Феликс Рид
За маской силы. Что на самом деле чувствуют мужчины

ГЛАВА ПЕРВАЯ Скрытая депрессия мужчин

Когда я стою рядом с переживающими трудности отцами и сыновьями, меня часто охватывает чувство узнавания. Все мужчины – сыновья, и, знают они об этом или нет, большинство сыновей верны. Для меня мой отец представлял собой запутанную смесь жестокости и пафоса. Будучи мальчиком, я впитал в своего героя темную, рваную пустоту, которая преследовала меня почти тридцать лет. Как и другие отцы поступали со своими сыновьями, мой отец – через взгляд в глаза, тон голоса, качество прикосновений – передал мне депрессию, о которой не подозревал, так же уверенно, как его отец передал ее ему – цепь боли, связывающую родителей с детьми через поколения, токсичное наследие.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, помимо прочих причин, я стал психотерапевтом, чтобы развить навыки, необходимые для исцеления собственного отца, – исцеления хотя бы настолько, чтобы он смог поговорить со мной. Мне нужно было узнать о его жизни, чтобы понять его жестокость и умерить свою ненависть к нему. Поначалу я делал это неосознанно, не из большой любви к нему, а из инстинкта самосохранения. Я хотел, чтобы наследие прекратилось.

Можно было бы подумать, что в своей работе я проявляю особую чувствительность к проблемам депрессии у мужчин, но поначалу я этого не делал. Несмотря на с таким трудом приобретенные личные знания, прошли годы, прежде чем я нашла в себе смелость предложить своим пациентам пройти тот же путь, что прошла я. Я не была готова, ни по образованию, ни по опыту, проникнуть так глубоко во внутреннюю боль мужчины – чтобы удержать его и противостоять ему там. Столкнувшись со скрытой хрупкостью мужчин, я, как и большинство терапевтов – да, впрочем, и большинство людей в нашей культуре, – негласно училась защищать их. Меня также учили, что депрессия – это преимущественно женское заболевание, что уровень депрессии среди женщин в два-четыре раза выше, чем среди мужчин. Когда я только начинал свою клиническую практику, я верил в простоту таких цифр, но двадцать лет работы с мужчинами и их семьями привели меня к мысли, что реальная история этого расстройства гораздо сложнее.

В нашем обществе существует ужасный сговор, культурное сокрытие депрессии у мужчин.

Одна из ироний мужской депрессии заключается в том, что те самые силы, которые способствуют ее возникновению, не дают нам ее увидеть. Мужчины не должны быть уязвимыми. Боль – это то, над чем мы должны возвышаться. Тот, кого она свалила, скорее всего, будет считать себя позорным, как и его семья, друзья и даже специалисты в области психического здоровья. И все же я считаю, что именно эта тайная боль лежит в основе многих трудностей в жизни мужчин. Скрытая депрессия приводит к ряду проблем, которые мы считаем типично мужскими: физические заболевания, злоупотребление алкоголем и наркотиками, домашнее насилие, неудачи в интимной жизни, самосаботаж в карьере.

Мы склонны не признавать депрессию у мужчин, потому что само расстройство воспринимается как нечто не мужественное. Депрессия для многих несет на себе двойное пятно – клеймо психического заболевания и клеймо "женской" эмоциональности. Те, кто состоит в отношениях с депрессивным мужчиной, сами часто оказываются перед болезненной дилеммой. Они могут либо противостоять его состоянию – что может еще больше опозорить его, – либо сговориться с ним о его минимизации, что не дает никакой надежды на облегчение. Депрессия у мужчин – состояние, переживаемое одновременно как стыд и позор, – в значительной степени остается непризнанной как самими страдающими мужчинами, так и теми, кто их окружает. И все же влияние этого скрытого состояния огромно.

По оценкам, ежегодно одиннадцать миллионов человек страдают от депрессии. Совокупный эффект от потери производительности и медицинских расходов из-за депрессии обходится Соединенным Штатам в 47 миллиардов долларов в год – наравне с сердечно-сосудистыми заболеваниями. И все же это заболевание в большинстве случаев остается недиагностированным. От 60 до 80 процентов людей с депрессией никогда не обращаются за помощью. Молчание о депрессии тем более душераздирающе, что ее лечение имеет высокий процент успеха. По современным оценкам, при сочетании психотерапии и медикаментов от 80 до 90 процентов пациентов с депрессией могут получить облегчение – если они попросят об этом. Моя работа с мужчинами и их семьями показала мне, что наряду с нежеланием признавать депрессию мы также часто не можем выявить это расстройство, поскольку у мужчин депрессия проявляется иначе, чем у женщин.

Мало что в жизни мужчин и женщин кажется более несхожим, чем то, как мы обращаемся со своими чувствами. Почему депрессия, расстройство чувств – на языке психиатров, аффективное расстройство – должна рассматриваться обоими полами одинаково, а большинство других эмоциональных проблем – нет? Хотя многие мужчины страдают от депрессии так же, как и женщины, есть еще больше мужчин, у которых депрессия проявляется менее известными способами, которые чаще всего не замечают и не понимают, но, тем не менее, наносят большой вред. Что это за особо мужские формы депрессии? Каковы их причины? Одинакова ли этиология расстройства для обоих полов? Думаю, что нет. Так же как мужчины и женщины часто по-разному выражают депрессию, их пути развития депрессии, по-видимому, также различны.

Традиционная гендерная социализация в нашей культуре требует от мальчиков и девочек "уменьшить себя наполовину". Девочкам разрешается сохранять эмоциональную выразительность и культивировать связь. Но им систематически препятствуют в полной мере развивать и реализовывать свое публичное, ассертивное "я" – свой "голос", как его часто называют. Мальчиков, напротив, всячески поощряют развивать свое публичное, ассертивное "я", но систематически отталкивают от полноценного проявления эмоциональной выразительности и навыков установления и оценки глубоких связей. На протяжении десятилетий феминистские исследователи и ученые подробно описывали степень принуждения, направленного против полноценного развития девочек, и порой разрушительные последствия потери их наиболее полного, аутентичного "я". Пришло время понять, как этот процесс происходит в жизни мальчиков и мужчин.

Современные исследования показывают, что склонность к депрессии – это, скорее всего, наследственное биологическое состояние. Любой мальчик или девочка, при правильном сочетании хромосом, будет иметь предрасположенность к этому заболеванию. Но в большинстве случаев одной биологической уязвимости недостаточно, чтобы привести к расстройству. Именно столкновение наследственной уязвимости с психологической травмой приводит к депрессии. И именно здесь в игру вступают вопросы пола. Традиционная социализация мальчиков и девочек вредит им обоим, причем каждому по-своему, дополняя друг друга. Девочки, а затем и женщины, склонны к интернализации боли. Они винят себя и втягивают беду в себя. Мальчики, а затем и мужчины, склонны к экстернализации боли; они чаще чувствуют себя жертвами других и выплескивают дистресс через действия. Госпитализированные психиатрические пациенты мужского пола значительно превосходят пациентов женского пола по количеству случаев насилия; женщины превосходят мужчин по количеству случаев членовредительства. В легкой и тяжелой формах экстернализация у мужчин и интернализация у женщин представляют собой тревожные тенденции обоих полов, подавляющие способность каждого из них к истинному родству. Интернализация боли у женщины, находящейся в депрессии, ослабляет ее и препятствует способности к прямому общению. Склонность депрессивного мужчины к выплескиванию боли часто не просто препятствует его способности к близости. Она может сделать его психологически опасным. Слишком часто раненный мальчик вырастает и становится раненным мужчиной, причиняя близким людям те самые страдания, которые он отказывается признавать в себе. Депрессия у мужчин, если с ней не бороться, имеет тенденцию передаваться по наследству. Так было со мной и моим отцом. И именно с такой ситуацией столкнулись Дэвид Инглс и его семья, когда мы впервые встретились.

"Итак, что получается, если скрестить юриста, дислексика и вирус?" Дэвид, сам юрист, опустился в свое привычное кресло в моем кабинете.

Его жена Элейн, тоже юрист в возрасте около сорока лет, и их семнадцатилетний сын Чад не проявляют никакого любопытства. Элейн опускает взгляд на несколько дюймов выше левого уха мужа. Не глядя на него, она просто говорит: "Нет, Дэвид". И мы все некоторое время сидим в задумчивом, неловком молчании. Дэвид приветливо смотрит на меня – высокий, пузатый мужчина средних лет, с открытым смуглым лицом и редеющими черными волосами. Элейн сидит напротив мужа, наклонив свое маленькое, мускулистое тело как можно дальше от него. Чад, бобовое зернышко в мешковатых штанах и футболке, надевает солнцезащитные очки Джона Леннона в проволочной оправе и поворачивает свой стул к стене.

"Сними очки", – говорит Дэвид Чаду, который не обращает на него внимания.

Пока Дэвид смотрит на Чада, Элейн в очередной раз сообщает мне, что Дэвид действительно хороший отец, участливый, заботливый.

"Сними их!" повторяет Дэвид.

Чад хмыкает и отползает подальше.

Я лечил Дэвида и Элейн почти полгода. Элейн впервые захотела, чтобы я встретился с ними обоими, но не ради Чада, а ради их брака. После двадцати лет она вынуждена была признать, что чувствует – и уже некоторое время чувствует – себя ужасно одинокой. Дэвид был добродушным, отзывчивым, готовым к сотрудничеству. Проблема заключалась в том, что она чувствовала, будто его просто нет рядом. Какое-то время она думала, не завел ли он интрижку, но Дэвид казался слишком неопределенным, чтобы завести роман. Все больше и больше он двигался по жизни, не смакуя ничего – ни ее, ни сына, ни даже собственного успеха. Годами он слишком много работал. Теперь же он стал слишком много пить и часто взрываться. Элейн беспокоил гнев Дэвида, она беспокоилась о его здоровье. Хотя она еще не сказала об этом вслух, к тому моменту, когда позвонила мне, Элейн уже знала, что находится на грани ухода от мужа.

Дэвид уже не раз переживал жалобы жены. Его стратегия всегда заключалась в том, чтобы задраить люки и ждать, пока все не закончится. "Что-то вроде затянувшегося ПМС" – так он описывал ее недовольство. Как их психотерапевт, я сообщила ему, что на этот раз ему, возможно, придется меняться самому. Но когда Дэвид начал реагировать, Чад стал вести себя неадекватно, и я попросил их пригласить сына "в качестве консультанта". Мне было интересно услышать, что этот мальчик, который был в центре их брака с самого рождения, скажет о своих родителях. Но у Элейн были другие планы.

"Дэвид, – ровно говорит Элейн. "Ты должен рассказать Терри о том, что ударил Чада". "Я не бил его", – угрюмо говорит Дэвид.

"Неважно". Элейн отмахнулась от этого. "С этим нужно разобраться".

Дэвид на мгновение замирает между борьбой и сдачей. Затем он вздыхает, откидывается в кресле и рассказывает мне эту историю.

"Вчера вечером Чад выходил через заднюю дверь, – начинает он, – с ключами от машины в руках. Мы с Элейн были на кухне, и я задал ему несколько вопросов – куда он направляется?" – и тому подобное. "Ну да, конечно", – фыркнул Чад.

Острый палец отца устремляется на него. "Я был неразумен?" спрашивает Дэвид. "Был?"

"Хорошо", – успокаиваю я Дэвида. "Расскажи мне, что случилось".

"Итак, он не отвечает. И мы с Элейн идем за ним в гараж", – он с упреком смотрит на сына, – "где он начинает меня отчитывать". Верно?" – обращается он к Чаду.

"Продолжайте", – мягко говорю я.

"Ну, я ему говорю: "Ладно. Если ты хочешь продолжать разговоры за спиной, то машина останется у меня. Знаешь, "Эй, это наш выбор, ладно?". И он бросает ключи в машину…" "На землю", – говорит Чад.

"Против машины", – повторяет отец, – "а потом я слышу: "Пошел ты" у него под носом". Дэвид замолкает.

Я пытаюсь поймать его взгляд. "В какой момент вы…" подсказываю я.

"Я толкнул его, – позволяет он.

"Вы толкнули его", – повторяю я.

"Да. Вы знаете. Я толкнул его. Неважно. Я толкнул его". Дэвид пристально смотрит на пятно ковра между своими ногами.

"Сильно?" спрашиваю я.

Дэвид пожимает плечами.

"Достаточно сложно", – говорит Элейн.

На мгновение я смотрю на Чада. За его очками я не могу разглядеть выражение его лица и даже понять, плачет ли он. Я вдруг осознаю, какой он худой и молодой.

Я встаю, приглашая Дэвида встать рядом со мной. "Покажи мне, как все прошло", – говорю я.

В обычной индивидуальной терапии люди рассказывают терапевту о том, что с ними произошло в мире. В семейной терапии основные участники таких событий часто сидят вместе в кабинете терапевта. Традиция семейной терапии заключается в том, что от рассказа о тяжелых событиях семья переходит к их воспроизведению. Ощутимый перенос сцены в комнату придает эмоциональный заряд, который терапевт может использовать с пользой для себя.

Неохотно, с многочисленными предосторожностями и заверениями, Дэвид и его семья позволили мне устроить сцену. Чад по-прежнему носит свои солнцезащитные очки. Когда они доходят до того момента, когда Чед бросает ключи и бормочет под нос "Пошел ты", Дэвид с пугающей скоростью швыряет сына о стену моего кабинета с такой силой, что сбивает картину с одного из крючков, оставляя Чеда обмотанным. Дэвид прижал предплечье к горлу сына. Его мышцы напряжены, дыхание затруднено. "Скажи это еще раз!" – угрожает он. "Давай. Повтори!"

Чад задыхается. Ему страшно. Элейн тоже напугана. Мое сердце тоже колотится.

