Александр Тамоников
Фашистское жало

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Сентябрь 1942 года выдался почти летним месяцем, и он не давал осени вступить в свои законные права. Ни одного желтого листочка на деревьях, ни одной пожухлой травинки! Ни единой перелетной птицы не видно было в небе! А ведь дело происходило в Польше, а Польша – это отнюдь не южная страна, здесь осень обычно наступает своим чередом, в соответствии с извечным природным графиком. Но бывают и в умеренных природных широтах исключения из раз и навсегда установленного графика.

Таким исключением была осень 1942 года в польском городе Травники, да, наверное, и во всей Польше тоже. Теплынь, благодать! Поневоле казалось, что осени, а тем более зимы в этом году не будет вовсе, а будет изо дня в день прозрачное небо с легкими облачками на нем, легкие, едва заметные серебристые нити паутины, летящие по небу и виснущие на деревьях и травах, и еще – удивительный, прозрачный воздух, какой бывает лишь в ту самую пору, когда лето уже кончилось, а осень еще не наступила… В такую пору невольно кажется, что в мире все тихо, все ладно и складно, все в порядке, что нет никаких тревог и забот, нет никакого горя, даже смерти – и той нет. Нет и быть не может. Какие тревоги, какое горе, какая смерть может быть в таком благодатном мире?

Но это только так казалось. На самом же деле был 1942 год – страшный, несущий горе и смерть. Горе и смерть царили везде, в том числе и в польском городе Травники. Здесь также была война, причем не в каком-то отдаленном смысле, а война – зримая, каждодневная. Город был оккупирован фашистской армией. Более того – в городе был концентрационный лагерь, который именовался так же, как и сам город, – Травники. Правда, находился он не в самом городе, а на одной из его окраин, но это, разумеется, были малозначительные частности.

Концлагерь Травники не был обычным лагерем смерти, каковых расплодилось бессчетное количество по растерзанной Польше, да, впрочем, не только по Польше, но и в других краях и странах, подмятых фашистским сапогом. По сути, Травники были специальным тренировочным центром. В нем проходили обучение и тренировались пленные, пожелавшие сотрудничать с фашистской Германией. В лагере готовили информаторов, провокаторов всех рангов и мастей, охранников, конвоиров и надсмотрщиков. После подготовки их распределяли по другим лагерям, и это были верные и преданные помощники фашистов. Готовили здесь также карателей, которые затем участвовали в войне против партизан и подпольщиков. Ну и, конечно, здесь же проходили обучение будущие шпионы и диверсанты, которых после обучения забрасывали в советский тыл. Курсантов, проходивших обучение в лагере по одной из специальностей, именовали травниками или, по-немецки, хивис.

Большей частью травниками становились по известной схеме. По окрестным лагерям разъезжали вербовочно-агитационные команды, которые приглашали узников записываться в хивис, обещая взамен всевозможные земные блага, и в первую очередь – возможность остаться в живых. Конечно, далеко не все соглашались на эти самые блага, но было немало и таких, которые соглашались. Вот из этих-то, из согласившихся, и формировались учебные группы, которые затем превращались в травников-хивис. Были среди курсантов и поляки, и евреи, и жители других оккупированных фашистами стран, были и советские военнопленные. Всякие были…

В числе прочих курсантом был и Иван Коломейцев. Он попал в плен в сорок первом году под Харьковом. Не сдался добровольно, а именно попал в плен, будучи контуженым и без сознания. Вообще можно было сказать, что ему в какой-то мере повезло. Обычно контуженых и раненых пленников фашисты добивали на месте – для чего им нужен был такой балласт? Скорее всего, застрелили бы и Ивана. Но его в самый последний момент спас какой-то незнакомый ему боец. Волею случая этот боец оказался в той же самой воронке, что и Коломейцев, находившийся в беспамятстве.

– Очнись, браток! – принялся трясти Ивана незнакомый боец. – Очнись, сказано тебе!.. Очнись! Приди в себя!

– А? – открыл глаза Коломейцев. – Что такое? Ты кто?..

– Очнулся, – скривился боец в невеселой усмешке. – Может, оно и хорошо… А то ведь – как знать? Говорят, они добивают тех, которые раненые…

– Кто добивает? – Иван отчаянно тряс головой, стараясь прийти в себя. В голове звенело и гудело, ему казалось, что его уши засыпаны песком.

– Известно кто – фашисты, – с горечью произнес незнакомый боец. – Вот найдут они нас в этой воронке – и того… Если будем без памяти. А вот если будем в сознании, то, может, и выживем. Так что ты не теряй сознание, ежели чего… Крепись.

– Ну так сражаться надо, – прохрипел Иван. – Стрелять!

– Чем? – хмыкнул незнакомый солдат. – Моя винтовка – того. Один только приклад остался. Вот, гляди… А ты и вовсе с пустыми руками… Чем же мы станем стрелять?

– А где же моя винтовка? – Коломейцев зашарил руками вокруг. – Куда же она подевалась? Ведь была при мне!

– Наверно, осталась там, наверху, – предположил боец. – Тебя-то ко мне в эту воронку будто зашвырнуло. Будто ты с неба свалился. Какой был – без оружия и без сознания. Должно быть, взрывной волной. И хорошо, что ты еще целый, только лишь сознание потерял. А то бы совсем беда…

– Стрелять! – Коломейцев изо всех сил пытался очухаться. – Вот я сейчас выберусь наверх… Найду винтовку и…

– Для начала оклемайся, – посоветовал боец. – А то ты сейчас как чумной. Какой из тебя воин-то?

– Ну так лезь наверх ты сам! – Иван по-прежнему отчаянно тряс головой, стараясь избавиться от шума в ушах и голове. – Найди, чем нам стрелять! Да гранат бы пяток. Вдвоем-то и отобьемся…

– Оно бы вроде и резон, – с сомнением произнес боец. – Но, с другой-то стороны… Слышишь – затихло наверху все? Я спрашиваю – ты слышишь?

– Да, – сказал Иван.

Слух и более-менее сносное самочувствие постепенно возвращались к нему. Видать, контузия была не настолько страшной – всего лишь сильный удар взрывной волны от разорвавшейся неподалеку мины.

– Ну так вот, – вздохнул боец. – И я слышу, и ты слышишь… Тишина там, наверху. А это значит, что бой окончен. Некому больше воевать. Разбили наше подразделение. Одолели. Отошли наши, которые живые и целые. А которые остались вроде нас, тех, должно быть, станут искать. По окопам, по воронкам и прочим норам. Зачищать завоеванное пространство…

– Кто станет искать? – не понял Иван.

Незнакомый боец ничего не ответил, лишь хмыкнул и посмотрел с грустной иронией. А затем сказал:

– Нам бы затаиться здесь до темноты. В темноте по-любому выбираться сподручнее. Ползком, ужом, короткими перебежками… Да и ты до темноты окончательно придешь в себя. Словом, нам нужно дождаться темноты. Затаиться в этой воронке и не высовываться.

Но дождаться темноты им не удалось. Вскоре сверху послышались шаги и немецкие голоса, и в воронку заглянули сразу несколько немецких солдат. Ну а дальше – все было понятно. Ивана и незнакомого бойца не пристрелили прямо в воронке, наоборот, им велели подниматься наверх. Они поднялись, а куда им было деваться? Вот так он и начался – горький и страшный фашистский плен.

Их и таких же, как и они, горемык привезли в какой-то польский городок – Иван даже его названия не запомнил, да и не стремился запоминать. Точнее сказать, в концлагерь, расположенный в этом городке. В городке, как понял Иван, испокон веку добывали уголь. Не понять этого было просто невозможно – все пространство было усыпано черной угольной пылью, она скрипела на зубах, въедалась в кожу, забивалась в нос и засыпала глаза, из-за нее пространство вокруг постоянно было подернуто размытой полумглой.

Узников, в том числе и самого Ивана, определили в угольные шахты добывать уголь для Германии. Ранним утром их отводили на шахты, поздним вечером – приводили в лагерь. Работа была изнуряющей, изматывающей, да и к тому же смертельно опасной. Часто из шахт не возвращалось по нескольку, иногда и по десятку подневольных шахтеров. Обрушение шахтной кровли, взрывы метана и угольной пыли были явлением едва ли не ежедневным. Плюс болезни, увечья, недоедание. Выжить в таких условиях было делом проблематичным, да что там – буквально немыслимым.

А Ивану Коломейцеву хотелось выжить. Ему хотелось вырваться из этого кромешного, запорошенного черной пылью ада. Ему хотелось пробраться к своим боевым товарищам, взять оружие, сражаться до полной победы. Коломейцев постоянно думал о том, как бы ему сбежать из лагеря. Он искал пути, возможности и способы, но до поры до времени они не находились. Он понимал, что в одиночку такое серьезное и предельно рискованное дело ему не совершить, и исподволь присматривался к товарищам по несчастью, надеясь среди них отыскать единомышленника и соучастника.

В единомышленники и соучастники он в первую очередь определил того самого бойца, с которым вместе попал в плен. Так уж получилось, что и самого Ивана, и бойца определили в один и тот же лагерь и назначили на одну и ту же работу – добывать уголь. Общее несчастье их сблизило, они сошлись и познакомились. Бойца звали Федотом Кулеминым, он был родом из поволжских крестьян. Сам по себе он был человеком основательным и рассудительным. К тому же, насколько Иван мог в том убедиться, Федот Кулемин не был по натуре своей подлецом и лагерной шкурой, то есть он никак и ни при каких обстоятельствах не стремился совершить какую-нибудь подлость: выслужиться перед лагерным начальством, донести, выбить для себя какую-нибудь собачью должность…

Так с кем же, как не с ним, было заводить разговор о побеге? Иван однажды и завел. Так, мол, и так, выбираться надо из этого пекла, не то пропадем здесь окончательно. Федот Кулемин отнесся к таким словам Коломейцева спокойно и бесстрастно – создавалось впечатление, что он их ждал от Ивана.

– Оно конечно, – в раздумье проговорил Федот. – Пропадем мы здесь. Не сегодня, так завтра… Бесславной смертью. А это нехорошая смерть. Нечеловеческая. Да вот только как отсюда можно выбраться? Я не знаю такого способа. Может, тебе он известен?

– И я пока тоже не знаю, – сказал Коломейцев. – Надо искать такой способ. Надо думать.

– Да, – сказал Федот. – Тут надо крепко подумать. Основательно.

Вот так они и стали соучастниками будущего побега. И стали искать способ, чтобы убежать.

