Аксана Казиновская
Я помню тепло рук твоих. Художественно-исторический роман, мелодрама

«Подобно Фениксу из пепла возродиться
Не многим в этой жизни суждено,
Подняться вверх, упасть, но не разбиться,
И снова встать, а не залечь на дно.
За чередою взлётов и падений,
Воскреснув вновь из мрачной пустоты,
Пройдя тропой своих перерождений,
Не потерять духовной чистоты…»

А. Дубасов

Книга издается в авторской редакции

© А. Казиновская, 2025

© Оформление КнигИздат, 2025

Часть первая

Заснуть не получалось, события прошлого дня вспыхивали в её измученном сознании, наваливались волнами и беспощадно давили. Мозг судорожно восстанавливал картинки и тут же старался их стереть. Наташа не могла это принять. Вера в то, что всё происшедшее – недоразумение и всё выяснится в ближайшее время, ещё очень крепко жила в ней.

Но страх, этот чудовищный, всепоглощающий и непреодолимый страх поднимался с пола, судорогой сводил ноги и сдавливал грудь и горло. Хотелось спрятаться, зарыться, уйти, убежать, ускользнуть от действительности, вычеркнуть, выдернуть прошедший день из жизни и памяти. Пусть всё вернётся на свои места, пусть этот ужас исчезнет, испарится и всё будет как прежде.

О том, что люди могут быть очень жестокими и злобными, она знала не понаслышке. Но надежда на благополучный исход всё ещё теплилась в душе. Наташа отчаянно цеплялась за неё и не желала отпустить, ответственность за детей добавляла сил. Сжав худенькие, миниатюрные ручки, она старалась подбодрить сама себя, повторяя как заведённая:

– С ним не может ничего случиться. Он вернётся, он обещал, он сильный и умный. Кто посмеет причинить ему вред?

Она закрыла глаза, и всё пронеслось заново:

«… Вот зазвонил дверной звонок, она с лёгкостью подбежала к входной двери, абсолютно ничего не подозревая и добродушно улыбаясь.

– Интересно, кто решил нас навестить?

Повернула замок, открыла дверь. В одну секунду сильная мужская рука схватила её и откинула в сторону, припечатав к стене. Следом за непрошеным гостем в гостиную, не церемонясь, вошли ещё трое мужчин. Один подошёл к мужу, который вышел на шум.

– Казиновский Тадеуш Яковлевич?

– Да, это я.

– Одевайтесь и следуйте за нами.

Наташа смотрела на мужа и ничего не понимала. Он, казалось, был спокоен, выдавала только тоненькая, чуть заметная пульсирующая жилка на шее, которая то выступала, то пропадала.

Спокойным, уверенным голосом он произнёс:

– Я арестован? Какое обвинение мне предъявлено?

– Всё узнаешь в своё время, да побыстрей, не заставляй себя ждать!

Тадеуш только качнул головой, наглость этих людей говорила сама за себя.

Прижатая к стене, Наташа не могла сдвинуться с места, от сумасшедшего стука своего сердца мысли путались. Что за люди ворвались в её дом? Их надменные гримасы не могли обмануть её тонкое, чувствительное восприятие, от них веяло холодом, ледяным превосходством. Цинизм и безнаказанность и ещё что-то мерзкое исходило от них.

С такими людьми она уже сталкивалась в своей жизни давно, когда была совсем ребёнком. Именно такие вот люди, «хозяева жизни», врывались уже в её дом для того, чтобы убить родителей, уничтожив за несколько секунд всё, что было для неё дорого и свято.

Страх, этот жестокий страх, который со временем исчез благодаря любви и теплу очень многих людей, и в первую очередь благодаря её мужу, вернулся. Вернулся вновь, сковав всё её тело. Ей стало трудно дышать. Боязнь за мужа росла с огромной скоростью. Она понимала, что его спокойствие выработано за годы службы, что сейчас он принимает решение и лихорадочно всё обдумывает, но какое решение он примет, она угадать не могла.

Ну, а Тадеуш прекрасно знал, кто сейчас стоит перед ним. Спорить с людьми этого ведомства было абсолютно бессмысленно. Натасканные шестёрки с безграничными полномочиями – редкостная извращённая сволочь.

«Избежать ареста не удастся, только жену напугаю, – пронеслось у него в голове, – она и так напугана. Но кто, какая гадина хочет убрать меня, какую цель преследует? Что кроется за этим арестом? А главное, что мне могут предъявить в конечном счёте?»

Вопросы и предположения роем закрутились в его голове. Надрывный детский плач быстро перегрузил его мысли. Он поднял глаза на жену, сердце ёкнуло: «Что теперь будет с моими девочками?»

Сжав кулаки, Тадеуш тихо произнёс:

– Наташенька, Диночка плачет, подойди к ребёнку, пожалуйста.

Как по приказу железные тиски ослабли, она высвободилась из чужих рук и подбежала к детской кроватке, приподняла Дину и прижала к груди. Обычно очень спокойный ребёнок сейчас захлебывался в истерике. Наташа пыталась успокоить дочь, но безуспешно. Покачивая и нежно целуя её, она потихоньку передвигалась к двери. Оглушительный стук сердца путал её мысли. Всё происходило как будто в замедленном ритме, как будто во сне. Её сознание говорило ей, что всё это она уже видела. Его не заберут, я не позволю.

Тадеуш застёгивал на ходу мундир, его толкали к двери, не церемонясь в выражениях. Вот он поравнялся с ней, поднял свои зелёные глаза, приостановился, протянул к ней руки, слегка сжав её плечи:

– Натка, не бойся, не бойся, милая, с честного человека шкуру не снимут. Не бойся, я вернусь. Верь мне, я вернусь.

Его тут же с силой отдёрнули от неё и отбросили к дверному проёму.

Всё происходящее замерло, только его глаза, его родные до боли глаза, и нежные сильные руки сфокусировались в её сознании. Она уже ничего не слышала, ноги стали подкашиваться, ослабели руки. Наташа смотрела на своего любимого и понимала, что, может, она его больше не увидит, как когда-то своих родителей. Всё повторялось, опять «нехристи» ворвались в её дом, готовые всё растоптать и уничтожить. Разум затуманился, тело становилось ватным. Собирая всю волю в кулак, она попыталась закричать: «Не пущу!», но вырвалось только: «У-у-у-у-у!», и слёзы брызнули из глаз, заливая лицо. Совсем рядом она услышала голос соседки:

– Ребёнка держите, ребёнка держите, уронит.

Кто-то выхватил у неё Диночку. Когда она сползла на пол, сунули обратно. Все куда-то ушли и дверь прикрыли. Даже соседей нет, все попрятались. «Хорошо, Валечки нет дома, – подумала Наташа, – и она не видела, как толкали и пихали её отца к двери и что при этом говорили».

Она прижала дочку к груди и нежно поцеловала:

– Успокойся, успокойся, родненькая. Папа сказал, что всё будет хорошо, он вернётся, он обещал, он никогда не обманывает…»

Не в состоянии больше думать об этом, она тихонько поднялась с кровати, встряхнув головой. Бесшумно подошла к детской колыбельке, аккуратно поправила мягкое нежнорозовое одеялко. Диночка безмятежно спала. Лунный свет проникал в комнату через неплотно сдвинутые песочные шторы, освещая полоску ковровой дорожки. В лунном свете ангельское детское личико её малюсенькой доченьки было ещё прекраснее.

– Чудо моё чудное, какая же ты ещё маленькая и хрупкая.

Наташино лицо на мгновение разгладилось, наполнилось нежностью и любовью, но гнетущие мысли вновь смахнули умиление, она тяжело вздохнула:

– Как уберечь тебя от зла и ненависти, как уберечь и сохранить в этом негостеприимном мире.

Лёгкий шорох заставил её вздрогнуть и повернуться – её вторая дочка, Валечка, повернулась во сне и раскрылась. Наташа тихонько, чтобы не разбудить, поправила Валечкино одеяло. Постояв немного, она перекрестила своих спящих дочек и вернулась в кровать. Заснуть всё равно не получалось, на душе было тяжело. Эта тяжесть сдавливала её, выворачивала наизнанку и не давала расслабиться. Она прислушивалась к тишине, к поскрипыванию и шуршанию, старалась успокоиться. Ворочаясь с одного бока на другой, она думала только об одном: когда он вернётся домой, когда же всё прояснится. Под утро в один миг ей стало совсем легко, как будто с неё сняли тяжелый груз, тиски разжались, она успокоилась, сон стал поглощать её разум. Поправив в последний раз подушку, она покорилась усталости и погрузилась в сон.

«… Входная дверь медленно со скрипом открылась. В тёмном проёме стоял её Тадеуш. Лицо у него было бледное и какое-то чужое. Стоял босиком, в одном нижнем белом белье.

– Господи, ты напугал меня, что с тобой, почему ты так…

Наташа не успела договорить, посмотрела в его глаза и ужаснулась. Невольно она вскинула руки к лицу, вся сжалась, не зная, что и думать. Как она всегда любила эти зелёные лукавые глаза, такие родные, нежные и задорные, в которых она всегда черпала силы, любовь и уверенность. Но сейчас она видела в них только невыносимую боль. Внимательно всмотревшись, она почувствовала, что он боится за неё. Ей и говорить уже не нужно было, но Тадеуш сказал:

– Наточка, пожалуйста, будь осторожна, береги себя и девочек, постарайся, ради меня постарайся.

Она протянула к нему руки, ей невыносимо хотелось прижать его к себе, но он остановил её жестом руки:

– Я ненадолго, милая, пришёл к Якову, мы на рассвете уходим. Мне и оставить вам нечего, родные мои.

Пошарив рукой в кармане подштанников, он достал горсть мелочи и положил на стол. Мелочь покатилась по столу и стала падать на пол. Как заворожённая она смотрела на падающие монеты, которые со звоном ударялись о паркет. Их становилось всё больше, новенькие, сверкающие, они приковали её внимание. Когда она подняла глаза, мужа уже не было. Наташа вскрикнула, попыталась бежать вслед за любимым, но не могла тронуться с места. Все её тело рвалось вслед за ним – догнать, догнать скорей. Он не может уйти, не должен. Но она как будто приросла к полу. Оставалось только кричать:

– Нет, нет… не уходи, останься, не пущу… у-у-у!

Давясь словами и задыхаясь от удушья, сковавшего всё тело, она опустилась на пол…»

Очнувшись от сна, она долго не могла прийти в себя, кошмар не покидал её. Пальцы стискивали одеяло с такой силой, что их свело и скрючило. От учащённого стука сердца дыхание сбилось с нормального ритма. С трудом разжав пальцы, она откинула одеяло. Помассировав руки, дотронулась до лица, щёки были мокрые от слёз. Ночная рубашка прилипла к телу, вся потная. Голова кружилась, подташнивало.

«Господи, что же это? Все будет хорошо, все будет хорошо, – твердила она сама себе, – этот кошмар закончится. Якова отпустили, и Тадеуша отпустят. Господи, ведь он ни в чём не виноват. Я должна что-то делать, как-то разузнать, помочь. Пойду на его работу, может, девчонки, его секретари, что-то слышали, может, вместе мы что-нибудь придумаем?»