"Дэвид". Я нежно касаюсь его плеча, глядя на Чада. "Все в порядке". Я чувствую, как его мышцы расслабляются под моим прикосновением. "Я все понимаю", – говорю я. "Очень четко. Хорошая работа".

Все делают глубокий вдох, и через некоторое время наши сердца перестают биться. Я спрашиваю Элейн, не хочет ли она сыграть роль Дэвида, и она соглашается. Теперь я перевожу ее в позицию Дэвида, прижимая ее предплечье к горлу Чада. Затем я иду с Дэвидом в дальний конец комнаты и прошу его внимательно посмотреть на эту сцену. Мы долго стоим вместе, наши плечи почти соприкасаются. Мне кажется или нет, но я чувствую, как от него, словно тепло, исходит печаль, когда мы стоим бок о бок.

"Что ты видишь, когда смотришь на это?" спрашиваю я его. "Что ты чувствуешь?"

Дэвид опускает голову. Через некоторое время он заговорил. "Наверное, это неправильно", – кротко предлагает он.

"Довольно мрачно", – соглашаюсь я. После паузы он кивает. "Скажи ему", – говорю я, кивая в сторону Элейн, которая играет роль Дэвида, все еще с рукой, прижатой к горлу Чада. "Скажи ему то, что он должен услышать".

Дэвид неловко переминается с ноги на ногу. "Ты придурок", – полусерьезно произносит он.

"Нет, я серьезно". Я говорю, стоя рядом. "Скажи ему".

Дэвид делает долгую паузу, затем поднимает голову и обращается к своему ролевому "я". Все следы насмешки или юмора покинули его. "Не делай этого", – тихо говорит он.

"Чего не делать?" Я подталкиваю его.

"Не обращайтесь с ним так". Голос у него тоненький, ровный.

"Этой силы хватит, чтобы остановить этого парня?" спрашиваю я.

"Нет", – соглашается он.

"Понадобится немного убежденности", – говорю я ему. "Немного силы, вы понимаете, о чем я?" Дэвид кивает.

"Хочешь попробовать еще раз?" спрашиваю я.

Не ответив ни слова, Дэвид послушно встает в квадрат. На этот раз он проникает глубже, и его голос приобретает вес. "Не обращайся с ним так", – говорит он.

"Больше", – говорю я. "Громче".

"Не обращайтесь с ним так", – повторяет Дэвид.

"Хорошо!" говорю я. "Сделай это еще раз. Скажи ему, почему".

"Не связывайся с ним", – начинает Дэвид. "Просто не…", и тут плотину прорвало. "Он же твой сын, ради всего святого!" кричит Дэвид, основательно заведенный. "Ради всего святого! Он твой сын".

Дэвид внезапно опускает глаза, он подавлен и глубоко опечален. Я не видел его таким за все месяцы нашей совместной работы. Это открытие.

Когда его грусть растет в пространстве между нами, я спрашиваю: "Скажи мне, с кем еще ты сейчас разговариваешь? Есть ли кто-то еще, кто стоит рядом с этим парнем, когда ты это говоришь? Друг? Учитель? Мать? Отец?" Дэвид выглядит абсолютно побежденным. "Наверное", – допускает он.

"Итак, кто это?" мягко спрашиваю я.

Смущаясь и злясь, он говорит: "Мой отец". "Расскажите мне о нем", – прошу я.

Дэвид рисует портрет ответственного, неразговорчивого человека из рабочего класса, который много работал, чтобы обеспечить свою семью, который любил их всех, хотя редко говорил об этом, и чей внезапный нрав иногда брал над ним верх.

"Думаю, яблоко от яблони недалеко упало", – говорит Дэвид с овечьей улыбкой.

"Мы работаем над этим", – заверяю я его. Мы вместе смотрим на застывшую картину, стоящую перед нами в другом конце комнаты, и оба думаем.

"Не обращайся с ним так", – повторяю я, размышляя. "Дэвид, можешь ли ты назвать мне конкретное воспоминание, сцену, виньетку, которая передала бы это чувство с твоим отцом?"

Сначала Дэвид ничего не помнит, но потом начинает рассказывать.

Дэвид вспоминает себя мальчиком семи-восьми лет, вручающим отцу табель с плохой оценкой. Он нервничает из-за двойки, которую получил по тому или иному предмету.

"В нашей семье двойки не ставят", – говорит отец, вспоминая Дэвида. А затем, внезапно вспылив, отец протягивает руку, хватает табель и рвет его на куски.

"Отнеси это своему учителю", – говорит его отец.

Испуганный и разгневанный, юный Дэвид хватается за руки отца. "За что ты это сделал!!!" – кричит он. Не говоря ни слова, отец разворачивает свой огромный кулак и обрушивает его на грудь мальчика, сбивая его на землю.

"Я не думал об этом уже много лет, – говорит Дэвид.

Я снова встаю. "Покажи мне", – прошу я его.

Сначала мы с Дэвидом разыгрываем сцену. А затем Чад и Элейн соглашаются переиграть ее. Мы с Дэвидом отходим в сторону, наблюдая, как Чад играет молодого Дэвида, а Элейн – отца Дэвида.

"В нашей семье двойки не ставят!" – раз, два, три раза раздается удар кулаком, пока сцена не становится настолько реальной, что насилие ощущается в воздухе.

"Хорошо, Дэвид", – говорю я. "Исправь эту сцену. Сделай все правильно".

Дэвид на мгновение бросает на меня недоуменный взгляд, а затем, не говоря ни слова, дает команду игрокам начинать. И снова испуганный мальчик предлагает табель. Отец уничтожает его. Мальчик протестует. Отец замахивается, но в этот момент Дэвид делает шаг вперед и, поймав кулак в свою большую руку, обхватывает его.

Дэвид смотрит своему "отцу" в глаза и говорит очень тихо, но с полной убежденностью: "Не делай этого, папа. Не трогай мальчика". Я замечаю, что он дрожит, когда делаю шаг за ним.

"Не трогай его, папа, – прошу я.

"Не трогайте его", – повторяет Дэвид. Он начал плакать.

"Он всего лишь маленький мальчик", – подсказываю я.

"Он просто маленький мальчик". Дэвид наклоняется и плачет. Это придушенный крик без звука, который поднимает его плечи.

"Не сдерживайся, Дэвид", – говорю я. "Ты просто заработаешь себе головную боль".

Дэвид садится, все еще плача, спрятав лицо в ладонях. Элейн придвигает свой стул рядом с ним и кладет ладонь ему на бедро. Я прошу Чада передать отцу салфетки. Когда он это делает, Дэвид на мгновение, коротко, почти робко, берет сына за руку. Чад снимает солнцезащитные очки и складывает их в карман рубашки.

Дэвид не знал этого, но у него была депрессия. Наряду с биологической уязвимостью, которую он мог нести в себе, депрессия Дэвида была порождена болью этого маленького мальчика – не только из-за этого единственного случая с отцом, но и из-за сотен, возможно, даже тысяч подобных моментов, небольших случаев предательства или брошенности, возможно, более тонких, чем этот, но столь же разрушительных. Для тех, у кого есть биологическая уязвимость к этому расстройству, такие моменты могут стать строительными блоками депрессии, состояния, которое, зародившись в мальчике, позже вырывается наружу в мужчине. Непризнанная боль Дэвида тикала внутри, как бомба, ожидая своего часа. Сила этого тиканья отталкивала его от семьи. Она подталкивала его к таким буферам настроения и средствам повышения самооценки, как работа, алкоголь и иногда насилие. К тому времени, когда я впервые встретил его, его сын находился на грани школьной неуспеваемости, а жена была на грани подачи заявления на развод. Бомба внутри него должна была вырваться наружу, и его жизнь была готова взорваться. И ни он сам, ни кто-либо из его близких не понимали, почему. Но я знал, почему.

Я знал, каково это, когда собственный отец выбивает из тебя дух, что значит быть отброшенным к стене и осмелиться дать отпор. Близость к липким нитям любящего насилия, связывающим родителей с сыновьями на протяжении многих поколений, помогла мне узнать секрет Дэвида. Глубоко внутри его издевательств и пьянства, его озабоченности и бегства скрывался тот маленький мальчик. Подавленная часть Дэвида, его непризнанный ребенок, с негодованием ждала своего часа на свету, сея хаос на всех, кто оказывался рядом.

Проявив огромное мужество, Дэвид в тот день в моем кабинете позволил боли, которую он носил в себе десятилетиями, вырваться на поверхность. Его уязвимость привлекла к нему людей, которых он любил. Проявление его скрытой депрессии позволило ему прикоснуться к себе и быть прикоснутым после долгого времени, проведенного за броней. В своей борьбе Дэвид Инглс не одинок.

Чтобы вылечить такого человека, как Дэвид, я должен сначала "добраться" до него, "вскрыть его". Пациенту нужно помочь вывести его депрессию на поверхность. У депрессивных женщин есть очевидная боль; у депрессивных мужчин часто есть "проблемы". Зачастую не они сами находятся в сознательном страдании, а люди, которые живут с ними.

Если бы вы спросили Дэвида о том, что его беспокоит, до этого сеанса, неизвестно, что бы он ответил, да и ответил ли бы вообще.

ответа вообще. Как и многие успешные мужчины, которых я лечу, Дэвид не имел практики самоанализа и даже опасался его.

Дэвид мог бы сказать вам, что он несчастлив на работе, где у него появился новый старший партнер, который не нравился ему так же, как его старый наставник, и не чувствовал к себе особого расположения. Он мог бы сказать вам, что за последние несколько лет он становился все более беспокойным – до такой степени, что ему стало трудно спать по ночам без таблеток и трудно пережить ужин у друзей без нескольких коктейлей. Дэвид знал – хотя и не стал бы докучать подробностями никому, кроме Элейн, – что его все чаще беспокоят боли в желудке и спине, которые его терапевт списывает на "стресс" – медицинское заключение, которое Дэвид отверг как "великую присказку двадцатого века".

Однако врач Дэвида был прав, хотя его диагноз не был достаточно серьезным. У Дэвида был "стресс". В сорок семь лет он начал чувствовать себя старым. Ему не нравилось запасное колесо, которое, казалось, не тронут никакие игры в рэкетбол. Ему не нравилась редеющая линия волос. И ему не нравилось смотреть на женщин, которыми он всегда восхищался, а теперь они смотрели на него с незаинтересованностью, а иногда и с откровенным презрением. Если бы его спросили, Дэвид с радостью выплеснул бы свое чувство разочарования по поводу своего трудного сына, Чада. Он мог бы даже высказать свое ощущение предательства со стороны "чрезмерно заботливой матери" Чада, которая с самого его рождения пресекала его попытки быть твердым с мальчиком. Под конец вечера, после достаточного количества выпитого, Дэвид мог бы признаться в своем несчастье в браке – в том, что его никто не поддерживает, что он чувствует себя чужим в собственном доме. Ему и в голову не пришло бы, что он может страдать от клинического состояния. Но депрессия, которую Дэвид не чувствовал и не осознавал, была близка к тому, чтобы разрушить его семью. Она разрушала его отношения с сыном и подтачивала его брак. Пытаясь спастись от собственной депрессии, Дэвид позволил себе такие модели поведения, как раздражительность, доминирование, пьянство и эмоциональная недоступность, которые оттолкнули от него тех, кого он больше всего любил и в ком нуждался. По словам Элейн, он перестал быть самим собой. Подобно шекспировскому Лиру, Дэвид, сам того не осознавая, лишился своего имущества. "Что ты видишь, когда смотришь на меня?" – спросил разбитый король у своего дурака. И дурак ответил: "Тень Лира". Депрессия подтачивала Дэвида, превращая его в тень, так же уверенно и неумолимо, как физическая болезнь, например рак или СПИД. Как выразился один из моих клиентов, депрессия "исчезала".

Обычно мы не думаем о таких целеустремленных людях, как Давид, как о депрессивных. Мы склонны относить понятие депрессии к состоянию глубокого расстройства, полного отчаяния, глубокого истощения. По-настоящему депрессивный человек лежал бы утром в постели, уставившись в потолок, слишком апатичный, чтобы тянуть с собой еще один бессмысленный день. По сравнению с этим то, с чем столкнулся Дэвид, едва ли можно было назвать недомоганием среднего возраста. Как однажды написал Торо: "Большинство людей ведут жизнь в тихом отчаянии". Другие – не так тихо. Когда мы думаем о депрессии, наши мысли обычно обращаются к тем "другим, не таким тихим".

Около двадцати лет я лечил таких людей – мужчин с депрессией, которую большинство из нас легко распознает. Я называю это состояние открытой депрессией. Острая и драматическая, боль, причиняемая открытой депрессией, носит масштабный характер. В отличие от этого, у Дэвида депрессия была мягкой, неуловимой и хронической. Тот вид депрессии, от которого страдает Дэвид, даже не упоминается в большинстве литературы, посвященной этому расстройству. Руководство по диагностике, используемое большинством клиницистов по всей стране, – это Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам Американской психиатрической ассоциации (DSM IV), в котором человек считается больным клинической депрессией только в том случае, если в течение как минимум двух недель у него наблюдаются признаки грусти, "подавленности" и "синевы" или снижения интереса к приятным занятиям, включая секс. Кроме того, у человека должно наблюдаться не менее четырех из следующих симптомов: потеря или увеличение веса, слишком мало или слишком много сна, усталость, чувство никчемности или вины, трудности с принятием решений или забывчивость, а также озабоченность смертью или самоубийством.

