Aila Less
Сон на троих

Предисловие

В этом мире слишком много шума. Вся наша жизнь порой похожа на бесконечный поток слов, встреч и прощаний, но, несмотря на это, мы остаёмся одни. Иногда одиночество – не просто состояние, а будто воздух, которым дышишь, и тишина, в которой слышишь только собственные мысли.

Эта книга – попытка услышать друг друга в этом шуме. История о том, как два разных человека, разделённые расстоянием и страхами, начинают переписываться не ради ответа, а ради самого процесса – ради того, чтобы не быть совсем одними.

Письма, которые здесь читаешь, не просто слова на бумаге. Это мосты, которые мы строим, чтобы пройти через страх, непонимание и холодность. Это шаги навстречу другому, и в них надежда.

Если ты откроешь эти страницы, знай: ты не один. И даже если никто сейчас не отвечает – однажды найдётся голос, который услышит.

Глава I

Снег начинался с раннего утра. Не с падающих хлопьев – с тишины, которая пришла раньше них. Сначала стало будто пусто в воздухе, даже в звуках. Как если бы кто-то выключил фон за окном. А потом – белые пятна на стекле, будто кто-то лепил детские отпечатки пальцев изо льда.

Лея проснулась не сразу. Её будили не часы, а капля, что раз за разом падала с подоконника. Растаявший лёд просочился сквозь щель и капал на металлический обод миски с кормом для кота, которого в этом доме не было уже больше двух лет. Она лежала на боку, обняв подушку, и какое-то время просто следила за каплей. Счёт помогал. Один, два… восемь… пятнадцать. Где-то после двадцать третьей бабушка скрипнула полом в кухне. У бабушки каждый шаг звучал иначе: этот был – «я в тапках, не тороплюсь». Лея встала, не включая свет. Потянулась – щёлкнули локти, сначала один, потом другой. Маленький ритуал. Она подошла к окну, провела пальцем по запотевшему стеклу. Сначала вывела лодку, но передумала и превратила её в рыбу. Странная вышла рыба: она смотрела вверх и плакала. Кровать скрипнула, когда она на неё вернулась и тут же за ней запрыгнула старенькая подушка, которую она называла «Граф Инвалид». Это был не человек и не зверь, просто тканевый друг, у которого оторвано одно ухо. Лея сама это ухо отрезала – «чтобы он слушал только меня». Так она однажды объяснила бабушке.

Комната Леи была маленькая, длинная, словно коридор, из которого случайно сделали жильё. На стенах висели вырезки из журналов: чёрно-белые птицы, редкие крошечные объявления вроде: «Приму в дар коробку для слов. Без дыр.»

На подоконнике стояла банка с пуговицами. Прозрачная. Лея называла её «грудной клеткой». Иногда – «мозгом». Это смотря что происходило в голове. Она вынула одну пуговицу – бирюзовую, в форме капельки, с трещиной. Поднесла к глазам, прищурилась. Всё, что через неё видно, становилось искажённым – как будто мир укачало. Эта пуговица называлась «Ложка с крылышками» – потому что когда-то Лея видела, как чайная ложка, случайно подкинутая, отразила свет и на мгновение показалась птицей. Эти ассоциации не понимал никто. Но Лея их не объясняла. Потому что – зачем? Если объяснить чудо, оно становится чьим-то чужим.

Из кухни донёсся глухой стук – не громкий, но определённый. Это бабушка ставила чайник. Стук крышки – раз, потом ложка об раковину – два. Потом тишина. Как абзац в книге. Не конец, но пауза. Лея оделась: свитер с дыркой у плеча, гетры, которые сползают, носки с зашитым сердечком на щиколотке. Всё это было от бабушки. Она не покупала одежду, только чинила старую. Говорила, что новые вещи «слишком неузнаваемы». Когда она вышла на кухню, бабушка уже сидела у окна, спиной к ней. На ней был тёплый халат, шаль на плечах, волосы убраны в тугой узел. У бабушки всё всегда было туго завязано, сложено, спрятано.