Она привстала, спустив трясущиеся ноги с кровати. Посмотрела на дочек, они ещё спокойно спали. Наспех приняв душ, собрав волосы в тугой узел, быстренько оделась и вернулась в комнату к девочкам.

Диночка уже стала ворочаться, открыла свои голубые глазки, стала покряхтывать, словно спрашивала: «А где же мама?» Наташа взяла её на руки, нежно поцеловала в носик и крепко прижала к груди. Диночке это не очень понравилось, но, учуяв, что молочко где-то рядом, стала причмокивать. Маленький точёный носик забавно приподнимался, когда ребёнок начинал морщиться, выражая свое недовольство и непреодолимое желание наконец отыскать долгожданный молочный источник. Матери пришлось быстренько удовлетворить настойчивое желание своего дитя. С жадностью чмокая, малышка упиралась носиком в грудь, а малюсенькие, хрупкие пальчики аккуратно, но настойчиво держались за Наташин халат.

Старшая дочурка тоже проснулась, начала одеваться, мурлыча под нос любимою песенку и задавая кучу вопросов:

– Мам, мам, мы на прогулку пойдём? А тётя Надя к нам придёт? А папа из командировки скоро приедет?

«Всё как всегда, только без тебя, родной мой. Где же ты, где же ты? – стучало у неё в голове. – Как помочь тебе? Как не навредить тебе?»

Она что-то делала по дому, готовила еду, кормила детей, укачивала Диночку, но всё по инерции. А сама смотрела на часы. Сейчас придёт Надежда, и я смогу уйти, может, удастся что-то узнать и как-то отвести беду.

Надежда вошла, как всегда, настежь открыв дверь и с шумом её захлопнув:

– Наташ, представляешь, Яков, твой сосед сверху, умер сегодня утром. Два дня только и пожил. Видно, несладко ему пришлось, что даже дома не оправился после ареста. Хоронить через два дня будут. Наташ, ты чего молчишь-то, белая вся стала, ты чего?

Наташа нащупала рукой спинку стула и медленно присела, поджав ноги. Лёгкая дрожь пробежала по всему телу, сердце учащённо забилось. «Я пришёл за Яковом», – пронеслось в голове. Стало холодно, вновь тошнота подступила к горлу. Подняв глаза, полные страха, она произнесла:

– Сон, сон приснился. Ты, Наденька, проходи, мне уйти надо, я постараюсь быстро вернуться, ты за девочками присмотри, пожалуйста.

– Ну, Наташ, а я для чего притопала, по-твоему? Присмотрим, покормим, погуляем и песенки споём.

Шумная, полненькая, с ямочками на щеках, Надежда всегда точно знала, что и когда нужно делать, кому что надеть и как будет лучше, и спорить с ней было абсолютно бесполезно. В ситцевом платье в мелкий голубой горох на тёмно-синем фоне, в белых носках и удобных сандалиях, она стояла в коридоре подбоченясь. Волосы, как всегда, уложены безукоризненно, две тугие косы переплетены в корзиночку.

– Ну а где мой шустрик?

– Я здесь, я здесь! – кричала Валечка, довольная, что наконец пришла тётя Надя.

* * *

Погода в конце августа 1938 года стояла на удивление очень тёплая. Бархатное, тёплое солнышко дарило своё тепло ласково и нежно. Лёгкий, свежий ветерок с реки увлажнял воздух. Было очень комфортно и как нельзя лучше подходило для прогулки с детьми.

Наташа шла быстрой и уверенной походкой, легкий стук каблучков звонко разносился по мостовой. Ноги сами несли по привычной для неё дорожке вдоль своего дома. А домик у неё был приметный, с колоннами, белокаменный, таких домов в городе было немного. Вспомнилось, как они с Тадеушем впервые пришли сюда с ордером на руках, как переступили порог квартиры. Долго возились с замком, не получалось открыть, потом ключ всё-таки повернулся, и дверь со скрипом распахнулась. Они прошли в просторную гостиную с высокими потолками и широкими окнами. Наташу сразу охватило странное чувство, что она дома.

– У моих родителей почти такая же гостиная была, представляешь? Как же тут славно! И это действительно наша квартира? Посмотри, тут даже мебель есть и подобрана со вкусом: овальный стол и великолепные стулья с изысканным рисунком.

Наташа кружила по дому, тараторила без остановки и была абсолютно счастлива.

– Хорошо, если тебе нравится. Мебель можно оставить или поменять. Как скажешь, так и сделаем.

– Смотри, смотри, лестница наверх. Как необычно, но очень красиво.

Нежная, хрупкая, она с лёгкостью вспорхнула на второй этаж. Подошла к окну и зачарованно села на подоконник. Из окна открывался удивительный вид на реку. Справа, совсем недалеко, был довольно высокий холм, на котором росли яблони и вишни.

Тадеуш стоял рядом, уголки его глаз светились радостью. Он очень любил свою жену, и, когда она радовалась как ребёнок, ему это доставляло большое удовольствие. Он нежно поправил прядь её соломенных волос, которые непослушно выбились из пучка, и ласково обнял её.

Это жильё Тадеушу предоставили, когда он был назначен комендантом города Могилёва. Это было четыре года назад. Ранее он занимал должность коменданта города Витебск. Повышение было незначительным, но сейчас все говорили в один голос, что столицу Белоруссии перенесут именно в Могилёв.

Наташа тряхнула головой, словно хотела смахнуть воспоминания, и ускорила шаг. Вот и знакомый до боли дом. Тут работал муж. Она вбежала в парадное и уверенно поднялась на третий этаж, свернула направо. Ну вот и заветная приёмная. Немного задержалась, перевела дыхание, легонько постучала и открыла дверь. В глубине довольно просторной комнаты за столом сидели две молодые женщины, одна напротив другой. Они одновременно повернули головы в сторону входящей Наташи. Одна из них была хорошо ей знакома. Это – Людмила, хорошенькая блондинка с слегка вздёрнутым носиком, и работала она уже года два секретарём у мужа. Другую девушку она не знала, видимо, новенькая.

Наташа постаралась улыбнуться, подходя к столу:

– Доброе утро, девушки.

Но на лице Людмилы ответной улыбки не появилось, скорее, девушка была напугана и очень сильно растеряна.

– Людочка, мне очень нужна твоя помощь, – доверительно произнесла Наташа. – Может, ты хоть что-нибудь слышала о моём муже? Наверняка что-то говорят. Кто ему сочувствует, кто – нет. Мне важна любая информация, понимаешь, Людочка, любая. Я должна знать, к кому можно обратиться за помощью, а к кому – нельзя. Обычно, вы всегда в курсе всего происходящего. Помоги мне, пожалуйста, скажи всё, что знаешь. Ещё, как назло, сон сегодня приснился какой-то жуткий. Действовать нужно быстро, но нужно точно знать, откуда исходит опасность, чтобы не навредить.

Людмила поморщилась, сглотнула слюну и медленно привстала со стула, мельком посмотрела на Наташу, потом вдруг закашлялась и покраснела. Опустив глаза, она тихо произнесла:

– Что вы, что вы, Наталья Михайловна, я ничего не знаю, разве нам кто такое скажет? И я очень прошу, больше не приходите сюда, а то меня уволят с работы. Идите, идите домой, и как вас охрана только пропустила?

Наташа остолбенела, внимательно посмотрев на Люду, тихо развернулась и медленно пошла к выходу. Она попыталась закрыть дверь, но получилось плохо, дверь осталась приоткрытой. Прислонилась к стене в полной нерешительности. Её просто выгнали из приёмной, где всегда встречали с улыбкой как самого дорогого гостя. Предлагали чай или кофе, если муж был очень занят, сообщали все первые новости. А теперь вот так, два дня прошло, а как всё изменилось. Что же предпринять ещё, куда сходить? Больше нельзя себя так глупо вести, нужно включить голову. Больше ошибаться нельзя.

Из приёмной раздался незнакомый голос:

– Это кто же такая, что ты так испугалась?

Раздались всхлипывания, сквозь слёзы и вздохи Наташа расслышала слова:

– Да ты что, не догадалась, жена нашего бывшего. Хорошая бабёнка, недавно второго ребёнка родила, как она теперь? Чувствует ведь, что с ним что-то случилось. Ой, горе какое!

– А ты что за неё переживаешь? Вон какая гладенькая! Платьишко на ней видела какое! Тебе такое только во сне приснится! А туфельки?

Людмила продолжала:

– Да, мне Захарский рассказал, мужа-то её вчера расстреляли…. Говорят, били его сильно, очень сильно, чтобы всё подписал, а он не подписывал и пошёл прямо на них, смеясь им в лицо. Вот кто-то в замешательстве в него обойму и выпустил. Ужас-то какой! А ты говоришь, что переживаешь, ещё неизвестно, что с ней и детьми будет.

Людмила опять заохала.

– Ты дура, заткнись немедленно и больше об этом никому не говори. Хорошо, ей ничего не сказала, идиотка, «на Соловки» себе местечко выбиваешь? Я на чьём месте сижу, забыла?

Наташе стало нечем дышать. Воздух почему-то перестал попадать в лёгкие, сковало всё тело. Белая стена начала медленно, очень медленно падать, перед глазами – потолок, светильник. Стало тихо, совсем тихо, и всё куда-то исчезло…

Когда она открыла глаза, над ней склонилась Нона Марковна, одна из самых мудрых женщин в администрации города, отвечала она за культуру. Невысокая, но очень энергичная женщина, средних лет. Она одна из немногих внушала Наташе доверие и очень ей нравилась. Интеллигентная женщина с очень хорошим вкусом и изысканными манерами. Стиля она придерживалась классического, строгого и изящного, ничего лишнего и вульгарного. Сейчас на ней был синий костюм с белой кружевной блузкой, на шее поблескивала ниточка жемчуга. Наташа обнаружила себя в кресле, находящемся в кабинете Ноны Марковны, в полулежачем положении.

Нона сняла очки и нежно улыбнулась:

– Ну и славно, пришла в себя. Никто, славу Богу, не видел. Я шла по коридору, вижу, ты сознание теряешь, совсем сползла на пол. Мы с Севой тихонько тебя в кабинет занесли. Попей воды и попытайся успокоиться, хоть это очень трудно, я знаю. Нона встревоженно посмотрела на Наташу. Ты меня слышишь? Хорошо? Кивни головой, если всё понимаешь.

Наташа кивнула. Всё происходящее никак не могло уместиться в её голове. Она как вылупившийся птенец пыталась удержать свою голову в вертикальном положении. Руки судорожно перемещались: то сжимали подлокотники кресла, то поправляли волосы, то размазывали слёзы по щекам.