Состояние, описанное в DSM IV, – это классическая форма депрессии, о которой думает большинство из нас. Хотя многие мужчины не хотят признавать, что страдают от явной депрессии, само расстройство было признано с древних времен. Еще в четвертом веке До нашей эры Гиппократ, "отец медицины", сообщал о состоянии, симптомы которого включали "бессонницу, раздражительность, уныние, беспокойство и отвращение к еде" – описание открытой депрессии, легко узнаваемое сегодня. Гиппократ считал, что причиной недуга является дисбаланс черной желчи, одного из четырех гуморов, и поэтому назвал болезнь просто "черная желчь", что в переводе с греческого означает melanae chole, или меланхолия.

Открытая депрессия овладевает мужчинами, женщинами, а иногда и детьми из всех

В мире существуют разные слои общества, все классы, все культуры. Эпидемиологи обнаружили признаки, напоминающие открытую депрессию, по всему миру – как в развитых, так и в развивающихся обществах. И количество людей с явной депрессией, похоже, растет. Исследовательница Мирна Вайсман и ее коллеги проверили медицинские записи, относящиеся к началу века. Они подсчитали, что, даже с учетом увеличения количества сообщений, каждое последующее поколение удваивает свою предрасположенность к депрессии. Подобные тенденции были подтверждены во всем мире в ходе случайной выборки 39 000 человек из таких разных стран, как Новая Зеландия, Ливан, Италия, Германия, Канада и Франция. Исследователи обнаружили депрессию у большего числа людей и в более раннем возрасте, чем когда-либо прежде во всем мире.

По данным Национального института психического здоровья, в Соединенных Штатах от 6 до 10 процентов населения – почти каждый десятый – страдает от той или иной формы этого заболевания. И все же, какими бы отрезвляющими ни были эти цифры, я считаю, что они сильно недооценивают все влияние депрессии на жизнь мужчин. Такой человек, как Дэвид Инглс, чье состояние проявляется в более тонких формах, чем те, что описаны в DSM IV, не был бы включен в эти цифры, хотя последствия его менее очевидного расстройства достаточно сильны, чтобы угрожать его здоровью и разрушить его семью. Почему не только широкая общественность, но даже медицинское и психиатрическое сообщество доверяет депрессии только в ее наиболее очевидной и тяжелой форме? В ходе недавнего национального опроса более половины опрошенных не считают депрессию серьезной проблемой для здоровья. В другом опросе, в котором 25 % респондентов сами пережили депрессию, а еще 26 % наблюдали ее у членов семьи, около половины опрошенных все равно рассматривали это расстройство не как болезнь или психологическую проблему, заслуживающую помощи, а скорее как признак личной слабости.

Наши нынешние шаблоны осуждения и отрицания депрессии напоминают старое морализаторское отношение к болезни алкоголизма, и источник нашей минимизации сейчас во многом тот же, что и тогда. Все дело в стыде. Хотя депрессия может нести в себе определенную стигму для всех людей, неодобрение, связанное с этим заболеванием, особенно остро ощущается мужчинами. Само определение мужественности заключается в том, чтобы "стойко" переносить дискомфорт и боль. Печально предсказуемо, что Дэвид скорее отреагирует на депрессию удвоением усилий на работе, чем тем, что будет сидеть спокойно достаточно долго, чтобы ощутить собственные чувства. До начала терапии "сдача" своей боли воспринималась Дэвидом не как путь к облегчению, а как унизительное поражение. В расчете на мужскую гордость стоицизм преобладает. Слишком часто отрицание приравнивается к стойкости – "Под ударами случайностей / Моя голова окровавлена, но не сломлена".

Когда Дэвид Инглс бежит от своей внутренней беды, он воспроизводит ценности нашей культуры в отношении мужественности. Как общество, мы больше уважаем "ходячих раненых" – тех, кто отрицает свои трудности, – чем тех, кто "позволяет" своим проблемам "достать их". Традиционно мы не любим, когда мужчины очень эмоциональны или очень ранимы. Откровенно депрессивный мужчина – это и то, и другое: тот, кто не только испытывает чувства, но и позволил этим чувствам захлестнуть его компетентность. Мужчина, опустившийся в жизни, – это уже плохо. Но мужчина, которого опустили его собственные неуправляемые чувства, – для многих это неприлично.

Такое отношение часто усугубляет состояние депрессивного мужчины, так что он впадает в депрессию из-за того, что находится в депрессии, и стыдится того, что ему стыдно. Из-за стигмы, связанной с депрессией, мужчины часто позволяют своей боли зарываться все глубже и глубже от посторонних глаз. Врач Джон Раш в одном из интервью говорил о пятне "нелюдимости", которое накладывается на это состояние, и о его возможных последствиях:

[Депрессия не означает, что я слаб, не означает, что я неизлечим, не означает, что я безумен. Это значит, что у меня есть болезнь, и кому-то лучше ее лечить. Один из моих друзей говорит: "Депрессия? Черт, парень, это болезнь слабаков". Болезнь слабаков? О, да, это болезнь слабаков. И я думаю, что самый лучший слабак убивает себя.

То, на что намекает Джон Раш, верно. Для многих мужчин, стыдящихся своих чувств и отказывающихся от помощи, "болезнь слабаков" может стать причиной смерти. Мужчины в четыре раза чаще, чем женщины, лишают себя жизни.

За последние двадцать лет исследователи изучили взаимосвязь между традиционной маскулинностью и физическими заболеваниями, злоупотреблением алкоголем и рискованным поведением и продемонстрировали то, что большинство из нас уже знает на собственном опыте: многие мужчины скорее подвергнут себя риску, чем признают беду, как физическую, так и эмоциональную. В книге "То, что они несли" Тим О'Брайен приводит наглядный пример силы мужского стыда, вспоминая своих товарищей-"грантовцев" во Вьетнаме:

Они несли свою репутацию. Они несли на себе самый большой страх солдата – страх покраснеть. Мужчины убивали и умирали, потому что стеснялись этого не делать. Именно это привело их на войну в первую очередь: ничего положительного, никаких мечтаний о славе или почестях, только чтобы не краснеть от бесчестья. Они ползли в туннели, шли по точкам и продвигались под огнем. Они были слишком напуганы, чтобы быть трусами.

Предпочитая смерть угрозе позора, мужчины, о которых рассказывает О'Брайен, напоминают мне Гарри, старомодного ирландца, отца одного из моих клиентов, который стеснялся обратиться к врачу, пока рак не отъел половину яичка.

Тема "мужского" отрицания уязвимости была воплощена в моем пациенте Стэне, двадцатиоднолетнем студенте, которого я наблюдал в течение короткого времени. Однажды жаркой ночью в Форт-Лодердейле во время весенних каникул Стэн позволил втянуть себя в голливудскую драку в баре с несколькими местными жителями. После "слишком большого количества пива" и "с кучей потных приятелей", перед которыми можно было покрасоваться, Стэн начал свинговать, как это делают в кино. Стэн хвастался мне, что в ту ночь он "натворил много бед". Очевидно, кто-то нанес ущерб и ему. Одного удара хватило, чтобы перебить нерв в щеке и вызвать паралич почти половины лица Стэна. Кожа свисала, как кожа. Стэн, видевший многих целлулоидных героев, которые, получив удар, вставали и отряхивались, никогда не думал, что удар другого человека может так подействовать на его лицо.

Готовность мужчин преуменьшать слабость и боль настолько велика, что это было названо фактором их более короткой продолжительности жизни. Оказалось, что десятилетняя разница в продолжительности жизни между мужчинами и женщинами не имеет особого отношения к генам. Мужчины умирают раньше, потому что не заботятся о себе. Мужчины дольше ждут, чтобы признать, что они больны, дольше обращаются за помощью, а получив лечение, не соблюдают его так же хорошо, как женщины.

На протяжении многих поколений мы выбирали героев-мужчин, которые буквально не состоят из уязвимой плоти – Супермена, "человека из стали", Робокопа, Терминаторов I и II. И наша любовь к неуязвимости не собирается ослабевать. Как знаменитости, так и обычные мужчины по всей стране стали испытывать новое увлечение мускулами. Каждый из 256 не мускулистых мальчиков-подростков, изученных психологом Барри Гласснером, демонстрировал либо сбои в настроении, либо нарушения поведения, связанные с чувством неполноценности. А национальный опрос 62 000 читателей, проведенный журналом Psychology Today, показал прямую зависимость между высокой самооценкой у мужчин и оценкой ими мускулистого телосложения. Озабоченность мужчин "крепкими телами" стремительно вторгается в традиционно женские сферы, такие как анорексия и булимия. Впервые значительное число мужчин присоединилось к женщинам в развитии навязчивой озабоченности размером и формой своего тела. В Америке, похоже, женщина не может быть слишком худой, а мужчина – слишком крепким.

Подобные тенденции подчеркивают, что, несмотря на нынешние разговоры о "новом мужчине" и "чувствительном мужчине", любая подвижка в строгом кодексе мужской неуязвимости может оказаться не более чем витриной. Хотя некоторые аспекты традиционной мужественности могут меняться, кодекс неуязвимости остается таким же, каким он был двадцать лет назад, когда Пэт Конрой написал свой автобиографический роман "Великий Сантини". Полковник Фрэнк Сантини, эмоционально издеваясь над своим сыном, дает ему важный совет.

"Прежде всего, – говорит ему Сантини, – ты должен защищать свою шестерку. Помните, всегда защищайте свою шестерку".

Твоя "шестерка", на жаргоне пилотов, на котором говорил отец, – это уязвимый задний двигатель истребителя, его прямая кишка, его ахиллесова пята. Как семейный психотерапевт, я читаю такую сцену между отцом и сыном со смешанными чувствами. Кодекс неуязвимости Сантини увековечивает боль. И все же, пока этот кодекс не изменится, мы не можем отвергнуть его совет как совершенно глупый. Мир мужчин и мальчиков может быть непростым. Оказывается, например, что депрессивные мужчины не являются полными параноиками, когда боятся реакции окружающих на их признание в своих переживаниях.

Исследователи Хэммен и Питерс протестировали сотни соседей по комнате в колледже именно на эту тему. Они обнаружили, что когда студентки обращались к своим соседям за поддержкой по поводу депрессии, они встречали заботу и поддержку. Напротив, когда студенты-мужчины рассказывали о депрессии своим соседям по комнате, они встречали социальную изоляцию, а зачастую и откровенную враждебность. Позднее "исследование соседей по комнате" было повторено в университетских городках по всей стране, и результаты оказались примерно такими же. Это правда, что мужчины не так легко раскрывают свою депрессию. Но также верно и то, что у многих из них могут быть веские причины скрываться.

"Мой первый психотерапевт посоветовал мне обращаться к людям", – говорит Стивен, мой тридцатилетний пациент. "В то время я учился в медицинской школе, которую, кстати, мой психотерапевт прошел сам, так что можно было подумать, что он знает лучше. "Протяни руку помощи", – говорит он. И старый добрый Стиви, который всегда делал то, что ему говорили, начал выходить на связь. Боже, как я был наивен! Протянуть руку помощи и быть раздавленным кем-то. Думаю, мои друзья были бы ближе ко мне, если бы я сказал, что у меня СПИД. Мой брат решил, что он слишком занят, чтобы общаться со мной в течение следующих семи месяцев. Вы знаете тех депрессивных парней, о которых вы читали, у которых есть мания, что от них воняет – ну, вы понимаете, что от них воняет? Так вот, мне кажется, я понял, что они чувствуют".

Стигма, окружающая депрессию, часто влияет как на страдающего мужчину, так и на его семью. У членов семьи может возникнуть желание "защитить мужское эго", потворствуя его затуманиванию. На одной из сессий Элейн говорила мне о том, что не хочет "показывать Дэвида", обращаясь к боли, которая, как она чувствовала, исходила от него. Партнерши депрессивных мужчин часто выражают страх, что если они будут говорить о состоянии мужчины, то это только усугубит ситуацию. Лучше просто "смириться с этим" и "не зацикливаться на негативе". Но когда мы преуменьшаем депрессию мужчины, боясь его опозорить, мы вступаем в ужасный сговор с культурными ожиданиями мужественности. Мы даем понять, что мужчина, который испытывает трудности, не должен ждать помощи. Он должен быть "самодостаточным". Он должен справиться со своей бедой самостоятельно.

Точно так же, как члены семьи и друзья могут чувствовать себя неловко или даже жестоко, сталкиваясь с состоянием депрессивного человека, так же могут поступать и медицинские работники, не застрахованные от предрассудков нашей культуры. Джон Раш сказал об этом так:

Врачи до сих пор неохотно ставят диагноз [депрессия], потому что им тоже кажется: "О, вы, должно быть, сделали что-то не так. Как вы попали в такую ситуацию?", что как бы означает, что пациент сам виноват. Ничего страшного, если у вас неврологическое заболевание – Паркинсорис, болезнь Хантингтона, недержание мочи, сломанный позвоночник из-за автомобильной аварии, – но как только вы переходите к более высоким областям коры головного мозга, теперь у вас больше нет болезни; теперь у вас "проблемы с самоконтролем"; теперь у вас "плохое отношение".

На одном из сеансов Элейн рассказала, что, беспокоясь о муже, она настояла на том, чтобы Дэвид "проверился" у их семейного врача, человека, который за эти годы стал ее другом. Дэвид описал мне этот визит как случай, когда "нежелающий ведет неловкого".

"Я очень люблю Боба, – сказал Дэвид, – но давайте посмотрим правде в глаза. Ему гораздо приятнее обсуждать результаты анализов, чем спрашивать о состоянии моего разума".

"Или вы пьете", – добавила Элейн.

"Или мое пьянство", – допустил Дэвид.

Специалисты по психическому здоровью, которые, как предполагается, обучены видеть больше, чем просто сообщение человека о беспокойстве или телесных жалобах, не намного успешнее врачей общей практики справляются с этой проблемой. Многие психотерапевты, особенно в нынешних условиях управляемого здравоохранения, будут лечить проявления депрессии Дэвида – его пьянство, напряженные отношения в браке или проблемы на работе – в рамках краткосрочной целенаправленной терапии, не выявляя основную причину этих симптомов.

