстовое пространство, посредством квалификации языковых фактов проводя релевантные идентификации.

В случае непосредственного общения — встройки коммуникантов в текстовосприятие «как процесс» — осуществляется маркировка:

• лингвистическая: вербальный момент — установление фонической, грамматической, лексической, фразеологической, социолектической определенности;

• паралингвистическая: невербальный момент — установление интонационной, кинетической, мотивной, поведенческой определенности как ситуативного декора речевого взаимодействия (специфического заявления в нем субъектности в переходе от дискурса к событийному моменту).

В случае опосредованного общения — встройки коммуникантов в текстовосприятие «как результат» — проводится маркировка особенностей текстового массива:

• как «отчужденной» данности «в себе»;

• в ближайшей эксплицитной сфере контекста — зоне содержательной релевантности, оттеняющей свойства полезной информации;

• в удаленной имплицитной сфере подтекста — зоне скрытой позиционности, индуцирующей несобственные, неаутентичные, привходящие трактовки выражаемого⁸.

Беря в расчет сказанное, вопросы «Можно ли формально описать, как текст взаимодействует с потребителем текста?», «Как содержание текста (буквалистски?!) понимается автором (при проблематизирующей линии Барта [«Смерть автора»] — Фуко [«Что есть автор»]), читателем?» — оказываются, скорее всего, риторическими.

Тем не менее толковательные процессы лингвистической семантики налаживаются не по анархистскому принципу anything goes; произвол интерпретаций, выявления смыслозначимостей весьма надежно блокируется целесообразной интенцией языкового общения как высокоадаптивного инструмента, отрабатываемого в социальном отборе для наращивания сотрудничества, соратничества в групповой деятельности. Объективная инициация слово-, текстотворчества исключает неограниченно-произвольную сочетаемость, сдерживаемую наличием стандартов, шаблонов, инвариантов, клише (в конструировании словоформ, синтагм, речи), задает некие правила проявлению языковых способностей. Во всех регистрах их заявления.

Язык нацелен на общение, а не разобщение. Элиминация предметной, коммуникативной основы общения (потенциальной смыслозначимости) влечет впадение в бессодержательную бессмыслицу — разупорядочивающий сюр, абсурд, нонсенс. Всмотримся в самую онтологию языка, его конституенты — они предметно-содержательны, смыслозначимы.

Фонетика. Семантическая оценка звучащего слова (его мелодического рисунка) по специфическим индикаторам-различителям осуществляет:

• количественную: градация высоты, силы, долготы, темпа, тембра (индивидуальные признаки акустики), тонов, обертонов, интенсивности;

• качественную: идентификация свойств звукоизвлечения — фразовые, логические, тоновые, динамические ударения, паузирование, комбинаторные звукоизменения (аккомодация, ассимиляция, диссимиляция, редукция, диэреза, эпентеза, протеза, метатеза, гаплология, позиция и т. д.);

• характеризацию звукотипов в выполнении речепроизводством перцептивных, сигнификативных функций языка.

Центральная задача семантического рассмотрения данного уровня — фиксация присутствия/отсутствия орфоэпии, просодии, эвритмии в комплексном приближении/удалении от принятой нормали (простейший случай — квалификация «субъектности» по усмотрению гармоничности комбинирования «гласной — согласной» группой с креном в ассонанс, консонанс, аллитерацию, постановку ударения «ина́че — и́наче» и т. д.).

Морфология. Композиционная идентификация формы отдельных слов, которая, по Фортунатову, есть способность их «выделять из себя для сознания говорящих формальную и осно́вную принадлежность… Формальной принадлежностью слова является при этом та принадлежность звуковой стороны слова, которая видоизменяет значение другой, осно́вной принадлежности этого слова, как существующей в другом слове или в других словах с другой формальной принадлежностью»⁹.

Морфологические смыслозначимости уточняются грамматическими смыслозначимостями, являющимися производными способов: аффиксации, внутренней флексии, повтора, сложения служебных слов, порядка слов, ударения, интонации, супплетивизма¹⁰.

Лексика. Квалификация словарного состава языка от слов в разных функциях (знаменательные, местоименные, числительные, служебные, междометные) до лексикализированных единств, фразеологических, идиоматических сочетаний.

Семантический крен лексикологии — идентификация:

• прямых — переносных (тропы, метафоры, переносы) значений;

• омофонов (одинаковые по звучанию, но различающиеся по формальному составу слова: прут — пруд);

• омоформов: град (город) — град (атмосферные осадки);

• синонимов: шея — выя (стилистическая спецификация);

• паронимов: вид поэтической этимологии, влекущий образование смыслозначимостей — «мукою — музыкой»; «предать — продать».

И далее — явлений табуации, эвфемизации, этимологизации, контекстуализации, эллипсизации, фольклоризации, варваризации, включением в общение калек, инкорпораций, прозаизмов, архаизмов, неологизмов, экспрессий, стилизаций и т. д.

Синтаксис. Коммуникативная основа языка, отвечающая за формовку сообщений сочетанием синтагм (внутренних, внешних) с выраженной ролью интонации, модальности, множеством изощренных технических отношений типа предикации, атрибуции, релятивации, объективации; способов связывания (согласование, управление, примыкание, сочинение, подчинение) частей в целое. Момент достигаемого синкретизма специально выделял Богородицкий: «…во всяком сложном предложении его части составляют одно связное целое, так что, будучи взяты отдельно, уже не могут иметь вполне прежнего смысла или даже совсем невозможны, подобно тому как морфологические части слова существуют только в самом слове, но не отдельно от него; таким образом, ни та, ни другая часть сложного предложения… не является самостоятельной, но лишь совместно образует одно целое. Став на эту точку зрения, исследователь должен стремиться к тому, чтобы бестенденциозно определить типы связей или отношений между обеими частями сложных предложений и способов формального обозначения этих связей в речи (включая сюда и отсутствие соединяющих слов, равно как и порядок слов и интонацию)»¹¹.

Резюмируя, выскажемся решительно: лингвистическая семантика изучает явления словесности как самодостаточный остов языкознания, филологии. Центральной полноценной единицей аналитических рассмотрений-размышлений пребывает «слово» (синтагма); более широкое интеллектуальное движение от «слова» к «предложению» осуществляется уяснением значений входящих в предложение слов — их внешней и внутренней формы. На данном фундаменте разворачивается профессиональное удостоверение качества фраз-текстем по акцентуированию фонетических, морфологических, лексических, синтаксических особенностей.

Усматривая в лингвистической семантике автономную отрасль in specie, ограничим круг ее компетенций установлением языковых смыслов на базе выявления вербальных значений (до границ учета коммуникативного контекста-подтекста; расширительное толкование референциальной и когнитивной сферы лингвистической семантики включением в область релевантных значений влияний традиции, истории, идеалов, образов контрагента, ориентаций реципиента и проч. по сути снимает различия лингвистической и нелингвистических типов семантик).

Референциальное поле лингвистической семантики — пространство понятийных денотатов, осваиваемое ресурсами языковых процедур, автономная локомоция которых стимулирована двойственной тенденцией:

(1) Интралингвизм — моделирование формальной (грамматической) стороны языка от программы «универсальной грамматики» (Пор-Рояль) до программы lingua mentalis (Вержбицка) с уточнениями: линия Рейзига — изучение изменения значений слов; линия Пауля — изучение переносов; линия Гумбольдта — изучение обусловленности мыследеятельности языковыми каркасами; линия Сепира — Уорфа — учет лингвистической относительности; вплоть до формальной семантики Монтегю, ограничивающейся изучением «значения предложения».

(2) Экстралингвизм — отход от слово-, текстоцентризма (лингвоцентризма) как потенциально узкой парадигмы, игнорирующей вхождение в «вербальные значения» знаний о мире (сверхлингвистических предпосылочных, базисных, фоновых знаний).

Вербальные контексты не исчерпывают смысловые контексты:

• по содержанию: «нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь» (Толстой);

• по субъективной (внесловесной) интенции (задаваемой теми же риторическими вопросами);

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?
Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?

А. А. Фет

• по «чувству жизни» — в реконструкции человекоемких контентов, осваиваемых ресурсом объемных междисциплинарных систем типа социолингвистики, когнитивистики, психолингвистики, культурологии, антропологии, этнолингвистики и др.;

• по рукотворной гармонии, делающей из «текста» «произведение». Как говорил Гете: «…за одним словом тянется другое… в конце концов выходит нечто, по существу не представляющее собой ничего, но имеющее такой вид, будто оно есть нечто».

На отрешенном философском сленге речь — о тонких количественно-качественных обусловленностях, применительно к обсуждаемой теме обозначающих переход («скачок») от «текста» к «произведению». Отметая экивоки, голый «текст» конструируется элементарным знако-звукосочетанием (в «заумных» людических упражнениях, как, скажем, в абстрактной знако-звукописи Крученых «Дыр бул щир убещур»). В «тексте» как концентрате вырожденной «речи» вполне возможно не уважать «никакую органическую цельность»¹², чего, однако, никак нельзя допускать в случае «произведения», выполняемого по экзистенциально выношенной телеологии, предусматривающей, по Гегелю, выстраивание диалога автора с каждым стоящим перед ним человеком;

• по сущностному назначению. Задача словесности — через анализ слов, словесных образов постичь технику закрепления жизнезначимостей. Но не только. Сверхцель — достичь разумения, как охватываемые словами жизнезначимости оплодотворяют человеческий рост, катализируют наращивание гуманитарности.

Возделывание жизни, души, духа не сводится к налаживанию «словесного процесса», лишь обрамляющего деликатнейший процесс пестования человечности как состояния «обостренного ощущения Всебытия» (Бунин).