– Сегодня четверг, – сказала бабушка, не поворачивая головы.

Лея вздрогнула. Голос бабушки был сухим, но не злым. Скорее как потрескавшийся хлеб: грубый, но внутри мягкий.

– Пятница, – тихо поправила она, больше для себя.

Пауза. Лея поняла, что сказала не то. Бабушка не любит, когда её поправляют. Она не сердится, просто уходит внутрь себя. Как дом, в котором выключили свет.

– Пятница, – повторила бабушка через несколько секунд. – Значит, хорошо. В пятницу письма доходят быстрее.

Она встала, не говоря ни слова, и направилась к буфету. Открыла дверцу и достала оттуда аккуратно сложенный лист бумаги и тонкий, будто ещё тёплый от её пальцев, конверт. Всё – как всегда. Ни одного лишнего жеста, ни малейшей суеты. Вернувшись, она положила бумагу и конверт перед Леей, как будто выполняла старый ритуал, отточенный годами.

– Сегодня – подходящий день, – сказала она.

Лея вернулась в комнату, держала в руках тонкий лист и ощущала, как он шуршит в пальцах – будто шепчет. Она аккуратно положила его на стол, рядом с банкой пуговиц, и долго смотрела. Писать кому-то незнакомому – это как петь в шкаф. Слышишь себя странно. Каждое слово эхом. Она взяла ручку. Старую, с колпачком, который больше не держится, и с трещиной, похожей на молнию. Написала в уголке дату. Потом зачеркнула. Потом снова написала ту же. И ещё раз чуть-чуть неровнее.

Так и оставила три раза:

13 февраля

13 февр

13/2

На всякий случай. Вдруг кто-то из них правильный.

Она положила локти на стол. Почувствовала, как дерево холодит кожу. Вдохнула и начала.

Но не сразу

–

Черновик №1

Привет.

(Слишком просто.)

Уважаемый кто-то.

(Слишком взрослое.)

Здравствуй.

(Слишком… как будто я хочу, чтобы мне ответили. А если не ответят? Лучше – не ждать)

Она подошла к окну и взглянула наружу. Снег падал всё гуще, словно мир растворялся в бесконечной белизне. На стекле медленно скатилась новая капля – тяжёлая, размеренная, будто время замедлилось специально для неё. Она провела пальцем по холодному подоконнику, оставив тонкий, влажный след. Рука замерла в воздухе, словно не решаясь сделать следующий шаг.

–

Черновик №2

Если вы читаете это, значит, письмо дошло. Это уже что-то.

Иногда люди говорят, что письма – это как крик в банку. Я пробовала кричать в банку. Эхо забавно гудит, но никто не отвечает. А письма – может быть, кто-то всё же…

Она запнулась, глядя на строчки, которые написала. Почерк был небрежным, каждая буква словно отделялась от другой – так же, как она сама чувствовала себя отдельно от всего мира. Лея задумалась: а что если тот, кто прочитает эти слова, сочтёт её странной? А если он не поймёт, зачем она вообще это пишет? Может, это будет взрослый, который тихо усмехнётся, читая её мысли, или ребёнок, который счастлив и не поверит ни одному её слову. А если этот кто-то окажется собакой? Нет, это уже слишком, даже для неё самой.

Она поднялась с места и медленно прошлась по комнате, положив руки за спину. Вытянула пальцы, и в её локтях раздался щёлчок, затем второй – этот маленький ритуал помогал ей сосредоточиться, словно антенна, улавливающая нужные мысли. Вернувшись на стул, она снова взяла ручку в руку. Лист бумаги молчал и ждал.

–

Письмо №1

“ Дорогой человек (или не человек, не знаю точно)

Если вы это читаете – не обязательно отвечайте. Я просто решила, что если не напишу, то… то не случится ничего. А если напишу – может быть, что-нибудь да случится.

Меня зовут Лея.

Я живу с бабушкой. Она варит супы и молчит. И когда говорит, всё становится важным. Даже то, что соль закончилась.