Одним из факторов, препятствующих признанию состояния Дэвида, является то, что специалисты в области психического здоровья, как никто другой, склонны искать то, что они ожидают найти. Принятое мнение, что женщины страдают депрессией, а мужчины – нет, уводит некоторых психотерапевтов от точной диагностики.

По всей стране был проведен ряд исследований, изучающих, кто попадает в категорию депрессивных. Некоторые из них, например исследование Поттса, в котором приняли участие не менее 23 000 добровольцев, были проведены в широких масштабах. Результаты большинства из них свидетельствуют о том, что специалисты в области психического здоровья склонны гипердиагностировать депрессию у женщин и недодиагностировать это расстройство у мужчин.

В исследовании другого характера психологам давали гипотетические психиатрические "истории болезни" пациентов с самыми разными жалобами. Изменялась только одна переменная – пол клиента. Последовательно психологи диагностировали депрессивные состояния у "мужчин" как более серьезные, чем у депрессивных "женщин". С другой стороны, женщины-алкоголички считались более тяжелыми, чем их коллеги-мужчины. Эти противоречивые результаты показывают, что наложение гендерных ожиданий усложняет суждения клиницистов. Создается впечатление, что они наказывают клиентов обоих полов более серьезным диагнозом за то, что те переступают гендерные границы. Если быть депрессивным не по-мужски, а пить – не по-женски, то депрессивный мужчина должен быть по-настоящему расстроен, как и женщина-алкоголичка.

Многие мужчины скрывают свое состояние от внешнего мира, а близкие – любимые, врачи, даже психотерапевты – могут пропустить диагноз "открытая депрессия", но такой человек, как Дэвид Инглс, идет еще дальше в обмане. Дэвид не только сумел замаскировать свое состояние от окружающих, он сумел скрыть его даже от самого себя. Очень многие люди никогда не попадают в официальные списки депрессивных, потому что их открытая депрессия остается недиагностированной. Но другие мужчины, как Дэвид, не получают помощи, потому что их проявления болезни не вписываются в классическую модель, описанную в DSM IV. Дэвид страдает от того, что я называю скрытой депрессией. Она скрыта от окружающих, и в значительной степени скрыта от его собственного сознания. Тем не менее она движет многими его поступками. Дэвид Инглс погружается в работу; он облекает свое недовольство в гнев и заглушает его алкоголем. Повсюду в его жизни запрет на открытое проявление своих уязвимых чувств способствует поведению, которое делает его и окружающих все более отстраненными друг от друга. Непризнанное чувство покинутости захлестывает Дэвида, когда Элейн не отвечает ему взаимностью, и заставляет его отгородиться от нее в тонкой ответной манере, в результате чего пара попадает в эскалационный цикл отчуждения. Неосознанное отчаяние Дэвида, желающего быть вовлеченным в отношения с Чадом – быть таким отцом, каким не был его отец, – приводит его, как это ни парадоксально, к издевательствам над сыном, к повторению той самой драмы, которой он хотел бы избежать. Моя работа с такими семьями, как Инглезы, убедила меня в том, что многие из сложных моделей поведения, которые можно наблюдать в отношениях между мужчинами, вызваны депрессией.

Под названиями "замаскированная депрессия", "основная характерологическая депрессия" и "эквиваленты депрессии" о замаскированном состоянии, от которого страдает Дэвид, пишут спорадически уже много лет. Но оно редко подвергалось систематическому изучению. Исследователь Мартин Оплер еще в 1974 году заметил: "Маскированная депрессия – одно из самых распространенных расстройств в современном американском обществе, однако это, пожалуй, самая игнорируемая категория в психиатрической литературе". Это пренебрежение продолжается. Если открытая депрессия у мужчин, как правило, не замечается, то скрытая депрессия стала практически невидимой.

ГЛАВА ВТОРАЯ Сыновья Нарцисса: самооценка, стыд и депрессия

Хотя психиатрия прилагает мало усилий для изучения природы скрытой депрессии, искусство, поэзия и драматургия черпают богатый материал из этого состояния человека. Миф о Нарциссе выделяется как архетип болезни, рассказывая историю подростка, сына речной нимфы, который провел свое дикое детство, бегая и охотясь в одиночку в лесу – до того дня, когда он сам попал в ловушку.

"Нарцисс был любим многими", – так представляет свою сказку поэт Овидий. "Его хотели и юноши, и девушки; но в его нежном теле было много холодной гордости: ни юноша, ни девушка не могли коснуться его сердца". Нарцисс – лучезарный, энергичный юноша, возбуждающий страсти нимф, которых он отвергает. Одна из отвергнутых им поклонниц в отместку молится, чтобы Нарцисс когда-нибудь сам познал муки безответной любви. Желание нимфы исполняется, когда Нарцисс, разгоряченный и измученный жаждой после охоты, натыкается в лесу на чистую лужу. Он наклоняется вперед, чтобы попить, и тут же очаровывается прекрасным лицом, смотрящим на него. Нарцисс приближает губы для поцелуя и протягивает руки для объятий. Но образ, которого он так жаждет, улетучивается от его прикосновений, возвращаясь вновь каждый раз, когда он отстраняется. Когда Нарцисс плачет от досады, его падающие слезы разбивают фигуру в воде, и он умоляет дух не покидать его. "Останься, я умоляю тебя!" – кричит он. Позволь мне хотя бы взглянуть на тебя, если не могу прикоснуться к тебе". Этим, – говорится в конце сказки, – и многим другим в том же духе он лелеял пламя, которое его поглотило". Нарцисс теряет всякую мысль о еде или сне. Очарованный, он чахнет, увядает и умирает.

Чтобы разобраться в этой странной истории болезни, необходимо понять истинную природу недуга молодого человека. Люди часто думают о Нарциссе как о символе чрезмерного самолюбования, но на самом деле он является примером обратного. Как заметил в 1500-х годах философ эпохи Возрождения Марсилио Фичино, Нарцисс страдал не от переизбытка самолюбия, а скорее от его недостатка. Миф представляет собой притчу о параличе. Юноша, который сначала появляется в беспокойном движении, внезапно оказывается прикованным к одному месту, не в силах покинуть ускользающий дух. Как заметил Фичино, если бы Нарцисс обладал настоящим самолюбием, он смог бы покинуть свое очарование. Проклятие Нарцисса – это неподвижность, вызванная не любовью к себе, а зависимостью от своего образа.

Как и одержимость Нарцисса, скрытая депрессия в своей основе является расстройством самооценки. Здоровая самооценка по сути своей внутренняя. Это способность ценить себя перед лицом собственного несовершенства, а не из-за того, что у человека есть или что он может сделать. Здоровая самооценка предполагает, что все мужчины и женщины созданы равными; что достоинства, присущие одному человеку, не могут быть ни больше, ни меньше, чем у другого. Такое видение самоценности не требует от нас утраты способности к тонкой дискриминации. Мы по-прежнему можем признавать свои дары и ограничения, равно как и дары и ограничения других людей. Но наше базовое ощущение себя как ценного и важного не повышается и не понижается в зависимости от внешних атрибутов. Родители демонстрируют основы здоровой самооценки, когда говорят о своих маленьких детях. Родители могут отметить, что Салли – гениальная, в то время как брат Билл обладает лишь средним интеллектом, или что Билл – прекрасный спортсмен, в то время как Салли не умеет координироваться. Но ни один здоровый родитель не будет ценить одного ребенка по сравнению с другим из-за таких качеств. Теоретики развития называют этот важнейший компонент здорового родительства "безусловным позитивным отношением". Теплое отношение родителей, "блеск в глазах матери", усваивается маленьким ребенком и становится семенем его способности к самооценке.

То, что естественно для детей, часто упускается из виду в отношении взрослых, в том числе и нас самих. Общество побуждает многих из нас забыть о врожденной ценности и вместо этого восполнить ее недостаток внешними ценностями, такими как богатство, красота, статус. Чем больше дефицит истинной самооценки, тем сильнее потребность в ее восполнении.

Нарцисс, "полный холодной гордости", производит впечатление неприкасаемого. Но миф понимает его тайную уязвимость. Не имея способности к подлинным отношениям, он становится очарованным и в конце концов порабощенным собственным отражением. С клинической точки зрения можно предположить, что этот молодой человек так и не смог развить в себе способность метаболизировать любовь, вбирать ее в себя и делать своей собственной. Терапевт предположил бы, что в раннем развитии Нарцисса его не лелеяли, он никогда не принимал тепло безусловного уважения глубоко внутри. Вместо внутреннего чувства собственной значимости он стал одержим собственным обожанием, отражающимся на нем извне. Это никогда не сможет восполнить его, потому что никакое внешнее одобрение, престиж или воспитание не заменят его самого.

Нарцисс, влюбленный в свой образ, подобен человеку, влюбленному в свой счет в банке, в свою внешность или в свою власть. Нарцисс – это эмблема для всех мужчин, увлеченных чем-либо, кроме своей собственной глубинной сущности. Поскольку скрытая депрессия у таких мужчин проистекает из недостатка внутренней жизненной силы, защита отраженной славы редко бывает успешной. Каждый раз, когда Нарцисс тянется обнять объект своего желания, он лишь заставляет его отстраниться. Даже его слезы, выражение боли, нарушают прекрасный образ и не могут быть разрешены. Нарцисс должен возложить все свои подлинные чувства, все свои потребности на алтарь поклоняющегося ему отражения. Он должен "лелеять пламя, которое его поглощает". Как и любой другой наркоман, Нарцисс попадает в цикл, из которого не может вырваться, вплоть до смерти. Такова основная динамика скрытой депрессии.

На первый взгляд, пятидесятишестилетний Томас Уотчелл, тучный, лысеющий руководитель, был настолько далек от лучезарного Нарцисса, насколько это вообще возможно. И все же в то время, когда я впервые встретил его, увлечение этого самого обычного человека собственной отраженной славой основательно разрушило его семью и поставило его на грань отчаяния.

Томас обратился ко мне только после того, как несколько изнурительных месяцев откровенной депрессии лишили его сна, душевного покоя и даже способности сосредоточиться. Он чувствовал себя обеспокоенным и беспомощным, никчемным и неполноценным. Он не понимал, что его непосредственный кризис, его острая открытая депрессия, был не более чем последним извержением длительной хронической скрытой депрессии.

Когда Томас впервые обратился ко мне, он утверждал, что понятия не имеет, почему испытывает столь сильные страдания. Он был финансовым директором огромной международной розничной компании с зарплатой почти "четыреста тысяч плюс привилегии". Он поднялся из "подлого" рабочего класса, чтобы обеспечить своих трех дочерей всем тем, чего у него никогда не было. Томас много работал для своих дочерей, и в их изнеженной, роскошной жизни единственное, чего не хватало его семье, – это отца. Его стиль поведения дома – в тех редких случаях, когда он бывал дома, – был отстраненным и диктаторским. Его стремительный взлет потребовал, чтобы он одиннадцать раз за время воспитания детей покидал свою семью, следуя за каждой новой карьерной возможностью. Он не задумывался о том, как такие перемены отразятся на его жене и детях, и не приглашал никого из членов семьи для обсуждения этого вопроса. Он просто предположил, что то, что было хорошо для Томаса Уотчелла, будет хорошо и для семьи Уотчелл.

На протяжении более трех десятилетий Томас работал в среднем по восемьдесят часов в неделю, включая вечера и выходные. И с годами Томас и его жена стали "отдаляться друг от друга". К тому времени, когда ему исполнилось пятьдесят, распад брака Томаса не вызвал у него ни удивления, ни тревоги. Вскоре он нашел более молодую, красивую и ласковую партнершу. Однако что беспокоило Томаса, что неожиданно пронзило его, так это почти полное отчуждение трех его дочерей, всем им было за двадцать, и все они "встали на сторону" своей матери. По словам Томаса, ни одна из его детей, за исключением случаев, когда им нужны были деньги, не проявляла к нему особого интереса.

Многим успешным мужчинам, таким как Томас, трудно заметить пагубные последствия компульсивной работы, пока не придет время платить по счетам за отношения. Чувство покинутости дочерьми поразило Томаса и привело к падению в острое отчаяние. Как современный король Лир, он чувствовал себя ужасно преданным своими дочерьми, неизвестным им, презираемым за сам дар своего трудолюбия и щедрости. Однако во время первой встречи с семьей взрослые дети Томаса рассказали, что на самом деле не испытывали к отцу большой враждебности. Они просто ничего не чувствовали. Прожив все детство в близких и любящих отношениях с матерью, девочки научились расти без него. Одна из дочерей описывала Томаса как "изредка наезжающего автократа", другая называла его "чистым чеком и улыбкой".

"Что вы имели в виду, говоря "значит"?" спрашиваю я Томаса на одном из занятий, когда он и его дочери – все они имеют телосложение и осанку отца – ссутулились в своих креслах.

"Простите?" Томас смотрит вверх сквозь большие круглые очки, вежливый.

"В конце нашего последнего сеанса, – напомнил я ему, – ты сказал что-то о том, что вырос в рабочем классе. Помните?" спрашиваю я.

Томас бесстрастно кивает.

"Когда я спросил вас об этом, ваш ответ меня заинтриговал". Я безуспешно пытаюсь поймать его взгляд. "Вы сказали, что выросли в "голубом воротничке". Вы помните эту фразу?" спрашиваю я.

Томас барабанит заскорузлыми пальцами по толстым брюкам из камвольной шерсти. Он смотрит в мое окно.

"Разве?" – размышляет он, уклоняясь от ответа. "Я так сказал?" Он замолкает.

Диана, старшая и рупор семейного гнева, нетерпеливо ерзает на своем стуле.

"Папа, – начинает она, но я мягко прерываю ее, подняв руку.