Способ придумал Кулемин. Это, конечно, был рискованный способ во всех отношениях, ну так иного способа, чтобы выбраться из лагеря, в принципе и быть не могло. Способ заключался в следующем. Бывали такие смены, когда Иван и Федот работали в шахте вместе, плечом к плечу и бок о бок. Вычислить такую смену было никак невозможно, она была делом случая. Это могла быть и дневная смена, и ночная. Вот в такую-то смену и нужно было бежать. Лучше, конечно, в ночную. Ночью, как известно, и видимость хуже, и охрана не так бдительна, потому что ночью ей, охране, тоже хочется спать.

По сути, это был простой и безыскусный план, как устроить побег. Заключался он в следующем. Уголь, добытый в шахтах, грузился в вагонетки и отправлялся наверх, на угольный склад. Там его высыпали, после чего пустые вагонетки возвращались обратно в шахту за новой порцией угля. При этом, что немаловажно, уголь из вагонеток выгружался автоматически, без помощи людей. Просто кузов вагонетки накренялся на одну сторону, и уголь сыпался из нее на землю – вот и весь процесс разгрузки. А что там высыпалось вместе с углем – в темноте разглядеть было сложно, угольный склад освещался лишь редкими фонарями, а часовых поблизости обычно не было. Часовые топтались дальше, по внешнему периметру угольного склада. Так что если вместе с углем из вагонетки выпадет человек, то этого, пожалуй, никто и не заметит. И, таким образом, тот человек, который выпал из вагонетки, окажется на свободе. Ну а там как повезет. За ночь можно выбраться из города и отмахать немало километров. Вот и весь, по сути, план.

Нужно только исхитриться попасть в вагонетку и не задохнуться под углем. Впрочем, задохнуться – это дело мудреное, так как вагонетки были маломерными, угля в них насыпалось не так уж и много. А вот как туда попасть – это дело, конечно, куда как сложнее. Тайком в вагонетку не влезешь, вокруг суетятся люди. Охранников в самой шахте, впрочем, не бывает – не суются надзиратели под землю. Вначале они спускались вместе с узниками-горняками в шахту, но отчего-то каждый раз с надзирателями там происходили несчастные случаи, причем непременно со смертельным исходом. Вот и перестала охрана спускаться под землю, по-своему резонно полагая, что и без того узники никуда из-под земли не денутся. Итак, никакой охраны под землей не было, был лишь свой брат-узник, ну да ведь и узники тоже бывают разными…

Ну да это была не полная беда, это была лишь половина беды. Уж с другими-то заключенными Иван и Федот как-нибудь договорятся! Чтобы, значит, никто не заметил, как на дно вагонетки улеглись двое отчаянных мужчин. Да и угольком присыпать их нужно будет лишь слегка, чтобы не видно было. А уж дальше – вольному воля.

Так оно, наверное, и случилось бы. То есть, возможно, Ивану и Федоту и впрямь удалось бы сбежать из лагеря таким-то способом, если бы не произошло неожиданное горе. Впрочем, любое горе всегда приходит неожиданно. Уж такая у него, у горя, коварная и подлая суть.

А случилось вот что. Федот Кулемин погиб в шахте. Обвалилась шахтная кровля, которая похоронила всю ночную смену, в том числе и Федота Кулемина. Коломейцева там не было, его определили в другую смену. Это его и спасло.

Оставшись без верного товарища, Иван приуныл. Теперь о побеге в вагонетках с углем не могло быть и речи. Один не убежишь, а искать напарника вместо погибшего Федота Кулемина – дело долгое, муторное и к тому же рискованное. Как знать, на кого нарвешься. Может, даже на тайного фашистского осведомителя, которых среди заключенных было немало.

А убежать из лагеря хотелось. Бежать надо было непременно, пока оставались силы. А они убывали с каждым днем. Работа в шахте была тяжелой, она буквально забирала у человека жизнь. День за днем, день за днем… И надо попытаться убежать, пока оставались хоть какие-то силы.

Но как это сделать? Помог случай. Однажды в лагерь прибыли доселе невиданные люди – два немецких офицера и с ними – четыре личности, одетые в немецкую военную форму без всяких знаков различия, но по их лицам и ухваткам сразу было заметно, что это никакие не немцы. Тогда кто же они? И что им было нужно?

Вскоре, впрочем, все стало ясно. Узников выстроили на плацу, и одна из личностей произнесла речь на русском языке.

– Братва! – преувеличенно бодрым тоном проговорил этот человек. – Вот что я хочу вам сказать! Совсем недавно я был таким же, как и вы, – загибался в лагере на тяжких, непосильных работах. И я бы отдал на тех работах концы, точно вам говорю! Здесь у вас шахты, у нас был завод, а в общем никакой разницы. Но у меня есть голова на плечах. И вот я подумал, а для чего мне подыхать, когда можно жить? Жить и радоваться! Приличная жратва, шнапс, девочки – в общем, все удовольствия, какие только есть в жизни! Предлагаю и вам то же самое. Вы спросите, что для этого нужно? Отвечаю – почти ничего. Все почти что задаром! Да! Нужно только изъявить желание записаться на специальные курсы. Там вас будут учить настоящему делу. Из вас будут готовить помощников великой Германии. Вам даруют свободу и жизнь – а это главное. Я и мои товарищи, которых вы видите рядом со мной, записались на эти курсы и ничуть о том не жалеем. Призываю и вас сделать то же самое.

Оратор умолк, и тотчас же вперед выступил другой субъект – его сотоварищ.

– Может, вы думаете, что вас спасут? – сказал он и рассмеялся, показывая вид, насколько он доволен своей шуткой. – Явится, к примеру, прямо сюда советская власть – и того… вызволит вас. Ну так я вам вот что скажу. Нет никакой советской власти! Была, да кончилась! Вот на днях немецкая армия взяла Москву. И сейчас она на подходе к Сталинграду и Кавказу! Вы об этом, конечно, не слышали, а мы-то знаем! Остались от советской власти одни лишь воспоминания! Так что никто вас не вызволит. Некому! Так и пропадете здесь. А для чего вам пропадать? Вот о чем вы должны подумать!

– Да что рассуждать понапрасну! – вступил в разговор третий субъект. – Какой в том толк? Все просто: кто хочет спастись и жить дальше в свое удовольствие – выходи из строя! Такой шанс выпадает не каждый день! А остальные как хотите!

В строю понурых узников зашевелились. Из строя, впрочем, вышли немногие. В числе этих немногих был и Иван Коломейцев. Нет, он не поверил ни единому слову тех типов, которые ораторствовали перед строем. Врали, конечно, те типы – от первого до последнего слова. Быть такого не могло, чтобы советская власть кончилась! Но в их словах Иван узрел для себя шанс вырваться из концлагеря, в котором его ожидала неминуемая смерть – не завтра, так послезавтра. Тяжкая, бессмысленная смерть, которая постигла того же Федота Кулемина. Коломейцев не желал себе такой смерти. Он хотел жить, хотел сражаться против врага. В том лагере, в котором он пребывал сейчас, это было невозможно, здесь можно было только умереть. А как знать, что могло быть в том месте, куда его так настойчиво приглашали типы в немецкой форме без знаков различия? Может, там будет проще перехитрить врага? Проще сбежать? Перебраться к своим? Устроить восстание? Все могло быть. Оттого он и вышел из строя. Совесть у него была спокойна, потому что он знал, что делает. Он таким образом борется с врагом.

* * *

Ивана и прочих, кто в тот день вышел из строя, привезли в другой лагерь. Каково было название этого лагеря и было ли оно вообще, того Коломейцев не знал. Ему лишь удалось выяснить, что этот лагерь также находится в Польше, а точнее – в польском городе Травники.

В этом лагере никто заключенных не гнал на работу – ни на шахты, ни на завод, ни на каменоломни. По сути, это был вовсе не концентрационный лагерь как таковой, это была своего рода школа. Ну или учебный центр. Здесь одних вчерашних узников превращали в лагерных охранников, конвоиров, надсмотрщиков, капо[1]. Из других готовили карателей для борьбы с подпольщиками и партизанами. Из третьих – шпионов и диверсантов, которых должны были заслать в глубокий советский тыл.

Все это Иван узнал на следующий же день после своего прибытия в новый лагерь. Ранним утром всех новоприбывших выстроили на плацу. К неподвижному угрюмому строю подошел человек в форме немецкого офицера-эсэсовца. Это был ничем не примечательный субъект средних лет – увидишь такого в толпе и моментально о нем забудешь. Какое-то время этот безликий человек с молчаливым вниманием разглядывал людей в строю, а затем тихим, но внятным голосом сказал – причем на почти чистом русском языке:

– Меня зовут Карл Унке. Я – начальник учебного центра, в котором вы находитесь. Я расскажу, чему вас здесь будут обучать.

И рассказал – коротко, емко и доходчиво. Затем добавил:

– Если кто-то рассчитывал, что он попал в какое-то другое место, и не согласен с тем, чем ему предстоит здесь заниматься, пускай выйдет из строя. Мне нужны убежденные добровольцы. Те, кто сомневается и колеблется, мне не нужны.

Из строя вышли лишь пятеро. Кто знает, что заставило их сделать это? Может, запоздалые угрызения совести, может, какие-то иные соображения… Но они вышли и замерли, понуро глядя в землю.

Безликий эсэсовец дал какую-то команду стоящим неподалеку солдатам. Солдаты подошли к пятерым вышедшим, отвели их в сторону и здесь же, прямо перед строем, всех расстреляли. Все произошло так неожиданно и было при этом настолько обыденно, что Иван даже поразиться не успел. Только что пятеро человек вышли из строя – и вот их уже расстреляли…

– Учебный центр – секретный, – все тем же ровным голосом произнес Карл Унке, обращаясь к замершему строю. – Те, кто не хотел здесь оставаться, – лишние свидетели. В секретном деле лишних свидетелей быть не должно. Так будет со всеми, кто откажется обучаться в центре. Я понятно выразился? Не слышу ответа! Мне нужен четкий, однозначный ответ!

– Понятно, – вразнобой загудел строй.

– Так-то лучше, – сказал Карл Унке, и его губы тронула улыбка.

* * *

Иван Коломейцев выразил желание быть шпионом и диверсантом. Расчет был прост. Вот он выучится на диверсанта, и его забросят в советский тыл. А там он сразу же сдастся советским властям. Да не просто сдастся, а еще и расскажет о засекреченном учебном центре. Это, несомненно, будут очень ценные сведения для советских спецслужб. Ну а затем он попросится в боевую часть бить врага. Такой у него был план. И он бы, наверное, осуществился, если бы не начальник учебного центра Карл Унке. Оказалось, что он самолично беседовал с каждым новым курсантом своего центра, прежде чем приставить его к какому-то конкретному делу.