На фоне сказанного акцентуируем: изучая явления словесности, лингвистическая семантика устанавливает смыслы-значения изображаемо-выражаемого по внешней и внутренней форме слова, принимая в расчет определенность:

• ударения: уже́ — у́же; лука́ — лу́ка. Во французском языке ударение всегда на последнем, в польском — на предпоследнем слоге; в русском языке ударение имеет смыслообразовательное значение;

• долготы, высоты: в русском языке долгота не имеет значения, в латинском — имеет; равнообразно высота в русском не имеет значения, в китайском — имеет¹³;

• интонации: усиление, замедление, повышение, понижение звука (голос вверх — вопрос «Пойдем?»; голос вниз — восклицание «Пойдем!»);

• расчленение речи: паузирование (остановка-приостановка речи), в письменности — знаки препинания;

• мелодики слова: характер звукоизвлечения — типы фонем, акусмы, кинемы; артикуляция; аккомпанементация; каденции; скорость произнесения; тоновость (те же междометия без тона — пустые звуки);

• жестово-мимическо-пантомимического обрамления слова (гримасы, ужимки, улыбки и т. п.);

• логического ударения (о́н пришел; он прише́л);

• порядка слов (вплоть до зевгм, анаколуфов, циркумлокуции и т. д.);

• порядка букв (метатеза и др.);

• аутентичности выражаемого (парафраза);

• темпоральной значимости (архаизмы, изводы, неологизмы, варваризмы);

• статистической значимости (частотность);

• грамматической значимости (категории рода, числа, падежа);

• синтаксической значимости (категории времени, места, субъектности, объектности);

• фонетической значимости: характер высказывания (звукосимволические, психосоматические, коммуникативные особенности);

• ассоциативности ситуаций (синтагматические ряды: произносить — изрекать — мямлить — цедить — рявкать и т. д.);

• прямого — косвенного значения (перегорел — «перестал светить» и «утратил соревновательность»);

• образности: слово как «знак значения» в разряде художественности — метонимическая утрата понятийности;

• афористичности («устав о неуклонном сечении»);

• эмотивности (введение сопряженностей, соположений, расширений, сужений, ремарок, сближений, контрастов, отступлений, квалификаций, конкретизаций, параллелей и т. п.);

• социальной идентичности: у всякого сословия — свое платье, мысли, обычаи, манеры, язык¹⁴;

• стилистики: колорит заявления мыслей, речевых решений — маркировка авторства;

• лексической экспрессии: ласковость (доченька); снисходительность, ироничность (бороденка); пренебрежительность (выскочка); увеличительность (кулачищи); бранность (прохвост) и т. д.;

• культурного уровня: смысловые повышения-понижения, просторечие, диалектизмы;

• фразеологичности: устойчивые сочетания слов;

• жанровости: учет направленности текста от романистики (эпос, лирика, драма) до публицистики (фельетон, очерк);

• идиоматичности: неразложимые словосочетания с определенным значением;

• когнитивной стереотипности: типы ментальности, жизнеориентированности («национальный характер»);

• метафоричности: смысловые переклички по сходству — контрасту;

• фразового окружения слова: «петух» — «дать петуха» — «пустить красного петуха»;

• строения фраз (текстем) с позиций эмфатической акцентировки (анафора, эпифора, синтаксическая тавтология, словесная градация, инверсия, оксюморон и т. д.), etc.

1.2. Логическая семантика

Индуцируемый лингвистической семантикой устойчивый мотив концептуального освоения объектно-смыслового представительства в «знаке — слове — тексте» подхватывает логическая семантика, доводящая изучение знакообразных миров с, так сказать, лингвистической онтологией, задаваемой формальной операторикой с формульным материалом, ad extremitates.

Подобно лингвистической, логическая семантика исследует смыслы, значения языковых (синтаксических) выражений как компонентов текста в их отношении не к вещному (естественному), но знаковому (искусственному) миру.

Как создаются логические тексты (системы)? Фиксированными предписаниями образования-преобразования формул, получаемых как сочетания элементов алфавита по строго вводимым правилам. «Значение» алгоритмически генерируемого формульного массива устанавливается интерпретацией — набором модельных образов, уточняемых (по Крипке) триумвиратом {{W₀;{W}R}}, где W₀ — выделенный мир; W — возможные миры; R — явное отношение достижимости¹⁵, связывающее возможные миры с выделенным миром.

Ввиду многозначности компонентов модельных структур, конституирующих смысловую, денотативную значимость знаковых конструкций, количество интерпретаций последних практически не перечислимо; в исключительных случаях удается минимизировать разброс интерпретаций формально-знаковых исчислений.

Интерпретация в лингвистической семантике суть установление значения, приписание смысла посредством идентификации качественных особенностей текста — вскрытием характерных параметров словообразования, лексики, внешней-внутренней формы слова, ближайших-дальнейших его значений, гиперонимическо-гипонимической структуры, буквальности-фигуральности и т. д.; интерпретация в логической семантике довольно-таки худосочная процедура придания смысла синтаксическим (формальным) записям заданием некой функции, ставящей в соответствие переменным (как правило) абстрактные классы объектов (применительно к возможным мирам — состояний в зависимости от структуры логического языка). Семантические концепты в логику вводятся либо аксиоматически, либо дефинициально, что обедняет круг семантических разысканий формальными установлениями непротиворечивости, полноты рассматриваемых систем (1-й случай), равно как адекватности метаязыка, располагающего средствами описания эффективности использования объектного языка (2-й случай).

В такой редакции (ср.: подходы Хвистека, Лесневского) «онтология» обсуждается в терминах теории именования с центровкой принципа: элементами классов являются единичные непустые имена, если номинируемые ими сущности принадлежат классу; онтология — дериват номинации.

Исследуя отношения логических знаков, логическая семантика в точном смысле слова функционирует как лингвосемантика с некоторыми немаловажными особенностями.

Лингвистическая семантика изучает словесную организацию мысли, тогда как логическая семантика смысловую ее организацию. Отличие в утрировании признаковой определенности, начиная с простейшего: формальная логика оценивает структуру высказываний с позиций не грамматической связи подлежащего со сказуемым, но смысловой связи субъекта с предикатом. Налицо разные типы правил реализации операции «связывания».

Так, в высказывании «У человека есть красивая шляпа» лингвистика сосредоточивает внимание на сцепку подлежащего «шляпа» (известное) со сказуемым «есть» (новое); ее не занимает косвенное дополнение «у человека». Между тем логика озабочивается фиксацией смысловой субъектности, перенося акцент со «шляпы» на «человека». Логически радикальна идея не «шляпности», но «человечности»: субъект — актант сообщаемого. Восстанавливая формальную субъектность, логика устремляет внимание на подчеркивание смыслового отношения; сверхцель — донести информацию не о предмете, а его обладателе, что и обслуживается логической конструкцией высказывания в виде субъектно-предикатной формы на смысловом (не грамматическом) уровне¹⁶.

Однако на этом эвристические дифференцировки лингвистической и логической семантики завершаются: в остальном они движутся по достаточно узкой колее лингво-, текстоцентризма.

Подобно лингвистике, формальная логика черпает смыслы, предметные значения из употребления слов. Довольно взять в расчет ригидную идеологию выстраивания формализованных текстов с их семантикой, крепящейся на весьма искусственных методах отношения именования; экстенсионала, интенсионала; неполных символов; жестких десигнаторов (Фреге, Карнап, Монтегю, Рассел, Крипке), дабы убедиться: логическая семантика суть синтактика.

Платформа представительства «мыслимого» через «языковое», намечаемая Луллием, Скотом, получает развитие (через Уилкинса, Дальгарно, Валлиса, Декарта, Полициано, Альштеда, Юнга, Гленвиля) у Лейбница, в проекте «универсальной характеристики», выдвигавшего программу всеобъемлющей калькуляции: «И хотя давно уже выдающиеся мужи выдвинули идею некоего универсального языка… никто, однако, не попытался создать язык, или характеристику, в которой одновременно содержалось бы искусство открытия и искусство суждения… Когда же я отдался этому исследованию более усердно… поневоле натолкнулся на ту замечательную идею, что можно придумать некий алфавит человеческих мыслей (! — В. И.) и с помощью комбинаций букв этого алфавита и анализа слов (! — В. И.), из них составленных, все может быть открыто и разрешено (! — В. И.)». Никоим образом! Нет! Ни в каких случаях — нет!

Стратегия подменить творчество символической (синтаксической) операторикой, эвристику калькуляцией — формальным исчислением — алгоритмом наращивания формульных записей (строчек — «машина» Поста) вполне понятна: она отвечает наивным гносеологическим устремлениям чисто технически получить всю полноту знания из ранее вскрытых прозрачно-непререкаемых самооправдываемых основоположений. (Гносеологическому идеалу тотальной расчислимости познавательных действий корреспондирует политический идеал универсальной расчислимости социальных действий, пестуемый интеллектуалами эпохи Просвещения, обуреваемыми надеждой учредить совершенное общество по началам всепостигающего разума)¹⁷.

Формальная реконструкция содержательных рассуждений сообщает последним преимущество относительной однозначности, точности, строгости, однако не посягает (ввиду капитальных ограничительных результатов Геделя, Тарского, Левенгейма, Сколема) на редукцию содержания к форме, и тем более на формулировку правил открытия, получения новых (сверхсловесных) истин.

Некий рецидив мощной эпистемической традиции механического вывода-обоснования истин из самоочевидных логонов мысли позволительно усмотреть в сфере лингвистической семантики — доктрине семантических примитивов (интуитивно ясных тезисов — Вержбицка); в сфере логической семантики — в логическом функционализме, отождествляющем удостоверение истинности формальных конструкций с табличным методом выстраивания разрешающей процедуры; в логическом редукционизме, вводящем технику сведения интенсионалов к экстенсионалам; для более тонких эпизодов интенсиональных функций допускается апелляция к психическому преформизму (?!) — врожденным схемам действия (Хомский), схватывающим идеалии (эйдосы) идеационным актом сознания (Монтегю).

Логическая семантика — добропорядочная дисциплина, гносеологическая недостаточность (не хочется говорить «узость») которой, однако, обусловлена исходным принципом установления смыслов, приписывания значений по оценке свойств языковых выражений. Именно в данном пункте кроется ущербность формального подхода репрезентировать природу неязыковых объектов ресурсами (исключительно) языка. Аналогичное — по части определения функции «истинности». Упор на исследование не вещных, но знаковых связей влечет синтаксическую (!) трактовку «истинности». Скажем, выражение W ∈ φ (P); W составляет множество миров, где справедливо задаваемое функцией φ — (P). Такое возможно на худосочном плацдарме замены анализа отношений «знак — объект» отношениями «знак — знак» с предметно-тощей схемой индексации истины по формальному приписыванию.

Подобная познавательная тактика, очевидно, невдохновительно элементарна; некое критическое резюме ее беспристрастной оценки заключается в понимании:

• условия истинности знания как такового не конституируются формально (ср.: парадоксы материальной импликации и трудности реализации программ строгой, сильной, аналитической, интенсиональной, релевантной импликаций);

• богатство реального познания не втискивается в прокрустово ложе реконструктивного формально-логического инструментария; близорукость логической семантизации отличает представления многоотсечных, многогранных концептов типа «время», «человек», «жизнь», «опыт» и т. д. с обслуживающими их экзистенциалами, философемами, сценографиями реальности;

• фактическое многообразие человеческого достояния-наследия не имеет прямого синтаксического представительства, допускающего строевую (формальную) фиксацию;

• востребует уточнения тезис Фреге «Логика есть наука о наиболее общих законах бытия истины»¹⁸. Истины — какой? Сугубо логической, но не эмпирической. Логика не располагает органоном выявления и даже оправдания (учитывая непреходящую роль предпосылочного, фонового знания в данном процессе¹⁹) фактической (тем более судьбической) истины. Свойства логической истины выражают законы логики (табличный способ); свойства фактической истины выражают законы мира (опытный способ).