Нона склонилась над Наташей и очень тихо продолжала:

– Когда я узнала о случившемся, сразу поняла, что ты с детьми в большой опасности, вы тоже можете пострадать вслед за Тадеушем, как говорится, беда не приходит одна. Если я не смогла помочь своему товарищу, поверь, у меня не было такой возможности. Но тебе помочь я просто обязана. Мне с большим трудом удалось уговорить одного человека, чтобы помог походатайствовать в твоём деле. Имя сказать не могу. Ты теперь – жена врага, а с ними не церемонятся, могут отправить в лагерь, детей – в интернат, а квартиру изъять. Желающих занять ваше жильё найдётся немало. Так вот, тебя не тронут, оставят в квартире. Мне обещали, что про тебя просто забудут. Ты умная, сильная девочка, мать двоих детей, постарайся сидеть очень тихо. Ему уже не поможешь, а себе и детям навредишь смертельно. Люди у нас разные, много хороших, а ещё больше – не очень, так что сиди очень тихо дома. Я тебя очень прошу, если ты сделаешь необдуманный шаг, последствия будут мгновенными и ужасными. И я уже не смогу помочь. Они превысили свои полномочия, поэтому тебя не тронут, если будешь молчать. Если поступишь неразумно, сотрут, это они дали мне понять очень ясно. Встреч со мной не ищи, я сама найду способ с тобой связаться.

Наташа с трудом переваривала сказанные Ноной слова, потом сквозь слёзы тихо произнесла:

– Когда мне отдадут тело, к кому мне обратиться?

У Ноны округлились глаза, она покачала головой:

– Наташенька, ты, наверно, до конца не понимаешь, что на самом деле происходит? Ты случайно узнала секретную информацию, а за владение такой информацией люди просто исчезают, испаряются, как будто их и не было вовсе. Про похороны забудь, кто ж такое обнародует, никто правды не скажет. В лучшем случае получишь извещение о смерти, да и то только месяца через два, не раньше. И учти, основная масса людей тебя теперь будет избегать. Более того, найдутся и такие, что будут издеваться, оскорблять. К тебе будут относиться как к прокажённой, будь к этому готова. Старайся всё сносить молча, в перепалки не вступай. Первое время, если кто спросит о муже, говори, что в командировке, хотя плохие новости разносятся быстрее, чем хорошие. Соседи видели, как его забрали, наверняка видели. Значит, говори, что точно пока ничего не знаешь, молчи, ни одного лишнего слова, ни одного. Ты хоть меня поняла, девочка? Кивни, если поняла.

Наташа кивнула. Всё, что ей сейчас говорила эта мудрая женщина, она просто старалась запомнить, а переварить уже потом как-нибудь дома придётся.

Нона продолжала:

– Говорить мне о невиновности и ошибках не стоит, сама догадываюсь, и поверь, всё происходящее в последнее время наводит ужас. Да и говорить об этом нельзя, даже очень тихо нельзя: стены имеют уши. Очень сильно мешал кому-то муж твой, это уж точно. И фамилия его пригодилась, Казинов-ский, и наверняка дело подтасовали умело, но об этом молчи, я ничего не говорила. Всё, девочка, у тебя будет совсем по-другому теперь. С работой для жены врага народа будут трудности большие, да ничего, всё как-нибудь образуется. Месяц-другой, я думаю, продержитесь, а там придумаем что-то.

Нона нежно погладила Наташу по голове и тяжело вздохнула:

– Я знаю, нет таких слов, чтобы тебя утешить. Только умоляю, Наташенька, будь благоразумна. Его уже нет, а тебе и детям нужно жить. Сбереги его детей, постарайся. Сейчас вытри слёзы и тихонько домой, домой. Провожать тебя никто не сможет. Сева проследит сзади, на расстоянии, чтобы опять плохо не стало. Близко ему к тебе сейчас подходить нельзя. Крепись, крепись, девочка, по-другому нельзя, ты – мать двоих детей. Ты обязана их беречь, перед мужем обязана.

Нона смочила свой носовой платок водой и протёрла опухшее лицо Наташи.

Наташа встала:

– Я пойду на улицу, мне одной надо побыть.

Нона остановила её жестом руки:

– Подожди, я гляну, что в коридоре делается.

Она выглянула в коридор.

– Никого нет, иди потихоньку. И постарайся меня услышать, не наделай глупостей, рисковать тебе нельзя, дети у тебя, и это самое главное.

Она прикрыла дверь за Наташей, а у самой навернулись слёзы: «Бедная девочка! Как тут сил на всё это «блядство» набраться? Как жить? Как работать? Круг сужается, нужно самой переводиться в более спокойное место и делать это как можно быстрее, иначе буду следующей. А Наташке надо помочь с работой обязательно». Нона взяла ручку и в ежедневнике написала: «Работа для Натальи, срок исполнения – месяц».

Наташа быстро спустилась по лестнице и вышла из здания. В голове всё перемешалось, всплывали только отдельные фразы: «кто-то в замешательстве выпустил обойму», «секретная информация», «никто правды не скажет». Она почти бежала и остановилась только у дверей своего дома. Прислонившись лбом к стене, в ужасе подумала: «Могут меня выселить из этого дома, и куда я тогда пойду? Я приму решение завтра, всё потом».

Очень кружится голова. Медленно открыв дверь подъезда, постояла немного и потихоньку пошла по лестнице.

Дома никого не было. Она закрыла входную дверь, подошла к кровати и легла. Слёзы струились по щекам, рот пришлось закрыть двумя руками, чтобы вой и страшные гортанные крики, которые рвались из неё наружу, не услышали соседи.

Его больше просто нет, нет совсем. Почему, почему меня всегда бросают самые близкие и дорогие сердцу люди? Без них немыслимо жить, дышать, просыпаться и радоваться жизни. Сначала мама и папа, когда мне было девять лет, а теперь муж – моя половинка, частица меня самой. Тогда, в детстве, если бы не дядя, мамин брат, которому сообщили соседи о смерти родителей, я бы просто не выжила. Папу и маму тоже расстреляли, только в девятнадцатом году, и они – тоже враги народа: слишком хорошо жили. Экспроприировали у нас имущество и заодно, помахав наганом, тоже нажали на курок. Вот, детки, живите новой жизнью в любви и радости. Всё это пронеслось у неё в голове одним мигом. Наташа поджала под себя ноги, обхватила голову руками и тихонько стала раскачиваться, так почему-то было легче.

Господи, страшна злоба людская, зависть, жадность и безбожие. Как жить теперь, где взять силы, Господи? Хотелось кричать, но боль так сдавила грудь, что стало трудно дышать. Наташа встала, поднялась наверх, налила воды из самовара и села на стул возле окна. Сейчас, наверно, придут дети, надо собрать все силы, привести себя в порядок.

Она посмотрела в окно, вдаль, на реку, и воспоминания нахлынули сами собой.

«… Вот она, маленькая, худенькая девочка, стоит возле могилы. На кладбище ужасно грязно: всю ночь шёл дождь. Туфельки облепили комья свежей глины, да так, что ножки с большим трудом отрываются от земли. И так страшно. Как же можно жить без папы и мамы?

К ней тогда подошёл статный, широкоплечий мужчина. Она почувствовала его пристальный взгляд со спины, вся съёжилась и искоса, с большим недоверием посмотрела на него снизу вверх. В его лице она прочла боль и сочувствие, открытый, добрый взгляд располагал к себе. Да и лицо показалось ей знакомым, она не почувствовала опасности, скорее, он вызвал интерес.

– Ты, стало быть, Натка, Лизаветы младшенькая?

Девятилетний ребёнок закачал головой:

– Да, она самая, Наталья Михайловна я.

Мужчина ласково улыбнулся девочке, превозмогая застывшую боль и усталость, погладил натруженной, мозолистой рукой её кучерявую русую голову.

– Ну, тогда давай знакомиться. Я – твой дядя, Николай, твоей мамы родной брат. Царство небесное твоим родителям, Михаилу и Лизавете. Судьбу себе никто не выбирает, Богу виднее, когда кого призвать.

Он перекрестился и незаметно смахнул скупую слезинку с лица.

Наташа вжала голову в плечи и прищурилась.

Николай сразу понял, что происходит в душе маленькой девочки.

– Ты меня, детка, не бойся, я теперь за тебя в ответе. И запомни, в обиду тебя никому не дам. Ты теперь – моя дочка. Было у меня два сына и дочка, стало два сына и две дочки.

Он ласково подмигнул ей, присел на корточки:

– Да ты сейчас упадёшь, не ела сегодня совсем, наверное, да напугана. Иди-ка ко мне на руки, девонька.

Николай бережно поднял её на руки.

– Всё наладится, дитятко, – он поцеловал ребёнка в лобик и прижал покрепче, пытаясь унять её дрожь. – Худенькая ты уж больно, впрочем, мама твоя тоже худенькой всегда была. Любил я твою мамку и оберегал как мог, ну а теперь о тебе позабочусь. Всё проходит, милая, и это потихоньку зарубцуется.

Человека доброго, сильного, с широкой душой дети чувствуют сразу, поэтому Наташе тогда стало спокойно, и она потихоньку стала согреваться. Ей очень захотелось спать, но спать нельзя – а вдруг и этот Николай исчезнет? Она посматривала на дядю и покрепче ухватилась за его воротник, а про себя подумала: «А глаза у него синие, как у мамы, может, и вправду её брат, может, и вправду в обиду не даст!»

Страх и ужас, боль и неизвестность – всё перемешалось в детском сознании, всё произошедшее за последние три дня полностью её измучило, навсегда поселив в душе страх и недоверие к людям.

Николай бережно нёс измученную девочку, тихонько гладил её по голове и что-то всё говорил, говорил. Наконец накопившаяся усталость взяла своё, и она крепко уснула…»

Тогда мне было девять лет, сейчас – двадцать восемь. И меня на руки никто не возьмёт, я – жена врага народа, и у самой на руках двое деток.

«Нет тебя на свете больше, Тадеуш мой. Нет совсем, ты больше не откроешь дверь и не войдёшь. «С честного человека шкуру не снимут», – крутилось у неё в голове. – Ещё как сняли и не поморщились, сволочи! Даже похоронить мне тебя не дали, и на могилку прийти нельзя, её просто нет, прикопали, наверно, где попало. Как мне жить без тебя, как дышать, ходить? Господи, не дай мне озлобиться на всех людей! Господи, покажи правильный путь! Господи, помоги мне справиться, ведь я не одна, у меня дочки! Удержи, спаси от ненависти и безумия! Дай силы, Господи, дай силы, Господи!»

С грохотом нараспашку открылась входная дверь. Раздался Надеждин голос:

– Валечка, придержи дверь, видишь, коляску надо ввести. Наташ, Наташ, ты дома? Диночку пора кормить. Валечка, молоко не опрокинь, его срочно надо вскипятить. Давай, давай, красотка, туфельки побыстрее снимай. Наташ, ты что молчишь? Господи, а бледная стала какая! На том свете побывала, что ли? Ну, говори, говори, что стряслось-то?

Голос Надежды вернул её в действительность. Наташа подошла к коляске, взяла Диночку, которая уже была готова расплакаться.

– Проходите, проходите, сейчас Диночку покормлю и всё расскажу.

– Ну, давай, давай корми. На улице такая красота, уходить не хотелось, погодка держится, ну просто прелесть. По дороге мы молочка купили, сейчас вскипятим. Мне кажется, у тебя молока не очень много. Как бы Диночку голодной не оставить. Ну, идите, идите, кушайте. Валечка, ну а мы кипятить молоко. Да, супчик сейчас разогреем, покушаем. Да, надо проследить, чтобы мама твоя покушала тоже, а то худющая какая стала. Второй день ничего не ест. Твой папа из командировки вернётся, поругает нас, что за мамкой не проследили. Горе мне с вами, да и только.