– Вы желаете стать диверсантом и отправиться в советский тыл? – спросил он, глядя на Ивана бесцветными глазами.

– Так точно, – ответил Иван.

– Почему? – невыразительным тоном поинтересовался Карл Унке.

Вопрос казался простым, но одновременно в нем таился подвох. Действительно – почему именно диверсантом? Почему, допустим, не надсмотрщиком в лагере? Или конвоиром? Что тут ответить? А отвечать было необходимо, и притом ответ должен быть правильным и выверенным, чтобы этот безликий эсэсовец ничего не заподозрил. Ведь если заподозрит, тогда – все. Тогда Ивана наверняка расстреляют – так же, как расстреляли тех пятерых.

– Чувствую в себе такое призвание, – сказал Коломейцев.

– Значит, призвание, – бесстрастно произнес эсэсовец. – Хорошо, когда у человека есть призвание. Зов души, так сказать… И давно оно у вас – такое призвание?

– У меня с советской властью давние счеты. – Иван изо всех сил постарался, чтобы его усмешка получилась жесткой и злой.

– Зачем же вы пошли воевать? – спросил Карл Унке.

– А что же, мне нужно было добровольно становиться к стенке? – На этот раз Иван постарался изобразить иронию. – Призвали, и пошел. Куда мне было деваться? А когда подвернулся случай, то сразу же и сдался.

– Значит, сдались? – глядя куда-то в сторону, уточнил офицер.

– Ну да. Ведь целый был, не раненый. Мог бы и не сдаваться. Никто меня не заставлял.

– Хорошо, – не сразу сказал Карл Унке. – Пойдете на курсы карателей. Будете бороться с местными партизанами и подпольщиками.

– Есть, – ответил Коломейцев. – Вам виднее. А мне без разницы…

– Да, нам виднее, – согласился Карл Унке.

На том разговор закончился. Понятно, что Коломейцев остался недоволен таким поворотом дел. Быть карателем в здешних местах – это совсем не то, что диверсантом в советском тылу. Отсюда так вот запросто к своим не переметнешься. Далеко отсюда свои… Но что же поделать? Будем изыскивать возможности – ничего другого не остается. Не такое, оказывается, это простое дело – добраться до своих. А этот Карл Унке – хитрый черт! Должно быть, все же заподозрил Ивана в чем-то из-за того, что Коломейцев решил стать именно диверсантом, а не еще кем-то. И все повернул так, как ему, Карлу Унке, было надобно. То есть лишил Ивана легкой возможности сбежать к своим, а самого себя обезопасил от возможных рисков и неприятностей. Да, хитрый черт! Что ж, учтем. Авось на будущее и пригодится. Потому что мало ли как могут сложиться обстоятельства.

Всех курсантов учебного центра звали травниками или, по-немецки, хивис. С добавлением немецкой буквы, которая обозначала принадлежность к той или иной специальности. В частности, самого Ивана и тех, кто обучался с ним, называли «хивис-зондер», что, должно быть, означало «зондеркоманда» или что-то в этом роде.

Впрочем, Коломейцева это мало интересовало. Курсы были короткими, всего лишь двухмесячными, после чего Ивана должны были зачислить в какую-нибудь истребительную команду и отправить его убивать здешних партизан. А может, и не здешних, а каких-то других – кто знает? Никто ничего Ивану не объяснял, никто ни о чем ему не докладывал.

Понятно, что воевать с партизанами Иван не хотел. Он понимал, что если он хоть раз выстрелит в партизана ли, в подпольщика ли, то тогда все пропало. Тогда ничем не отмоешься и никак не оправдаешься. Тогда ты преступник и убийца. Тогда тебе путь к своим заказан.

Так что же делать? Попасть в карательную команду, но не стрелять в партизан? Однако вряд ли такое возможно. Там, в той команде, на тебя мигом обратят внимание, мигом тебя заподозрят и разоблачат… Значит, остается одно – не попадать в карательную команду. Как это можно сделать? Только одним способом – бежать из лагеря. Конечно, дело это непростое. Пожалуй, еще сложнее, чем побег из прежнего лагеря. Как-никак это засекреченный учебный центр! Здесь убивают даже за несогласие стать курсантом, а уж за побег тем более…

Но ничего другого не остается. Нужно изыскивать способ, чтобы сбежать. Нужно обязательно придумать такой способ! А для этого прежде всего нужен надежный компаньон. В одиночку такое рискованное дело провернуть трудно.

И Коломейцев стал подыскивать напарника по предстоящему побегу. Нужно было торопиться, до окончания учебы оставалось всего ничего – чуть больше двух недель. Нужно было спешить, но при этом не ошибиться, потому что любая ошибка неминуемо закончилась бы смертью. Но как найти такого напарника? Здесь не простой лагерь, а секретный учебный центр, здесь люди особого склада, все они добровольно согласились быть помощниками и пособниками фашистов. Искать напарника по побегу среди добровольных пособников фашистов – это, конечно, была погибельная мысль. Но ведь при всем при этом никого другого рядом не было! И быть не могло! А бежать нужно было всенепременно!

И подходящий случай, и напарник подвернулись сами собой. Отчего-то так оно обычно и бывает. Ты замышляешь одно, а случай или, может, судьба подсовывают тебе совсем другое. И зачастую оказывается, что то, что подсовывает тебе случай или судьба, намного правильнее того, что ты замышлял. Наверное, это какой-то никем еще до конца не осознанный и не разъясненный закон жизни.

Так случилось и с Иваном Коломейцевым. В тот день его и еще одного курсанта-поляка заставили чинить некое помещение общего пользования. Точнее сказать, нужник. Это было сколоченное из толстых досок сооружение, в котором нужно было подлатать крышу и заменить несколько сгнивших досок. Меняя сгнившие доски на новые, Иван обратил внимание, что задняя стена нужника выходит не на лагерную территорию, а на пространство вне лагеря.

У Ивана тотчас же родилась соблазнительная мысль. Если, допустим, улучить момент и протиснуться сквозь прореху в задней стене, то вот она и свобода! Все казалось настолько простым, что даже не верилось – неужели такое может быть? Получалось, что может. Может! Вот же она, прореха! И притом настолько большая, что протиснуться в нее любому человеку не составит труда! А если так, то, может, и попробовать? Выбрать подходящий момент и…

Иван невольно покосился на своего напарника-поляка. И ему отчего-то показалось, что и поляка сейчас одолевают те же самые мысли и желания, что и его. Во всяком случае, он не сводил глаз с прорехи и даже чему-то улыбался. Неужели он тоже, как и Коломейцев, задумался о побеге? Хорошо, если это так. А если не так? Как тут понять?

– Дзира, – сказал поляк, делая вид, что обращается больше к самому себе, чем к Коломейцеву. – Велки дзира…

– Да, – осторожно согласился Иван. – Дыра… Прогнили доски, вот она и образовалась. – Он помедлил и произнес: – В эту прореху пролезет целая корова, а не то что человек. Конечно, если мы с тобой ее не заделаем как следует.

– В лагере нема кров, – сказал поляк и взглянул на Ивана испытующим взглядом. – Тут бич тилко людзи. Людзи…

И он указал пальцем вначале на Ивана, а затем на себя. Жест был красноречив и предельно понятен. Никому, кроме Ивана и поляка, не следовало знать о прорехе в задней стене нужника. Но насколько искренним был этот жест? Не играл ли этот незнакомый поляк в какую-то свою, двусмысленную и подлую, игру? А что, если он замыслил склонить Ивана к побегу и донести на него, чтобы выслужиться перед немцами? Могло ли быть такое? Вполне. Иван ничего не знал об этом поляке. Равно, впрочем, как и поляк об Иване. Тут надо было кому-то рискнуть первому пойти на сближение.

Рискнул Иван. Он подошел к прорехе, отодрал от нее гнилые доски и вышвырнул их наружу. А затем на место отодранного гнилья стал прилаживать новые доски.

– Подсоби, – глянул Иван на поляка.

Поляк молча подошел к Ивану и стал придерживать доски. А Иван начал приколачивать их к стене гвоздями. Но забивал он гвозди не так, как для того бы требовалось, не основательно, а лишь слегка – чтобы прибитые доски можно было легко оторвать, когда это понадобится. Таким способом он прибил несколько досок и испытующе взглянул на поляка. Поляк усмехнулся, ничего не говоря, указал на доски и задорно щелкнул пальцами. И эта усмешка, а более того – щелчок сказали Ивану гораздо больше, чем могли бы сказать слова. В ответ он тоже усмехнулся и тоже щелкнул пальцами. И – ничего больше, и они поняли друг друга.

Таким-то образом – лишь слегка, а не основательно – они заделали всю прореху. Со стороны видно ничего не было, просто казалось, что стена крепкая.

– Гди? – спросил поляк, когда они возвращались в барак.

– Когда? – переспросил Иван. – Думаю, что чем быстрее, тем лучше. А то вдруг кто-нибудь обнаружит нашу лазейку.

* * *

Они бежали на следующий день. Дело близилось к вечеру, надвигалась тьма, а она – самый надежный и верный спутник и помощник всякого беглеца. Она и укроет, и запутает следы, и убережет от погони… Учебный отряд, в состав которого входили Коломейцев и поляк, возвращался с занятий на полигоне. Сегодня целый день напролет их учили, как лучше и надежнее окружить обнаруженный партизанский отряд. Занятия были утомительными, приходилось много бегать, ползать по-пластунски, бросаться в короткие стремительные атаки, так же стремительно отходить, стараясь таким образом выманить на себя предполагаемого противника, вновь атаковать, заходя с тыла и флангов… Что и говорить – утомительные это были занятия. И хорошо еще, что учебный полигон находился неподалеку, на территории лагеря, а то бы курсантам пришлось совсем худо.

– Всем десять минут отдыхать! – скомандовал по-русски унтер-офицер. Затем ту же самую команду он повторил по-польски. Этот унтер-офицер не был немцем, он когда-то был красноармейцем, но вот каким-то образом выслужился перед немцами, дослужился до унтер-офицерского звания и теперь командовал учебным отрядом будущих карателей.

Курсанты в изнеможении упали на землю. Кто-то пил воду из фляжки, кто-то закурил, а кто-то просто в сердцах выругался, причем по-русски. Темнота между тем сгущалась, стал накрапывать дождь. Судя по всему, через минуту-другую дождь готов был припустить во всю мощь. Отдыхали курсанты неподалеку от того самого нужника, который накануне ремонтировали Коломейцев и поляк. Иван нашел взглядом поляка и выразительно щелкнул пальцами. Это, несомненно, означало, что можно попробовать убежать. Причем именно сейчас. Все тому благоприятствовало: надвигающиеся сумерки, дождь, нужник с залатанной прорехой в задней стене…

– Подъем! – скомандовал унтер-офицер. – Всем в казарму! Оружие в пирамиду!