1.3. Философская семантика

Лингвистическая, логическая семантики черпают смыслы-значения в текстах (языковых конфигурациях): в своих профессиональных заботах первая тяготеет к прагматике, вторая — к синтактике. Философская семантика черпает смыслы-значения в реальности; в своих профессиональных занятиях она тяготеет к освоению не знакового, а предметно-вещного сущего — status rerum (SR). Участливыми орудиями данного благодатного дела пребывают верификация, операционализация, реификация, атрибуция, субстантивация, проекция, объективация, эмпирическая интерпретация — сугубо сверхлингвистические приемы конституирования содержания (установления истины по директивам не когеренции, но корреспонденции — соответствия засловесной, «внетекстовой» действительности — SR).

Философская семантика — референциальна, когнитивна, коннотативна, что в поиске предметных значений, вещных смыслов ориентирует на развертывание неформальной процедуры (подобного нельзя утверждать о той же семантике Соссюра, утрирующей нереференциальный статус смыслов-значений знаков, детерминируемых несубстанциальной системообразностью. Нечто сходное — касательно упоминавшихся логических систем Хвистека, Лесневского, где «онтология» задана «именованием». Наиболее содержательный фрагмент «знаковещательной деятельности» — литературоведение — изучает типы творческого самовыражения через поэтику, стилистику, опять же, герменевтику текстов под углом зрения художественности), где смыслы-значения представляются достоянием не выразительной, а соотносительной плоскости, аттестующей порядок «внесловесно-внехудожественного» сущего.

Оценим знаковую трансформацию предмета обожания — женщины — в незнакомку, «прекрасную Даму».

Поэтически она выглядит художественным олицетворением, романтической метафорой-метаморфозой: под влиянием высокого чувства реальное существо обретает бесконечно дорогую инкарнацию.

Гносеологически она выглядит не символонесущим морфизмом, но элементарной гипостазой, субстантивной онтологизацией плотских качеств. У поэта — изощренная сложносочиненная гипербола, иносказание, выражающее труднопередаваемое «томленье» духа. У гносеолога — изощренное же, но рационально сухое приписание понятию автономного существования.

Вдохновленный символикой лирический прием филологически самодостаточен — отобразительно внесюжетен. Подобный же прием философски не самодостаточен — навеян эйдетически оформленными предметно-вещными обстояниями.

Линия литературы — линия эстемы²⁰, оторачиваемая несубстанциальной эмоциональной настройкой самоценными

• вопрошаниями:

Чем опять душа полна?
Что опять в ней пробудилось?

Жуковский

• восклицаниями:

Какая ночь! Как воздух чист,
Как серебристый дремлет лист,
Как тень черна прибрежных ив,
Как безмятежно спит залив,
Как не вздохнет нигде волна,
Как тишиною грудь полна!

Фет

Неопределенно значимые эстематичные упования, однако, никак не укладываются в философскую линию ноэмы²¹, востребующую учета не феноменологического, не переживательного фона, но сущностной стороны происходящего.

Какое-то единение несвязанных, крутящихся на собственных автономных орбитах поисковых линий филологической и философской семантики исключает и стратегия решения капитальной для герменевтическо-референциальных изысканий проблемы существования.

Языкознание акцентуирует рафинированные интерпретативные действия типа идентификаций эпитета (яркая предикация); сравнения (сопоставление параллельных рядов); символизации (образ внешнего как знак внутреннего); олицетворения (одушевление неодушевленного); воплощения (инкарнация образности); оксюморона (сочетание несочетаемого); прозопеи (персонификация); парафразы (заместительная номинация явно неопределяемого); иронии (контрастный контекст с обратным смыслом); гиперболы-литоты (преувеличение-преуменьшение признаковой группы); аллегории (развернутый перенос) и т. д. В тематизации существования языкознание довольствуется стилистически выпуклой нюансировкой — аффективностью, качественной интенсивностью словесного представления — обрамлениями-включениями основного (традиционно-стандартного) содержания в сетку привходящих ассоциаций, сообщающих ему коннотативные смыслы-значения (по сходству, смежности, контрасту, соперениманию и т. д.) и сближающих его с иными содержаниями. (Расшатыванию принятого содержания понятийного оборота [внутренней формы слова] примешиванием к нему тропных побочных вставок-вкраплений [метафорика, идиоматика, фразеологистика] с необозримостью индуцируемых психологических, экзистенциальных отзвуков-отголосков, оттенков-полутонов, варьирования предметной амплитуды словесного опыта противится формальная логика, ратующая за унификацию, стандартизацию «словоупотребления», укрощение поливалентности знака.)

Языковедческое установление художественной мотивированности «плетения словес» — экспрессивной значимости, слоговых перестроек, интонационности, особенностей синтаксиса, пунктуации, подчеркивания специфичности коммуникационных ситуаций, мелодического рисунка текста, оттенков настроения — важное познавательное мероприятие изображения, но не отображения реалий (SR). Последним, говоря прямо, ни лингвистическая, ни логическая семантика профессионально не занимаются.

Лингвистическая семантика изучает, тогда как логическая семантика исключает (ригористические конструкции логистики от Фреге до Карнапа с весьма искусственными требованиями предметности, однозначности, экстенсиональной композиции, взаимозаменяемости, отчужденными техниками введения постулатов значения, L-эквиваленций)²² «асимметричный дуализм» (Карцевский) знаковой деятельности. Перекрывая эмоциональный заряд образного постижения реальности, многоразличные людические изыски (не говоря «фокусы», принимая в расчет модельные упражнения «языкового абсурда»), философская семантика сосредоточивается на субстанциальной основе символического опыта: «логика идей» интересует ее с позиций репрезентации «логики вещей».

Еще раз: философская семантика центрирует традиционную проблематику субъекта и объекта, бытия и мышления, языка и внеязыковых данностей, оставляя в стороне серьезные, интересные, интригующие вопросы кристаллизации смыслов через слово (литература); мизансцену (театр); жест (балет); звук (музыка); цвет (гамма, оттенок — живопись); значение (экстенсионалы — предметно-точные, но малосодержательные языки логики).

Герой собственных лингвосемантических разысканий — естественный язык — необъятный космос национального самосознания. Как точно, емко у Бродского:

Припадаю к народу.
Припадаю к великой реке.
Пью великую речь,
растворяясь в ее языке.
Припадаю к реке,
бесконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века, прямо в нас,
мимо нас, дальше нас.

Герой собственных логико-семантических разысканий — искусственный язык — необъятный космос научного самосознания, формально-алгоритмическая основа развертывания которого, говоря словами Энгельса, заставляет обратить на логику пристальное внимание.

Герой собственных философско-семантических разысканий — зазнаковая реальность — необъятный космос человеческого самосознания, в множестве своих (аксиологических, когнитивных, экзистенциальных, темпоральных, модальных, эпистемических и др.) определений, черпающих силу в сверхзнаковой неформальной реальности (не в реальности языка — те же усилия Фреге, Карнапа, Черча, Куайна и др. ликвидировать антиномии [неоднозначности] теории именования). Герой философской семантики — предметная напитанность мысли, вещная (неязыковая) онтология с продуктивно замкнутыми на нее гипотезами существования.

Отсюда интенция на содержательную (неформальную!) оценку символонесущих контекстов-текстем под углом зрения не внутренней — грамматической (структура предложений), логической (структура высказываний), но внешней — субстанциальной (структура обстояний) оправданности, где установление смыслозначимости осуществляется сверхсинтаксическими некогерентными процедурами очерчивания материальных полей, натуральных прототипов знаков — их «земной основы» (Маркс).

Сказанного довольно для промежуточного подытожения: лингвистическая семантика произрастает из словесной организации; логическая семантика — из смысловой организации; философская семантика — из предметной (отобразительной) организации мысли. Осваивая разные (равнозначные) измерения мыследеятельности, солидарно три вида семантик решают капитальную познавательную проблему отношения слова к мысли и мысли к реальности (бытие через «логос») (головоломная идея непосредственной — магической — связи слова с реальностью, пестуемая широко понятым символизмом, здесь не обсуждается).

Положа руку на сердце, следует признать: избежать той или иной тематизации философского вопроса отношения языка к действительности ни языкознание, ни логика (при всем утрировании специфичности их профессиональных забот) не в состоянии; никакой методолого-эпистемологический аболиционизм для них невозможен. Лучшее тому свидетельство — панорама смыслообразовательной стороны выполнения любого (нелюдического) текста в диапазоне от «космического до комического», как подчеркивал Набоков, от великого до смешного — один свистящий согласный.

Ограничимся апелляцией к таким концептосхемам (контурно-обобщенным презумпциям), как:

Sinnwelt. Филология: статус произведения. Хрестоматийная шолоховская «Поднятая целина» погружается в лоно внутренне противоречивой ортодоксально-неортодоксальной рефлективной позиции: автор приверженец — противник линии партии по коммунистической перестройке отечественного села при коллективизации в годы Великого перелома. Смысловая реакция на содержание указанного периода национальной истории неоднозначна, но она не имплицируется лингвоцентризмом.

Логика: статус универсалий. Хрестоматийная дилемма «номинализм — реализм» поглощается принципиальнейшей проблемой существования уровней сущего «конкреты — эйдосы»; а на этапе рефлексии аппарата — правомерностью пользования лишь предикатными выражениями или же квантификациями по классам (свойствам, отношениям).

Wertswelt. Филология: мощнейшая традиция версификации главного богатства жизни — «счастья» — дает позиционный «сверхфразовый» ряд: Помяловский («Мещанское счастье»); Гофман (свадебный подарок Альпануса, погружающий Балатазаруса с Кандидой в тенета благоустроенного деревенского дома); Пушкин («На свете счастья нет, но есть покой и воля»); Маяковский (филистерский мещанский уют: «…у тихой речки спокойно отдохнуть»); Булгаков (Мастеру даруют не богоблагостный «свет», но неромантический бытовой «покой»).

Логика: проведение номиналистической линии языка-объекта фундируется сверхформальными (перекрывающими исчисление имен) платформами «мереология» (Лесневский); «реизм» (Котарбиньский); «элементаризм — прагматизм» (Гудмен); «космологическая модель мира» (Карнап); «трансмировые линии» (Хинтикка) и т. д.

Lebenswelt. Филология: вслед за художником языковед-литературовед «чувствует» «глубокое, чудесное», что есть в мире, человеке (Бунин). «Чувствует» по словесной чувствительности — особому типу специфической смыслозначимой изобразительности. Художник не исправляет мир; — он укореняет в слове, образе, мысли собственную версию жизни, через нее — «жизнь вообще», осмысляя ее, придавая ей форму, помогая духу²³.