Я коллекционирую пуговицы. У меня их восемьдесят три. Каждая с историей. Например, одна – от пальто дяди, которого я не знаю. Её нашла на лестнице. Другая пахнет мятой. Кто-то, наверное, жевал жвачку и держал пуговицу в кармане одновременно. Странно? Да. Но я такое люблю.

Я не уверена, что умею писать письма. В школе нас учат писать «официально». Но это письмо – неофициальное. Оно личное. Но вы пока не мой друг. Пока – просто тот, кто жив, наверное. Надеюсь.

Я видела в книжке конверт с вашим адресом. Он выпал, и я решила: это как будто знак. Или совпадение. Или ловушка. Но бабушка сказала – писать нужно.

Если вы ответите – буду рада. Если не ответите – я всё равно буду знать, что пробовала.

С уважением или без, Лея”.

P.S. Извините за ошибки. Иногда я пишу «вообщем», хотя правильно «в общем». Но разве не красивее вместе?

Она сложила письмо. Подписала аккуратно. Марку приклеила неуверенно – немного криво. Так и надо. Вдруг это часть чуда.

Бабушка дала ей два рубля, сказала:

– Иди. Но по тротуару. Сегодня снег непредсказуемый.

На улице пахло морозом и булочной. Почта была через два квартала. Старое здание с облупленной вывеской и пьяной голубкой на подоконнике. Лея поднялась по ступенькам, отдала письмо через окошко.

Женщина за стеклом спросила:

– Обратный адрес?

Лея задумалась.

– Нет, – сказала она. – Пусть он просто будет сам по себе. Как мыльный пузырь.

Женщина пожала плечами.

А Лея вышла и подумала: если письмо всё-таки дойдёт, значит, хоть что-то в этом мире знает, куда ему надо.

***

В квартире Тео всё происходило по расписанию, которое он не писал. Оно просто было внутри него. Как позвоночник. Без него он развалился бы. В 07:02 он открывал глаза – не раньше, не позже. Даже если просыпался в 06:58, ждал. Потому что если встать в 06:58, день будет «некалиброванный». Он лежал в кровати, не двигаясь, пока на кухне не начинало шипеть радио. Он не включал его. Оно включалось само – из-за сломанной кнопки. Он не чинил её. Потому что знал: если в 07:03 зашипит – значит, он всё ещё жив.

Потом – тёплая вода из чайника. Один и тот же белый кружок с чёрной точкой на дне (в чайнике, а не в чашке). Он однажды пробовал сменить посуду, но у него началась паника, и он выронил ложку. После этого чашка стала постоянной. Он ел всегда одинаково: овсянка с тремя кусочками яблока. Не четыре. Не два. Он проверял, пересчитывал. Три это устойчиво. Три как табуретка. Нельзя упасть. Тео был не стар и не молод. Ему было то ли 39, то ли 42 – он не праздновал возраст, потому что даты не должны доминировать. Он жил один, в хрущёвке на втором этаже, с обоями цвета «чай с молоком», которые начинали пузыриться у окна. Он знал каждую складку этих обоев – тридцать две, если считать аккуратно. Работал он удалённо – расставлял товарные карточки для интернет-магазина. Он не общался ни с кем напрямую: всё по почте. У него был начальник по имени «Дима П.», но он не знал, как тот выглядит. Тео не жаловался на одиночество. Он боялся людей – не как пугливый ребенок, а как кто-то, кто много раз дотрагивался до плиты и понял, что лучше – не надо. Люди были для него слишком громкие, непредсказуемые, с запахами и вопросами. В вопросах было много боли.

День, когда пришло письмо, с самого утра чувствовался неправильным. Он был уверен, что сегодня четверг. Или пятница. Он перепутал. Такое случалось только после снов. А ему снилось, что стены начали сжиматься, как лёгкие. Он проснулся в 06:59, но не встал. Он ждал сигнала радио, но оно не зашипело. Значит, что-то пошло не так. Тем не менее он встал – будто по инерции, будто кто-то невидимый всё равно толкнул вперёд. На кухне он посмотрел на тарелку, но так и не дотронулся до неё.