– Тётя Надя, тётя Надя, а цветочки в вазу поставим, смотри, какие красивые!

– Поставим, поставим, моя лапушка. Всё сейчас переделаем, ничего не забудем.

Надежда нежно погладила ребёнка по голове и чмокнула в макушку:

– Шустрик мой кареглазый, ручки надо помыть.

Наташа кормила Диночку. Молока, наверное, маловато, права Надежда, нужно уже подкармливать. Можно гречневый отвар на разбавленном молоке попробовать, да и овощные супчики тоже, хоть по нескольку ложечек.

Надо поговорить с Надеждой, больше платить ей я не смогу – это раз. Наше общение ей может навредить, и сильно навредить – это два. А как я буду жить без её помощи? На этот вопрос ответа просто нет. Да и вообще, как теперь жить? Может, к дяде и братьям вернуться? И навредить самым близким и дорогим людям? Ну уж нет. Выживать придётся как-то самой.

Диночка уснула, Наташа положила доченьку в кроватку, осторожно прикрыла дверь спальни и прошла на кухню. Надежда разливала супчик по тарелкам. Полевые цветы стояли в очень красивой фарфоровой вазе в центре стола. Валечка сидела на стуле, голову положила на стол и, прищуривая то один глаз, то другой, раскрасневшаяся как спелый фрукт и довольная любовалась на свои цветы.

– Мама, мама смотри, мы для цветочков вон какую замечательную вазочку нашли. Славно так смотрится, правда, мамочка?

– Валечка сядь прямо, пожалуйста, и ты, Наташ, давай уже кушать, я тебе налила.

Наташа села за стол.

– Наденька, я что-то есть не хочу.

– Я твои отговорки больше слушать не буду. Диночка – очень нежный ребёнок, ей материнское молочко просто необходимо. Поэтому бери ложку и наворачивай, потом молока выпьешь. Грудное молоко из ничего не образуется, это всем понятно, кроме тебя.

Надежда взяла ложку, зачерпнула суп и поднесла Наташе ко рту:

– Я не отстану, ты знаешь, ротик открывай, вот так.

Наташе пришлось проглотить, хотя есть совсем было невмоготу.

– Я сама, позволь, я сама ради Диночки поем немного.

– Вот и хорошо, ладно.

– Валечка, и ты кушай, супчик приостыл уже.

Валечке несколько раз повторять не пришлось. Девочка, коренастая, смышлёная, с большими карими глазами, напоминала гриб боровик. Ладненькая, в меру плотненькая, улыбчивая, она совсем не была похожа на свою маму. Наташа обладала необычной утончённой красотой, которая притягивала взгляды людей. Хрупкая, точёная фигурка, но в то же время очень ладненькая и округлённая, с изящными ножками. Она всегда была открыта и доброжелательна. Голубые глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами, отличались редкостной яркостью и чистотой, их необычная синева просто привораживала. Аккуратный носик подчёркивал её миловидность, нижняя губа была чуть больше верхней. Густые тёмно-русые волосы всегда были красиво уложены, строго и со вкусом. Кожа у неё была светлая, гладкая, а главное, от Наташи исходила особая энергия, она как будто дарила нежность. Пожалуй, Валечка отдалённо чем-то напоминала отца. Тадеуш говорил, что дочка похожа на его сестру, но это сходство было едва уловимым, потому что Тадеуш был высоким, худощавым, и глаза были у него зелёные.

Аппетит у ребёнка был отменный. Она ловко управлялась с ложкой. Надежде всегда доставлял радость этот ребёнок. Вот на земле стоит человечек, всеми двумя ножками стоит, уверенно и прочно. И всё ладно получается, за что ни возьмётся. А Диночка, она вся в маму, хоть ребёнку всего четыре месяца, можно точно сказать, что она будет редкой красавицей, только больно хрупкая, просто эфирный ребёнок, всегда нуждающийся в защите.

Так думала Надежда, которая очень любила этих детей, они вошли в её душу. Своих деток у неё не было, Бог не дал. Так уж сложилась жизнь. Она помогала по дому и с детьми уже три года и стала почти родной. Наташа с ней не спорила, знала, всё, что делает Надя, делает от души и хочет как лучше. Была ей благодарна, старалась подарить что-нибудь красивое: то платьице, то шарфик. Тадеуша Яковлевича Надежда уважала безмерно, считала его очень порядочным и надёжным человеком, а также самым примерным мужем. Да и он относился к ней с почтением. Простая, открытая женщина любила его детей и заботилась о его жене. Что ещё надо? На неё всегда можно было положиться. Супруги с лёгким сердцем оставляли детей на Надежду. С няней им очень повезло, она любила их детей как своих. Побыть вдвоём, пойти в кино или просто поиграть в волейбол, сходить в гости или посетить премьеру в театре – всё это им удавалось благодаря Надежде. На кого-то другого Наташа вряд ли бы оставила своих детей. А с Надеждой им удавалось не пропустить ни одной премьеры в театре, тем более ложа для администрации города всегда была в их распоряжении. Наташа просто светилась от счастья, когда они с мужем вдвоём поднимались по лестнице в свою ложу в театре. Целых два часа она проводила с любимым вдвоём во время просмотра интересного спектакля. Что может быть лучше? Именно в театре она познакомилась с Ноной. При первой же встрече они сразу прониклись друг к другу. Тадеуш как-то рассказал жене, что Нона после их знакомства сказала:

– Вам, Тадеуш Яковлевич, очень повезло с женой, редко встретишь такого приятного человека, и при этом умница, да и красавица редкая.

Ему, конечно, было приятно, но комплименты такого рода он обычно принимал настороженно. И всегда старался оградить свою жену от сомнительных приятельских отношений, тем более с людьми, связанными с его работой. Но в этом случае Наташа его не послушала, ей нравилось это общение. И, хотя женщины были разного возраста, заняты абсолютно разными делами, им было очень комфортно друг с другом. Случайно встречаясь, они охотно вступали в оживлённую беседу, которая могла продолжаться довольно долго, и это общение приносило обеим радость. Они тянулись друг к другу инстинктивно. Рано потерявшая родителей Наташа нуждалась во взрослой умной подруге. А Нона смотрела на Наташу как на свою возможную дочку. У неё не было детей, не могло быть, хотя она об этом очень долго мечтала, как любая женщина. Со временем она научилась жить одной работой, запрятав свои мечты очень глубоко. Но, когда она смотрела на Наташу, зачерствевшее сердце ненадолго оттаивало. Ей нравилась эта голубоглазая девочка с чистым, искренним сердцем. Нона научилась видеть людей насквозь и давно уже не ошибалась. Она могла себе позволить расслабиться, общаясь с ними, и ни о чём не думать, а это уже немало.

Ну, а у Надежды с Валечкой были свои, особые секреты и сокровенные тайны, в которые они никого не посвящали. Уж больно любили они петь и разучивать народные песни. Каких песен только не поведала Надежда девочке, а Валечка их очень быстро запоминала и старалась исполнить, подражая во всём своей наставнице. Обладая хорошим слухом и голосом, девочка просто всё схватывала на лету. Конечно, Надежда не имела никакого музыкального образования, научилась петь у своей матери, но Валентину она старалась обучить по всем правилам и подходила к этому со всей строгостью и важностью. А Валечка прекрасно знала, как задобрить своего педагога. Стоило ей сложить перед собой ручки и ласково, прищурив глазки, произнести: «Пожалуйста, пожалуйста», как Надина строгость улетучивалась, она соглашалась с девочкой во всём. Со стороны трудно было понять, кто кем управляет. Больно нравилась ей девочка, да своих детей нет, а тут такой глазастик славный да ласковый. И самой ей нравилось петь и учить петь ребёнка. Ну, а Валечка была просто в восторге от их занятий. Свою Наденьку она всегда ждала с нетерпением. К разучиванию новой песни Валентина подходила с большой ответственностью, вызывая у своего педагога нескрываемое одобрение. Особенно ей нравилась песня «А в поле верба», которая перекликалась с историей любви родителей. Как-то мама рассказала ей, как папа просил её руки, это было почти как в этой песне. Ботиночки, которые подарил ей тогда папа, мама хранит до сих пор и относится к ним по-особенному. Валечка это понять не могла: зачем хранить старую обувь, когда есть новая? Взрослые – странные. Но мамин рассказ и песенка ей нравились.

Валечка с удовольствием рассказывала всё Надежде.

– Тётя Надя, тётя Надя, представляешь, когда родители были не женаты, у мамы совсем сносились ботиночки, порвались шнурки, а они с папой хотели в кино пойти. Папа, конечно, как мог подлатал ботинки, чтобы они смогли выйти из дома. А на следующий день принёс новенькие, очень-очень красивые. И сделал маме предложение, ну, замуж позвал, значит. Почти как в песне, помнишь: «Я возьму парчу, ножки оберну, как доедем мы до дома – ботики куплю». Ну, мама с папой и поженились, правда здорово?

Неудивительно, что эта песенка стала семейной. Вале очень нравилось её исполнять, а все с удовольствием слушали.

Сейчас Наташе было не до песен, под бдительным взглядом Надежды ей пришлось пропихнуть несколько ложек супа и ещё запить молоком. Нужно поговорить с Надеждой, как ей всё рассказать, скрывать больше нельзя. Она тяжело вздохнула, Надежда поняла настрой своей хозяйки.

– Валечка, ты ступай в свою комнату, отдохни, нам с мамой поговорить нужно.

Надежда стала собирать посуду, потом села напротив Наташи.

– Ну, говори уже, что стряслось-то, вся ведь не своя.

Наташа обречённо посмотрела на Надежду, тяжело вздохнула и произнесла:

– Я, я сразу не сказала, понимаешь, Наденька.

Она подняла руки к вискам, потом судорожно стала мять в руках салфетку.

– Тадеуш не в командировке, его, как Якова… забрали по обвинению, и его уже просто нет.

– Как нет? Ты что несёшь-то?

Набрав побольше воздуха, она выпалила дрожащим голосом:

– Надя, его убили. Кто-то нажал на курок револьвера, всё очень просто, так и с родителями было. Был человек, и нет человека. Ну, а я тетерь – жена врага народа.

Судорожно глотая слёзы и горько ухмыляясь, она продолжала:

– Моё положение сейчас крайне неустойчиво, со мной может произойти всё что угодно. С женой врага народа церемониться не будут. Тебе не стоит общаться с нами, мы тебе можем навредить.

Наташа обхватила голову руками, зарыдала.

– Господи, лучше и мне пулю в висок, так было бы легче, вместе прикопали бы, так и хорошо. А теперь как, я не знаю. Надя, как жить? А главное, за что? Добрее, умнее я и не знала никого. Он никогда не позволял себе человека в неловкое положение поставить, а уж обидеть или унизить, об этом и говорить нечего, воспитан так. Тадеуш – враг народа, глупость несусветная. Кому враг? Наверно, тому, кто хотел сесть на его место или что-то в этом роде. Кому-то нужно набить себе карманы, побольше урвать и всех затоптать, чтобы не отчитываться. Уверена, его арест напрямую связан с переносом столицы в Могилёв. Уж слишком много возни вокруг этого. Тадеуш сам не свой был уже полгода. И кругом одни враги народа, да ведь и Якова неспроста забрали, под мужа копали. Грех на нём, но о покойниках плохо не говорят, не каждый выдержит такие испытания, что-то он подписал. Его заставили написать, били наверняка, чтобы долго не прожил. Теперь всё равно, мужа уже не вернёшь.