Логика: искусственный (формальный) язык сцеплен с естественным языком; всякое логическое исчисление опирается на обычный язык. Аналогично формализация как познавательное предприятие решает многие проблемы, но гносеологически не является панацеей. По той простой причине, что в теоретико-познавательном отношении представляет отход от действительности в плане «отвлечения». И хотя «отвлечение не есть ошибка»²⁴, — несомое им содержание продуктивно, — формализация неспособна репрезентировать ценности познания: в нашем ответственном случае — заменить разрешение по истинности разрешением по доказательности (потенциально избежать самореферентности, устранить предпосылки логических парадоксов типа парадоксов лжеца, Рассела, Карри и т. д.), не говоря о принципиальной неформализуемости экзистенциально судьбических контекстов вида гносеологической амитологии: познаем в той мере, в какой любим (Августин, Паскаль, Кьеркегор, Пушкин, Достоевский, Шелер, Сорокин, Швейцер, Фромм, Бинсвангер и др.); — парадигма: есть телесное — есть духовное зрение-узрение, в irectioris ingenii корреспондирующее тому, что имеется любовь-страсть и любовь-нежность, любовь в космологическо-эйдетическом смысле как форма переживательной близости, подводящая к открывающейся в актах взаимности экзистенциальной истине²⁵. Неким регулятивным пределом претензий формальной процедуры (в том числе подход Соссюра — Вержбицкой) на выражение сложного через простое, содержательного через формальное оказывается результат Тарского, демонстрирующий невозможность «технического» уточнения «истины» для языков бесконечных порядков (ввиду использования трансфинитной индукции).

Унитарный момент всех и всяких семантических мероприятий — истолковательная инициатива — интерпретация.

Для формальных систем она осуществляется как приписание значений исходным символам, символическим выражениям через сопоставление синтаксических записей (типов переменных) с объектами фиксированных предметных сфер.

Требует подчеркивания адъектив «фиксированных» — ключевой в реализации функционально детерминированного истолковательного процесса: символ (группа символов) — универсум рассмотрения — функционально связываемая с символом (символической группой) сущность (объект) из универсума рассмотрения.

Подобная схема работоспособна в случае искусственных логистических (формальных) систем, но утрачивает привлекательность в экстраполяции эвристического потенциала на случай содержательных, не допускающих формализацию систем, востребующих для познавательного освоения использования нестрогого, неточного (а потому — в своей лабильности — адекватного) естественного языка и, сильнее, неточного, нестрогого способа мышления.

Вопросы жизни — смерти; радости — горя; надежды — отчаяния; убеждения — веры...

Нелепо, глупо выглядели бы интенции обсуждать их апелляцией к объектам (сущностям) каких-то фиксированных полей денотации.

Выстраданные мироубеждения:

• человек — кладбище упущенных возможностей;

• страшна невозможность отчаяния;

• перемены приходят вместе с болью;

• беды — не беды в космическом отношении, etc.

Вступая на почву продумывания откровений жизни, проваливаешься в бездну нетипизируемости фрагментов антропного опыта; возвратного означивания, трансформирования соотнесенностей предметных и понятийных сторон знаков; наращивания поголовья судьбических чистосердечностей... Сбиваешься на молитвенный тон.

Что такое morbus rossica — максималистская, бескомпромиссная любовь (черта «русского» характера, выведенная в «Идиоте», «Братьях Карамазовых», «Леди Макбет Мценского уезда», «Очарованном страннике» и т. д.). Почему pour tre belle, il faut souffrir? В какой связи думающий «быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом…»²⁶.

Цветок и — гербарий; жизненная полнота и — безжизненная теснота, духота, скука... Различие данных модусов сущего и их репрезентации наводит на торжество вкрадчивого недискурсивного понимания, утверждающего абсолютную правоту, сущностную силу смысловой неопределенности — недосказанности, неоговоренности, недоуточненности, фигуральности, небуквальности — с приданными им средствами варьирования содержания в лице семантических привнесений: уместных аллюзий, ассоциаций, коннотаций — согласованностей не по логическому, но симптомологическому, воплощенностей не по аналитическому, но пластическому началу. (Без чего не добиться передачи глубины, сложности душевных движений, не преодолеть теснин наперед заданных рамок, не достичь правильной расстановки слов, избежать уничижительного клейма «мелкотемье».)

Без обид и недоразумений, применительно к тематизации жизнеемких гуманитарных сюжетов органон логики (логической семантики), может, и хорош, но туп, как ресторанный нож.

С высот рефлективно более мощной системы отсчета дело, конечно, не в (полностью благообразной) логике, а в познавательной специфике используемого инструментария. Так, язык музыки не переводится на язык слов — нет соответственных вразумительных трансляций. Аналогично отсутствует образная изоморфия литературного и живописного искусства: «...чем живее, ощутимее поэтическое слово, тем менее оно переводимо на план живописи»²⁷. Словесная и визуальная конкретности не совпадают. На данном основании оправданно сомневался Розанов в целесообразности увековечения Гоголя в памятнике в окружении его героев: «Попробуйте... вылепить Плюшкина или Собакевича. В чтении это — хорошо, а в бронзе — безобразно, потому что лепка есть тело... форма, и повинуется она... законам ощутимого и осязаемого»²⁸.

Как в наглядности выразить «гоголевские типы»?.. (ср.: Кустодиев — «русские типы»).

В литературе отсутствует стремление достичь воплощения зрительного образа; в живописи отсутствует стремление достичь воплощения «тропа», «типа». Словесный жест не равен осязаемому жесту. Как и в случае музыки, здесь не находится перевода, трансляции.

Обращаем внимание на очевидную условность высказанного подчеркиванием некоей «типологичности» природы художественной деятельности; возьмем в расчет хотя бы такие стороны конечных продуктов ее выхода, как:

• оригинальность — следствие субъектности, воплощение которой (по Замятину) — «не исполнительные благонадежные чиновники, а безумцы, еретики, отшельники, мечтатели, бунтари, скептики», способные на творческое, сиречь, собственное «слово»;

• нескованность — следствие внутренней свободы (по Ж. и Э. Гонкурам) «видеть, чувствовать, выражать»;

• бескрайность — следствие восприятия реальности (по Бодлеру) в антитетике «ужас жизни» — «восторг жизни».

Художественность — диспергирована на роды, виды: «перечислять… одну за другой различные детали или вещи, которые в действительности необходимо увидеть разом (! — В. И.) …означает для поэта вторжение в область живописца»²⁹, — литература преимущественно осваивает время, тогда как живопись — пространство; — но консолидирована.

Во-первых, сверхпризванием — обслуживанием человечности, о чем Готье:

Проходит все. Одно искусство
Творить способно навсегда.

Во-вторых, сверхисполнением — присутствием «музыки небес», о чем Верлен:

Музыка — превыше всего.

Любой род, вид высокой художественности амальгамен, что позволяет без натяжек и передержек комбинировать уместным представлением «фузии», моделирующим передачу смыслов ритмикой, интонировкой, оркестровкой, мелодикой, лиризмом, игрой красок, расширять пределы значений «размытостью» образов, именовать те же poem «офортами» (Верлен). Только один пример. В работе над оперой «Руслан и Людмила» Глинка сотрудничал с Брюлловым и внес по его совету ряд изменений в 4-й акт произведения. Указанное подчеркивает полифундаментально-синкретичный характер художественно-образного творчества, обеспечиваемого законами креативной свободы; отправляясь от аристотелевского anima est quodammodo omnia, вспомним Одоевского: человек художественный пользуется «единым внутренним языком».

Не находится сказанного и в регистрах логического и философского рассмотрения; с целью демонстрации этого подвергнем краткой оценке известное произведение С. Кирсанова. Итак:

Жил-был — я,
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил...)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, гром, дождь.
(Мокрые бульвары...)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча...)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали...)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели...)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо...)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я...)
Вспомнилось, что жил.

Пять строф — пять восьмистиший. Ключ к их (всегда, везде, во всем — недостаточной, неполноценной, недостоверной) трактовке — подтекстная настройка: разящая боль утраты наиближайшего, связанного теснейшими чувственными узами, боготворимого alter ego — любимой супруги. Под стать человеческой драме — слог. Не «пропозиции», не «переменные» (логика), не «слова» (лингвистика), а крики души, вопли отчаяния, стенания, сбивающиеся в тираду по непреходяще — скоротечно (оксюморон) хрупкому бесценнейшему. Именно так: начало, конец, опосредующая их многоголосая середина — бесконечная тоска, безысходное уныние истрепанного испытаниями существа, обремененного печалью многоликого мучительного неотпускающего страдания о необратимости, невосполнимости, неповторимости моментов некогда пережитого (остается за рамой — явно улавливаемого — счастливого) жизнезначимого.

Оттого идейно система лейтмотивных образов предопределена спайкой реминисцентных достояний с перипетиями прожитого, откуда исходит сияние; художественно она выполняется применением синергии — техники связывания потоков сопоставлений, слития систем; реалистичной символики; проникающей (нелогистичной) тoчнocти; углубляющей конкретизации; моменталистского охвата³⁰.

С позиций figura dicitionis перед нами строчный логаэд, в котором каждая нечетная строка — акцентный тонический стих; каждая четная строка — трехстопный хорей (с чередованием женских и мужских окончаний; в шестой строчке — небольшой ритмический сбой с лишним безударным). С позиций idealiter, применяя односложную квалификацию, сквозь сухие рыдания проводится емкая моменталистская мысль: события жизни — быль, а не пыль (ср.: Бродель: «События — это пыль»); в грядущее надо идти вперед спиной, бережно охраняя памятное. Как у Бальмонта:

Можно все заветное покинуть,
Можно все бесследно разлюбить.
Но нельзя к минувшему остынуть,
Но нельзя о прошлом позабыть.

С позиций via trita замысел предопределяет исполнение.

Архитектонически сквозной строй яркого заявления прямых отсветов будоражащей чувственности поддерживается ритмическим чередованием стаккато — легато (первые-вторые строки всех строф); внутренним динамизмом разработки главной темы непрестанным варьированием — смещением — детализацией смыслообразов, подрывом их тождества употреблением скобок (которые в качестве «символа» утрачивают плоскую логическую трактовку «несобственность», «вспомогательность») (вторые строки всех строф); активным использованием многоточия (предотвращение внутреннего очерствления приглашением к перманентному ассоциативному продумыванию — додумыванию — передумыванию) (1, 2, 3, 5-я строфы); контрастной выработкой теплоты участия чересполосицей риторических вопросов и восклицательных ударений (4-я строфа); применением эпифоры (1, 5-я строфы) — перерастание ноты в партию — смысловое замыкание молниетворных идей по необычайно эвристичному принципу «да — нет — да» (Абеляр, Кьеркегор), способствующему формированию конкретного понятия методом восхождения от абстрактного к конкретному.

Естественная одержимость переживаний, истошная надрывность обостренных настроений души погружает в мир не бренных одномерных фактов, но нетленных самоизбыточных мерцающих состояний, где «бездна нам обнажена» (Тютчев).