Да, у подневольных курсантов было при себе оружие – немецкие винтовки. Без оружия что за тренировка? Конечно, патронов в оружии не было. Патроны для учебных занятий не полагались. Патроны курсанты должны были получить потом, когда станут настоящими карателями и вступят в бой с настоящим партизанским отрядом.

– Господин унтер-офицер! – сказал Коломейцев. – Мне на минутку – в нужник…

– И я теж, – подошел к унтер-офицеру поляк.

– Приспичило вам! – ругнулся унтер. – Ладно, на все про все вам две минуты! А потом догоняйте остальных.

– Слушаюсь, – с готовностью произнес Коломейцев и первым пошел в нужник.

А за ним – и поляк. И оба – с оружием.

Внутри было пусто, и это было удачей. Не сговариваясь, Коломейцев и поляк бросились к задней стене. Миг – и в стене образовался лаз.

– Давай! – вполголоса произнес Коломейцев. – А я за тобой!

Снаружи также никого не оказалось. Шел дождь, и никому не хотелось высовывать носа. Да и к тому же никто и помыслить не мог, что вот сейчас, прямо сию минуту, в лагере происходит немыслимое – побег сразу двух заключенных. Да притом какой побег! Тоже, можно сказать, немыслимый – через прореху в нужнике! Кто бы об этом мог подумать?

– Ходу! – скомандовал Коломейцев. – Чем дальше, тем лучше!

И они побежали. Они бежали, спотыкались, падали, поднимались и вновь бежали, бежали, бежали… Они прекрасно понимали, что чем дальше они убегут, тем больше у них будет шансов на спасение. Винтовки они не выбрасывали. Да, оружие было без патронов, но патроны можно будет раздобыть. А пока нужно бежать.

…В лагере их хватились через пятнадцать, а то, может, и через двадцать минут.

– А где эти двое? – спохватился унтер-офицер. – Которые отпрашивались в сортир? Вернулись? Эй, вы! Отзовитесь!

Понятное дело, что никто не отозвался. В полутьме барака толпились усталые курсанты, но тех двоих вроде как не было.

– Гм… – растерянно произнес унтер и заглянул в пирамиду с оружием.

Курсанты уже успели составить в нее свое оружие. Но две ячейки оставались пустыми. Это означало, что те двое до сих пор не вернулись, они куда-то подевались, причем вместе с винтовками.

– Они что же, провалились вместе с оружием? – недоуменно произнес унтер. – Куда их черти подевали? Ведь сказано было – на все про все две минуты! Ну-ка, вы трое – за мной!

Унтер вместе с тремя курсантами выбежал из барака и торопливо направился к недалеко расположенному туалету. Уже окончательно стемнело, дождь усилился, по территории лагеря метались лучи прожекторов. В их пронзительном белом свете дождь казался еще сильнее, чем он был на самом деле.

– Эй! – окликнул унтер-офицер, когда подбежал к нужнику. – Где вы там? Куда запропастились!

Но никто ему не ответил.

– Что за черт? – произнес он уже не столько растерянно, сколько испуганно.

Он кинулся внутрь нужника и включил зажигалку. В ее неверном, мигающем свете увидел прореху в задней стене.

– Э-э… – растерянно произнес унтер-офицер, а затем крепко выругался. Он понял, что был совершен побег, причем групповой, в составе как минимум двух человек. И оба они сбежали с оружием, поскольку в оружейной пирамиде нет двух винтовок!

Трое курсантов топтались за спиной унтер-офицера. Кто-то из них растерянно и глуповато хихикнул. Унтер-офицер еще раз выругался. Дело было скверным, и прежде всего скверным для него самого. Потому что из отряда, которым он командовал, случился побег и это именно он невольно поспособствовал этому побегу, позволив двум своим курсантам на две минуты отлучиться в туалет. Вот тебе и две минуты!.. И что же теперь делать? Только одно – немедленно докладывать о побеге вышестоящему начальству и быть готовым к тому, что на его унтер-офицерскую голову обрушится начальничий гнев. В чем он будет выражаться, того, конечно, унтер не знал, потому что никогда еще в лагере не было побегов, но, однако же, можно было предполагать, что гнев этот будет ужасен…

…Организовывать погоню за двумя беглецами лагерное начальство не стало, по-своему резонно полагая, что от того будет только хуже. Лагерь охраняли немецкие солдаты, их было не так много, и если их отправить ловить беглецов, то кто же станет охранять тех узников, которые останутся в лагере? Можно, конечно, отправить в погоню самих узников – как-никак все они будущие пособники фашистской армии, но где гарантия, что они, отправившись в погоню, не разбегутся на все четыре стороны? Никакой гарантии здесь быть не могло, так что из нескольких зол лагерное начальство выбрало наименьшее. Оно разжаловало незадачливого унтер-офицера, мигом превратив его в обычного курсанта – будущего карателя.

А русский и поляк бежали и бежали, пока совсем не выбились из сил. А выбившись, рухнули с разбегу в подвернувшуюся лесную яму, поросшую кустарником, забились поглубже в нее и утихли. Им нужно было перевести дух и решить, что же делать дальше.

– Давай хотя бы познакомимся, – негромко произнес Коломейцев. – По-моему, самая пора. Меня зовут Иван Коломейцев.

– Мачей Возняк, – представился поляк.

– Ну и что будем делать дальше? – спросил Иван. – В какую сторону подадимся?

Понятно, что Иван говорил по-русски, а Мачей – по-польски, но они худо-бедно понимали друг друга. Да и как не понять – языки во многом были схожи. Кроме того, их сейчас связывала одна забота на двоих, а это тоже способствует взаимопониманию.

– А я думал, ты не рискнешь, – сказал Иван.

– Я тоже, – сказал Мачей.

– Я думал, ты донесешь насчет той прорехи в сортире, – сказал Иван.

– Я тоже так думал про тебя, – сказал Мачей.

Они помолчали, прислушиваясь к лесным шорохам. Дождь не утихал, но, кроме шелеста дождя, никаких других звуков слышно не было.

– Как ты попал в эти чертовы Травники? – спросил Иван.

– Наверно, так же, как и ты, – ответил Мачей. – Я воевал против фашистов. Я не был солдатом, я был подпольщиком. В Люблине. Нас выследили и арестовали. Многих расстреляли. Я думал, что расстреляют и меня. Но меня почему-то не убили. Отправили в лагерь. Там было очень тяжело. Я бы там умер. Это была бы бессмысленная смерть, собачья. Да… А я хотел жить. Хотел воевать против фашистов. И я согласился стать хивис. Я никогда не хотел стрелять в партизан или быть капо. Я хотел убежать. Вот у меня получилось…

– Точно так же и я, – вздохнул Коломейцев. – Я был солдатом, воевал. Получил контузию. Меня взяли в плен контуженого. У меня при себе даже не было оружия, чтобы застрелиться. Ну а обо всем остальном и рассказывать неохота.

– Не надо рассказывать, – согласился Мачей. – Зачем рассказывать, когда и так все понятно.

– Ну и куда же мы теперь? – повторил вопрос Иван.

– В Люблин, – сказал Мачей. – Здесь недалеко, и дорогу я знаю. И сам Люблин я тоже знаю – это мой родной город. Проберемся в Люблин, свяжемся с подпольщиками…

– Так ведь ты говорил, что побили там всех подпольщиков, – возразил Коломейцев.

– Кого-то побили, а кто-то остался, – в свою очередь возразил Мачей. – Всех убить нельзя.

– Это так, – кивнул Иван. – Значит, в Люблин?..

– В Люблин, – повторил поляк. – Воевать можно везде. Потому что сейчас везде война.

– Это, конечно, так… – согласился Коломейцев.

…До Люблина они добирались целых пять дней. Вернее сказать, целых пять ночей. Днем идти было опасно. И заходить в окрестные села и хутора также было опасно – запросто можно было нарваться на немецкий или полицейский разъездной патруль. Но и не заходить было нельзя – Ивану и Мачею необходима была еда. И еще – патроны, но уж это как повезет. Без патронов худо-бедно можно было перебиться, а вот без еды нет.

На вторую ночь своего побега они набрели на какой-то хуторок. Даже, скорее всего, на небольшую деревню. Набрели они на нее еще засветло, но заходить не стали, решили дождаться темноты. А когда стемнело, осторожно подошли к крайней хате. В хате горел приглушенный свет, из чего следовало, что в ней кто-то есть. И еще там было тихо, и это обнадеживало. Если бы в хате были немцы или какие-то их пособники, то было бы оживленно.

– Стучи! – выдохнул Иван.

Мачей осторожно приблизился к окну и постучал. Какое-то время в хате ничего не происходило, затем в ней метнулась чья-то тень, будто это вспорхнула какая-то большая птица. Всколыхнулась занавеска, и в окно выглянуло испуганное женское лицо. Мачею показалось, что женщина – совсем молодая, а может, так оно и было на самом деле.

– Кто там? – спросила женщина по-польски.

– Я поляк, – ответил Мачей. – Я ничего плохого вам не сделаю. Мне нужно…

Но он не договорил, потому что женщина в хате резко задвинула занавеску. Через полминуты скрипнула дверь, и из темноты раздался мужской голос:

– Где ты там, поляк? Покажись!

Мачей осторожно выглянул из-за угла. На крыльце хаты виднелся мужской силуэт. Кажется, мужчина что-то держал в руках: то ли короткий кол, то ли топор.

– Вот он я, – негромко произнес Мачей, выходя из-за угла. – Я мирный человек и ничего плохого вам не сделаю…

– Значит, мирный! – насмешливо сказал мужчина с топором.

Теперь Мачей ясно различал, что это именно топор, а не кол. Разглядел он и самого мужчину: он был приземист и, кажется, немолод. Наверное, это был отец той молодой женщины, которая выглядывала в окно. А впрочем, это было не важно. Важно было другое – Мачею и Ивану нужно было разжиться хоть какой-то едой.

– И много вас, мирных, бродит по ночам? – спросил мужчина.

– Наверно, много, – ответил Мачей. – Время сейчас такое – бродить по ночам. Не у всех сейчас есть свой дом. Домов нет, остались лишь дороги.

– Хм! – произнес мужчина с топором, и судя по тому, как он это сказал, ответ Мачея ему понравился. – Ну а если точнее? Сколько вас?