"Дайте ему минутку", – прошу я ее. Диана и ее сестры уже ясно выразили свое отношение к неуловимости отца во время наших предыдущих сессий. Томас выслушивал их жалобы, казалось, не обращая внимания, демонстрируя в кабинете ту самую эмоциональную недоступность, за которую они его ругали. Я решил, что на данный момент дети сказали достаточно. Настало время для чего-то другого. "Злой", – повторил я, мягко настаивая. "Помнишь, Томас?"

Он хмурится, все еще глядя в окно. "Я просто не помню…"

"Тогда почему бы вам не взяться за дело с нуля, – предлагаю я, – если вы не можете восстановить разговор недельной давности? Может, расскажете мне, что, по вашему мнению, вы имели в виду?"

Томас скрещивает ноги. Он размышляет. "Знаешь, – начинает он, – девочки не так уж много знают об этом".

"Это меня не удивляет", – отвечаю я. "Отчасти поэтому я спрашиваю вас сейчас". Он снова ерзает, двигается в кресле. Наконец, после значительной паузы, он полностью поворачивается ко мне лицом.

"Хорошо." Он отстранился, глядя мне прямо в глаза. "Что ты хочешь знать?"

"Ну", – медленно отвечаю я. "Вы могли бы начать с того, что заставило вас решить, что семейная жизнь – это то, от чего вам лучше бежать".

Услышав эти слова, Томас выглядит ошеломленным. Он делает вдох, обиженно надуваясь для спора, а затем делает паузу – и вдруг улыбается.

"Так это и есть терапия", – говорит он, забавляясь.

"Добро пожаловать в богатый, новый мир самоанализа", – отвечаю я.

Томас сжимает и разжимает руки. "Честно говоря, я не ожидал, что ввяжусь во все это, – говорит он мне, снова становясь серьезным.

"Я понимаю", – отвечаю я, сочувствуя его неловкости, его инстинкту защиты. Я бросаю взгляд на трех его дочерей – все они замерли в ожидании, на мгновение отстраняясь от суждений. "Томас, – спрашиваю я, – как вы думаете, насколько хорошо ваши дочери знают вас?" "Думаю, не хуже, чем большинство", – начинает он.

"Папа!" – в один голос воскликнули Диана и Патриция, самая младшая.

"Ну, может быть, и нет", – нехотя соглашается Томас. "Может быть, не так хорошо, как я думал".

"Вот почему они здесь, не так ли?" спрашиваю я. "Ваши дочери приехали, чтобы узнать кое-что о том, кто вы такой".

"И это не значит, кстати…" Диана, властно подняв голову, выглядит в этот момент так же, как и ее отец.

"Это ничего не значит", – успокаиваю я ее и отчитываю. "Это значит то, что значит. А теперь послушайте. Как много вы, дети, знаете о детстве своего отца?" На мгновение все они уставились на меня в пустоту.

Кэролайн, средняя, просто качает головой.

"Не так уж много", – наконец фыркнула Диана.

Мы все смотрим на Патрицию, самую младшую, которая, не говоря ни слова, разводит руками и вдруг начинает плакать. Диана протягивает ей салфетку. Триша открывает рот, но из него ничего не выходит. "Почему ты плачешь, милая?" спрашивает Кэролайн.

Она яростно трясет головой. "Просто, – начала Патриция, – я всегда чувствую себя такой… Мне становится грустно, когда я думаю о папе, вот и все".

Я наклоняюсь к ней. "Триша, – спрашиваю я, – как много ты знаешь о детстве своего отца?"

"На самом деле я ничего не знаю". Она протягивает пачку салфеток. "Я просто знаю… О, Боже, я не знаю…"

"Конечно, Триша. Продолжайте", – призываю я.

"Я просто…", – заикается она. "Я не уверена, точно. Дело в том, что… Я просто знаю, что это было плохо!" Триша складывает руки на себя. Без всякой причины, которую она не может сформулировать, она наклоняется вперед и плачет.

Томас обеспокоенно смотрит на свою дочь. Он смотрит на нее сбоку, боясь встретиться с ней взглядом.

"Это твое, ты знаешь", – говорю я ему. Он поднимает на меня глаза. "Та боль, которую она сейчас выражает", – объясняю я. "Она твоя".

* * *

Два сеанса спустя Томас Уотчелл, демонстрируя непревзойденное мужество, удобно расположился в своем кресле, глаза закрыты, как я и просил, толстые руки аккуратно сложены на покрытых шерстью коленях. Кэролайн, Диана и Патриция сидят по бокам от нас двоих. Каждая из них склонилась в разном состоянии покоя. Но дыхание у них неглубокое, а глаза прикованы к лицу отца. Томас, находясь в состоянии глубокого расслабления, легкого гипнотического транса, начал исследовать заряженное воспоминание, "критический образ" из своего детства. Не имея возможности много говорить о своем прошлом в обычных формах беседы, я попросил Томаса интенсифицировать процесс, закрыв глаза и позволив себе дрейфовать назад, заново переживать, а не просто сообщать. В этой технике восстановления после травмы Томас сначала выбирает, а затем эмоционально входит в основную сцену, эмблему своего детства. Я вижу, как на его лбу и шее собираются капельки пота. Он описывает

"Мавзолей" в спальне матери, увиденный его глазами в детстве.

"Главное, – вспоминает Томас, – это безвоздушность". "Безвоздушность?" спрашиваю я.

"Да", – кивает он. "Все драпировки закрыты". "Продолжайте", – подсказываю я.

"Ну, больше, чем просто драпировка. Этого не передать. Эти огромные, тяжелые парчовые вещи. Массы ее. Они развеваются повсюду. На стенах, над кроватью. Подушки, цветы и… как они называются? Саше". Он делает паузу, как будто снова вдыхая запах.

"Томас, сколько тебе лет?" спрашиваю я.

"О," – говорит он, – "Немного выше, я полагаю." Затем: "Четыре, может быть, пять, шесть, семь".

"Продолжайте", – мягко призываю я. Томас сидит с закрытыми глазами, ноги стоят на полу, руки лежат спокойно, как у ребенка.

"Хочешь узнать, каково это?" – спрашивает он.

"Да". Я киваю, хотя он меня не видит. "Расскажи мне подробности".

"Ну, он горячий. На моей памяти, это удивительно жарко. Все задраено, видите ли. Окна. Жалюзи. Поймите, сейчас август".

"Продолжайте", – подсказываю я. "Чем он пахнет?"

Он морщит нос. "Я действительно не хочу… ."

"А были ли запахи, которые ассоциируются у вас с ней?" спрашиваю я, подталкивая его к воспоминаниям о матери. "Ее одежда, ее дыхание?"

Томас улыбается, все еще с закрытыми глазами, как будто знает мою игру. "Ее одежда, ее дыхание?" – повторяет он. "Ее выпивка, вы имеете в виду?" – укоряет он меня за то, что я подвожу свидетеля. "Нет", – качает он головой. "Вы, конечно, правы, но запаха нет. Натуральная водка была ее любимым наркотиком. Она не оставляла сильного запаха. Может быть, немного антисептический, но мне это нравилось, если честно. Это напомнило мне медсестер в нашем школьном лазарете". "Она двигается? Говорит?" спрашиваю я.

"В моем придуманном видении?" – уточняет он, а затем качает головой. "О, нет. Нет. Она полностью отключилась. Совершенно не в себе. Лежит на кровати и храпит, как младенец". Он засыпает.

"А ты, Томас?" Я пытаюсь вернуть его обратно.

"Я?" – ждет он, а потом снова уходит в себя.

"Томас?"

"Я просто там", – наконец пожимает он плечами. "Ну, знаете. Просто сижу там. Форпост".

"Простите?"

"Как охранник", – объясняет он. "Солдат на страже. Мамин маленький оловянный солдатик". Он садится на свой стул: "Я держусь прямо", – говорит он нам. "Смотрю".

"Смотрит", – повторяю я. "На что пялиться?"

"Ну, наверное, на нее", – отвечает Томас. "На ее дыхание, знаете ли. Просто ее грудь, вверх-вниз, вверх-вниз". Он снова делает паузу. "Это было мирно, правда".

"В этом не было ничего мирного", – возражаю я, подчеркивая. "Это была ваша работа".

"Что?" – говорит он.

"Сидит вот так. Проверяю ее". Я замечаю, что мой голос звучит почти сердито. "Проверял ее дыхание".

"Ну, я не знаю". Он начинает защищаться. "Просто проверял в целом, я бы сказал. Убедился, что с ней все в порядке, вот и все".

"Убедиться, что она еще жива", – отвечаю я.

* * *

Когда я спрашиваю Томаса, как часто он вот так сидит и бдит над своей пьяной матерью, он отвечает: "Каждый день", как будто вопрос глупый. Но когда я прошу его представить, что чувствует тот маленький мальчик в его памяти, сидя вот так рядом с ней, Томас наконец, после многих совместных занятий, так тихо пускает слезу.

"Пусто", – наконец разрешил он после долгой, неловкой паузы. "Действительно, довольно пусто". А потом добавляет про себя: "Иногда я сворачивался калачиком рядом с ней, знаете. Опускал на нее голову, просто чтобы почувствовать ее… ." Хотя его глаза остаются закрытыми, Томас отворачивается от нас к стене, и мы знаем, что достаточно, чтобы оставить его в покое. Тихо, чтобы не нарушить тонкую работу отца, плачут его дочери.

"Ну что?" спрашивает Томас, выглядящий немного помятым, когда мы все пятеро поднимаемся на ноги в конце сеанса. "Удалось ли сегодня чего-нибудь добиться?"

Его девушки прижимаются к нему поближе.

"О, папа". Кэролайн просовывает свою руку в руку отца. "Ты такой невежественный".

Я безмерно рад единственной слезинке Томаса и его усердным воспоминаниям. Два месяца назад он не позволил бы своим детям так о себе отзываться. Три месяца назад он сидел в соседнем отделении неотложной помощи и издевался над молодым дежурным на кладбище, чтобы тот дал ему что-нибудь, что поможет заснуть. Томас считает, что мы встречаемся с ним, чтобы наладить отношения с его детьми, и это так. Но нашей целью также является лечение его недавней острой открытой и хронической скрытой депрессии.

Открытая депрессия Томаса, как и у Дэвида Инглза, была проблемой, которая только и ждала своего часа, хотя и по другим причинам. Вся жизнь, проведенная в невнимании к своим эмоциям и отношениям, шатко нависала над детством, которое прошло под знаком глубокого психологического пренебрежения. В то время как Томас четко ориентировался на свои "жизненные цели", на будущее, которого он хотел, он полностью игнорировал свою историю. Он отвернулся от прошлого, частью которого больше не желал быть. Проблема его стратегии отречения от боли заключалась в том, что его чувства не очень-то сотрудничали с ним. Дэвид Инглс отвернулся от подавленного, ранимого мальчика внутри себя, но в итоге воспроизвел сцену своей травмы с собственным сыном. Томас в один из тех мрачных моментов у постели матери, несомненно, дал себе зарок никогда не подвергать свою будущую семью ничему, похожему на его собственный опыт. Но жизнь, которую он обеспечил своей семье, оказалась почти такой же неуравновешенной, как и та, от которой он сбежал. В то время как отречение Дэвида толкало его к насильственным действиям, отречение Томаса толкало его к пренебрежению. Оба мужчины без злого умысла навязали своим семьям версию того, через что прошли сами.

Многолетняя скрытая депрессия Томаса перешла в острую, тяжелую открытую депрессию, когда его хрупкое чувство собственного достоинства разбилось об острый край неприятия его дочерей. Скрытая депрессия, которую он носил в себе столько лет, наконец вырвалась наружу. Но, как в конце концов признался сам Томас, она всегда была с ним, таилась на заднем плане.

"Не то чтобы я получал удовольствие, в особенности", – признался Томас позже, во время терапии. "Скорее, это было похоже на то, что я спасаюсь от катастрофы. С каждым новым успехом мне становилось немного легче дышать. Но всегда оставался страх перед тем, что ждет за следующим углом. Под камнями. Я никогда не чувствовал особого облегчения".

Имея мало друзей, не имея внешних интересов и чувствуя себя чужим в собственном доме, Томас утешал себя едой, похвалой на работе и "важным" портфолио.

"Наверное, это была не такая уж и большая жизнь, как мне кажется", – с сожалением признал он.

Знал он это или нет, но Томас бежал. Бежал к цели – финансовой безопасности, конечно, но также бежал от боли и пустоты, которые он чувствовал в детстве, спасаясь от чувства недостойности и эмоционального обнищания, преследовавшего его на протяжении большей части его жизни.

До нынешнего кризиса Томасу удавалось частично залечивать свои психологические раны с помощью большого количества внешних добавок к самооценке – денег, доблести, престижа. Это были наркотики, которые поддерживали его, заменяя подлинные отношения. Как и большинство мужчин, страдающих скрытой депрессией, Томас с трудом переносил настоящую близость с другими, потому что не мог позволить себе быть эмоционально близким с самим собой. Лириопа, мать Нарцисса, однажды спросила мудреца, будет ли ее сын жить долго. "Да", – последовал ироничный ответ. "До тех пор, пока он никогда не познает себя". Как и Нарцисс, люди, страдающие скрытой депрессией, не осмеливаются познать себя; их собственный опыт, боль депрессии, избегается. Им управляют и отрицают его. И Дэвид Инглс, и Томас Уотчелл испытывали боль, но ни один из них не позволил себе ее почувствовать.