Смысл жизни — умножение самоценности жизни. Понимают ли это живущие, исполненные заблуждения нескончаемости жизнетока? Вещь в том, что живым из жизни никто никогда не выходил. Что же, жизнь — подожженная с двух (со всех) сторон горящая свеча, превращающаяся в оплывший огарок? Явленчески — пожалуй. Сущностно — иначе.

Помимо утрат, потерь, неясной, тупой тоски по расточенному пребывает в ней нетленное — идеальные неуничтожаемые запросы высокого, абсолютные веления сокровенного. Не на внутренней опустошенности, но на вечной наполненности вершатся дела небренные. Цена святого в жизни — бесценна. Святое, бесценное — неистощимый fons Bandusiae человеческих предначертаний. Душа наша, как лампада, тогда блаженна, когда полна елеем свято-подлинного.

Именно о сказанном — понятный, как открытая книга, опус Кирсанова.

Первая строфа. Завязка. Накопление свободных смыслов обслуживает строка первая, выступающая преамбулой. Неспешно-непритязательный зачин «жил-был», подчеркивающий экзистенциальную как бы неоригинальность последующего, стремительно обрывается взрывным семантическим «тире», противопоставляющим «житью-бытью» массовости носителя персональности — «я» в значении творящей фихтеанской субстанции.

Непроходную обязывающую интригу оттеняет сопутствующее (заключенное в скобки) вопрошание — строка вторая «Стоит ли об этом?». Но если в первой строке допущена подспудная несоположность банального («жил-был») небанальному демиургическому («я»), тогда «стоит»! Недоуменное «Стоит ли?..» вытесняется на периферию, в самое подходящее для него место — скобки.

С третьей строки набегает шквал сопоставлений природных и антропных рядов «Шторм бил в мол» — «Молод был и мил», отчасти олицетворяющих соплодия жизни, но в большей мере навевающих чувство грозящей катастрофы, выступая подкреплением догадки отсутствия предвечной harmonia prestabilitada мира, удовлетворенность которым поддерживается успокоительным смутным сознанием собственной избранности готового к «любым победам над всем и вся» недальновидного существа в скоропроходящей поре от юности до зрелости.

Молодость! Действительно, особый период подчеркнуто оптимистичных беззаботных мироубеждений вроде «везение благоволит везению». Тем более на фоне констатации очевидного: «Шторм бил в мол» (оседланность poemи); «В порт плыл флот» (событийная задетерминированность случающегося); генеральный лицедей жизненного процесса «я» — сам как таковой лавроносец «с выигрышным билетом», — камерно замкнут не на испытания, беспокойства, опасности; его планетарный удел — райские кущи безмятежного счастья.

Напоминанием того, что «человеческой природе чуждо ощущение совершенного счастья», — «оно не может быть легким» (А. Франс) — исполненная полисемантизма замыкающая строка «Помнится, что жил», синкретизирующая: разочарование (жил не так, как следовало); разоблачение (жил, как нельзя жить); раздосадование (жил, как лучше бы не жить).

В контрастно емком, но уравновешенном континууме природа (хаос) — жизнь (порядок), намечается дисбалансирующий хиатус: едва уловимый натиск poemи (все-таки «шторм» — буря — «бьет» в мол) создает обстановку предгрозья, разрешающуюся разгулом скрытых разрушительных сил.

Вторая строфа. Нагнетение интриги. Обогащение элементов природно-жизненных консонантных рядов-чередований объективных явлений — их субъективных проекций-отображений — наращиванием внутреннего взрывного давления.

Эмпирически протокольные констатации: нечетные строки — первая «Зной, дождь, гром»; третья «Ночь. Свет глаз»; пятая «Шли всю ночь»; седьмая «Мы», «ты», «я» — пeремежаются экзистенциально неразвернутыми фиксациями, оконтуриваемыми многозначительным многоточием: четные строки — вторая «Мокрые бульвары» с подспудным «где» (сугубый контекстуализм: там-то все завязалось, открылось, произошло); четвертая «Локон у плеча» — типичная партиципация, абсолютизирующая роль заветной детали; шестая «Листья обрывали» — пустяковая, бестолковая, но совместность — вариант сердечной синхронии; восьмая «нежно лепеча» — состояние дискурсивно невыразимой близости, взаимности — модификация эмпатии.

Апелляция к гносеологически тонким инструментам постижения существа гуманитарной материи — партиципации, синхронии, эмпатии³¹ — расставляет приоритеты: природные отражения человеческих коллизий утрачивают самодостаточность; они, отыграв роль на ступени завязки, задания пресуппозитивной рамы, отступают на задник, становятся вспомогательным сценическим фоном. Разыгрывается исключительно экзистенциальная драма разрыва союза «души с душой родной» (Тютчев).

Параллель «природное — жизненное» сменяется параллелью «подлинное — мнимое», где происходящее перемещается в фарватер дифференцировок «профанное — сакральное»; «земное — небесное»; «обыденное — чудесное»; «тленное — нетленное»; «предельное — запредельное».

Пафос изложения помещается в эвристическую магистраль, философски идентифицируемую как моментализм: недосужее кредо человеческого существования — упивание мигом, обнажение в моменте — вечного; обретение в мелочах — отдохновения. Будущности — в будничности, как сказано тем же автором в другом произведении. Моментализм — экзистенциально приноровленная философия постижения уровня вечности, комбинирующая образом времени в редакции не «изменение», «дление», но «проницательное проникание»: мгновение — точка соприкосновения вре́менного с безвре́менным.

Третья строфа. Предкульминация, преддверие заточенного на разрыв души климакса. Солидарное движение по не усыпанному розами нелегкому («Ночь»; «Листья обрывали»), но многообещающему («Свет глаз»; «Локон у плеча») пути внезапно предательски завершается. Провалы опустошенного сознания не заполняют безотрадные реминисценции — блеклые лики утраченного.

Чисто лексически абсорбцию шока потери «я» вследствие ухода «своего Другого» выполняет привлечение негативных дополнений — первая строка «Знал соль слез»; вторая строка «Пустоту постели»; опускающих предикацию безопорных фигур с указывающим на неимение, недостаток, отсутствие предлогом «без» — третья строка «Ночь без сна»; четвертая строка «Сердце без тепла»; седьмая строка «Взгляд без глаз»; восьмая строка «окна без стекла»; уподоблений с атрибутикой летучести — пятая строка «гас, как газ», заброшенности — шестая строка «город опустелый».

Как и в других строфах, практикуется адресация к затекстовым реалиям, обслуживаемая нарушающими принцип равнообъемности понятийных связей скобок, заключающих не пояснения, а приложения-вставки, что в согласовании исходного и последующего (первая-вторая; третья-четвертая; пятая, шестая-седьмая, восьмая строки) актуализирует ресурс тончайшей процедуры расширяющего синтеза — экзистенциально-смыслового дочерпывания (излюбленный метод Трифонова — повествовательное дочерпывание).

Четвертая строфа. Кульминация. Сердечная боль «шизым орломъ под облакы» не уносится; печаль не испаряется, она кровоточит. Реальнейшее свидетельство чего — ощущение распадения жизненной связи времен, провал между прошлым и настоящим. Оформляется история пустой души, собственно историей не являющаяся.

Впавшая в состояние Zweifel удрученная, дезориентированная мысль колобродит в кругу плотно сбитых, ни эмоционально, ни умозрительно не разрешимых дихотомий, представляющих отрывистые возгласы-выкрики рвущихся вовне треволнений.

Первые части дихотомий — 1, 3, 5, 7-я строки выполнены в духе отчаянных недоуменных вопрошаний «Где ж тот снег?»; «Где ж тот пляж?»; «Где тот лес?»; «Где тот дождь?», подчеркивающих тяжесть потерь. Вторые части дихотомий — снижающие скорость, силу принятых на себя ударов «полузнаменательные» формулировки, применительно к сообщаемому означающие восклицательные «бывало»: 2, 4, 6, 8-я (опять же, взятые в скобки) строки «Как скользили лыжи!»; «С золотым песком!»; «С шепотом — «поближе»»; «Вместе, босиком!».

Складывается требующая какой-то разблокировки, патовая гамлетовская ситуация:

Распалась связь времен —
Зачем же я ее восстановить рожден?

Пятая строфа. Развязка. Экзистенциальный момент истины — катарсическое прозрение, состоящее в уяснении: любовь ведет к одному, хотя разными путями (мысль Блока).

Любовь — благосветлое чувство — отменяет пресловутый закон исключенного третьего, утверждает истовый закон включенного третьего, по которому (вне половой мифологии В. Розанова³²) отношения «он — она» опосредуются эфирной средой — небесным светом в палитре значений: просветленность, одухотворенность, рассветность, расцветность, освещенность, освященность, разъясненность, осуществленность, жизненность.

Романтическая традиция запускает в оборот неуступчивую идею предсуществования гения (поэта-художника) (Новалис), который, зная жизнь по наитию, знает и ее смыслы. Так ли? Гениальность — бескомпромиссна. Включенный в вихрь воплощений-перевоплощений собственных образов, гений пребывает в плену миражей, фантомов, искажающей положительные реалии модельной виттовой пляски. Божественная искра творчества на экспериментальных площадках превращает его в беснующегося зверя (о чем эстетствующие экзерциции Гофмана, Уайльда, Кафки, Джойса и др.), своей деятельностью углубляющего мотивы «не жить»; те же «Страдания юного Вертера» инициировали волну и нероманного суицида. (Ср.: произведения У. Фосколо «Последние письма Якопо Ортиса»; М. Сушкова «Российский Вертер», автор последнего покончил с собой в 16 лет).

Романтической апологии необремененной «жизненным», отъединенной от мира экзальтированной души должна быть противопоставлена укорененная в заботу о мире амитологическая апология с идеей любить жизнь, смысл которой — проживание жизни. Судьбы не одолеть, но и нельзя давать ей победить себя.

Прозрение — утрата иллюзий. Прозрение завершающей 5-й строфы — пафос жизни, венчающей безотчетные блуждания. Где явь? Где сон?

Явь — счастье. Сон — любимая. Может ли отвлеченный «другой» (женщина, мужчина — любимый) быть счастьем? Счастье ведь жизненное (!) самоощущение самости.

Звучит непривычно, но требуется принять: счастье не в «другом»; оно через другого. Счастье — в полноте, глубине, приятии проживания жизни вместе с другим!

Об этом poem.

Первая строка «Встань. Сбрось сон» — «прозрей» — императив востребуемого предвестия. Вторая строка «Не смотри, не надо» — жить сном — могучая, но не всемогущая сила; жизнь пересиливает. Третья строка «Сон не жизнь» — очевидное, уточняемое четвертой-пятой-шестой строками: «Снилось и забыл»; «Сон как мох»; «в древних колоннадах». И заключительный аккорд — жизненная роль через боль: пока жив, все (!) исправляемо, — седьмая строка «Жил-был я» (уже без демиургического, как сказал бы Соловьев, теургического тире). Восьмая строка «Вспомнилось, что жил» — закольцовывающая эпифора, символизирующая пробуждение, раскрытие глаз, выход из сомнамбулы, освобождение от безучастности, эскапизма.