Каждое слово, которое произносила Наташа, давалось ей с большим трудом, но сказать нужно, и она говорила. Когда она закончила, подняла на Надежду глаза и просто застыла в нерешительности.

Надежда обхватила лицо обеими руками. Наполненные слезами глаза стали круглыми от услышанного ужаса. Она тихо стала раскачиваться:

– Господи, какого мужика извели, гады, гады, сволочи! Что же это делается?! Кормильца, защитника нашего, опору нашу! Где ж защиты искать?

Наташа подошла к Надежде и нежно обняла её:

– Тише, тише, Наденька. Соседи не должны ничего знать. Какой защиты? Если я высунусь ещё раз, меня – по этапу, детей – в интернат. Если бы я была одна, я так и поступила бы, всё легче, быстрей загнёшься. Детей жалко, я должна их вырастить, уберечь, может, у них всё будет по-другому. Хотя с таким клеймом будет трудновато.

Наташа присела на край стула, не в силах больше стоять.

– С каким ещё клеймом, ты спятила, я не пойму что-то?

– Да, люди клеймить будут, люди у нас хорошие и не очень, мне сегодня, кажется, так сказали.

Надежда от возмущения вся раскраснелась:

– Я таким людям-то быстро зубки подровняю, за мной не заржавеет, ты знаешь!

– Наденька, да тебе от нас подальше держаться надо, ты хоть это понимаешь?

– Ну, ты скажешь тоже, затряслась вся от испуга, в туалет вприпрыжку побежала. Я вас не брошу, детей в обиду не дам, да без меня вы совсем пропадёте. А вместе всё легче будет, что-то придумаем, мы справимся.

– Наденька, а ведь он с утра приходил попрощаться. Ночь тяжёлая была, я уснуть не могла, мучилась, мысли путались, тяжесть меня какая-то скрутила, ну просто не вздохнуть. А под утро стало легко, тяжесть ушла. Я всё про него думала, а его в это время убивали. Терзалась потому, что умирал он в мучениях страшных, пытали его и били страшно. Он боролся как мог, он хотел жить, не хотел со мной расставаться, с девочками. А умер, душа его отлетела, мученья его закончились, мне легко так стало, спокойно, и я уснула… Вот во сне он и пришёл. Сон был такой, словно явь. Стоит он в проёме входной двери в одном нижнем белом белье, измученный. А глаза, Наденька, такие грустные и изнурённые, в них такая боль застыла, что словами и не передать. И говорит, что за Яковом пришёл и с нами попрощаться. Просил, чтоб осторожными были, предупредить хотел. А потом горсть мелочи из кармана достал и на стол положил, а она покатилась и на пол падает, падает.

– Мелочь – это слёзы, сама знаешь, гадать умеешь.

– Да, Наденька, только слёзы нам и остались.

– Ужас-то какой, за Яковом приходил, вот почему ты побледнела вся, когда я сказала о его смерти.

– Да, Наденька, поэтому. Знаешь, мне не даёт покоя одна мысль. Он так сильно меня любил, что даже после смерти заботился. Представляешь, он сразу пришёл ко мне, чтобы предупредить. Во сне меня к себе близко не подпустил, отстранил рукой и мелочь оставил, чтобы я его оплакала, не застыла в горе.

Посмотрев друг на друга, обе женщины не могли больше произнести ни одного слова, слёзы так и брызнули у них из глаз.

Теперь Надя нежно обняла Наташу, поглаживая по спине и тихо приговаривая:

– Плачь, плачь девочка, станет немного легче. Да тебе прилечь нужно, пойдём, я тебе помогу. Передохни, постарайся расслабиться, а я за детками пригляжу. Вырастим их, куда ж мы денемся.

– Спасибо тебе, Наденька, что б я без тебя делала?

– Пойдём, пойдём в кроватку. Силы тебе восстановить нужно. А боль, милая, с тобой останется. Душевная боль только со временем слабее становится. Унять её заботы да хлопоты помогут, так-то, девочка моя. Ложись, ложись, постарайся уснуть, сон лечит и снимает душевную боль и сердечную усталость.

Надя накрыла Наташу пледом и перекрестила. Потом встала перед иконой, спрятанной от чужого глаза за одеждой в шкафу, и тихо стала молиться:

– Матерь Божья, Царица Небесная! Спаси, сохрани рабу твою Наталью! Дай ей силы справиться с бедой и болью! Сжалься над нами, Покровительница наша! Убереги от бед, болезней и напасти.

Несколько раз перекрестилась, поклонилась, вздохнула и пошла мыть посуду.

* * *

– Мамочка, мамочка, ты второй день в бреду, не встаёшь совсем!

Валя сидела на корточках возле Наташиной кровати и гладила её по голове, с надеждой заглядывая ей в лицо.

– Мамочка, очнись, очнись, родненькая. Нужно встать, тётя Надя сказала, что тебе кушать надо, если не кушать, так совсем худо будет. Диночку тётя Надя из бутылочки кормит, говорит, что молока у тебя нет совсем, а сестрёнку кормить надо.

Наташа приоткрыла глаза, разум стал брать верх над горем. Она с большим трудом приподнялась, спустила ноги с дивана.

– Мамочка, ты совсем, совсем нас напугала, ты выздоравливай скорей, нам плохо без тебя!

Наташа подняла глаза, рядом стояла Надя.

– Давай-ка вставай, умойся, сполоснись, я помогу.

Наденька протянула ей руку, Наташа ухватилась за неё и поднялась. Оказавшись в ванной комнате, она медленно сняла с себя одежду. Долго лила на себя воду, становилось легче. Боль, приросшая к телу, ослабевала.

Потом с трудом расчесала волосы и собрала их в пучок прямо мокрыми. Накинула халат и прошла на кухню. Там её ждали Надя с Валюшкой.

– Сейчас немного поешь, чайку попьёшь, и лучше станет, – приговаривала Надежда.

Девочки сели за стол. Валечка сидела тихо, хотя ей это стоило больших усилий. Ребёнок чувствовал, что случилось что-то страшное, их привычный образ жизни изменится, всё будет по-другому и ей лучше помолчать и слушаться. Ей так хотелось, что бы мама снова стала весёлой, радостной, как это было раньше. Но как её развеселить? Нужно тётю Надю спросить, она всё знает.

Пересилив себя, Наташа поела, понимая, что Надежда не спустит с неё глаз, начнёт кормить с ложки. Попила чая с мятой, как Надежда любила. Обхватила голову двумя руками:

– А Диночка, Диночка где же?

– Всё хорошо, спит. Сначала животик болел после коровьего молока, с непривычки, но голод не тётка. Привыкла, все хорошо. Ты уж, Наташенька, возьми себя в руки, другого выхода ведь нет. А мы сейчас пойдём в гостиную, усядемся поудобнее, а Валечка нам споёт, давно она нас не радовала хорошей песней. И на душе светлее станет.

Так они и сделали. Наташа и Надя уселись на диване, а Валечка села на стул перед ними. Посмотрела на Надю, та ей кивнула, и Валечка запела:

«А в поле верба,
Под вербой вода,
Там ходила, там гуляла
Девка молода…

Наташа улыбнулась сквозь слёзы. Перед глазами стоял Тадеуш. Вспомнилось, как они в первый раз встретились глазами, встретились совершенно случайно. Но отвести глаз они сразу не смогли. Оба стояли как зачарованные и смотрели друг на друга. Тадеуш потом говорил, что просто утонул в её голубых глазах. Просто стоял и любовался необыкновенной девушкой, такой нежной, утончённой. И глаза такие синие, тёплые, что у взрослого мужчины перехватило дыхание. Наташа тоже не могла отвести взгляд от зелёных глаз Тадеуша. Он не был похож ни на одного из её ухажёров. Взрослый, уверенный, но такой добрый, сильный и свой. Наташа всё-таки опустила глаза и стала мысленно себя ругать за недостойное поведение. Это движение ресниц побудило Тадеуша мгновенно действовать. Он очень испугался, что потеряет эту девушку, а терять её он уже точно не собирался:

– Позвольте, я помогу вам, донесу сумку. Пожалуйста, не отказывайте мне. Я просто должен, обязан вам помочь.

Наташа подняла вопросительно глаза:

– Это почему же?

– Потому, что я – мужчина, я сильный, а хрупкой девушке нести тяжести просто непозволительно. И ещё потому, что мне очень хочется вам помочь.

Он улыбался своими зелёными глазами и так по-доброму. Сама себе удивляясь, Наташа молча протянула ему сумку. Поступить по-другому она просто не смогла. Этот мужчина стал ей интересен.

Валечка старательно пела, надеясь, что мамочке станет лучше от её песенки.

Девка от воды,
Хлопец до воды:
«Ты постой, постой, девчаненько,
дай коню воды…»

Она всегда чувствовала его плечо, знала, что он всегда придёт на помощь, защитит, посоветует.

Вспомнилось, как они в первый раз выехали в летний лагерь для офицерского состава. Для жён высшего состава были организованы конные соревнования по выездке. Наташа, с детства привыкшая к верховой езде, была просто счастлива. А Тадеуш о таких талантах своей жены даже не подозревал. Когда он в первый раз увидел, как лихо она села на лошадь и собиралась тронуться с места, на его лице Наташа прочитала удивление и страх – а вдруг она упадёт? Чтобы как-то успокоить мужа, ей пришлось слезть с лошади и тихонько подойти к нему. Она нежно его поцеловала и ласково погладила по плечу:

– Пожалуйста, не бойся за меня, я умею, я с десяти лет верхом.

Ему стало легче. Оберегать её от опасности, заботиться о ней было у него в крови. По-другому он просто не мог. Ещё ей запомнилось, как она однажды приготовила для стирки большую кучу белья, там было что-то из его обмундирования, постельное белье и многое другое. Когда он это увидел, то скрутил всё в большой узел.

– Что ты, Наточка, так от твоих ручек ничего не останется, я отнесу это в прачечную, а мы с тобой лучше пойдём поплаваем, река ведь рядом совсем, или в волейбол? Как ты думаешь?

Он брал её за руки и увлекал за собой, и она не задумываясь следовала за ним.

Рада б постоять,
Коню воды дать.
Мои ножки босенъкие —
Студено стоять.
Я возьму парчу,
Ножки оберну,
А доедем мы до дома,
Ботики куплю.
– Ах, не надо мне.
А купи себе:
Есть у меня тятя, мамка,
Они купят мне.

Вот он вошёл в комнату с полевыми цветами и с обувной коробкой. Идёт ей навстречу, глаза лукавые. Открывает коробку, достаёт ботики. Наташе неудобно, она не примет такой дорогой подарок. А он встаёт на одно колено, протягивает цветы:

– Наташенька, выходи за меня замуж!

Наташа только руки разводит:

– А ботинки что, заместо кольца?

Он улыбается:

– И кольцо, конечно, будет. Вот ботиночки наденешь, и пойдём выберем.

– А подумать можно?