Для Дэвида и Томаса боль, которую они испытывали, но отказывались чувствовать, проистекала из токсичного отношения к себе, того, что в психиатрии называют расстройством самости. Я называю депрессию, как в ее явной, так и в скрытой форме, аутоагрессивным заболеванием. Подобно тем редким заболеваниям, при которых собственная иммунная система человека нападает сама на себя, депрессия – это расстройство, при котором "я" нападает на "я". При открытой депрессии эта атака переносится; при скрытой депрессии человек пытается ее отразить. Но эти попытки никогда не бывают полностью успешными. Скрытая атака на самость всегда грозит прорвать защиту.

Зигмунд Фрейд был первым, кто предположил, что депрессия – это форма интернализованного насилия, "агрессии, обращенной против себя", как он выразился. В своей классической работе "Скорбь и меланхолия" Фрейд описал жестокость нападения депрессии в тоне недоуменной тревоги:

Пациент представляет нам свое "я" как никчемное, неспособное ни на какие достижения и морально презренное; он упрекает себя, очерняет и ожидает, что его изгонят и накажут. Он принижает себя перед всеми и сочувствует своим родственникам за то, что они связаны с кем-то столь недостойным. Он не считает, что в нем произошли перемены, но распространяет свою самокритику на прошлое; он заявляет, что никогда не был лучше. Картину бреда (в основном моральной) неполноценности дополняют бессонница и отказ от еды, а также – что очень примечательно с психологической точки зрения – преодоление инстинкта, который заставляет каждое живое существо цепляться за жизнь.

В современной психиатрии описанную Фрейдом самоатаку назвали бы стыдом – острое неприятное ощущение собственной никчемности, меньшей, чем у других. Для многих мужчин с явной депрессией такое состояние стыда само по себе постыдно, оно усугубляет их страдания и заставляет скрывать свою депрессию от окружающих. Но мужчины с скрытой депрессией, такие как Томас и Дэвид, идут еще дальше, скрывая свою депрессию не только от тех, кто о них заботится, но и от самих себя. До прохождения терапии у меня ни один из них не хотел заглянуть внутрь своей боли или обратиться за помощью к другим. Оба были по-настоящему отрезаны не только от возможности утешения, но и от реальности собственного состояния. Хотя многие из мужчин, которых я лечу, отмечают классические симптомы явной депрессии – чувство безнадежности, беспомощности и отчаяния, многие другие переживают депрессию как состояние оцепенения, которое в психиатрии известно как алекситимия. Такие люди переживают депрессию не столько из-за плохого самочувствия, сколько из-за потери способности чувствовать вообще. Они подобны душам, находящимся на самой нижней ступени "Преисподней" Данте, которые были не сожжены в огне, а заморожены во льду.

При открытой депрессии человек терпит муки стыда, токсичного отношения к себе. При скрытой депрессии человек отчаянно защищается от такого натиска. Обычной защитой от болезненного переживания сдутой ценности является раздувание ценности; а обычной компенсацией стыда, ощущения себя меньше, чем другие, является тонкое или грубое бегство в грандиозность, ощущение себя лучше, чем другие. Многие теоретики отмечают "нарциссическую защиту", заключающуюся в использовании грандиозности для защиты от стыда. Одна исследовательская группа провела психологические тесты, измеряющие грандиозность и стыд, среди ста студентов колледжа. Их результаты подтвердили давние клинические наблюдения. Те испытуемые, которые показали высокий уровень грандиозности, показали низкий уровень стыда, и наоборот. Исследователи заключают:

При патологическом нарциссизме стыд и грандиозность принимают две формы: одна, в которой грандиозность находится на переднем плане сознания, а шамелеподобные чувства отрицаются, и противоположная, в которой чувства стыда более осознанны, а грандиозные чувства диссоциированы. Суть в том, что грандиозное поведение – это защита от образа себя как никчемного и неполноценного.

Авторы также отмечают, что мужчины в их выборке значительно превосходили женщин по грандиозности, в то время как женщины демонстрировали высокие показатели по стыду. Бегство от стыда к грандиозности лежит в основе мужской скрытой депрессии. Средства, которые можно использовать для такого перехода от стыда к грандиозности, настолько разнообразны, насколько позволяет человеческая креативность, и настолько же несхожи по стилю, насколько различны Томас Уотчелл и Брэд Гейлор.

В Кембриджском институте семьи, где я преподаю и практикую, Брэд вызывал переполох одним лишь своим появлением в коридоре. С его голубыми глазами, темно-русыми волосами и накачанными мышцами он был, как выразился один из студентов, "ультра-хунком". Молодой, обаятельный и явно умный, Брэд, тем не менее, к моменту нашей первой встречи уже шесть раз пытался покончить с собой.

В детстве Брэд не подвергался активному насилию со стороны родителей: они были слишком заняты, чтобы так или иначе возиться с ним. Как и у многих детей в небрежных семьях, не насилие со стороны родителей, а регулярные побои со стороны старшего брата превратили дом Брэда в место ужаса и гнева. В возрасте четырнадцати лет он занялся бодибилдингом. Как и многие мальчики, подвергавшиеся физическому насилию, Брэд хотел стать неуязвимым, "стать большим". Брэд научился защищать себя от физического насилия, но его массивность мало помогала ему избавиться от внутренней боли. С самого детства Брэд боролся с жестокой депрессией.

К девятнадцати годам, с помощью нечеловеческого графика тренировок и постепенно усиливающегося злоупотребления стероидами, Брэд выиграл национальные и даже несколько международных соревнований. Но каким бы "большим" он ни стал по телосложению или репутации, тревога продолжала разъедать его "как рак". Хотя успех культуриста мог смягчить скрытую депрессию Брэда, он не мог ее устранить. В двадцать семь лет он с безграничной наивностью вообразил, что, став кинозвездой, сможет усмирить свирепость, от которой пытался защититься всю свою жизнь. Если его будут знать и любить несколько миллионов человек, думал он, то он сможет наконец обрести покой. И вот Брэд улетел в Лос-Анджелес, чтобы стать богатым и знаменитым. Но, как и другие до него, он преуспел лишь в том, что стал проституткой для богатых и знаменитых. В это время он не чувствовал себя подавленным, он вообще ничего не чувствовал. Позже, когда он начал понимать, что, несмотря на "сцены" и кажущуюся близость, он по-прежнему ни к чему не стремится, отчаяние, которое он сдерживал все эти годы, наконец захлестнуло его, разрушив его иллюзии и планы. За два года последовало пять попыток самоубийства, все они были серьезными, рабочими. Брэда лечили транквилизаторами, госпитализировали, даже проводили электрошоковую терапию. И вот однажды он наконец отпустил свои мечты о преклонении, свою версию спрайта Нарцисса. Он переехал обратно в Бостон, в последний раз попытался покончить с собой с "почти ностальгическим чувством", а затем сумел добиться того, что его стали постоянно лечить.

Нам обоим было ясно, что Брэд может либо отказаться от своих мечтаний о любви извне, заменив их суровой дисциплиной обучения любви изнутри, либо он, скорее всего, умрет от СПИДа, наркотиков или самоубийства. После шести месяцев интенсивной работы в терапии у Брэда появилась "честная" работа.

Он пытается, как он говорит, "жить чисто". Он отказался от работы и, на данный момент, от потребности в славе – хотя, по его словам, это все, что он может сделать, чтобы удержать себя от прыжка в самолет обратно в Лос-Анджелес и от той высокой жизни, которую он оставил. Никто из нас не знает, выживет ли Брэд.

Как Нарцисс относился к своему отраженному образу, как Томас – к своей работе и банковскому счету, так и Брэд относился к мускулам, славе и сексу, именно в таком порядке. Из испуганного младшего брата он превратился в физически внушительного мужчину. Он искал славы и обожания и довольствовался иллюзией нежности в сексе. Когда эти заменители самоуважения подвели его, насилие, которое Брэд обрушил на себя, было быстрым и решительным. Такова динамика скрытой депрессии.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Полые люди: Скрытая депрессия и зависимость

Отношения Брэда или Томаса с их реквизитами самооценки, как и отношения Нарцисса с его отражением, являются аддиктивными. Обращение к любому веществу, человеку или действию для регулирования своей самооценки можно назвать аддиктивным процессом. В этих рамках термины "аддикция", "нарциссическое расстройство" и "защитные механизмы при скрытой депрессии" являются синонимами. Когда связь скрытого депрессивного человека с объектом его зависимости не нарушена, он чувствует себя хорошо. Но когда связь с этим объектом нарушается – заканчивается кокаин, кредитные карты достигают своего предела, роман заканчивается – его чувство собственного достоинства падает, и скрытая депрессия начинает раскрываться. Такая "ломка" толкает его обратно к наркотику, достижениям на работе или очередному сексуальному завоеванию.

При скрытой депрессии для повышения самооценки можно использовать практически все. Человек в скрытой депрессии может попытаться исправить свое пошатнувшееся чувство собственного достоинства с помощью химического изменения настроения. Он может подкреплять неудовлетворительную самооценку, получая ее от других людей, в своей профессии или в романтических связях. Он может прибегнуть к различным компульсивным видам деятельности, таким как секс, азартные игры, траты или даже такое благородное занятие, как физические упражнения.

Разница между нормальным и аддиктивным использованием этих веществ или видов деятельности – это разница между повышением и без того адекватного чувства собственного достоинства и отчаянной поддержкой неадекватного. Большинство из нас испытывают радость, если получают награду, узнают о финансовом выигрыше или вызывают интерес у привлекательного человека. Но в обычных обстоятельствах мы не полагаемся на такие вещи, чтобы почувствовать себя хорошо. Мы начинаем с базового ощущения, которое является достаточно позитивным или, по крайней мере, нейтральным. Человек, находящийся в скрытой депрессии, напротив, полагается на такие внешние стимуляторы, чтобы исправить внутренний уровень стыда.

Мужчины, не страдающие депрессией, обращаются к веществам, изменяющим настроение, таким как алкоголь, азартные игры или секс, чтобы расслабиться, разделить интимные отношения или получить удовольствие. Мужчины, находящиеся в скрытой депрессии, прибегают к таким веществам или видам деятельности, чтобы избавиться от дистресса. Г. Алан Марлатт, директор Исследовательского центра аддиктивного поведения при Университете Вашингтона, обнаружил, что и те, кто пьет с зависимостью, и те, кто любит выпить, ощущают положительное улучшение настроения от физиологического воздействия алкоголя. Разница между двумя группами заключалась в том, что обычные пьющие люди с самого начала испытывали относительно хорошие чувства, в то время как алкоголики начинали с переживания внутренней боли. Однако облегчение при таких защитных маневрах иллюзорно. После того как волна опьянения проходит, скрыто депрессивный человек снова оказывается в том же состоянии, в котором начал, или даже хуже. Как колесо в колесе, этот цикл из плохого самочувствия, облегчения, а затем еще худшего самочувствия растягивается на дни, недели и даже годы.

Писатель Уильям Стайрон описывает связь между алкоголем и депрессией, которая для него растянулась на десятилетия:

Насколько мне известно, алкоголь был одним из главных факторов моей депрессии. Я считаю, что многие люди, депрессивные по своей природе или склонные к депрессии, употребляют алкоголь на протяжении почти всей своей жизни, чтобы, как это ни парадоксально, облегчить депрессию… . Вы используете алкоголь как своего рода лекарство, чтобы держать своих демонов на расстоянии. Но внезапно я не смог пить. У меня развилась острая непереносимость алкоголя… . В отсутствие этой "ванны настроения", как я ее называю, которую я принимал каждый день по вечерам, теперь у меня был новый опыт – отсутствие алкоголя, который давал бы мне ощущение эйфории. И это позволило депрессии ворваться внутрь.

Эксперты по зависимостям называют "ванну настроения" Стайрона самолечением. Депрессивные люди, употребляющие алкоголь, чтобы "держать своих демонов на расстоянии", злоупотребляют наркотиком в ошибочной, часто неосознанной попытке дозировать себя социально признанным, безрецептурным антидепрессантом – "чашкой бодрости". В течение многих лет Стайрон снимал свою скрытую депрессию ежедневной "эйфорией" от алкоголя, а затем, в возрасте шестидесяти лет, у него внезапно развилась физическая непереносимость препарата – обычное явление для сильно пьющих людей в конце жизни. В этот момент депрессия, которую он скрывал десятилетиями, вырвалась наружу с почти смертельной силой.

Теории о том, что именно лечат люди, занимающиеся самолечением, различны: одни сосредоточены на повышении самооценки, другие – на регуляции чувств, третьи – на самоуспокоении. Выбор наркомана может быть обусловлен особыми лечебными свойствами наркотика. Алкоголь, например, избавляет от чувства внутренней пустоты и холода, согревая и разгоняя, часто делая человека более общительным. Первым человеком, признавшим эти качества, был Аристотель, который рассудил, что, поскольку причина депрессии – желчь – сухая и холодная, страдающие депрессией люди употребляют алкоголь, чтобы привнести в свой организм тепло и бодрость. С точки зрения психологии, наблюдения Аристотеля о действии алкоголя не так уж далеки от истины. Напротив, опиоиды, такие как героин, не столько согревают, сколько успокаивают человека, утихомиривая жестокость депрессии, возбуждение и ненависть к себе. Кокаин оживляет человека, придавая ему энергию; он прорывается сквозь оцепенение, мертвое ощущение алексатимии. Возможно, именно тот аспект депрессии, который человек ощущает сильнее всего – пустота, возбуждение или оцепенение, – определяет его выбор в пользу того или иного наркотика. Хотя исследования на эту тему остаются скорее предположительными, чем убедительными, возможно, когда-нибудь мы сможем составить топографию выбора наркотика.