Гносеологически тематизация неоднозначного пути от сна к яви исполняется достаточно сложным приемом познавательного тургора — содержательной тургесценции³³, заключающейся в формировании адекватной картины действительности через категориальное «набухание» — накопление сущностно конкретного в понятийном фонде вплоть до смысловой инверсии — перехода в противоположность. В нашем случае разумеется сама (пафосная) трансформация мироотношения от ухода из мира (впадение в экзистенциально аморфное состояние — «анаэробный сон») до возвращения в него (жизненное пробуждение — возрождение) по принципу «Нет плохого, что хорошим бы не обернулось»: «я» — в эмпирее «вечного», где «все противоречия гаснут» (Брюсов).

Общее резюме сказанного сводится к следующему.

Лингвистическая семантика исследует параметры (смыслы, значения, их вариации) словесных выражений; оценивает многоразличную весомость слов на языковой почве³⁴.

Логическая семантика исследует параметры (смыслы, значения) формальных выражений как компонентов языковых (синтаксических) систем с характерным запретом на перебрасывание моста к SR: «предложение, претендующее на утверждение реальности системы объектов (SR — В. И.) является псевдоутверждением, лишенным познавательного (?! — В. И.) содержания»³⁵.

Здесь самое важное. Лингвистическая, логическая семантики изучают реальность языковых систем от фоники, мелики, звукописи (символистская линия Верлена — Брюсова представления, условно говоря, семантизации через фонацию, идей через звуки³⁶) до сугубо выразительных правил организации неинтерпретированных исчислений (логических конструкций), методов формальной импликации, комбинаторики и т. д.

Предметный контур лингвистической, логической семантики — система языка (утрирование системности как свойства языка) и структура языка (утрирование структурности как свойства системы языка), разрешающие, покрывающие их поисковые усилия.

Философская семантика исследует располагающуюся за языком данную через язык (в силу второсигнальности сапиента как homo signum, symbolicum) peaльность (SR). Используя оборот А. Белого, это редчайший дар — усматривать в языковом ландшафте феномен сущего.

Технически лингвистическая, логическая семантики преимущественно устанавливают смыслозначимости; философская семантика преимущественно углубляет, расширяет их. Последнему подчинен интерпретативный инструментарий — налаживание истолковательной (герменевтической) процедуры: уровни — интонационный, стилистический, текстовой и т. д. (лингвистика); методы — табличный, аксиоматический, дефинициальный и т. д. (логика); способы — закон включенного третьего, подрыв тождества, тургесценция, введение инсолюбилий (парадоксальных суждений) и т. д. (философия).

Корпоративно три вида семантик, отдавая дань непреходящему: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог... Все чрез Него началo быть. И без Heго ничто не начало быть, что начало быть»³⁷, расценивают poemю lingua в лучах не миротворительного, но миросоотносительного подхода с разветвлениями: смысловая соотнесенность — содержательность; предметная соотнесенность — сущностность. Как бы то ни было, рефлективно осваивается «изреченное миросуществование», где «значимое» в мире вычленяется из того, что «сказывается» о мире, из того, что поставляется его (мира) словесной (языковой) обработкой.

Глава II. «НЕПОСРЕДСТВЕННОСТЬ» СМЫСЛОЗНАЧИМОСТИ

Конфессиональные querrelles de mots крупнейших гносеологических платформ — сенсуализма, рационализма, интуитивизма — концептуально «снимались» генеральной программой теоретико-познавательного фундаментализма, оформлявшейся на идеях:

• cogitationes — лишенной хабитуальной определенности субъектности, оккупирующей капсулу деперсонализированной души;

• lucidus ordo — ясного порядка миропредставления в опоре на наглядные самоданности.

Идеал не в достижении, но в устремлении. Эрозию и предмета, и метода «непосредственного усмотрения» подготовили непреходящие завоевания экспериментальной, социальной психологии, когнитивистики, эволюционной эпистемологии, предобусловившие изменение общей стратегии гносеологической трактовки изучаемых явлений за счет акцентуации не «наглядности», но семантической выверенности.

2.1. Гносеологический фундаментализм как программа обоснования знания

Профессиональная компетенция философии — налаживать, отправлять демонстрацию общезначимости оснований продуктивной деятельности — инструмента созидания совокупного культурного богатства. Развертывание таковой (демонстрации) в специальной лексике имеет техническое название «обоснование». В совершенно специфическом — предельном — поисковом отношении философия концептуально реализуется как радикально «бедное» разведочное предприятие, поглощенное разработкой одной проблемы — проблемы обоснования, сиречь показом побудительности неких системообразующих приоритетных начал, подготовленных каким-то interna corporis.

Дабы сложиться и состояться, философствование востребует выполнения двух непременных условий:

• вычленения горизонтного (пограничного), сосредоточенного на контуре культурно-исторической «сферы Шварцшильда» плана предметности (в фиксированных ареалах общечеловеческой практики);

• активации рефлективного потенциала, обеспечивающего адекватный способ осмысления — концептуализации, тематизации, версификации — паушального — духовного и практически-духовного достояния.

Применительно к вопросам знания (науки), отложительно и противопоставительно альтернативным ему, вызывающим шквал раздражения, солидарного возмущения, жгучей досады — модификациям познания (мнение, вера, догадка, сомнение, предубеждение и др.) — проблема обоснования озвучивается щепетильной риторикой гносеологического удостоверения: обосновать знание — значит, собственно говоря, уразуметь его возможность, проистекающую из самодостаточных предпосылок порождающего его процесса.

Учитывая, что всякая фундаментальная теория (ФТ) надстраивается над еще более капитальной базисной теорией (БТ) (в логико-математическом знании роль БТ играют аксиоматики теории множеств; в естествознании — варианты хроногеометрии; в обществознании — модели хроно-, геополитики, глобалистики; в гуманитарном знании — программы самоутверждения homo по императивам индивидуализма — корпоративизма — гуманизма)³⁸, блокирование порочного регресса удостоверяющей процедуры в проекции каркасов ФТ на БТ в некотором терминальном смысле осуществляется выработкой образа финитной БТ, воплощающей идею абсолютно достоверного остова мыследеятельности — окончательно достигнутого чаемого состояния сбывшихся надежд и упований.

Счастье — редкий гость человеческой жизни; не менее редкий гость оно — человеческого познания, взыскующего открыть шлюз обретения радужного конца, окончательного уяснения. Приучать к тому, что свинцовый туман рассеется, у страждущих будет «все», — такой установкой захвачена традиционная эпистемология со стержневым locus classicus: определенно существуют прозрачнейшие «логоны» знания, выражаемые универсальным языком самоочевидной, достоверной наглядности. Наглядность — именно ей отдается пальма первенства концентрации всесторонне исчерпывающей окончательной рецептуры обоснованности, поборником которой в методологии оказывается стандартный теоретико-познавательный фундаментализм.

По своей конститутивно-регулятивной сути «обоснование» — гносеологический поставщик демонстративных гарантий, возникающих согласно закону достаточного основания и навевающих характерное безотносительное убеждение, что «дело обстоит так, а не иначе». Очерчиваемое копулой «так, а не иначе» умственное пространство — наидостовернейшая реальность, не предусматривающая каких-либо дополнительных обоснований. Что же, архимедова точка опоры найдена?..

К нашему величайшему сожалению, погружение в синекуру celebrating life преждевременно.

Избегая многословия, обескураживающая суть дела заключается в том, что наистрожайшая дедуктивная организация обоснования (как познания «из основания») опирается на применение законов логики — самих по себе, всеохватно и единосущно, логически строгим образом необоснованных.

Вот незадача.

В полном соответствии с соображением неудовлетворительности самоприменимости законы логики фундаментально логически не обоснованы. Сказанное составляет камень преткновения теории обоснования, вынужденной противостоять инспирируемому коллизией болезненному разъедающему вихрю антипретенциозности: теория обоснования учит, «как обосновывать», самоуничижительно пребывая «необоснованной». Ввиду тотальной необоснованности обоснования (его обоснованности до локальных ситуативных пределов), проблема обоснования обоснования «внутренних» — технических (формальных) — решений не имеет.

Чем заполняют разрозненную, неполную картину «обоснования обоснования»?

Суррогатом вставок паллиативных инкорпораций апелляцией к:

• предельно-непредельным параметрам наглядности, переводу плана «существенность» в план «очевидность»³⁹;

• дифференцировкам «убеждения» — плод методической (технически универсальной) «аргументированности»; «внушения» — плод уникального «прочувствования»; разведению «истин разума» и «истин сердца»⁴⁰. (Мораль коллизии примечательна: генеральную теорию обоснования [доказательства] невозможно развить как доктрину, где универсум синтаксически справедливого изоморфен семантически выверенному. В конечном счете обоснование [доказательство] не покрывается образом формального массива записей. О том и теорема Геделя о неполноте с утрированием идеи недоказуемости [необосновываемости] непротиворечивости для богатых [содержательно емких, включающих как минимум аппарат рекурсивной арифметики] теорий.)

Указанным, однако, пренебрегает стандартный гносеологический фундаментализм, заявляющий платформу эвидентного базиса знания. В обход разномастных идейных тяготений «наглядность» уточняется здесь в терминах: непосредственная визуальная данность; явная усматриваемость; ничем не обремененная «живая» созерцаемость; прямая признаковая заданность. Далее — по исследовательским предпочтениям в фарватере программирующей эпистемологической триады «рационализм — эмпиризм — интуитивизм» — вариации с ответвлениями: «идейная обозримость» (рационализм); протокольная «очевидность» (эмпиризм); умственная «усматриваемость» (интуитивизм).

Если мерить историю журавлиными шагами в стремлении проецировать логические диспозиции на материал наследия, скорее всего, возможно прийти к выводу генеалогической исходности эмпиризма.

Значения определяются культурой, смыслы — разработческим общением. Идейные смыслы не равносильны культурным значениям. Естественное первенство эмпиризма обусловлено вполне «естественными» причинами-соображениями:

• естественного (!) отбора, демонстрирующего высокую адаптивность «чувственности» (без чего перспективы рода утрачивали бы кредитоспособность) и инспирирующего прочное обыденно-практическое убеждение «чувства не обманывают»;

• наивно-реалистической (квалитативистской) трактовки знания, полноценно впервые предложенной Аристотелем, выдвинувшим автологический эпистемологический тезис: ощущение — память — опыт (с прямой фиксацией sense data) — наука.