– К сожалению, нет, скоро выдадут предписание, куда пошлют, туда и ехать придется. Расписываться нужно спешно. Ты ведь согласишься, не откажешь? Он смотрел на неё с волнением, ему совсем не свойственным. Наташа не выдержала, улыбнулась. И он её поцеловал, ласково, нежно. И так ей стало хорошо, спокойно.

– Ну конечно, соглашусь. Как же иначе? Куду ты, туда и я.

Наташа подняла глаза, полные слёз. Дочка пела:

А в поле верба,
Под вербой вода,
Там ходила, там гуляла
Девка молода.

Она протянула руки к дочке. Валечка быстро подбежала к ней и прижалась. Обняв ребёнка и нежно поцеловав, она тихо произнесла:

– Спасибо, милая, ты большая умница!

Боль окуталась тёплыми воспоминаниями: «Я всё-таки очень счастливая: меня любил самый лучший человек на свете! Судьбу себе никто не выбирает. Когда уйти из этой жизни, не нам решать!»

Белорусская ССР

Сталинские списки расстрелянных и реабилитированных посмертно

Первая категория

1. АВХИМЕНЬ Лаврентий Лазаревич

2. БАКИНОВСКИЙ Карл Леопольдович

3. БЕРЁЗКИН Александр Григорьевич

4. БОГДАХ Мечислав Адамович

5. ВАРФОЛОМЕЕВ Семён Матвеевич

6. ВИШНЕРЕВСКИЙ Владимир Александрович

7. ВОРОНЕЦКИЙ Иосиф Константинович

8. ГУДКОВ Пётр Васильевич

9. ДОЛМАТОВ Игнат Захарович

10. ДУБОВСКИЙ Фёдор Петрович

11. ДУНАЕВ Гурий Никифорович

12. ЗАМОТИН Иван Иванович

13. ЗЕЛЕНКО Семён Игнатьевич

14. ЗЕНЮК Александр Владимирович

15. КАЗИНОВСКИЙ Тадеуш Яковлевич

16. КАЛНА-БЕРЗИН Вильгельм Михайлович

17. КАНЕП Роберт Фрицевич

18. КОВАЛЕВИЧ Василий Наумович

19. КОЗЛОВСКИЙ Анатолий Сергеевич

20. КОНОВАЛОВ Борис Евгеньевич

21. КОРЫТОВ Георгий Павлович

АП РФ, on.24, дело 419, лист 131

Часть вторая

Весна полностью вступила в свои права. Тёплое солнышко окончательно пробудило землю от зимней спячки, покрывая всё на своем пути молодой, сочной зеленью. Мир растений ожил, наполняясь живительным соком земли. Бутоны на деревьях отяжелели и вспучились. Взрываясь друг за другом, они окутывали ветку за веткой шёлковым многоцветьем. Сотни невесомых лепестков, обдуваемые лёгким ветерком, покидая свои соцветья, плавно парили в воздухе словно разноцветные бабочки, то поднимаясь, то опускаясь на дорожки сквера. Аромат, этот тонкий, изысканный весенний аромат проникал в каждого прохожего, освежая чувства и обновляя мысли.

Но женщины, которые сидели на лавочке в небольшом парке, как будто не замечали вокруг этой сказочной красоты. Они были увлечены разговором. Одной было не больше тридцати лет. Одета она была довольно скромно, но в то же время добротно. На ней был вязаный длинный жакет серого цвета и прямая тёмно-синяя юбка, плотные чулочки, чёрные ботики на небольшом каблучке. Такой подбор одежды делал её неприметной, теряющейся в толпе. Но спрятать хорошенькое личико с синими бархатными глазами, которые излучали душевную теплоту и нежность, было трудновато. Явно эта встреча приносила ей радость, но краешки её глаз всё равно хранили глубокую печаль.

Другой собеседнице было далеко за пятьдесят, тем не менее одета она была изысканно и со вкусом. Строгий светло-коричневый костюм из отменной шерсти, бежевая блуза, отделанная тончайшим кружевом, изящные кожаные коричневые туфельки – всё это придавало ей элегантности. На отвороте пиджака этой галантной дамы красовалась небольшая, но очень изящная брошь с довольно крупным изумрудом, и точно такое же колечко поблескивало на безымянном пальце правой руки. В умных глазах этой женщины читалась смертельная усталость, однако на свою собеседницу она смотрела с участием и заботой. Нежно взяв её руку, она произнесла:

– Я так рада тебя видеть, Наташенька! Наши встречи довольно редки, всё некогда.

– Я тоже очень рада вас видеть, дорогая Нона Марковна! Хорошо, что вы здоровы, вы уж берегите себя, пожалуйста!

– Ах, оставь, я так устала от человеческой глупости и подлости, что держусь на этом свете по воле Господа. Видно, я что-то ещё должна сделать, не всё ещё выполнила, что отмерено.

Наташа хотела ответить, но Нона остановила её жестом руки. Лицо Ноны смягчилось, улыбнувшись, она произнесла:

– Лучше, милая, расскажи мне про своих девочек, давно их не видела. Диночка у тебя просто ангелочек, до чего хорошенькая, ну просто глаз отвести нельзя! Создал же Бог такую красоту! Не ребёнок, а чудо! А Валечка говорунья, улыбчивая такая, а поёт как отменно, хоть на сцену выпускай, и держится как уверенно, ну просто диву даёшься!

– Да, Нона Марковна, мои девочки – моя отрада, моё счастье! Только ради них и живу. Я сначала подумала, что жизнь моя со смертью Тадеуша закончилась, что больше в ней ничего хорошего уже не будет. Но это, конечно, не так, дети мне дарят так много радости и счастья, что о большем и не мечтаю.

Нона бросила хитрый взгляд на Наташу.

– Ты ещё очень молода и такая хорошенькая, что мужики, небось, шеи свои посворачивали, тебя разглядывая. – Тяжело вздохнув, она продолжала: – Просто среди них не так много равных твоему Тадеушу, а на меньшее ты размениваться не будешь. Вот в чём дело-то. Я это по себе хорошо знаю, как потеряла мужа, замены ему так и не нашла. Да ладно, что про это говорить, на всё воля Господа!

«Нона, как всегда, была права», – подумала Наташа. Мужчин действительно ухаживало много, только, кроме раздражения, никаких чувств они не вызывали, а уж о каких-то отношениях и речи быть не могло. Представить кого-то рядом с собой не получалось, а уж рядом с дочками тем более.

– Диночка подросла, наверно, интересно на неё посмотреть, – продолжала Нона.

Наташа с радостью ответила:

– Она хоть маленькая и худенькая, но шустрик, только поспевай за ней. И такая забавная, когда радуется, всегда в ладошки хлопает. Её глазки так и светятся добротой и искренностью. Детская наивность так подкупает. Когда я на неё смотрю, на душе всегда тепло. Такой ребёнок солнечный, дарит радость. Ей никто не даёт её возраст, потому что меленькая, ну, это у нас – семейное. И я, и мама моя такими были. Ну, а Валечка стала совсем взрослая, помощница моя. Правда немного ленится в школе, приходится контролировать. Голос у неё стал меняться, но петь всё равно не бросила.

– А знаешь, Наташенька, к концу июня у меня будет немного свободного времени, мне бы хотелось увидеть их своими глазами и провести с вами целый день. Как ты на это смотришь?

Наташа искренне улыбнулась:

– Было бы очень здорово! Мы с Наденькой пирогов напечём. Валечка концерт нам организует, она это ужасно любит. Диночка станцует, у неё занятно получается.

– Ну и замечательно! Я ещё вот что хотела сказать… – Нона, тяжело вздохнула, окинула Наташу уставшим взглядом и, тут же опустив глаза, тихо продолжила: – что сейчас делается в Европе, ты и без меня знаешь. Фашизм расползается как чума.

Наташа безнадёжно вздохнула:

– Ох, Нона, неужели нам этого не миновать?!

– Хотела б быть страусом, но Бог человеком впустил в этот мир. Это – вопрос времени. Нужно к этому быть готовой, и не слушай, что нам трезвонят по радио, сама тексты составляю под бдительным оком руководства. За кулисами разговоры совсем другие: кто-то говорит, что война будет чуть ли не завтра, а другие утверждают, что войны не будет. Договор о ненападении подписан давно, это, конечно, много чего значит, но что-то мне подсказывает, что это спокойствие ложное. Я уверена, и это, поверь, не голословно, осталось немного времени, и мы столкнёмся с таким ужасом, что и представить трудно. Я уже давно перестала ошибаться, да и это не только моё мнение. Белоруссия попадёт под удар первой, как ни крути. Могилёв – стратегически удачно расположенный объект с разветвлённой сетью железнодорожных и шоссейных дорог, не зря его хотели сделать столицей. События, которые будут здесь разворачиваться, очень сильно ударят по местным жителям. Вот всё-таки хорошо, что я заставила тебя сменить фамилию на девичью. И не смотри на меня с укором. Может, это тебе и детям жизнь сохранит. Немцы церемониться не станут.

Иметь такую фамилию – это просто приговорить себя и детей к мучительной смерти. Разбираться никто не будет, латыш ты или еврей, а ты просто русская девочка. Зачем тебе эти сложности? Их и так больше, чем нужно. Одна кровь кругом, революции, войны, репрессии. Месиво из живых людей, и конца и края этому нет. Господи, чем мы только прогневали тебя так сильно?

Глаза Ноны затуманились, по выражению лица можно было понять, какую душевную боль она испытывает. Вздохнув, она тихо продолжала:

– Как же надоела гадливость людская! Ведь репрессии до сих пор продолжаются, если кто не угоден, убирают не мешкая. Дорожка проторена, круговая порука повсюду. Моя родословная, как и твоя, сомнительна для тех, кто у власти. Выживаю, потому что приношу немалую пользу, и бояться мне надоело: старая да бездетная. Чего мне бояться, я своё отжила. Но так бывает противно сдерживать себя, так невыносимо трудно. Я тут случайно встретила одну сволочь, сама знаешь, из какой службы. Он так искренне мне жаловался, так убедительно, знаешь, сожалел, что нет совсем никаких приспособлений, инструментов для выбивания правдивых показаний, для ускорения процесса развязывания языков. – Нона вся сморщилась, прикрыв лицо рукой. – Видела б ты при этом его глаза, они так и светились. Одна мысль о пытках тут же привела его в экстаз. На месте топчется, ручонки потирает и говорит, что абсолютно нечем, знаете ли, работать, приходится использовать подручные средства. Представляешь, гадина какая, во вкус вошёл, инструмент ему подавай. Стоит передо мной с высокомерно поднятой головой, пузо своё пухлыми ручками подпирает. И земля его держит ведь, иуду склизкую!

Наташа как-то вся сжалась, лицо стало неподвижным, поджав губы, она произнесла:

– Ох, Нона Марковна, я ведь о подручных средствах много чего слышала. Например, соседка, жена покойного Якова, рассказывала, как из него выбивали показания, вернее, заставляли подписать, что было заранее подготовлено. Сначала его просто били кулаками, потом усадили на табуретку, дали ручку, говорят, подписывай, а он головой крутит, что не подпишет. Яков был грузный мужчина, а табуретка оказалась хлипкой, вот одна ножка и подломилась. Так его раздели догола, засунули в задний проход эту ножку и заставили бегать, подгоняя, как лошадь хлыстом. А когда он стал выбиваться из сил, ножку эту всё дальше проталкивали. В общем, он всё подписал, не выдержал, его отпустили домой. Умер он через два дня дома на руках у жены, видно, всё порвали ему, звери. И таких рассказов о подручных средствах очень много. Лучше такое не вспоминать, жить потом трудно очень.