Овсянки не было. Завтрака тоже.

Это было отклонение от порядка. Он открыл блокнот, выровнял строчку, поставил аккуратный минус – за неовсянку.

Письмо он нашёл на коврике у двери, среди рекламы: «Соседи! Откройте двери добру!» и «Забор из профнастила – скидка до конца февраля!». Обычный белый конверт. Почерк неровный, почти детский. Без обратного адреса.

Только имя: Тео Б., и квартира №5.

Он замер. Внутри всё сжалось – будто кто-то толкнул его изнутри. Он ощутил неприятное тепло за ушами и легкую тошноту – так бывает, когда не знаешь, как реагировать.

Он не взял письмо.

Сначала – положил его на полку для «непонятных штук». Там лежал обломок пуговицы (не его), старый жетон трамвая (не помнит, откуда), и клочок бумажки с запиской: «Ты же знал, что будет больно, да?»

Он не трогал эти вещи. Они были как камешки, которые можно переступать, но не поднимать.

Через два часа он всё-таки вернулся. Взял письмо. Потряс. Внутри – тонкий лист.

Ничего не звенело, не шуршало. Это хорошо. Он сел за стол, взял нож для писем – из набора, подаренного ему когда-то мамой. Открыл и начал читать.

“Дорогой человек (или не человек, не знаю точно)…”

Он читал медленно. Каждое слово будто дотрагивалось до него – не сильно, но лично. Внутри всё вибрировало, как от неуверенного прикосновения.

Он чувствовал, как что-то знакомое всплыло из глубины. Он не мог определить – что именно. Может, не чувство, а форма чувства. Состояние. Тишина внутри тишины. Он дочитал до конца. И долго сидел с письмом на коленях. Он не знал, почему оно пришло. Или зачем. Он не знал, как писать детям. Он вообще не писал никому. Но он взял листок и ручку. Долгое время он не знал, с чего начать. А потом всё же начал:

“ Здравствуй, Лея.

Ты первая, кто написал мне за много лет. Спасибо за письмо.

Я не собака. И, надеюсь, не капкан.

Пуговицы – хороший способ запоминать время. Я собираю повторения. У меня их много.

Я не умею разговаривать с людьми. Но с бумагой – иногда. Так что можешь писать, если хочешь“.

P.S. Слово «вообщем» – красивое. Но я всё же напишу «в общем». На всякий случай.

Он аккуратно сложил лист. Нашёл конверт. Написал:Лея. Просто Лея.

Город не знаю. Улица тоже.

Но если письмо дошло – значит, адрес работает.

***

Письмо пришло на третий день. Лея уже почти решила, что оно не придёт. А может, и не ждала по-настоящему. Иногда она представляла, что оно просто испарится – как пар с окна: был, и нет. Но в этот день, возвращаясь домой после школы, она увидела в почтовом ящике белый конверт. Без марки. С её именем. Написано тонко, ровно. Почти геометрически. Она замерла, будто письмо могло взорваться. Сердце постучало трижды – коротко и гулко. Как будто проверяло, всё ли в порядке.

Дома она не стала сразу разворачивать. Сначала наложила себе суп – морковный, вязкий, с лавровым листом, как парус в середине тарелки. Бабушка спросила:

– Что-то случилось?

Лея покачала головой. Потом кивнула. Потом снова покачала.

Бабушка не уточняла. У неё была редкая способность не вторгаться. Это была одна из причин, почему Лея её любила.

Сев за стол, она раскрыла письмо. Читала его как будто сквозь воду. Слова были… чужие. И в то же время как будто написаны ей самой, но через несколько лет вперёд.

–

“ Ты первая, кто написал мне за много лет.

Я не собака. И, надеюсь, не капкан.

Пуговицы – хороший способ запоминать время.