Многочисленные зилоты наивно-реалистической версии познания — адепты эмпирико-индуктивистской линии эпистемологии от сенсуализма через позитивизм к неореализму и неопозитивизму, соответственно, гиперболизирующие статусы ощущения (sense data) протоколов наблюдения (атомарных предположений, коррелируемых с атомарными фактами) в качестве непререкаемого фундамента знания. Не входя в разбор доктринально переработанных и преодоленных, принадлежащих истории взглядов (от Бэкона, Локка, Беркли, Юма, Кондильяка, Гартли до Мура, Рассела, Прайса, Витгенштейна и др.), подчеркнем невыполнимость двух технических моментов эмпиристской программы обоснования знания.

1. Невозможность редукции концептуального массива (понятийного фонда) к сенсуально прозрачным «элементам мира», если предметом критики брать не построения профессиональных философов, а деятелей науки — того же Маха⁴¹. Радикальный нигилизм к спекулятивным фикциям — неприятие несогласующихся с принципом «экономии мышления» абсолютных пространства, времени, движения классической механики — не может быть проведен вполне последовательно и полно, о чем свидетельствует а) введение понятия «инерциальная система отсчета» в механике путем отнесения к однородности и изотропности пространства и однородности времени⁴²; или более капитальной коперниковой системе отсчета⁴³; б) оправдание релятивистских эффектов в общей теории относительности «принципом Маха» (! — гримаса судьбы).

2. Неработоспособность ассоцианистских порождающих схем знания, композиционно составляемого якобы из «элементарных» атомов — единиц чувственности. Против такого взгляда на природу познавательного продукта полновесно восстают завоевания когнитивистики, психологии, эволюционной эпистемологии, утрирующих цельность (гештальтообразность), категоризованность, фациальность⁴⁴, — в любом случае — неассоциативность техник производства массива науки.

Как следует из хорошо осмысленной эпопеи неопозитивизма, не все содержание теории сводится к аналитическим предложениям; не все содержание эмпирии сводится к предложениям наблюдения. В отсутствие полного имеет место частичное взаимопокрытие «мысли — опыта», на что указывает свободное от опытного контроля креативно-продуктивное умственное развитие⁴⁵, непосредственно удостоверяемое тезисом Дюгема — Куайна.

Говоря суммарно и по существу, вопросы онтологии знания (его развитой формы — теории) решаются в створе не эмпирической, но любой (!) интерпретации, подводящей под рассуждение множество не исключительно опытно поставляемых, но любых объектов, релевантных допускаемой знанием (теорией) абстрактной признаковой (свойства, отношения) базой. В более формальном выражении интерпретация теории устанавливает значение переменных (связанных переменных — подкванторных выражений), на что в дальнейшем наслаиваются отнесения к конституентам фаций, картин мира, базисных теорий (интерпретации неевклидовых геометрий — через отнесение к положениям евклидовой геометрии; квантовой механики — через соотнесение с классической механикой).

Проблема отношения «теория — эмпирия» не имеет прямолинейно-лобовой, сиволапой редакции «опыт — мысль»; она имеет уклончивую, обходную редакцию «мысль — метафорически настроенная мысль (квантовая механика — классическая механика) — потенциальная опытная проекция».

На критике эмпиристского инструментария выделения простого, ясного, отчетливого, очевидного, непреложного, несомненного в экспериментально-явленческой деятельности предлагается оппонирующий ему инструментарий выделения сходного в спекулятивно-умозрительной деятельности. Радикализируются ресурсы:

• самосознания, поставляющие высвечиваемые естественным (!) светом разума — трансцендентальной интроспекцией — исходные принципы субъективной непосредственности, достоверности;

• дедукции — надлежаще логически организованного, систематизированного, обеспечивающего непрерывность вывода способа движения мысли, любое звено которого обозримо, энумеративно и т. п.

По универсально-номологической дедуктивной сценографии познания отрабатывается масштабный проект Ars Magna (Луллий) — своеобразной логической машины, позволяющей механически наращивать массив содержащих потенцию знания высказываний (комбинации акциденций, субстанций, предикаций сущего), активно поддерживаемой Декартом — Mathesis universalis; Уилкинсом — Linguae philosophicae et characteristica universalis; Лейбницем — De arte kombinatoria; Валлисом, Рамусом, Виетом, Стевином и др.

Раздувание утопических сумбурных вихрей в створе тщаний «лучше делать и жалеть, чем не делать и жалеть», в общем завершилось сумеречным «ничем», точнее, спровоцированной уничтожающей волной раздражения и сарказма всепоглощающего разочарования. Огненный напор критики вызвали:

1. Неуточняемость отправного пункта (исходных аксиом) теоретизирования. Декарт настаивал на его принадлежности математике, Лейбниц — логике.

2. Непроясняемость критерия «простоты», «отчетливости», «непосредственной очевидности» основоположений, что привносило сумятицу в отбор кандидатов на их роль. Чисто вкусовым образом Декарт высказывался в пользу «протяжения», тогда как Лейбниц — в пользу «числа». Критическую генерализацию казуса, во многом превосходящую последующую методологическую неудовлетворенность осуществляющимся, предлагал еще Гассенди, утверждая: «Идеи, которые сейчас представляются ясными и отчетливыми, могут со временем оказаться смутными и неясными»⁴⁶.

Проблема не возымела какого-то явного решения и в порядке нашего дня. Эпопея «очевидности» тянется с греческой культуры, внедрявшей в толкование первоначал атрибуцию «прозрачность». Последней не отвечала 11-я аксиома о параллельных евклидовой геометрии, которую автор «Начал» пытался выдворить из перечня основоположений. Оставляя за рамой показательную событийную линию обоснования геометрии, констатируем отсутствие в метасознании и современной математики более или менее трезвой трактовки существа «очевидности». С ней работают, ее используют, но, так сказать, явочным образом. Сошлемся на Фреге, поддерживавшего императив «самоочевидности» аксиом; Клейна, конституировавшего достоверность математических начал «интуитивной данностью»⁴⁷; Клини, провозглашавшего: «…для математики не остается никакого другого источника, кроме интуиции, которая с непосредственной ясностью (?! — В. И.) помещает перед нашими глазами (умственный взор?! — В. И.) математические понятия и выводы…»⁴⁸ (Не обинуясь, спросим: какая интуиция с непосредственной ясностью откроет глаза математику на природу «числа», «множества», «морфизма категорий», распределения простых чисел в натуральном ряду, не говоря уже об обстояниях, скрывающихся за аксиомой выбора, континуум-гипотезой, чистыми теоремами существования и т. п.)

3. Неотрефлектированность спекулятивного удостоверения корня совершенности первоначал, влекущую курьезную тактику ad hoc моделирования, а именно: Декарт упирает на «правдивость Творца»; Спиноза — на «интеллектуальное умозрение»; Лейбниц — на «задатки мышления» и т. д. Плюрализация эксплананса в таком ответственном предприятии, как задание отправного, непозволительна, недопустима.

4. Гносеологическая предвзятость трансцендентализма, берущего началом познания (системы обоснования, философии в целом) то ясное, отчетливое, несомненное, что «принадлежит мне»⁴⁹. По крупному счету доказательно зависают идеи (а) чистого «я», не отягощенного онтогенетическими, социализационными, интерактивными определениями; (б) наибольшей достоверности материи мышления «я», как убеждал Декарт, «вне нашего мышления нет ничего подлинно (?! — В. И.) существующего»⁵⁰.

Относительно (а) и (б) уместен аргумент Гассенди: «…хотя ты знаешь, что… мыслишь… ты не знаешь, каков ты как мыслящая вещь… тебе известна только функция, но неизвестно главное — функционирующая субстанция»⁵¹. (Ср.: та же мысль в редактуре Канта: «…внутреннее чувство представляет сознанию даже и нас самих только так, как мы себе являемся, а не как мы существуем сами по себе [! — В. И.], потому что мы созерцаем [?! — В. И.] себя самих лишь так, как мы внутренне подвергаемся воздействию»⁵².) Относительно (б) уместно общее сомнение в отсутствии в нашей мысли неких неясных, темных пластов (тем более на фоне достаточно развитой доктрины бессознательного). Хотя именно в данном пункте отмечался очевидный диссенсус в среде практикующих теоретиков. Упомянем Спинозу: люди следуют скорее «руководству слепого желания, чем разума»⁵³, или влечение — «самая сущность человека»⁵⁴; Локка: есть смутные достояния души — свидетельства ее неразумия⁵⁵; Юма: разум — раб аффектов⁵⁶.

Отмеченное позволяло уже Бейлю высказывать скепсис по поводу выстраивания трансцендентальной метафизики как строгого достоверного знания.

Окончательный и безапелляционный итог программы обоснования знания в терминах калькулирующей characteristica universalis подвели метатеоретические результаты о неразрешимости некоторого класса задач, полученные в качестве строгих метатеорем в метаматематике, теории некорректных задач, программировании, теории алгоритмов.

Сближаемую с рационализмом по пафосу, но удаляемую от него по методу программу обоснования знания развивает интуитивизм, ставящий на особый вид духовного чувствования в лице созерцания, усмотрения, пристального всматривания, венчающегося распознающим установлением, обнаружением.

Аристотель допускал «общее» чувство (sensus communis); Августин — «внутреннее» чувство (sensus interior). Не останавливаясь на филиации идей, но намечая их утилизацию, отметим лишь нужное нам следующее. Тематизация внутреннего чувства — питательная среда субъектоцентричной авторефлективной парадигмы, удостоверяющей и субъективность как таковую, и способы ее одействования (самооценка, интроспекция).

Апогей познавательного проникновения в природу, «самую актуальность вещей», прямой контакт с реальностью — не имеет твердого гносеологического оформления ни в языковом, ни в операциональном отношении. При адресации к философским традициям уместно, видимо, вспомнить неоплатоновскую «иллюминацию», августиновское «просветление умопостигаемым светом», соединение души с Богом мистиков и т. д.

Взятый как некое целое сам по себе интуитивизм неоднороден, многослоен; в тематизации интуиции как специфического чувства внутри него автономизируются линии:

• мистическая интуиция — упомянутое иллюминатство (неоплатонизм, ишракизм); прозрение (Менандр); вчувствование (Бергсон); «пророческое возвещание»; снимающее перегородки субъективного и объективного и подготавливающее переживание абсолютного (Всевышнего) озарение (Лосский⁵⁷); сверхъестественное экстатическое видение (противопоставленный lumen naturale — lumen supranaturale — Фома);

• рациональная интуиция: а) тип созерцания идеалий-эйдосов (от платонизма до гуссерлианства и математического интуиционизма); б) прямое усмотрение сущности умственным взором (Декарт, Гуссерль, Рембо, Соловьев, Белый — типический гуссерлевский прием удостоверения совершенной самоданности — Wesenschau);

• чувственная интуиция: а) переживательное конституирование прозрачной значимости полноты мгновения-момента (антропологистика, гуманитаристика⁵⁸); б) отчлененное от мышления и ощущения представление подпадающего под категоризацию предмета (Кант); в) визуальное обследование формальных записей (строчек вывода), гарантирующее установление отсутствия равенства 0 = 1 в качестве итоговой формулы (метаматематика Гильберта).