– Это верно, такое лучше не вспоминать, но и забыть невозможно. Ты, Наташ, с Надеждой поговори, может, вам уехать куда-нибудь, что-то мне на душе неспокойно и муторно, не случайно это. И вот возьми. – Она протянула конверт.

– Что это? – удивилась Наташа.

– Это деньги. Время впереди неспокойное. Может, уехать придётся, запасы какие сделать нужно, с Надеждой посоветуйся. Только не возмущайся и молчи. Это для детей, и вам они ой как нужны будут. Ая к вам приду в последнюю субботу июня в гости к обеду. Всё, дорогая, давай прощаться.

Нона встала, чмокнула Наташу в щёчку и тихонько пошла по дорожке.

Наташа сидела на лавочке и смотрела, как удаляется её подруга. А она за пять сложных лет стала для неё очень близким и дорогим человеком, который не раз помогал в трудную минуту. Да что там помогала, всё, что она сейчас имела – стабильную работу, хороший дом и счастливые лица её детей, – всё не без участия Ноны. И Наташа старалась отвечать тем же. Когда Нона свалилась с сердечным приступом, не отходила от неё, пока врачи не разрешили ей вставать. Нона как-то сразу очень постарела. Стала сутулиться, словно тяжесть прожитого прибивала её к земле. Наташа опустила глаза, посмотрела на конверт. Если Нона от слов перешла к делу, значит, опасность очень близко. Она убрала конверт в сумку. Закрыла лицо руками, погрузившись в тяжёлые мысли: «Господи, дай мне силы справиться со всеми испытаниями, уберечь моих девочек, они ещё так малы!»

* * *

Бомбардировка Могилёва продолжалась уже третью неделю. Привыкнуть к этому было невозможно. С каждым разрывом очередной бомбы сердце сначала замирало, а потом начинало учащённо колотиться, словно было готово вырваться наружу. Страх и ужас наполняли людские души. Очень неприятно ощущать себя абсолютно беспомощной, понимая, что в одну секунду тебя может раздавить мощный взрыв, превратить в месиво из плоти, крови вперемешку с грязью и камнями. Повезёт – не повезёт, ничего сделать невозможно, сиди и жди.

Глаза детей, которые были устремлены на Наташу, взывали о помощи, они как будто говорили: «Спаси нас, мамочка!» Она крепче прижимала девочек к себе, наклоняясь с каждым разрывом, пытаясь закрыть их собой, мысленно прося Господа сохранить им жизнь. Бомбоубежищем для всех окрестных домов служил подвал пединститута, при бомбардировке он собирал огромное количество людей, которые сидели на полу вплотную друг к другу.

За несколько недель войны так много всего произошло. События разворачивались просто стремительно. От страшного грохота и уханья вражеских бомб мысли путались. В памяти всплывали отрывки этих безумных дней. От речи Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну…» – огромные мурашки покрыли все тело. Ужас застыл в глазах. Вот оно! Слова Ноны сбылись. Привычная жизнь остановилась. Что нас ждёт впереди?.. А потом своим проникновенным голосом повторил эту же речь Левитан: «Наше дело правое! Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Казалось, каждая частичка души отзывалась и вторила ему.

Вспомнилось, как за неделю до этого вместе с Надеждой оббегали все магазины и рынки, закупая консервы, крупы, сахар, муку, подсолнечное масло. Надежда всем купила добротную обувь, правда, некрасивую, но очень крепкую. Довольная всем приобретённым, она старательно всё попрятала, приговаривая:

– Будет война – не будет войны, а запасы лишними никогда не бывают.

Теперь, когда бомбы разрывались над головами, Наташа понимала, что они с Наденькой не верили, что начнётся война. Прижимая к себе детей, она ругала себя последними словами, потому что вместо того, чтобы бегать по магазинам, нужно было срочно покинуть Белоруссию. Но в конце мая после встречи с Ноной все мирно и спокойно жили: ходили на работу, посещали кино и театры. И как-то в голову совсем не приходило уехать и бросить налаженный быт, хорошую квартиру. Казалось, если и будет война, то совсем нескоро. А возможность была, но она была безвозвратно утеряна.

Вспомнилось, как пришла Нона, по воле случая она появилась, как было запланировано ранее, только не к обеду, а поздно вечером. Война тогда шла всего неделю, ещё страх не проник в глубину сознания, только поменялась обстановка в городе. Была объявлена всеобщая мобилизация. Могилёв заполнился людьми в военной форме. Мужчины все толпились на призывных пунктах, а женщины и дети были в полной растерянности. Люди ещё думали, что всё обойдётся, пусть другие страны трепещут перед мощью германской армии, а наша страна останется непобедимой, победа будет за нами. Нона объявила, что она договорилась и сможет вывезти всех из города. Надежда, ещё не понимая, что происходит, только руками развела:

– А как же запасы?

Бросив сердитый взгляд на Надю, Нона не удостоила её ответом, властно продолжая:

– Брать только самое необходимое, чтобы ваше передвижение было лёгким и необременённым. Послезавтра на рассвете чтобы были готовы. На сборы – один день, думать некогда, нужно спасать детей. Всем всё понятно? Я ушла, времени на разговоры совсем нет.

В дверях она всё-таки остановилась, окинула всех взглядом, как-то замялась, потом подмигнула Валечке, улыбнулась и помахала ручкой Диночке. Наташа быстро подбежала к Ноне и крепко её обняла:

– Спасибо, Ноночка, ты – наша спасительница! Я всё поняла, я всё сделаю как надо!

Нона, улыбаясь, посмотрела на Надю:

– Запасы пока не раздавайте. Если всё будет хорошо и вы благополучно уедете, я сама, что останется, пристрою, но с собой берите только самое необходимое.

Наташа с недоумением смотрела на Нону:

– А как же ты, разве ты не поедешь с нами?

– Меня пока не отпускают, ещё нужна тут. Всё, я ушла.

После того, как за Ноной закрылась дверь, все ещё долго стояли и не трогались с места. Наденька, правда, потом села, нахмурив брови, мучительно пытаясь сообразить, что же все-таки нужно взять с собой, чтобы облегчить передвижение.

Весь следующий день и полночи тщательно собирали сумки и чемоданы, пытаясь всё предусмотреть и продумать. Упакованный багаж оказывался очень тяжёлым, тогда приходилось от чего-то отказываться, всё перебиралось заново.

Ранним утром все были готовы к путешествию. Вещи тщательно уложены, девочки одеты по-дорожному, у каждой за плечами своя ноша. Нона не заставила себя долго ждать. Окинув всех беглым взглядом, она только вздохнула:

– Ну, мои путешественники, пошли потихоньку к вокзалу.

Дружной компанией они отправились на вокзал, прогнувшись под тяжестью неподъёмных сумок. Женщины мужественно тянули свой скарб, так как отказаться от чего-то было уже совсем невозможно. Дети совсем не понимали, что именно происходит, им было весело. Они воспринимали это как увеселительную прогулку. На серьёзных лицах Ноны и Наташи читалась тревога и волнение. А на покрасневшем лице Надежды можно было прочесть только одно – ужас. Бросать великолепную квартиру ей очень не хотелось, жалко было до жути не только квартиру, но и кучу нужных хороших вещей и, главное, запасы, с такой любовью закупленные. Такая бесхозяйственность и расточительность никак не могли ужиться в ней. Кряхтя и охая, она всё покачивала головой, но делала это с оглядкой на Нону, которую побаивалась и уважала.

Они уже подходили к своему поезду, когда началась бомбёжка Могилёва. Гул самолётов заставил всех замереть, их было так много, что кровь стыла в жилах. Никто и предположить не мог, что вся эта армада обрушится на город, беспощадно уничтожая всё живое: страшное уханье бомб, взрывы, клубы дыма и огня. Сначала это было вдали, потом всё ближе, потом – рядом. Лязганье железа, нечеловеческие вопли, давка… страшно, очень страшно. Почему-то вагоны стали подниматься и складываться. Искорёженные и вздыбленные, они разваливались на глазах и с уханьем отлетали в стороны, приминая и утрамбовывая всё, что попадалось на пути. Всё смешалось в одном кошмаре, и казалось, спасения просто нет. Люди падали с искажёнными лицами в лужи собственной крови. Побросав сумки, Надя с Наташей схватили детей, закрывая их собой, прижались к земле. Нона закричала:

– Ползите под платформу, а то раздавит, быстрей!

Каким образом женщинам удалось проползти и спуститься вниз, таща за собой и одновременно прикрывая детей, одному Богу известно! В себя они стали приходить, когда стало совсем тихо. Тихо потому, что налёт прекратился, или потому, что заложило уши, сказать трудно, скорее, и то и другое. Отряхнувшись от пыли и кусков цемента, они в ужасе рассматривали друг друга, не веря, что всё ещё живы.

Маленький кусок платформы, под которым они оказались, уцелел и сохранил им жизни. Переступая через трупы, преодолевая ямы и пролезая под искорёженными вагонами, подхватив уцелевшие вещи, путешественники отправились в обратный путь.

Все грязные, с разбитыми коленями и локтями, испачканные в крови и грязи, втащились в квартиру, которая была цела и невредима. Девочки уже не плакали, они молча растирали слёзы и сопли грязными ручонками. Наташа прижимала их к себе и одновременно пыталась рассмотреть, нет ли где ран, насколько сильны ушибы и ссадины. Невыносимо было смотреть в их лица. Эти беззащитные, наивные детские глаза были полные слёз и ужаса. За что им всё это? Кому нужна эта война?

Эту бомбёжку Наташа запомнит на всю жизнь, только теперь она осознала весь ужас надвигающейся беды.

Нона судорожно растирала ушибленную ногу, потом подняла глаза:

– А что нам, собственно, остаётся, если уехать уже нельзя?

Наташа смотрела на своих девочек. Страх за их жизнь был очень велик. Сжав губы, она произнесла:

– А делать нам остаётся только одно – копать со всеми жителями Могилёва окопы и противотанковые рвы. Взять в руки лопаты и рыть, чтобы дать возможность нашим солдатам уцелеть и не пропустить немцев в наш город.

Наташа с Надеждой всю неделю по очереди ходили копать оборонительные укрепления. Уходили на рассвете, возвращались ночью. От тяжёлой непривычной работы все руки покрывались огромными мозолями. Работать приходилось под обстрелом самолётов, так что на мозоли Наташа и Надя меньше всего обращали внимания. Руки бинтовали, а сверху надевали перчатки. Они работали до полного изнеможения, земля была сухой, лопата не слушалась.

Приходилось наступать на неё двумя ногами и попрыгать, только тогда лопата входила в землю. Но ни усталости, ни боли уже не чувствовалось, единственная цель двигала всеми – преградить путь врагу во что бы то ни стало, уберечь свой дом и детей, копать, копать окопы. И мирное население делало это с особым остервенением, не жалея себя.