Я собираю повторения…”

Лея улыбнулась. Не громко. Не губами. А внутри глаз. Она перечитала фразу: “Я собираю повторения”. Сначала не поняла. Потом подумала: может, он коллекционирует одинаковые моменты? Дни, похожие друг на друга? Это… печально. И красиво.

В этот раз она писала дольше. И чище. У неё появилось странное чувство уважения к собеседнику – как будто Тео был чем-то вроде улитки: медленный, уязвимый, но с домиком из мысли. Она начала с благодарности. Потом про пуговицы. Потом спросила:

–

“ Тео, я думала, вы не ответите. Не потому что вы плохой, а потому что… ну, кто пишет незнакомым детям? Наверное, только немного особенные люди.

Мне понравилось, как вы написали «я не капкан». Я тоже стараюсь не быть капканом. Но иногда внутри – как будто что-то щёлкает. И закрывается. Вы сказали, что собираете повторения. Это интересно. Как вы их находите? Они же невидимые. Может, вы их чувствуете?

Вот мои три сегодняшние повторения:

1. На улице три собаки лаяли в такт.

2. У всех одноклассников – чёрные рюкзаки.

3. Я снова не смогла улыбнуться, когда нужно.

Не знаю, что из этого важнее”.

P.S. Я не умею заканчивать письма. Поэтому до следующего раза.

Она подписала и положила в конверт рисунок – маленький. Там была пуговица с глазами и ногами, как человечек. В одной руке зонт, в другой сердце. Ни к чему. Просто так.

***

На этот раз Тео не ждал два часа. Он написал сразу, как получил. Потому что внутри него письмо Леи отозвалось как звук, который совпал с его.

“ Лея, спасибо за рисунок. Пуговица с сердцем – хорошая идея. Особенно зонт. Потому что сердце нуждается в защите от дождя.

Я коллекционирую повторения так: у меня есть тетрадь. Каждый день – три события, которые были похожи на вчера. Или на позавчера. Или на то, что я уже знал. Это помогает понять, что всё ещё работает. Что мир не исчез.

Повторения – как подножки: если знаешь, где они, не споткнёшься.

Мне тоже трудно улыбаться, когда надо. Поэтому я просто не улыбаюсь. Люди думают, что я странный. Но странный – это не плохо. Это просто – не как все.

P.S. Вы – не капкан. Скорее… коробочка с секретом “.

Так начался ритм писем. Как дыхание. Каждое следующее – не дубликат, а отклик. Они писали друг другу:

• о снах (у Леи был сон про слона, который играл в шахматы сам с собой),

• о страхах (у Тео – страх звонков, у Леи – что исчезнет бабушка),

• о странных деталях (Лея рассказала, что у неё одна бровь растёт вверх, а другая – вбок; Тео признался, что он ведёт диалог с холодильником по утрам),

• о погоде как личности (Тео назвал февраль «ледяным ворчуном», Лея – «пауком, который ткёт холод»).

И никто из них не знал, как назвать то, что происходит. Но оба чувствовали, что внутри них что-то стало меняться. Очень медленно. Почти незаметно. Как лёд, который начал таять, но ещё не капает.

Глава II

В комнате бабушки пахло… не старостью, нет. Пахло мелом, как в школе. И чуть-чуть ванилином. Она варила кашу с этим запахом специально. Говорила:

– Жизнь нужно иногда обманывать. Делаешь обычную кашу, а она пахнет, как праздник.

Бабушка не была старой в том смысле, как показывают по телевизору. У неё были острые плечи, точёный профиль, и глаза, которые Лея называла «околозеркальные» в них можно было увидеть своё отражение, но немножко искажённое. Лучше. Или хуже – в зависимости от того, чего ты сам боишься. Она не носила очки – говорила, что они портят воображение, будто мир становится плоским, без глубины. Писала ручкой, у которой давно закончились чернила, как будто слова выходили не из неё, а из самого воздуха – едва заметные, почти призрачные линии.