– Двое, – ответил Мачей.

– Ну так покажи другого. Да ты не бойся, в доме посторонних нет. Только я и дочка. Так где же твой второй?

Коломейцев понимал, что речь так или иначе идет о нем, и вышел из-за угла. Дождь уже закончился, из-за края туч выглянула луна, и старику, должно быть, хорошо было видно, что за гости пожаловали к нему.

– А второй-то по виду не поляк, – заметил старик. – И одежда на вас вроде как немецкая. И винтовки за плечами. Ну, так кто же вы? Куда идете, что ищете? От кого таитесь?

– Не бойтесь ни нашей одежды, ни винтовок, – сказал Мачей. – Одежда – это по случаю, а винтовки не заряжены. А от кого мы таимся? От кого сейчас таятся люди? Вот вам и ответ на все ваши вопросы.

– Понятное дело, – сказал старик. – Ну а от нас что вам надо?

– Хлеба, – сказал Мачей. – А больше ничего. Все остальное – это наше дело.

– Вот как – хлеба, – хмыкнул старик. – Всем сейчас надо хлеба… Вы-то просите, а другие берут силой. Что найдут, то и заберут. И попробуй встань у них на пути…

– Мы не будем брать силой, – сказал Мачей. – Дадите по доброй воле – поклонимся вам и скажем спасибо. Не дадите – что ж? Как мы к вам пришли, так и уйдем. Конечно, голодными мы далеко не уйдем, но уж как получится… А вам мы ничего плохого не сделаем – даже если вы нам и откажете.

Старик на это ничего не ответил. Его молчание длилось довольно-таки долго, а затем он позвал:

– Марыля! Где ты там? Покажись. Не бойся, сегодня к нам пришли добрые люди. Они ничего у нас не требуют, они просят.

– Я все слышала, – ответил из дома девичий голос.

– А если слышала, то собери что-нибудь. Добрым людям отказывать грешно.

В хате послышались легкие шаги и шорохи, и вскоре на крыльце появилась девушка. В руках у нее был холщовый мешочек.

– Вот, – сказала девушка, протягивая мешочек Мачею. – Возьмите. Там хлеб, сало, соленые огурцы. А больше у нас ничего и нет.

– Дзенькую, – сказал Мачей.

Старик внимательно посмотрел на Ивана, но ничего не сказал.

– Ну так мы пойдем, – сказал Мачей. – Путь у нас неблизкий.

– Будьте осторожны, – сказал старик им вслед.

– А что такое? – обернулся Мачей.

– Вчера в деревню приехали немцы, – сказал старик. – Человек двадцать, а то, может, и больше. Не знаю, что им здесь нужно. Так-то им здесь делать вроде и нечего, но вот – приехали. На двух машинах. Значит, двадцать человек, и с ними – офицер. Днем ходили по деревне, что-то высматривали. Может, и сейчас ходят, я того не знаю. Не попадитесь им. А то ведь и нам от того будет беда.

– Не попадемся, – сказал Мачей.

И оба они – Мачей и Иван – шагнули в темноту.

Однако легко сказать «не попадитесь». И гораздо труднее не попасться на самом деле. Иван и Мачей не то чтобы угодили немцам в лапы – они наткнулись на них, когда отошли от деревни на добрый километр. Здесь уже начинались места, изрезанные оврагами и поросшие густым кустарником, в котором в случае чего легко можно было укрыться. Что понадобилось немцам ночью вдалеке от деревни, кого они здесь искали – кто знает? Да, в общем, это и не важно, что именно им понадобилось, важным было другое. Важным было то, что Иван и Мачей едва ли не лоб в лоб столкнулись с ними. Неведомо, сколько именно было немцев, но, во всяком случае, их было гораздо больше, чем два человека. К тому же они наверняка были вооружены, а у Ивана и Мачея хотя и были винтовки, но не было патронов.

– Хальт! – раздалось из темноты.

И вдобавок к этому, хорошо знакомому Ивану и Мачею, слову раздались другие грозные немецкие слова. А затем раздался сухой металлический лязг, который ни с чем нельзя было спутать. Это был лязг оружейных затворов.

Не сговариваясь и вообще не говоря друг другу ни слова, Иван и Мачей кинулись в ближайший овраг. Они, конечно, не знали, насколько этот овраг был глубок и куда он вел, но времени на размышления у них не было. Сейчас для них любой овраг, любой кустик и пригорок были спасением.

– Не отставай! – крикнул Иван, обращаясь к Мачею. – Бежим по оврагу!

И они побежали. Им вдогонку раздались выстрелы. И хорошо еще, что это были не автоматные, а винтовочные выстрелы. Автоматная очередь запросто скосила бы. А вот когда в тебя, бегущего, стреляют из винтовки, то тут, конечно, есть шанс спастись. От одиночной пули спастись куда как проще, чем от целого роя пуль.

Бежать было трудно. На дне оврага то и дело попадались ямы, коренья, вкривь и вкось валявшиеся ветви, то и дело под ногами начинала хлюпать вода. Сзади беспорядочно бабахали выстрелы, пули то и дело с визгом проносились где-то в стороне и выше. Словом, шанс на спасение у Ивана и Мачея был – если бы не овраг. Это оказался не слишком удачный овраг, он был коротким, не больше пятидесяти метров длиной. Вскоре он закончился, а бежать все равно нужно было, потому что пятьдесят метров – это не расстояние для пули. Да и для немецких солдат – тоже, они запросто могли настигнуть беглецов.

– Бежим дальше! – крикнул Иван. – Пригибаемся! Перебежками! Прорвемся!

Но прорваться оказалось не так-то просто. Вероятно, немцам было известно, что овраг короткий, он скоро закончится и беглецы, кем бы они ни были, неминуемо окажутся на открытом пространстве. И потому несколько немцев побежали на другой конец оврага, чтобы встретить там беглецов. Конечно же, солдаты быстрее успели добежать до края оврага, что и немудрено. Они бежали по открытой и сравнительно ровной местности, в них не стреляли, они, вероятно, подсвечивали себе путь фонарями…

Неизвестно, сколько всего было немецких солдат на этом краю оврага, но, когда Иван и Мачей выбрались из него, они наткнулись на двух немцев. Беглецы вынырнули из оврага, будто из-под земли, и оказались перед немцами лицом к лицу. Ничего такого не ожидали ни сами беглецы, ни немцы. И те и другие испуганно отпрянули друг от друга.

Первыми опомнились Иван и Мачей. Опять-таки, не сговариваясь, они бросились на немцев. Завязалась стремительная рукопашная схватка. Из-за того, что схватка была стремительной, никто не успел крикнуть и позвать на помощь. Да и беглецам некого было звать, а немцы, вероятно, от неожиданности не могли прийти в себя и тоже на помощь не звали.

Победили Иван и Мачей. Отчаяние придало им силы. У них не было иного выхода и другого способа остаться в живых, кроме как победить. Когда оба немца затихли, вытянувшись на траве, Иван, тяжело и хрипло дыша, сказал Мачею:

– Забираем у них патроны и все, что попадется, и ходу! Живей, что ты застыл! Ты что, ранен?

– Нет, – опомнился Мачей. – Я…

– Бери у своего патроны и что там еще! Шевелись! Пока нас здесь не прихлопнули!

Действуя на ощупь, они отстегнули у задушенных солдат подсумки с патронами, тесаки, а кроме того, прихватили пару гранат, фляги со шнапсом (то, что во флягах был именно шнапс, ощущалось по запаху), несколько упаковок то ли с галетами, то ли с шоколадом. И еще – два фонаря, которые могли им пригодиться во время блужданий в темноте.

– Ходу! – скомандовал Иван.

Невдалеке от места короткого, яростного сражения, из которого Иван и Мачей вышли победителями, угадывались другие овраги. Их было несколько, и расходились они в разные стороны. Конечно, неизвестно было, какой из этих оврагов самый надежный и спасительный, но выбирать и раздумывать на эту тему не приходилось – на это не было времени. И Иван с Мачеем нырнули в первый попавшийся овраг – самый от них ближний. Кажется, он вел с севера на юг, а может, с востока на запад – сейчас это не имело значения. Сейчас для беглецов было самым важным оторваться от погони и спастись.

Шел сентябрь 1942 года.

Глава 2

Два года спустя, в 1944 году, Красная армия вошла в Польшу. Были освобождены многие польские города, села и хутора. И, конечно же, были открыты двери фашистских концлагерей, которые за время оккупации расплодились в таком количестве, что и со счету можно было сбиться.

В числе прочих городов были освобождены и Травники. И, соответственно, одноименный концлагерь. Город городом, он, по сути, мало чем отличался от других покинутых фашистами городов, чего нельзя было сказать о концлагере. Это был особенный концлагерь, и советское командование об этом знало. Ну а если особенный, то тут было где разгуляться службе, именуемой Смерш.

На эту тему в одном из высоких начальничьих кабинетов состоялся обстоятельный разговор. Впрочем, слово «кабинет» здесь употребляется лишь в относительном смысле, для проформы, а на самом деле – какой уж тут кабинет? Кабинетом для советского командования, чьи солдаты только-только вошли в город, служило более-менее уцелевшее помещение. Кажется, при немцах это была какая-то торговая контора или что-то в этом роде. Ну, контора так контора. Для чего было оборудовать какие-то особенные кабинеты, когда завтра или послезавтра все равно предстояло их покинуть и шагать дальше на запад, вплоть до самого Берлина?

Но тем не менее эта контора считалась теперь высоким начальничьим кабинетом, и в нем происходил важный секретный разговор касательно концлагеря Травники. В разговоре принимали участие три человека: полковник Крынкин, подполковник Маханов и лейтенант Васильев. Полковник Крынкин являлся временным комендантом города Травники и его окрестностей, подполковник Маханов представлял разведку, а лейтенант Васильев являлся старшим группы Смерша.

– Уж какой-то ты слишком молодой! – скептически заметил полковник Крынкин, разглядывая лейтенанта Васильева. – Прямо-таки будто только позавчера тебя выдернули из-за школьной парты! А мне, между прочим, представляли тебя как опытного сотрудника Смерша. И когда только ты успел набраться опыта при такой-то твоей молодости?

– Так ведь и вы не старик, – усмехнулся Васильев. – Все мы здесь примерно одинакового возраста. Кто-то сказал, что война – это дело молодых.

– Это да, – согласился полковник. – Война – дело молодых… Хотя из-за нее мне порой кажется, что мне целых сто лет. А то, может, и вся тысяча. Ну да ладно. Когда победим, тогда и померяемся годами. А пока будем говорить о деле. То есть – о войне. Товарищ подполковник, вам слово.