В то время как зависимость от веществ уже давно признана связанной с депрессией, мы только сейчас начинаем изучать связь депрессии с другими видами аддикций, такими как зависимость от людей, называемая эротоманией или любовной зависимостью, и зависимость от деятельности, такой как азартные игры, траты или насилие. В 1993 году судья Сол Вахтлер, бывший помощник генерального прокурора штата Нью-Йорк и женатый мужчина с четырьмя детьми, был обвинен и в конце концов осужден за преследование бывшей подруги. Что могло заставить человека с таким высоким положением бросить все на произвол судьбы? Во время суда над Вахтлером психиатр Роберт Спитцер показал, что на самом деле Вахтлер страдал от тяжелой скрытой депрессии. В компульсивном поведении Вахтлера прослеживались такие симптомы, как потеря удовольствия, потеря аппетита, неспособность сосредоточиться, жесткая самокритика и уныние. В другой работе исследователь Льюис Стэнер сообщил, что прием антидепрессантов прекратил преследование одного из пациентов. Преследование возобновилось, когда прием лекарств был прерван, и снова затихло, когда лечение было возобновлено. Не существует единого ответа на такие сложные проблемы, как насилие по отношению к женщинам, но если бы судья Вахтлер получил эффективное лечение от скрытой депрессии, его полное разорение и ущерб, нанесенный его семье, могли бы быть предотвращены.

Такие виды аддикций, как хастлинг или преследование, легко заметить, потому что они осуждаются обществом и потенциально опасны для жизни. Другие виды зависимости, такие как трудоголизм для мужчин или навязчивое снижение веса для женщин, менее очевидны, потому что они не только терпимы в нашей культуре, но и часто активно поощряются. Даже язык зависимости в таких случаях может казаться преувеличенным и легко отбрасываемым. Но упорство в любом поведении перед лицом известных вредных последствий квалифицируется как зависимость. То, что добавка для повышения самооценки социально поощряется, не означает, что она не приведет к катастрофическим последствиям для человека, который на нее полагается. Томас Уотчелл и его дочери, хотя и стали бесконечно ближе, чем могли бы быть, никогда не испытают такой близости, как дочери и их мать. Хотя трудоголизм у мужчин может быть социально приемлемым, он все равно может посеять хаос в их личной жизни и подорвать физическое здоровье.

Теоретически аддиктивные отношения можно установить практически с чем угодно, лишь бы это вещество, человек или деятельность снимали угрозу открытой депрессии. Чтобы добиться этого, защита должна трансформировать свое состояние от стыда к грандиозности, от чувства ничтожности к чувству необычайной ценности и благополучия. На обычном языке этот внезапный сдвиг в сознании называется опьянением. Наряду с очевидным действием наркотиков или алкоголя, человек может получить "кайф" от прилива физического насилия, аплодисментов публики, сексуального завоевания, куша на фондовом рынке.

При скрытой депрессии защита или зависимость всегда вырывает человека из

от "меньше, чем" к "лучше, чем", а не к умеренному чувству собственной ценности. Защитная компенсация скрытой депрессии никогда не сможет напрямую перевести человека от стыда к здоровой самооценке, потому что такой переход требует конфронтации с собственными чувствами, а не избегания их. Человек, страдающий скрытой депрессией, не может просто перешагнуть через избегаемую боль и обрести целостность, как бы он ни старался. Единственное настоящее лекарство от скрытой депрессии – это открытая депрессия. Только когда человек перестанет бежать, как это на мгновение сделал Дэвид в тот день в моем кабинете или Томас, когда позволил себе заплакать, он сможет справиться с болью, которая побуждает его к поведению. Вот почему "исправление" компульсивной защиты никогда не срабатывает. Сначала скрыто депрессивный человек должен пройти через огонь, от которого он бежал. Он должен позволить боли выйти на поверхность. Затем он может разрешить свою скрытую депрессию, научившись заботе о себе и здоровой самооценке.

В защитной структуре скрытой депрессии обычные границы самости преодолеваются через опьянение одним из двух способов. В опьянении, которое я называю слиянием, обычные границы самости расслабляются или даже растворяются, вызывая чувство безграничности и изобилия. В психоанализе это переживание называется "океаническим блаженством". Расслабление границ самости лежит в основе интоксикации такими наркотиками, как алкоголь, морфий и героин. Различные формы переедания, трат, секса могут обеспечить такое же чувство расширения. Подобный экстаз может быть достигнут и при любовной зависимости, когда объект любви воспринимается как богоподобный, а слияние с ним приводит к восторгу. В таких случаях человек проецирует всемогущество, или божественное изобилие, на другого человека, а затем зависит от него, чтобы подтвердить собственную значимость. Участие в таких фантазиях в какой-то степени является универсальной и известной частью влюбленности, но зависимый от любви человек влюбляется в интенсивность самой влюбленности. Романтика – это не прелюдия к близости, а наркотик, принимаемый для успокоения непризнанной боли. Начиная с "Унесенных ветром" и заканчивая "Основным инстинктом" или "Ущербом", мало найдется тем, более захватывающих и тревожных, чем сексуальная одержимость. Но если в фильмах и романтических романах воспеваются достоинства дикой страсти, то реальное состояние любовной зависимости часто бывает не очень красивым.

В фильме "Камилла Клодель" режиссер Бруно Нюттен запечатлел как первоначальное возбуждение, так и окончательную деградацию тяжелой любовной зависимости. Основанный на реальной истории, фильм прослеживает роман между скульптором

Огюст Роден и его одаренная ученица Камилла Клодель. Камилла проходит путь от влечения и увлечения до ужасной одержимости, погружаясь все глубже в фантазии и, в конце концов, в психоз. Ближе к концу фильма Камилла корчится в грязи под проливным дождем возле дома Родена, кричит, чтобы он пришел поговорить с ней, а в руках держит завернутый в шаль камень, который, по ее словам, является их ребенком. В последних кадрах она прислоняется к стене психбольницы, где провела последние годы своей жизни. При сильной любовной зависимости, когда объект любви становится недоступным, синдром отмены может вызвать такие же ужасные симптомы, как и при детоксикации от наркотиков, включая панические атаки, депрессию, одержимость, психозы, преследование, убийства и самоубийства.

В другом типе опьянения, который я называю возвышением, чувство силы человека раздувается, так что он ощущает себя в высшей степени одаренным, особенным, даже богоподобным. Чистейшая форма этого вида опьянения – мания. Возвышающее опьянение при скрытой депрессии отличается от мании прежде всего тем, что мания не требует внешнего объекта для запуска грандиозной защиты от стыда. В то время как человек с скрытой депрессией должен что-то употребить или сделать, чтобы изменить состояние своей самооценки, человек с маниакально-депрессивным заболеванием переключается с грандиозности в маниакальной фазе на стыд в депрессивной фазе по кажущейся прихоти болезни. В остальном маниакальная депрессия – это просто более экстремальная версия подъема в скрытой депрессии, поскольку оба заболевания полагаются на прилив завышенной самооценки, чтобы отгородиться от депрессии. Азартный игрок испытывает подобное чувство избранности, когда он

считает, что он "горяч" или "на взводе". Сексоголик ощущает ту же особенность через свою соблазнительную доблесть. Пожалуй, самой неприкрашенной формой возвышающего опьянения является зависимость от насилия, когда человек отыгрывает свое превосходство, причиняя боль и контролируя других.

Эти две формы наркотического опьянения отличаются тем, что слияние дает иллюзию слияния с силой, которая больше, чем жизнь, а возвышение – иллюзию того, что вы сами становитесь такой силой. И то и другое – формы грандиозности. Эрнст Беккер назвал эти две возможности мазохистской и садистской позициями. В мазохистской позиции человек стремится к трансценденции через погружение себя в изобилие другого. Человек в садистской позиции также стремится к трансценденции, но вместо того, чтобы слиться с божественным, он стремится стать божественным, быть над природой. Осуществление иллюзорного контроля и способность к пыткам – два ярких мотива этой позиции. Психиатр Джудит Херман в книге "Травма и восстановление" показывает, что возвышение себя через контроль над другими – это центральная тема, объединяющая большинство форм насилия: от растления детей до избиения жен и даже политических пыток. В тоталитарном государстве такое осуществление контроля подавляет инакомыслие и защищает диктаторскую власть. В тоталитарной семье мужчина навязывает свою волю другим членам семьи, а их покорность служит платформой для его грандиозности. В тяжелых или легких формах, как по отдельности, так и, чаще всего, в сочетании, наркотические интоксикации слияния и возвышения служат средством, с помощью которого человек в скрытой депрессии отчаянно пытается заглушить свою боль.

* * *

Джимми, как и большинство мужчин-бойцов, с которыми мне приходилось сталкиваться, страдал от обеих форм аддиктивного опьянения: потребности в слиянии с обильным другим и потребности подчинить себе природу, представленную его женой. Ширли помогла мне увидеть связь между этими двумя формами опьянения на сеансе терапии для супружеской пары, когда она предложила следующее.

"Если ты действительно хочешь быть кому-то полезной, – предлагает Ширли, расправляя складки на своей модной мини-юбке, – то тебе стоит написать небольшой грант, ну, знаешь, какой-нибудь маленький исследовательский проект, и выяснить, что происходит с парнями, когда их девушки проводят время за телефонными разговорами. Я еще не встречала ни одного мужчины, который бы не сходил с ума, когда я разговаривала по телефону дольше десяти минут".

Джимми говорит: "Эй, послушай. Ребенок плакал. Я пытаюсь привлечь твое внимание. А ты все тянешь эту чертову…" Он сдается и машет рукой. "Это меня расстраивает".

В тот момент Джимми выразил свое "расстройство", вырвав телефон из стены и передав его Ширли. Год назад она пришла бы в ярость, и драка разгорелась бы до приезда полиции. Пройдя полугодовую терапию, Ширли просто положила трубку, взяла ребенка и уехала к матери с указанием, чтобы Джим не звонил ей до тех пор, пока не поговорит со мной. И после шести месяцев терапии Джима, включая программу для бэттеров и работу над зависимостью от алкоголя, он смог отпустить Ширли вместо того, чтобы блокировать или нападать на нее. Через несколько сеансов, когда все успокоилось, я попросил Джима описать чувства, которые переполняли его до того, как он поддался насилию.

Как это часто бывает у бэттеров, он описал кратковременное чувство полной покинутости.

Истоки повышенной чувствительности Джимми к чувству покинутости было нетрудно установить. Его мать умерла от передозировки кокаина, когда ему было двенадцать лет, а отец провел большую часть жизни Джимми в тюрьме и на свободе. Джимми воспитывали по большей части преданные члены соседской банды. Будучи уверенным, что проживет короткую и жестокую жизнь, он однажды сказал мне: "Моим девизом было: "Умри молодым. Оставайся красивым". "Джимми отреагировал на свое удивительное выживание депрессией в двадцать с небольшим лет, за которой вскоре последовали серьезные запои и преступления. Как спринтер, Джимми мог сдерживать свою боль до тех пор, пока думал, что это на короткую дистанцию. Как только он понял, что его ждет будущее, он рухнул. Затем Джимми встретил Ширли, социального работника, с которой он вырос, и в редкий момент здравого смысла позволил ей полюбить себя. Теперь, будучи трезвым, имея хорошую работу и ребенка, он был в таком же ужасе, как и она, когда поддался приступам ярости. Телефон для него был шифром, обозначающим, что от него отвернулись, предали, бросили. Назвать нахлынувшие на него чувства простым "расстройством" было слишком мягко; "вулканическим" было бы больше похоже; "паникой" было бы еще лучше. За несколько минут до извержения Джим почувствовал себя жертвой и одиноким – словно вернулся в хаос собственного детства.

"Я чувствовал, – говорит он, – что могу стоять здесь и перерезать себе горло, а она будет продолжать говорить".

"Ты чувствовал, что о тебе не заботятся", – отражаю я его слова.

"Как будто ей просто наплевать", – отвечает он.

Джимми пережил кратковременный, но глубокий приступ любовной зависимости. Когда его связь с Ширли прервалась из-за телефонного звонка, брошенность, нахлынувшая на него, кратковременная, но сильная депрессия, охватившая его, оказались буквально выше его сил. Тогда Джим прибегнул к еще одному средству защиты от зависимости – насилию, чтобы поднять свою падающую самооценку. Как алкоголь или наркотики, насилие действовало на Джимми как волшебный эликсир, превращая его стыд в грандиозность, переводя его от чувства беспомощности к ощущению всемогущего контроля. Вместо здоровой самооценки Джим привычно обращался за утешением к Ширли. Когда Ширли, даже на несколько минут, "предавала его", сосредоточившись на другом, он приходил в ярость. Когда защита Джимми от слияния не помогла ему, он перешел к защите от возвышения. Ярость никогда не покидала Джимми. Как идеальная жена, ярость всегда была доступна ему, ночью или днем, в любой момент. Такова общая динамика домашнего насилия.

Когда Джимми набросился на Ширли, он, по выражению одного эксперта по насилию, "нападал с позиции жертвы". Это, пожалуй, самая распространенная модель мужского насилия по отношению к женщинам. Охваченный депрессией и чувством виктимизации, Джимми использовал ярость, чтобы физиологически усилить свое чувство дефляции. Исследования показывают, что ярость одновременно выделяет адреналин, который ускоряет работу вегетативной нервной системы, и эндорфины, которые действуют как собственные опиоиды организма. Это мощный внутренний коктейль, который, к сожалению, как и любая другая форма опьянения, может дать кратковременное облегчение от боли депрессии.