– Главное – линия, – повторяла она, не поднимая глаз. – А не то, видно её или нет. Она считала, что даже самая тонкая, почти незаметная черта – уже история, которой достаточно, чтобы понять всё.

В этой простоте было что-то странное и одновременно убедительное, словно она учила не просто рисовать, а слышать мир за пределами видимого.

На пятый день после второго письма от Тео Лея пришла домой и увидела, что бабушка сидит у окна. Обычно она лежала – у неё болела спина. Сегодня сидела. Это было странно. Рядом стоял старый деревянный ящик. Он был с запором, как на пиратских сундуках. Лея знала его снаружи. Но не изнутри.

– Это тебе, – сказала бабушка и подтолкнула ящик носком тапка.

– Зачем? – спросила Лея. Она не любила сюрпризы. Они были как незапланированные дни.

– Потому что ты сейчас в возрасте, когда письма перестают быть просто бумагой.

Лея открыла. Внутри были:

• две старые тетради с чёрной плёнкой на обложке;

• набор засушенных цветов в прозрачной плёнке;

• карандаш, обгрызенный до половины;

• и несколько писем.

Не ей. Написаны давно. Чужим почерком.

– Это…?

– Мои, – тихо сказала бабушка. – Я тоже когда-то писала. И получала. С тем, кого никогда не встретила. Почти.

Лея смотрела на неё, как на человека, который вдруг стал другим – как если бы твоя кошка вдруг заговорила человеческим голосом. Не страшно, а… глубоко.

– Ты тоже? – выдохнула она.

– Все мы тоже, – сказала бабушка.

В классе Лея стала молчаливее. Не потому что ей не хотелось говорить. А потому что всё, что хотелось сказать, было предназначено Тео. Он стал как будто полка, на которую удобно класть мысли. И они там не падали.

Учительница однажды спросила:

– Ты что-то рисуешь на полях? Покажи.

Она показала. Там были маленькие человечки из пуговиц. Один с рюкзаком. Один с крыльями. Один в лодке без воды.

Учительница ничего не сказала. Просто забрала тетрадь.

На переменах Лея сидела одна. Как всегда. Но теперь по выбору. Не потому что не подходили. А потому что внутри происходило нечто важное, и отвлекаться на шум было бы предательством.

–

Письмо №3 – Лея

“ Тео, сегодня бабушка дала мне ящик. Внутри лежали письма, которые она когда-то писала какому-то человеку. Они не виделись. Но у них было что-то вроде истории. Не любви, наверное. А чего-то странного. Я ещё не понимаю. Она сказала, что письма – это форма дыхания. Что иногда люди живут именно через них.

Вы так пишете, как будто у вас вместо костей – слова. Они держат форму. Это приятно. Я даже боюсь отвечать – вдруг сломаю.

Сегодня я узнала, что у учительницы тоже есть тетрадка, где она рисует. Представляете? А я думала, они – просто люди-функции. А они… такие же.

P.S. Иногда я мечтаю, что могу отправлять письма прямо в голову. Без конвертов. Но тогда, наверное, исчезла бы магия”.

***

Когда пришло третье письмо, Тео был… не в себе. Он провёл ночь без сна. Ему приснился автобус – пустой, почти призрачный. Только он и водитель с зеркальной головой. В этом зеркале отражалось лицо Тео, но не его настоящее – а то, каким он мог бы быть, если бы не закрылся внутри себя.

Он проснулся с дрожью, почти плакал, но слёз не было. Лея писала, а он… не знал, как реагировать на заботу. Не умел. Он знал, как быть нужным – на расстоянии, как поддержка, как тихий наблюдатель. Но не умел быть нуждающимся. А рядом с письмами Леи это чувство становилось живым, ощутимым – словно кто-то действительно видел его не как функцию, не как аккуратного молчуна, а как человека.

Он взял ручку.

–

“ Лея, спасибо за письмо.

Знаете, я впервые подумал, что если бы слова были костями, то я бы, возможно, давно уже сломался. Но, может быть, они как шины. Гнутся. Не ломаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.