– Я хотел сказать о концлагере, – сказал подполковник Маханов. – По нашим данным, это не простой лагерь, из тех, которые фашисты понатыкали едва ли не в каждом городе. По большому счету это вообще не лагерь, а диверсионная школа. – Подполковник Маханов помолчал, подумал о чем-то своем и продолжил: – Хотя и это не совсем точное определение. Помимо диверсантов, в лагере готовили надзирателей и конвойных для других лагерей, а еще – карателей для борьбы с партизанами и подпольщиками. Вот такой это, стало быть, интересный лагерь.

– Понятно, – кивнул Васильев. – Школа для всяких предателей и прочих мерзавцев. Так сказать, ускоренные курсы.

– Что-то вроде этого, – кивнул подполковник Маханов. – Ну так вот. Понятное дело, что, когда мы вплотную подошли к городу и, соответственно, к лагерю, лагерь самоликвидировался. Все его руководство, я так думаю, подалось дальше на запад, курсанты, я думаю, тоже.

Подполковник опять помолчал, подумал, даже прошелся по кабинету. Видимо, он не был большим охотником говорить, и потому, когда ему приходилось произносить долгие речи, он не мог этого делать единым махом, без перерыва.

– Да, так вот, – наконец сказал он. – Лагерь самоликвидировался. Но не полностью. Есть основания подозревать, что кое-какие личности не ушли из лагеря, а остались здесь. Может, в Травниках, может, в Люблине, а возможно, и там и там. Не исключено, что и в окрестных лесах их обосновалось немало. Для чего они рассредоточились по городам и лесам – понятно. Мы скоро уйдем дальше на запад, а они останутся. И, как только мы отойдем подальше, они тут же и проявятся. Начнут терроризировать местное население и новую польскую власть. Для того-то они здесь и оставлены. Ты понимаешь, о чем я толкую? – Подполковник Маханов внимательно взглянул на лейтенанта Васильева.

– Понимаю, – вздохнул Васильев.

– Но только ты учти, что сражаться тебе придется с особенным врагом, – сказал подполковник. – Это не какие-то запуганные крестьяне, которые рады бросить оружие при первом же удобном случае. Этот враг не простой. Убежденный! А еще напуганный. Все эти люди обучались в лагере добровольно, никто их туда силком не гнал. Значит, и сражаться они будут до последнего. Ну а что? Терять-то им нечего. На милость советской власти им рассчитывать нечего, и они это прекрасно понимают. К убежденным предателям какая милость? Такой вот, значит, получается расклад. Черный и белый цвет и никаких других оттенков! Подполковник опять встал, опять прошелся взад-вперед и закончил свою речь:

– Но и это еще не все. Еще, по данным нашей разведки, вместе с курсантами-предателями в окрестных городах и лесах могут остаться и специальные фашистские подразделения для ведения подрывной работы в нашем тылу. Ну или, на худой конец, фашистские командиры, которые руководят всей этой нечистью. Им-то тем более рассчитывать не на что.

– Со всей этой сворой нужно разобраться как можно быстрее, – сказал полковник Крынкин. – Пока наши войска не ушли дальше на запад. Они в случае чего помогут. А вот если они уйдут, то кто станет помогать? Здесь останется лишь моя комендантская рота, да еще, пожалуй, местная милиция или как уж они на самом деле будут называться. А этого маловато. Так что бабушкины пирожки лучше есть, пока они горячие.

– Действуй, лейтенант, – сказал подполковник Маханов. – И держи нас в курсе дела. Чем сможем – поможем.

На это лейтенант Васильев ничего не ответил, да и что было отвечать? Все было понятно и без слов. Ему, командиру группы Смерша, предстояло разобраться с той нечистью, что осталась в городе и его окрестностях после того, как ушли немцы. И все бы ничего, если бы не концлагерь. Вернее сказать, если бы не специальная школа, расположенная в этом лагере. Школа, в которой фашисты готовили для себя всевозможных помощников и пособников.

До сей поры Васильеву еще не приходилось сталкиваться с такими вещами. Диверсионная школа, курсанты и командиры которой не все ушли на запад, а многие из них остались, затаились, рыскают где-то поблизости… И главное, никто не может сказать, кто они и каково их количество. Может, их лишь небольшой отряд, а может, и целая рота. Все могло быть. Все это зависело от замыслов немецкого командования, но каковы были эти замыслы, лейтенант Васильев не знал. И никто этого не знал, даже начальник разведки подполковник Маханов.

В общем, интересная вырисовывалась задача – пойти туда, не знаю куда, найти того, не знаю кого, и более того – обезвредить их. Причем в самое короткое время, пока основные силы Красной армии не отправились дальше на запад добивать врага.

– Я могу идти? – спросил Васильев, хотя нужды в таком вопросе и не было, потому что и так все было понятно. Да, он может идти, он обязан идти и – начинать действовать.

– Да, ступай, – ответил Маханов.

Хотя в принципе и в его ответе также не было никакой необходимости.

– Мальчишка, – сказал полковник Крынкин, когда Васильев вышел. – Как думаешь, справится? Дело-то хлопотное.

– Он солдат, – ответил Маханов. – Солдат, который получил приказ. Что бывает с солдатом, который не выполняет приказ? Значит, справится.

Глава 3

Конечно, лейтенант Васильев был не один, у него имелись подчиненные. Их было немного, всего три человека: лейтенант Никита Кожемякин и два младших лейтенанта – Егор Толстиков и Семен Грицай. Невелика, словом, команда, ну да что поделать? Зато сплоченная. Да и, кроме того, у смершевцев такова специфика – воевать небольшими группами. Распутывать ту или иную загадку – это тебе не в атаку идти на вражеские укрепления. Здесь свои особенности и свои задачи. И выполнять такие задачи лучше всего небольшой группой. Хотя, конечно, и атака – это война, и разгадывание всяких загадок тоже война. Просто война бывает разной.

Перво-наперво Васильев встретился со своими подчиненными. И в подробностях доложил им суть полученного задания.

– Это все равно что охотиться на волков в лесу, – сказал Никита Кожемякин, выслушав командира. – Помню, до войны батя брал меня несколько раз на такую охоту. Житья нам не давали волки! То чью-нибудь корову зарежут, то десяток овечек, то собаку растерзают… Ну мы и устраивали на них облавы, на тех волков. Ответственное дело! Так и здесь…

Никита Кожемякин был из потомственных таежников-лесовиков, и психология у него, соответственно, была лесная и таежная, а потому каждая смершевская операция так или иначе представлялась ему как некое сражение с лесным зверьем. То охота на лис, то рукопашная схватка с медведем, а вот сейчас – облава на волков.

– Да уж, – хмыкнул Семен Грицай. – Волки-елки… Как хоть они именуются по-настоящему, эти звери?

– В лагере их называли травниками, – ответил Васильев. – А по-немецки – хивис. В общем, и так и этак.

– Ну и как же мы будем их выкуривать, этих травников? – спросил Грицай. – С чего начнем? Есть у кого-то какие-нибудь дельные предложения?

– А у тебя? – спросил Васильев.

– У меня-то? – Грицай потер лоб. – Думаю, для начала нам нужно посетить лагерь. Осмотреть его как следует. Пощупать и принюхаться.

– И что мы там нащупаем и унюхаем? – возразил Егор Толстиков. – Там, должно быть, сплошные развалины. Немцы всегда оставляют после себя развалины. Или ты этого не знаешь?

– Знаю, – вздохнул Грицай. – Да только и в развалинах можно отыскать что-нибудь подходящее, если умеючи в них покопаться. Думаю, что-нибудь ценное немцы нам в тех развалинах все же оставили. Быть того не может, чтобы они чего-нибудь не позабыли! Они ведь убегали. А значит, торопились. А в спешке обязательно что-нибудь да позабудешь. Или ненароком уронишь. Разве не так?

– Никита нам однажды рассказывал, как он забыл надеть теплые штаны, когда гонялся за медведем, – улыбнулся Васильев. – Так и выскочил из дома без штанов! А мороз был целых тридцать градусов! Никита, ведь было такое дело?

– А то! – смущенно улыбнулся Никита. – Сплоховал я тогда малость. Поторопился. Да ведь и то сказать – медведь! Взобрался на омшаник и ну крушить его своими лапищами! До меда хотел добраться! Ну я и выскочил, в чем лежал на печи…

Несмотря на то что эту историю бойцы слышали уже не в первый раз, все равно они дружно рассмеялись: история и впрямь была забавная.

– С тем медведем ты был в равных условиях, – сквозь смех произнес Грицай. – Ты без штанов, и он тоже без штанов!

Посмеялись и затихли.

– В общем, – сказал Грицай, – будем и мы искать в лагере штаны, которые в испуге обронил какой-нибудь хивис, черти бы его побрали! Авось и найдем. Немецкие штаны, как ни крути, а вещественное доказательство. От них и станем плясать.

– Да, без осмотра лагеря не обойтись, – согласился Васильев. – Прямо сейчас и пойдем. Берем автоматы, гранаты, ножи – словом, все как всегда. Мало ли что нас может ждать в том лагере.

Лагерь располагался на окраине города, а город был небольшой, так что идти было недолго. Пришли, остановились перед лагерными воротами. Ворота были распахнуты настежь, они гуляли туда-сюда под порывами ветра и скрипели так, как обычно и скрипят ворота в любом покинутом помещении – будь то концлагерь или, скажем, жилой дом. Тоскливый это был скрип, тревожный, выматывающий душу.

– Заходим, – скомандовал Васильев. – Всем быть начеку!

Лагерь казался вымершим, да он, по сути, таковым и был. Там и сям валялись всяческие обломки и обрывки, мотки колючей проволоки, какое-то полуистлевшее тряпье. По всему было видно, что немцы и хивис покидали лагерь в спешке. Хотя, конечно, все могло быть и иначе. Очень могло статься, что весь этот беспорядок был показным и продуманным и на самом деле под обломками и обрывками таились всевозможные коварные сюрпризы. Например, мины. Да, и такое вполне могло быть, потому что такое бывало уже не раз. С таким немецким коварством смершевцы уже сталкивались, и последствия этих столкновений оказывались трагичными. Именно так, запнувшись о замаскированную мину, погиб один из подчиненных Васильева – Петр Каурин. Правда, это было не в Польше, а в Белоруссии, но по большому счету какая разница, главное, что погиб.

– Всем смотреть под ноги! – сказал Васильев. – Одним глазом – под ноги, а другим – окрест!

– А то как же иначе? – сам для себя произнес Семен Грицай.