Выделим главное. Гносеологическая целеустремленность интуитивизма (безотносительно к философским наклонностям) — допущение неких простых, самоочевидных, ясных начал познания, поставляющих непререкаемые свидетельства оправданности истоков духовной деятельности. Таковы «непосредственные» взаимосоответствия «идей — идеям» (Декарт, Локк), «идей — вещам» («атомарных предложений» — «атомарным фактам» — логический атомизм неопозитивизма).

Коль скоро речь идет о гносеологическом моделировании познавательного процесса, проблема сводится к поиску абсолютно достоверного внутрипознавательного принципа. Понимание этого исходно тривиализирует эмпиризм как рефлективную философскую метаплатформу. Действительно, располагающиеся вне познания и принадлежащие миру «простые» отношения — первичные качества (протяжение, плотность, форма, движение) — совпадающие со свойствами самих тел, становясь чувственными образами, субъективизируются, ничем не отличаясь от вторичных качеств (цвет, запах, вкус, звук), не принадлежащих телам и являющихся достоянием субъекта.

Последнее отменяет правомерность допущения внепознавательного основания познания, активизирует поиск достоверности сугубо внутрипознавательных начал.

Сказанное намечает магистраль трансценденталистской версии познавательной деятельности с утрированием как бы достигающей субъективной достоверности всеведущей интроспекции.

Не загружая изложение анализом деталей трансценденталистского проекта, по необходимости оценим лишь два его капитальных места: (А) модель основоположений; (В) способ их выделения.

(А) Качественная характеристика интеллектуальных первоначал сводится к «прозрачности»; критериология ее совершенности редуцируется к наглядности, отождествляемой с «непосредственной данностью», духовной непосредственностью. Таковая отмечается на поверхности в квалификациях конкретных ситуаций, связанных с сопоставлением «части» с «целым», количественных номиналов предметности (3 > 2) и т. п. Отправляясь от подобного, подчеркнем, «стандартного» фундамента мышления, более глубокую тематизацию поставляет Клини, утверждая о тактике задания ряда натуральных чисел: идея ряда «основана на возможности, во-первых, рассмотреть какой-либо предмет или опыт как данный нам независимо от всего остального мира, во-вторых, отличать одно такое рассмотрение от другого… в-третьих, представить себе неограниченное повторение процесса».

Итак, «наглядность», поставляющая возможность прямого решения, совпадают ли два предъявляемых символа или нет⁵⁹. Обыгрывается бесхитроснейшая процедура, позволяющая выделять-вычленять предметы и одновременно решать, единятся ли они между собой, составляются ли из них композиции. Вопрос заключается в том, какие предметы (вещи) обосабливаются, как сопоставляются, как комбинируются? Если речь идет об операциональной концепции интеллекта⁶⁰, фундаментализируются схемы предметной деятельности в вещных ситуациях, адаптирующие поведение субъекта в объектной среде на генетически первичных сенсомоторных, конкретно операционных ступенях. Что до продвинутой стадии формальных операций, деятельность из предметной вещно-ориентированной преобразуется в предметную символо-ориентированную, где никаких наглядных усмотрений per se реализовано быть не может.

Возвратимся к суждению Клини, упирающему на возможность непосредственного отчленения-различения предметов в допущении неограниченного повторения данного действа. На уровне (разумеется, и тут не независимых «от всего остального мира») сенсомоторных, дооперациональных, конкретно операциональных этапов интеллектуальных действий худо-бедно довод сохраняет силу, но безнадежно утрачивает ее при обращении к стадии формальных — высоко интеллектуальных символических операций. Что если расположение одних предметов — тех же чисел в последовательности натурального ряда — заменить располаганием других предметов — множеств чисел в какой-то последовательности? К какой интуиции, к какой наглядности, от которой «зависит всецело достоверность и очевидность… нашего познания»⁶¹, апеллировать?

Придется решать проблему континуума, доказывая или опровергая континуум-гипотезу (КГ): мощность континуума суть первая мощность, превосходящая мощность множества натуральных чисел. Или в обобщенной редакции: для произвольного множества первая мощность, превосходящая его собственную мощность, есть мощность множества всех его подмножеств. А она не решима с использованием традиционных средств теории множеств (результаты Геделя, Коэна). Иными словами, не ясно, какое множество с какой мощностью следует за множеством натуральных чисел, обладающих наименьшей бесконечной мощностью χ₀. (По канторовской КГ, за множеством натуральных чисел следует множество действительных чисел, обладающих мощностью континуума 2χ₀ , но в силу независимости КГ [по аналогии с независимостью аксиомы о параллельных в евклидовой геометрии, имплицирующей ее отрицание в неевклидовых геометрических конструкциях], осмысленно допускать неканторовские теоретико-множественные реальности с пока [?!] неизвестными правилами членства одного после другого, способами классифицирования бесконечных совокупностей по их мощности, возможностями их количественного сравнения).

Разрушает надежды и постулирование априорности математической и логической интуиции⁶². Вроде бы элементарные соотношения а + а = 2а; а · а = а² отменяются использованием закона идемпотентности, влекущего; а + а = а; а · а = а. Дело, следовательно, в опосредовании, фиксации определенных систем отсчета.

Не спасает и привлечение «здравого смысла», сыгравшего злую шутку с Больцано, который, отрабатывая понятие взаимно однозначного соответствия, не принял вытекающего из его применения метода установления количественной равносильности множеств, в частности того, что бесконечное множество может быть равномощно своей правильной части (взаимно однозначное соответствие множества натуральных чисел — множеству четных чисел).

Сугубое недоверие вызывает общая мысль Флоренского, подчеркивающего: «...слова суть прежде всего конкретные образы… (?! — В. И.) каждому слову... равно и сочетанию их, непременно (?! — В. И.) соответствует некоторая наглядность (?! — В. И.), и эта наглядность... ничем не отличается от образности физических моделей или математических символов»⁶³.

Здесь что ни тезис, то загадка и сомнение:

1. Слова — конкретные образы? Изоморфизм «слово-образ» устанавливается в тривиальных случаях полной реконструкции основного прямого значения слова. То же значение «4» по словарному толкованию — быть количественной агрегацией «1 + 1 + 1 + 1» однородных единиц; смысл «4» уже не поддается словарной кодификации, приобретая необозримость контекстуальных выражений⁶⁴.

Дело приобретает скверный оборот в необходимости различения омонимов (однозвучных, но не однозначных слов — «лоцман», «опушка»), фигур, тропов, иносказаний («черная заря» [Блок], «черное солнце» [Шолохов]), строго не определяемых категорий («число») (по аксиоматикам Цермело и фон Неймана) и т. д.

2. Каждому слову, их сочетаниям соответствует наглядность? Не беря казус беллетристической (литературной) зауми, возьмем точную науку — математику. Больцано, Вейерштрасс стоят у истоков «всей патологии в математике»⁶⁵, открывая недифференцируемые (не имеющие производных ни в каких точках) функции:

• вариант Больцано:

• вариант Вейерштрасса:

Не говоря о том, что обозначаемые словом (словами) понятийные (категориальные) комплексы созерцательно не наглядны, визуально не представляемы.

3. Наглядность физических моделей? Если не сводить моделирование к экспликативной (обучающей — вспомогательной) деятельности, понимая под ним образное маневрирование — конструирование изоморфных (функциональных) систем с последующей демонстрацией выполнимости абстрактных образов на интерпретации, ни о какой «наглядности» физических построений говорить не приходится. Наиболее наглядно-образны механические модели, но сводима ли к ним физика? Уже со времен вероятностной перестройки мышления укрепилось убеждение невозможности выражения множества физических проблем в языке механики (статистическая физика, электродинамика не получают обоснования на граните классической механики).

4. Наглядность математических символов? Общую проблему конфликта «мыслительная — созерцательная способность» ставил Гете⁶⁶, решая ее на пути синтеза: созерцание есть мышление, мышление — созерцание, высказываясь тем самым за осмысленность (теоретическую нагруженность) опыта.

Разлучая две способности нашей души, Кант предостерегает о бесполезности метафизического мечтательства, оккупирующего локус лишенного созерцания понятия: понятия без созерцания пусты. Между тем не отмахнуться от ранее обостренного вопроса: как созерцаемы абстракции? Если не останавливаться на решенном «абстракции — не созерцаемы», а углубляться в хитросплетения гносеологических реалий, а l’ordere du jour актуализируется проблема доказательства общего, когда доказательство претендует на соответственное воплощение?⁶⁷

Человеческий опыт — уникален, конечен; доказательство — универсально, бесконечно. Как в актах доказывания одно связывается с другим? Относительное становится абсолютным? В качестве ответа теория познания намечает механизм: на основе абстракции отождествления производится универсализация предметной области; используется прием репрезентативной экстраполяции по принципу свертывания . Объект доказательства толкуется как представитель класса (в кванторном выражении в качестве связанной переменной), что обеспечивает (по логическому отождествлению) трансляцию признаков с конкретной вещи на все подобные (уподобливаемые) вещи. Скажем, по схеме проводится доказательство той же теоремы о сумме углов треугольника. В конкретно (ситуативно) выполненной на чертеже треугольной фигуре усматривается (!) репрезентант (надситуативный) всех треугольных фигур. Посредством отождествления экстенсионала (чертежный образ треугольника) с интенсионалом (понятие треугольности — «треугольность» вообще) теорема высказывает о несозерцаемом понятии треугольности как таковой (созерцаемая данность — начерченный треугольник и понятийный предмет — «треугольник in esse» соотносятся между собой как «индивид» и «человек» — воплощение homo). С гносеологической точки зрения в познании мы преодолеваем («перескакиваем») бездну⁶⁸, проводя универсализацию: выделением «значения вообще» в «свертке» мы предзакладываем последующие предметные проекции, экземплификации с характерным подведением единичного под общее, явления под сущность и т. д. — развертыванием, так сказать, действительно возможного эйдетического объема.

Отсюда, вопреки Канту (и, конечно, Флоренскому), математические символические отношения непосредственно не визуализируемы; фундируются не созерцаниями, а более общими понятиями (сызнова: Кант полагал обратное)⁶⁹. (Per parenthesim: Кант специально не обременялся выяснением гносеологического статуса категориальных форм [как впоследствии Маркс], откладывая выполнение категориального «дополнения» к первой «Критике» до другого случая⁷⁰. Другого случая ему, как и Марксу, увы, не представилось.)

При переводе понятийного рассмотрения в созерцательное (чувственно-эмпирическое) математические (символические) отношения утрачивают и универсальность, и аподиктичность. То же положение: хорда сечет круг в двух точках с принятием