Наташа приходила домой и буквально падала от усталости на кровать. Ей так сейчас не хватало Тадеуша. Он всегда оберегал её от трудностей и опасности. «Хоть бы краешком глаза его увидеть, хоть бы он мне приснился, – думала Наташа, – он мне подсказал бы, как спасти девочек». Она разбинтовала руки, а у самой катились слёзы не от усталости и боли, а от одиночества, от растерянности. Уже пятый год она была одна. Конечно, не проходило дня, чтобы она не вспомнила мужа, но сейчас она чувствовала очень острую боль оттого, что нет рядом его надёжного плеча. Как подошла Надежда, Наташа не слышала.

– Наташ, ты что плачешь, руки все содрала, очень больно?

Наташа, рыдая, произнесла:

– Очень, очень больно!

Надя подошла ближе, взяла её руки, посмотрела:

– Ну не плачь, сейчас смажем мазью, пройдёт, милая!

– Ох, Наденька, это никогда не пройдёт! Эта боль в моей крови. Я не могу научиться жить без него, у меня не получается.

– Ау кого получается? Сейчас все бабы без мужиков. Они все вон на поле, в окопах, которые ты рыла. Думаешь, был бы жив Тадеуш, он с тобой рядышком сидел? Нет, моя дорогая, он в первых рядах на фронт пошёл бы. Так что слёзы отменяются. Сейчас не плакать, а думать надо, как выживать будем.

Наташа размазала слёзы, утёрла нос:

– Ты права, Наденька, я немножко поплачу и перестану.

– Ну, ты поплачь, если невмоготу, а я тебе покажу, что мне удалось за последние деньги достать. Сейчас принесу.

Надежда очень быстро вернулась, в руках у неё был свёрток. С очень гордым видом она развернула его и положила на кровать.

– Вот, смотри!

Наташа увидела железные трубочки, переходники, большую витую трубку, в общем, что-то очень хитрое и совсем непонятное. Наташа вопросительно подняла глаза на Надю:

– А это что?

– Ну, с неба ты свалилась, не иначе! Это, Наташенька, самогонный аппарат, вот что это!

Надежда буквально вся светилась, довольная своим приобретением. Наташа улыбнулась сквозь слезы:

– С тобой не соскучишься, Наденька!

Надин энтузиазм стал передаваться и ей. Обняв свою подругу, Наташа чмокнула её в щёку:

– А ведь ты умница, в войну горилка и махорка – первое дело!

Довольная Надежда стояла рядом с Наташей и потирала руки.

– Ну, а я про что? Махорки нам не достать, а вот с самогоном уж как-нибудь справимся. А потом обменяем его на что-то съедобное, всё для детей – подкормка.

Наташа ещё раз окинула глазом содержимое пакета.

– А ты, Надь, его собрать-то сможешь?

– Я деда Герасима попрошу, он в этих делах спец. Я с ним уже на завтра договорилась.

– Вот и хорошо, самогонный аппарат и дети на тебе. А я – копать окопы, там немного уже осталось.

– Если немного осталось, так и без тебя обойдутся, вон руки-то как стёрла!

– Наденька, мне это самой необходимо. Просто сидеть и ждать я не смогу. Я должна что-то делать, чтобы город не сдали. Так легче. Чем больше делаешь, тем меньше думаешь.

– А что с руками делать будем? Ты об этом думаешь?

– Да Бог с ними, с руками, заживут, куда денутся!

– Ладно, отдыхай, утро вечера мудренее.

– Хорошо, Наденька.

И Наташа положила свою голову на подушку, прикрыла глаза и тут же уснула, не раздеваясь. Так пролетело дней пять.

Укрепления были выстроены на славу, их заняли наши солдаты, готовые принять удар на себя. Местные жители уже не выходили за черту города, боялись. Залпы орудий и пулемётные очереди становились всё слышнее и отчётливее. На окраине города при атаках противника было слышно скрежетание и лязганье гусениц. Этот шум был такой мощный, слитый из тысячи моторных голосов вперемешку с разрывами снарядов и уханьем бомб. Воздушные атаки неприятеля учащались. «Ревущий ад», так их прозвали, старательно утюжил город и его окрестности, чёрной тучей нависал над городом и сравнивал всё с землёй. Несмотря на все усилия нашей армии, обороняющей Могилёв, немцы стремительно приближались к городу, надвигались всей своей мощью, огромной численностью первоклассной техники. И оставалось только молиться за советских солдат, чтобы они выстояли. И они стояли насмерть, застилая своими трупами линию обороны города, три недели удерживая стремительный натиск врага. Но силы были неравными, и Могилёв был взят в кольцо. Ещё неделю в полном окружении, весь в огне, город держался. Оставшиеся в живых солдаты при отходе по приказу командования разрушили большой транспортный мост и железнодорожный, чтобы преградить дальнейший путь врагу в глубь страны. Мирным жителям города оставалось только одно – ждать своей участи.

Двадцать шестого июля тысяча девятьсот сорок первого года в Могилёв вошли немцы, над главным зданием города был поднят немецкий флаг. Наташа с Надеждой стояли у окна, прижимая детей к себе. Неизвестность пугала и сдавливала. Страх, унизительный страх закрался в душу так глубоко, что сковал всё тело. Наташа чувствовала озноб и тошноту, из головы не выходила только одна мысль: «Что будет с моими девочками? Господи, убереги детей, Господи, убереги!»

А впереди их ждал каторжный десятичасовой труд на благо победителя, за это они получали право на жизнь и четыреста грамм хлеба в день, на детей полагалось двести пятьдесят грамм. Но такое счастье выпадало далеко не каждому. Немцы создали пять лагерей смерти и лагерь для военнопленных.

Евреев уничтожали беспощадно, они не имели право работать, ходить на рынок, подавать прошения, разговаривать с бургомистром. И очень быстро более трёх тысяч человек согнали в гетто в районе реки Дубровенки, и оттуда уже никто не вернулся. От трёх тысяч человек осталась одна братская могила. Немцы нарабатывали опыт по поимке и полному уничтожению евреев. Наташа много раз вспоминала Нону, как она заставляла её поменять фамилию на девичью. Трудно представить, что было бы с её детьми, если бы она этого не сделала. А сейчас они были живы, правда, всё время приходилось сидеть дома.

Наташа с Надеждой оборудовали им маленький домик под лестницей, старательно замаскировав небольшую дверку в кладовку. Туда прятали сухарики, воду, игрушки, подушечки и одеяла. Дети весь день оставались одни, и им было строго приказано к окнам не подходить, если кто вломится в квартиру, бежать в их убежище и сидеть там тихо как мыши. Квартира была в районе реки Дубровенки, детей без присмотра могли поместить в гетто, да вообще могло случиться всё что угодно. Поэтому было принято решение, пока Наташа и Надежда работают, дети из квартиры не выходят. А если идёт облава и могут открыть дверь квартиры, то дети тихонько должны спрятаться в кладовой. В выходной день, конечно, Наташа выводила их подышать воздухом и посмотреть на солнце, но таких дней выпадало не так много. Валечке очень хотелось общаться со сверстниками, иногда и такое счастье выпадало. Но в основном девочкам приходилось сидеть в засаде, особенно первые три месяца. Тем более почти все Валечкины подружки были еврейками, и их учесть была ужасной. Месяца через два, когда люди стали немного привыкать к оккупации и к порядкам, установленным немецким командованием, оставшиеся в живых одноклассники стали приходить к Вале в гости. Начала привыкать и Наташа. Общее горе, потеря близких и родных сблизили её с людьми. Уже никто не боялся с ней общаться как с женой врага народа. Теперь другие страхи мучили людей.

К весне тысяча девятьсот сорок второго года изнурённые, голодные дети очень осунулись, бледное, прозрачное личико Диночки вызывало жалость. Но подкормить детей удавалось очень редко. Запасы, которые они сделали до войны, давно закончились, как их ни берегли и ни растягивали. Иногда получалось заквасить брагу, а потом перегнать в самогон. На Быховском рынке его можно было поменять на что-то съедобное. Продать вещи или украшения было невозможно. Продукты меняли только на продукты.

В апреле стояла очень хорошая погода. Солнце в полдень светило так ярко, что становилось просто жарко. Приходилось расстёгивать курточки. В выходной подруги договорились, что Надежда пойдёт на рынок и попробует обменять самогон на продукты. Такое ответственное дело Наденька не могла доверить никому, всё делала только сама. А Наташа ходила гулять с детьми. Пусть порадуются солнышку немножко, поиграют со сверстниками. Детям просто необходимо солнце и хоть какая-нибудь еда.

Диночке было почти пять лет, но давали ей только годика три, не больше: больно маленькая и худенькая была. Но стоило девочке начать говорить, подняв свои умненькие, необычной синевы глазки, как это всех приводило в замешательство: «Вот ведь, такая маленькая, а какая сообразительная!» Наташа только улыбалась. К Диночке она испытывала особую нежность, ей хотелось окутать её своей любовью и заботой за двоих. Ребёнок рос без отца, да ещё оккупация. Страх и голод в таком раннем возрасте вместо счастливого детства. Наташе приходилось работать по десять часов в сутки, уделять ребёнку больше времени было просто невозможно. Но хоть в выходной день она могла отвести душу и насладиться общением с дочкой. Валечка была самодостаточна, подросла в более благоприятных условиях. Она очень хорошо помнила своего отца. И сейчас, оказавшись на улице, ей больше всего хотелось общения со сверстниками. Она быстро находила знакомых детей и придумывала весёлые игры. Девочка от природы имела командный характер и быстро организовывала детей вокруг себя. Ну, а Наташа играла с Диной в догонялки, рассказывала ей стишки, которые помнила. Пыталась рассмешить ребёнка, хоть немножко порадовать. И от этого она получала огромное удовольствие. Диночке очень нравилось, когда у неё получалось отгадать мамины загадки. Она смеялась, хлопала в ладоши. Этот искренний смех передавался и Наташе. Она брала дочку на руки, целовала и начинала кружиться вмести с ней. Потом они сидели на лавочке, подставив свои носики солнцу. Потом запускали самодельные кораблики и бежали вслед за ними.

Время приближалось к обеду. Наташа позвала Валю, и они все вместе отправились домой. Весёлые и довольные они дружно вошли в квартиру. Девочки смеялись. «Хороший сегодня день, – подумала Наташа, – как будто нет войны и оккупации. Солнышко ласковое, весенние, снега в городе почти нет».

– Сейчас поставлю самовар, разогреем кашку перловую, хлебушка есть ещё кусочек. Может, и Надежда подоспеет, что-то её пока нет.

Наташа наливала воду в самовар, когда непонятный вой и гул заложил уши. Валечка крикнула:

– Мама, что это?

Все подбежали к окну нижнего этажа, со стороны города – ничего. Наташа скомандовала:

– Побежали наверх, может, со стороны реки что увидим.

Поднявшись по лестнице, преодолев несколько шагов до окна, все застыли с искажёнными от ужаса лицами. От увиденного Наташе стало трудно дышать. Мозг отказывался переваривать происходящее. Всё как будто происходило не с ними, а где-то на экране кинематографа, потому что реальным это просто не могло быть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.