Внимательно ступая и перебегая с места на место, бойцы метр за метром осмотрели всю лагерную территорию. Похоже было, что в лагере не осталось никого. Ветер, гуляя по лагерной площади, перемещал с места на место обрывки бумаги и вздымал пыль. И еще на крышах бараков и на нескольких росших неподалеку деревьях во множестве расселось воронье. Птицы сидели спокойно и нехотя взлетали лишь тогда, когда кто-то из смершевцев приближался к ним. Спокойно сидящие птицы – это верный признак того, что поблизости и впрямь никого, кроме самих птиц, нет. Иначе птицы не сидели бы, а то и дело взлетали бы, галдели и тревожились. Впрочем, могло быть и такое, что в лагере кто-то оставался, но тот, кто там оставался, спрятался так умело, что его не могли учуять даже птицы. Все могло быть…

– И что дальше? – спросил нетерпеливый Грицай, когда лагерная территория была осмотрена. – Куда пойдем теперь?

Васильев осмотрелся. Строений вокруг было немало, и большей частью это были приземистые, мрачного вида бараки. Может, это были жилые помещения, может, учебные классы или какие-нибудь склады, кто его знает? Среди них высилось еще одно здание, которое отличалось от всех прочих. Оно было выкрашено коричневой краской и, кроме того, было двухэтажным. По всем приметам это не был ни жилой барак, ни учебный класс. Скорее всего, в нем располагались всевозможные кабинеты начальников. Это наверняка был центр управления всего лагеря. Значит, там-то в первую очередь и можно было найти что-нибудь стоящее. Что-нибудь такое, что могло бы навести на след.

– Туда, – указал Васильев на двухэтажное здание. – Но – осторожным шагом. Постоянно помним о минах и прочих неприятных сюрпризах.

Мин, впрочем, нигде обнаружено не было – ни у входа в здание, ни в вестибюле, ни на лестнице, ведущей на второй этаж. Никаких подозрительных шорохов внутри здания также не слышалось. Очень было похоже на то, что в здании никого не было.

Зато там был беспорядок, который обычно всегда бывает, когда помещение покидают в спешке. Даже мебель и та большей частью была изломана, будто по ней преднамеренно лупили кувалдой.

– Вот ведь уроды! – скривился хозяйственный Толстиков. – Кресла-то для чего крушить? Диваны, столы… Хорошая ведь была мебель, могла еще послужить! Мебель-то им чем помешала?

– Это чтобы не оставить ее тебе, – сказал Семен Грицай. – Так, понимаешь, и сказали: перебьется Никитка Толстиков без мягких кресел! Посидит на табурете!

– Я, конечно, посижу и на табурете, – смиренно согласился Толстиков. – А все равно жалко. Такая красота зазря пропала!

Помимо раскуроченной мебели, по всем двум этажам там и сям валялись и стояли всевозможные металлические ящики разных размеров и фасонов.

– Я так понимаю – сейфы, – предположил Грицай. – А для чего существуют сейфы? Чтобы хранить в них все самое сокровенное. Скажем, деньги или золото. Или интересные документы…

– Не подходить и не трогать руками! – резко произнес Васильев.

Команда была резонной. Уж что-что, а сейфы и прочие хранилища обычно всегда оказывались заминированными. Скорее всего, так было и на этот раз.

– Вначале осмотрим все закоулки в этом помещении, – сказал Васильев. – А что делать с сейфами – об этом подумаем потом.

Бойцы приступили к осмотру. Осмотр верхнего этажа ничего не дал, равно как и первого этажа. Всюду была тишина и хаос.

– Сдается, тут имеется еще подвал, – сказал Семен Грицай. – Осмотреть бы подвальчик, командир? Хороший хозяин в подвале хранит много чего интересного. А немцы – народ хозяйственный. Вдруг в спешке чего-то да позабыли?

Осмотреть подвал нужно было непременно. Они уже было собрались приступить к осмотру, но тут случилось неожиданное. Вдруг сзади, со стороны входа в помещение, послышались шаги. Шли двое, причем явно чужие. Свои предупредили бы.

Смершевцы мгновенно изготовились к бою. Стрелять наобум они не стали, но готовы были выстрелить в любой момент.

– Землячки! – послышался мужской голос. – Не стреляйте, землячки! Мы без оружия!

Слова были произнесены на чистом русском языке, без всякого акцента. Говорил явно русский. Да, но откуда он тут взялся? Кто он такой?

– Пока не стреляем! – крикнул Васильев из-за укрытия. – Но имейте в виду: вы на мушке!

– Да-да, мы понимаем, – ответил тот же самый голос.

– Сколько вас? – спросил Васильев.

– Двое.

– Где второй?

– Рядом со мной. Мы вместе…

– Оба выходите на открытое пространство с поднятыми руками! – приказал Васильев. – И без фокусов!

– Хорошо… Не стреляйте, землячки! Мы к вам. Мы вас ждали…

Почти сразу же после этих слов в дверном проеме возникли двое мужчин с поднятыми руками.

– Один – ложись на землю с вытянутыми вперед руками! – дал команду Васильев. – Другой – пять шагов вперед! Рук не опускать!

Один из мужчин сразу же распластался на земле лицом вниз, а другой сделал пять робких шагов вперед. Как только он сделал пятый шаг, цепкая рука Никиты Кожемякина схватила его за ворот и буквально втащила в укрытие. Неизвестный мужчина не успел даже охнуть. В тот же миг Кожемякин и Толстиков в четыре руки обыскали незнакомца, обшарив его с ног до головы.

– Чист, – сказал Кожемякин.

– Ты! – крикнул Васильев второму мужчине. – Вставай! Но без резких движений! Рук не опускать! Пять шагов вперед!

Со вторым незнакомцем были проделаны точно такие же манипуляции, как и с первым. И у него тоже не оказалось при себе никакого оружия.

– Вы кто? – спросил Васильев у обоих незнакомцев сразу.

– Травники, – ответил один из незнакомцев. – По-немецки – хивис.

– Кто? – не понял Васильев. Со словом «травники», впрочем, было более-менее понятно – так назывался город, в котором располагался лагерь. Но кто такие «хивис»?

– В этом лагере находился учебный центр… – сказал один из незнакомцев.

– Знаем! – перебил его Васильев. – И что?

– А в центре – курсанты, – пояснил незнакомец. – Их называли травники или хивис.

– Теперь понятно, – сказал Васильев. – Так вы из них? Из этих самых хивис?

– Из них, – подтвердил незнакомец.

– Русские, что ли? – поинтересовался Грицай.

– Русские…

– Вот оно как! – хмыкнул Грицай. – И каким же таким путем вы сюда попали?

– Обыкновенным, – ответил на этот раз второй незнакомец. – Воевали, попали в плен. Оказались в лагере. В Майданеке – слышали о таком?

– Допустим, слышали. – Грицай скривился в усмешке. – И что с того?

– А то, что в том лагере, в Майданеке, выжить было невозможно, – сказал незнакомец. – Он так и назывался – лагерь смерти.

– Ну-ну… – неопределенно произнес Грицай. – А вы, значит, хотели выжить.

– А ты не скалься! – с неожиданной злостью произнес незнакомец. – Ты бы вначале побывал в том Майданеке, а уже затем скалился бы!

– Вот чего не было в моей биографии, так это концлагеря, – сказал Грицай. – Не довелось мне там побывать. Это потому, что я не сдавался в плен. Не поднимал ручки кверху!

– Так и мы и не сдавались, – мрачно произнес один из незнакомцев. – У нас кончились патроны, мы отбивались штыками и камнями. Но камнями разве много навоюешь? Тебе, зубоскал, когда-нибудь приходилось с каменюкой идти на немецкий танк? Вижу, не приходилось. А тогда не скалься. Потому что не поймешь ты нас. Чтобы понять, надо побывать в нашей шкуре. Вначале – с голыми руками против танков, а затем – в Майданеке.

– Семен, уймись, – сказал Васильев. – Не время ругаться. А в этом лагере как вы оказались? – Вопрос адресовался двум травникам.

– Вот так и оказались, – ответил один из них. – Можно сказать, что добровольно.

– Ну а я о чем толкую! – вставил свое слово Грицай. – Все здесь ясно-понятно!

– Не пори горячку, Семен! – одернул Грицая Васильев. – Понятно, непонятно… Если бы все с налету было понятно – как бы нам легко жилось и воевалось!.. Ну так как вы очутились в этом лагере? Что значит – добровольно?

– Так ведь у нас и выбора никакого не было! – сказал один из хивис. – Или подохнуть в Майданеке, или попытаться вырваться на свободу. Из Майданека не вырвешься. А отсюда можно было попытаться. Мы думали так: согласимся на предательство, то есть сделаем вид, что мы согласились. Нас здесь чему-то выучат, дадут нам в руки оружие и отправят воевать против партизан. Ну или еще лучше, если забросят в советский тыл. И только нас и видели. Тотчас же сдадимся советским властям или организуем самостоятельный партизанский отряд и станем воевать дальше.

– Воевать-то можно везде, – добавил второй хивис. – Хоть вместе с Красной армией, хоть здесь. Враг везде один и тот же. В общем, сбежим отсюда, а уж дальше будет видно.

– И что же вы не сбежали? – все никак не мог успокоиться Грицай.

– Не сбежали, потому что не успели, – пояснил один из травников. – Мы ведь здесь не так и давно. Не успели окончить курсы. Потому что пришла Красная армия. Ну все и разбежались кто куда. А мы вдвоем остались. Верней сказать, все было не совсем так. Всех курсантов ночью погрузили в вагоны и отправили… Я не знаю, куда именно их отправили. Должно быть, куда-то подальше на запад. Ну и, понятное дело, все немцы-преподаватели и солдаты-охранники тоже укатили в том же самом направлении.

– А вы что же? – спросил Васильев.

– А мы, как видите, остались. Договорились заранее, что не поедем со всеми на запад ни в коем случае. Схоронимся в каком-нибудь подвале и дождемся прихода Красной армии. В суматохе, может, и не заметят. А не заметят, так и не станут искать. Вот, схоронились… – сказал один из травников.

– Мы знали, что рано или поздно вы сюда придете, – добавил второй травник. – Лагерь-то особенный. Значит, появитесь. Ну и, когда вы появитесь, мы выйдем вам навстречу.

– Ну-ну… – хмыкнул Семен Грицай. – Пошептаться бы надо, командир. Есть у меня кое-какие соображения…

Оставив Егора Толстикова присматривать за двумя незнакомцами, остальные трое смершевцев отошли в сторону.

– Не верю я этим типам, – нервно произнес Семен Грицай. – Сомнительные они! Подсадные! Враги!

– Не горячись, – поморщился Никита Кожемякин. – Так уж и враги! Может, просто они попали в трудное положение. С камнями против танков и впрямь много не навоюешь. Неизвестно еще, как бы мы с тобой повели себя на их месте.

– Ну я-то в плен не сдался бы! – резко ответил Грицай. – Лучше бы погиб под гусеницами танка!

– И много с того было бы толку? – вздохнул Никита Кожемякин. – Какое уж тут геройство – погибнуть глупым образом?

– Конечно! А вот добровольно сдаться в плен – это уж геройство так геройство! – ядовито парировал Грицай. – Прямо хоть орденами их награждай за такое дело!

– Зачем же орденами? – рассудительно произнес Кожемякин. – Не надо награждать их орденами… А вот выслушать их до конца следует.

– А то мы не выслушали! – Грицай упрямо мотнул головой.

– Так ведь не выслушали, – сказал Кожемякин. – В том-то и дело. А может, они расскажут нам что-то интересное о лагере. О тех, кто не ушел со всеми на запад, а затаился где-то поблизости. Или ты позабыл, о чем толковал подполковник из разведки? И для чего мы приперлись в этот лагерь?

– Ну да, они расскажут! – сказал презрительно Грицай. – Наврут небось с три короба! Для того они и подосланы, чтобы ввести нас в заблуждение!

– И что же ты предлагаешь? – вступил в разговор Васильев.

В ответ Грицай раздраженно пожал плечами и не сказал ничего.

– Вот видишь, ты не знаешь, – сказал Васильев. – Я вот что думаю. Никита прав – нам надо во всех подробностях расспросить их о лагере. Может, и вправду скажут что-то стоящее. А там поглядим.

Оба травника были на месте, да и куда они могли подеваться, если уж явились добровольно? Они сидели на куче камней и не спускали с Васильева настороженных глаз. Они понимали, что Васильев здесь главный и именно от него во многом зависит их дальнейшая судьба.

– Как вас зовут? – спросил Васильев.

– В лагере у нас у всех были клички, – невесело усмехнулся один из травников. – У меня, к примеру, Сыч, а у него – Башмак. По именам мы друг друга никогда не называли – это было строжайше запрещено.

– Черт бы с ними, с вашими лагерными кличками, – отмахнулся Васильев. – Я спрашиваю о другом – о ваших подлинных именах. Где вы воевали, в каких войсках, ваши звания.

– Я лейтенант Сычев, – сказал один из травников. – Правильнее, наверно, будет сказать, бывший лейтенант… Танкист, командир танкового взвода. Мой танк подбили. Экипаж – погиб, а я вот – уцелел… Так я ведь даже выбраться не мог из танка! Зажало меня всякими железками… Немцы меня и вынимали. Думал, пристрелят, а они вытащили… А дальше и рассказывать не о чем.

– А я бывший рядовой Сапожников, – сказал второй травник. – Артиллерист. Шмалял по немецким танкам, пока были снаряды. А не стало снарядов – мы с камнями… Да потом и камни кончились. С ножами идти против танков, что ли? Сели мы на землю, кто остался в живых. Сидим, ждем… А тут – немцы. Веселые, сытые. Ауф штейн, говорят нам. Ком… Кто-то из наших бросился на них врукопашную. А много ли навоюешь, когда у тебя лишь нож или штык, а у них автоматы с винтовками? Ну и разом полегли те, кто бросился.

– А ты, значит, не бросился? – хмыкнул Грицай.

– А я, получается, не бросился…

– Ладно, – сказал Васильев. – Так оно было или не так, нам сейчас разбираться недосуг. Другие у нас дела… Мы хотим расспросить вас о лагере. Во всех подробностях, какие вы только знаете. Ведь вы же что-нибудь да знаете?

Оба травника переглянулись, и этот обмен взглядами не укрылся от Васильева, да и от других смершевцев тоже. Тут ведь как? Если люди между собой переглядываются, значит, им есть что сказать.

– Кое-что знаем, – сказал тот, кто назвал себя Сычом. – С этим-то мы к вам и пришли. Иначе какая нам вера? А так – может, и поверите…

– Спрашивайте, – отозвался второй травник. – Скажем все, что знаем!

То, что рассказали оба бывших курсанта фашистской спецшколы, и впрямь оказалось интересным и ценным. Дело заключалось в следующем. Да, действительно, поняв, что Красная армия появится в Травниках неминуемо и притом очень скоро, лагерь отбыл подальше на запад. Но отбыли не все, кое-кто остался. Не в самом лагере, разумеется, а в городе и, вероятно, в окрестных лесах.

Кто именно остался? Специально подготовленная диверсионно-террористическая группа.

Какова цель группы? Она вытекает из самого названия. В задачу группы входит совершение всевозможных диверсий и террористических актов. То есть группа всячески должна мешать налаживать мирную жизнь в Травниках и окрестностях.

Численность диверсионной группы примерно пятьдесят человек. Это – костяк. А вот в случае надобности группа может увеличиться вдвое, а то, может, даже втрое или вчетверо. Далеко не все в Травниках и окрестностях искренне рады приходу Красной армии. Вот из них, из тех, кто не рад, и будет пополняться группа.

В костяк группы в основном входят курсанты диверсионной школы. Сычу и Башмаку об этом известно, потому что они и сами входили в этот самый костяк. Запись в группу была вроде как добровольной, но на самом деле последнее слово было за немцами. Именно они решали, кого зачислить в группу, а кого нет. По каким таким параметрам они решали, о том никому не ведомо, только самим немцам. Но и Сыч, и Башмак прошли отбор и оказались в составе группы. Конечно же, никаких диверсий они совершать не собирались, а хотели попасть в группу, чтобы оказаться на свободе. Вначале они намеревались затаиться в городе или в окрестном лесу и ждать прихода Красной армии, но затем передумали и решили остаться в лагере. Затаиться в каком-нибудь подвале, о чем, собственно, уже было говорено.

Итак, все решали немцы, а именно – начальник лагеря Карл Унке. Почему именно он? Думается, по двум причинам. Во-первых, потому что он как-никак был начальником диверсионной школы. А во-вторых, Карл Унке не ушел вместе со всеми дальше на запад, он остался здесь, в городе. Именно он и возглавляет диверсионно-террористическую группу, и теперь он не Карл Унке, а Фукс.

Почему именно он возглавил диверсионно-террористическую группу, ни Сыч, ни Башмак не знали. Но им известно, что именно Карл Унке, то есть Фукс, и есть главный в группе. Об этом курсантам, вошедшим в группу, сказал он сам. Так, мол, и так, будете подчиняться мне и забудьте мое подлинное имя, для тех, кто его знал, теперь я Фукс. При нем имеются еще несколько немцев – его помощников, а все прочие в группе – из числа курсантов. Есть среди них и русские, и украинцы, и поляки, и хорваты, кого только нет.

Все ли они люто ненавидят советскую власть или есть среди них и такие, как, скажем, Сыч и Башмак? Да кто же знает? Кто тебе об этом расскажет открыто? А в человеческую душу не залезешь.

Когда группа начнет действовать и каковы будут ее первые действия – об этом тоже Сыч и Башмак ничего не знали. Известно лишь, что команду действовать должен подать Карл Унке. То бишь Фукс. И такая команда будет подана тогда, когда основные силы Красной армии уйдут дальше на запад. А уж что диверсанты будут взрывать или кого убивать, про то, наверное, ведомо одному лишь Фуксу.

Где сейчас находится Фукс, Сыч и Башмак не знали. Известно лишь то, что он в каком-то секретном и надежном месте, причем при нем лишь несколько человек из числа его помощников-немцев. Все же прочие члены группы рассредоточены кто в самом городе, а кто в окрестном лесу. И они ждут команды. Фукс даст такую команду через связных. При нем имеются связные, вот они, когда будет нужно, и оповестят всех остальных боевиков, что им делать. Кто эти связные и сколько их, того Сыч и Башмак не знали. Им ведомо лишь одно: оба они должны были затаиться в городе по одному из адресов, который указал Фукс, и ждать, когда к ним придет связной. Пароль такой: «Завтра ожидается гроза. Запаситесь непромокаемыми плащами». Ответ должен быть таков: «Плащи нам не нужны, мы сами непромокаемые». Ну а затем связной должен выдать инструкции – кого убить или что поджечь. Или когда и в каком месте собраться. Или еще что-то в этом роде.

Сыч и Башмак должны были поселиться по адресу: Травники, улица Летни, 27. То есть улица Летняя, надо понимать так. Скорее всего, по этому адресу никто не живет, во всяком случае, из диверсантов. Наверняка в распоряжении Фукса имеются и другие конспиративные адреса. Должно быть, немцы, оставляя в Травниках диверсионную группу, основательно позаботились обо всех моментах и нюансах.

– Вот и все, что мы можем сказать, – произнес Башмак, с тревогой глядя на Васильева. – А больше мы ничего и не знаем. Мы люди маленькие.

– Что с нами теперь будет? – спросил Сыч. – Куда нас?

– Куда? – переспросил Васильев. – Вообще-то вы – наша публика. Именно такими-то мы и занимаемся в числе прочего. Проверяем, перепроверяем, делаем какие-то выводы…

– А вы кто? – спросил Сыч.

– Мы-то? – усмехнулся Грицай. – Мы Смерш. Расшифровывается как «смерть шпионам». Может, слыхал такое словечко – Смерш?

– Приходилось, – ответил Сыч. – Когда еще воевал, до плена… Но мы никакие не шпионы! И не диверсанты! Мы не сделали ничего плохого! Никакого преступления против советской власти не совершили!

– Все так говорят, – поморщился Грицай. – Но не всегда именно так получается на самом деле…

– Мы можем вам помочь! – сказал Башмак.

– И чем же? – спросил Васильев.

– Ну не знаю… Что прикажете, то и сделаем. Для того мы и стремились на свободу, чтобы с фашистами воевать!

– Ладно, – сказал Васильев. – Подумаем. Может, вы и вправду пригодитесь. А пока посидите под стражей.

– Что ж, посидим, – невесело усмехнулся Сыч. – Своя тюрьма – она теплее чужой.

– Ну это смотря для кого, – сказал Грицай.

– Уймись, Семен! – вполголоса обратился к Грицаю Васильев. – Ты сегодня будто с цепи сорвался…

– А может, и сорвался, – сказал Грицай. – Я ведь тоже не железный. Разнообразия хочется.

– Какого еще разнообразия? – удивился Васильев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Капо – в 1940-е годы привилегированный заключенный, сотрудничавший с нацистской администрацией в концлагерях нацистской Германии.

Вернуться