Мужская модель перехода от беспомощной, подавленной позиции "один внизу" к преображенной, грандиозной позиции "один наверху" стала одним из самых мощных и вездесущих нарративов современности. Герой, кроткий, тихий, сильный, принципиальный человек, подвергается издевательствам и прижимается к стене. Его унижают и оскорбляют, часто физически. Затем наступает переломный момент. Кларк Кент срывает с себя деловой костюм и становится Суперменом; Дэвид Баннер в гневе превращается в Невероятного Халка. Слабак" встает на ноги. В повторяющейся сцене, которая лежит в основе фильма "Таксист", Роберт Де Ниро смотрит в зеркало и бросает вызов воображаемому врагу. "Ты смотришь на меня?" – угрожает он. "Ты смотришь на меня?" При первом показе этой сцены мы неизменно смеемся, узнавая в нем хвастливого мальчишку из своего прошлого, позирующего перед зазеркальем. Но при повторном показе сцены Де Ниро появляется все лучше вооруженным и все более психопатичным, пока в последнем повторе он не предстает полностью преображенным и полностью безумным. Его голова обрита, он покрыт татуировками, а оружия у него достаточно, чтобы атаковать небольшую крепость. Вопрос, который он повторяет в последний раз, – "Ты смотришь на меня?" – теперь посылает по зрительному залу нечестивый холод. Де Ниро стоит перед зеркалом, как безумный Нарцисс, склонившийся над колодцем тьмы.

Эта тема мужского преображения восходит к таким архетипическим героям, как Одиссей, Орфей, Сиддхартха и Иисус. Как писал мифолог Джозеф Кэмпбелл, путешествие героя обычно начинается с трудного испытания, часто сопровождающегося болью и унижением, через опыт трансформации к триумфальному возвращению. В большинстве культур и в большинстве эпох этот переход от состояния беспомощности к возвышенности происходил благодаря духовному пробуждению. В современной западной мифологии подобная трансформация чаще всего происходит под воздействием сил ярости и мести. В фильме "Падение вниз" Майкл Дуглас, подавленный, застегнутый на все пуговицы ботаник, воплощает наши мрачные фантазии, разлагаясь посреди пробки и впадая в кровавую ярость. Все популярные фильмы о Рэмбо следуют этой схеме ритуального ранения, за которым следует грандиозная месть. В "Рэмбо I" Сталлоне несправедливо преследуют и стреляют в него фанатичные полицейские. В фильме "Рэмбо II" его пытают электричеством. В "Рэмбо III" его правый бок разорван летящей шрапнелью. В каждом из них он становится сильнее, чем когда-либо, и готов к мести. В "Непрощенном" Глинта Иствуда жестоко избивают, и он уползает из города, чтобы потом вернуться и убить своего обидчика. На самом деле почти в каждом голливудском приключении последнего времени так или иначе обыгрывается тема мести.

Эти сцены церемониальных увечий напоминают о распятии и расчленении Дионисия, Митры, Иисуса и других героев великих мистериальных культов. Но для духовно богатых героев античности именно их эго, их обычные "я", разрываются, чтобы дать дорогу возвышенному. В нашей современной версии "я" героя не трансмутируется духом, а раздувается насилием. Это опасное направление для героизма.

Тот же самый переход от стыда к грандиозности через насилие, который прославляется в кино, вторгается в наши дома в виде разгула домашнего насилия. Исследования показывают, что одной из отличительных особенностей мужчин, подвергающихся побоям, является заметно повышенная чувствительность к чувству покинутости, что часто выливается в любовную зависимость. Такие мужчины, как Джимми, используют связь со своими сексуальными партнерами для лечения скрытой депрессии. Не признавая этого, эти грубые мачо зависят от союза со своими женщинами, чтобы восполнить недостаток самоуважения. Когда их партнерши

Если они "не справляются", их захлестывает депрессия и стыд. Ярость психологически и физиологически "лечит" их погружение в переживания депрессии. Чувство беспомощности исчезает вместе с иллюзией непомерной власти. Грандиозное право обрушиться на другое человеческое существо укрепляет их пошатнувшееся чувство собственного достоинства, и они наносят удар. Под всем этим скрывается депрессия, подобная той, что была у Джимми, которая в первую очередь подготавливает мужчину к тому, чтобы стать уязвимым для брошенного. У одних мужчин эта динамика жестока и очевидна, у других – жестока и неуловима. Дэмиен Корлейс был одним из последних.

Дэмиен Корлейс был симпатичным, успешным архитектором – настолько далеким от общепринятого образа избивателя, насколько это вообще возможно. Его жена, Диана, была красивой и яркой. Оба они вышли из трудного рабочего класса. Диана превратила заработок мужа в значительное состояние благодаря грамотному инвестированию, и теперь, когда им было за сорок, а их четверо детей выросли или поступили в колледж, они должны были быть на легкой улице. Дэмиен так и думал, пока Диана внезапно не уехала прошлым летом. Поначалу он решил, что она просто сошла с ума. Но к тому времени, когда они пришли ко мне в офис, спустя почти два месяца разлуки, Диана успела поделиться с ним несколькими мыслями, о которых либо она была слишком робкой, чтобы говорить раньше, либо Дэмиен был слишком замкнут, чтобы услышать. Речь шла о сексе.

Диана объяснила мне, что если она не занималась сексом с Дэмиеном каждые две-три ночи, он становился тревожным, раздражительным и сердитым. Если же три ночи растягивались до четырех или пяти, Дэмиен начинал требовать от нее секса, одновременно словесно нападая на нее. Вскоре начались бурные ссоры, причем не из-за секса, а по любому поводу. Часто сцены были публичными. Часто он унижал ее. Дэмиен "вышел из себя", когда они сидели в курящей части ресторана. Дэмиен выходил из себя, если ему не нравилось обслуживание в их отеле, если Диана "заставляла" их опаздывать или слишком часто перебивала его за ужином. Всегда присутствовала угроза гнева, жалобы на то, что его не любят, подлость, смешанная с настойчивым требованием внимания.

"Но, – заключает Диана, – Дэмиен не плохой человек. Я знаю, что он любит меня. Он хороший отец, отличный кормилец. Я знаю, что он хочет добра". "И как же вы справляетесь со всем этим?" спрашиваю я.

Диана смотрит в пол, ее глаза наливаются слезами. "Я же сказала, что не буду этого делать!" – бормочет она, раздраженная собственными слезами.

"Некоторые женщины плачут, когда злятся", – предлагаю я.

"О, я злюсь, все в порядке", – отвечает она. "Вам не нужна степень, чтобы понять, что я злюсь".

"Ну и как ты справляешься?" спрашиваю я, уже будучи уверенным в ответе.

"Конечно, я сдаюсь". Она плачет на полном серьезе. "Я позволяю ему получить то, что он хочет.

Двадцать три долбаных года. Черт, – пробормотала она, потянувшись за салфеткой. "Скажи мне, зачем я накрасилась тушью".

Дэмиен сидел неподвижно столько, сколько мог выдержать. Он похож на пантеру на поводке. Под его внешностью, приятной внешностью и хорошими манерами Дэмиену немного страшно сидеть.

"Я не понимаю…", – начинает он, но я его обрываю.

"Главное сейчас, Дэмиен, – можно я буду называть тебя Дэмиеном?" Он кивает, наклоняясь вперед, нетерпеливо ожидая, когда я закончу, чтобы он мог поспорить с Дианой. "Главное для меня то, что ваша жена, похоже, находится на грани развода с вами. Вот что меня поражает. Я не преувеличиваю?" спрашиваю я Диану. Она качает головой. "Значит, мне нужно услышать ее прямо сейчас, потому что… это при условии, что вы хотите ее вернуть. Хотите?"

Дэмьен смотрит на меня с удивлением. "Отчаянно", – говорит он.

Я долго смотрю на него, на его загорелое красивое лицо, на глаза, которые не отрываются от моих. За его грозным видом скрывается обида и нервозность.

"Я верю тебе", – мягко говорю я, по-прежнему не сводя с него взгляда. "Ты выглядишь достаточно отчаянно". Я поворачиваюсь к Диане. "Он всегда тебя так перебивает? "спрашиваю я.

"Всегда". Эмфатический.

"Нет, не хочу", – протестует Дэмьен.

"Всегда". Ее голос повысился.

"К черту!" Дэмиен полностью поднимается со стула.

"Послушай, – мягко говорю я. "Я на твоей стороне. Ты хочешь вернуть ее. Я хочу, чтобы она была у тебя. А теперь, пожалуйста, Дэмиен, сядь".

Дэмьен смотрит на меня долгих пятнадцать секунд, как будто ему доставляет удовольствие извлекать мою дыхательную трубку. Затем он выдыхает огромный поток воздуха и откидывается в кресле.

"Что мне нужно сделать?" – спрашивает он. На данный момент он решил дать мне выиграть.

"Поверните стул так, чтобы оказаться лицом к Диане", – начинаю я. "Положите руки на колени, дышите через нос и слушайте".

Глядя на то, как ее супруг придвигается к ней, Диана смеется. У нее очень заразительный смех.

"Я счастлив быть здесь?" Дэмьен усмехается.

"Тебе нужно быть в другом месте?" Диана стреляет в ответ.

"Мы можем начинать?" спрашиваю я их обоих.

Послушав Диану, я убедилась, что она права. Дэмиен привык добиваться своего, и не только в любовных делах, но и в том, какую музыку они слушают, на какую температуру выставляют отопление, куда ездят в отпуск и – если бы я не была внимательна в те первые десять минут – в том, кто будет заниматься терапией пары.

Диана была права и в отношении секса. Дэмиен был легким и относительно сдержанным сексуальным наркоманом. Было бы неприятно услышать, что его так называют. Это, конечно, шокировало Дэмиена, хотя Диана находила это одновременно странным и облегчающим. Как и в случае с другими зависимостями, мы склонны думать о сексуальной зависимости только в ее самой тяжелой форме. Но не все сексоголики полностью выходят из-под контроля, как Стив, сорокалетний руководитель, которого я лечил и который не мог провести длинную деловую встречу, не сбежав на круиз в Фенуэй. Точно так же мы обычно не думаем о сексоголике как о человеке, который моногамен, но вполне возможно быть сексуально зависимым от одного партнера. Профессор юриспруденции из университета, который уже много лет как выздоровел, ходил ко мне со своей женой, чтобы излечиться от того, как много лет назад у него была настолько сильная сексуальная зависимость, что он сначала уговаривал, а потом в конце концов изнасиловал ее на следующий день после двойной мастэктомии.

Дэмьен не был так обеспокоен. В большинстве случаев он был любящим мужчиной. В постели он был щедрым и внимательным любовником. Вне постели часто приносил цветы из офиса, небольшие подарки, устраивал неожиданные вылазки, лишь бы, по его словам, "его потребности были удовлетворены". Потребовалось время, чтобы убедить Дэмиена, что секс – это не удовлетворение его потребностей, что в сексуальном плане Диана должна быть чем-то большим, чем просто хорошо обработанный прибор, что, например, она имеет право сказать "нет". Потребовалось время, чтобы донести эту мысль до Дианы, которая называлась "установление сексуальных границ". Наряду с обидой Диана боялась, что любой признак привязанности может вызвать у Дэмиена приступ возбуждения, и в течение десятилетий она была физически отстраненной и неласковой. Хотя она никогда не отказывалась от секса, она не испытывала оргазма с ним с тех пор, как родились их дети.

Не желая спорить о семантике, я сказала Дэмиену, что, хотя нам не стоит суетиться по поводу того, является ли он "наркоманом" как таковым, я твердо уверена, что его отношение к сексу и сексуальной энергии вызывает привыкание. Он использовал секс, чтобы успокоить себя и, по сути, лечить плохие чувства. Дэмиен сказал, что не знает, что у него было много плохих чувств. Я пообещала ему, что если он пробудет со мной достаточно долго, то так и будет.

Кризис наступил примерно через два с половиной месяца терапии. Дэмьен вел себя великолепно. Он словно очнулся от сна. Повсюду он активно сдерживал свое контролирующее поведение. По мере того как его тонкие издевательства уменьшались, его восприимчивость возрастала, и он обнаружил, что, по его словам, "меньше обожает Диану и больше любит ее". Со своей стороны Диана, впервые за долгие годы почувствовав контроль над собой, снова начала согреваться. В этой атмосфере Дэмиен был застигнут врасплох, когда начались приступы тревоги. Вскоре за ними последовали бессонница, плохое настроение и сильная раздражительность.

"Что это за чертовщина?" – спросил он меня.

"Вывод из запоя", – ответил я.

Дэмиен был напуган. Он начал распадаться на части. Я встречалась с ним одна, чтобы поддержать. Мы рассматривали возможность приема лекарств, которые он предпочитал не принимать. В самый тяжелый момент мы даже задумались о кратковременной госпитализации. Дэмиен настолько глубоко погрузился в депрессию, что ему требовалась помощь Дианы, чтобы встать и одеться утром, даже чтобы побриться. Появилась и стала тревожно сильной озабоченность самоубийством. На одном из парных сеансов Дэмиен смотрел на меня с упреком и гневом, по его лицу текли слезы. Он раскинул руки, беспомощный и растрепанный, как бы говоря: "Видишь, что ты наделал?

"Вот чего я боялся", – сказал он.

Я коснулась его плеча, когда он согнулся вдвое от боли. "Я знаю", – сказал я. "Я знаю".

С семи до тринадцати лет Дэмьена Корлейса передавали из рук в руки его старшему брату Питеру, которого он обожал, и соседу из соседнего квартала, и оба они занимались с ним сексом. До сих пор Дэмьен этого не помнил. Он не вспомнил об этом даже тогда, когда на первом курсе колледжа впал в такую депрессию, что был госпитализирован и прошел курс электрошоковой терапии, – об этом он поначалу не хотел со мной делиться. По мере того как мы с ним разговаривали, стало ясно, что родители Дэмиена подозревали о жестоком обращении, но были слишком неэффективны, чтобы что-то с этим сделать. Они отказались от него.

В последующие недели Дэмиен регрессировал, пока не стал совершенно неспособен функционировать. Когда он оказался на грани второй госпитализации, мы с Дианой в срочном порядке организовали экстренную встречу с его семьей. Как семейный терапевт, я имею явное преимущество перед индивидуально ориентированными терапевтами в такие кризисные моменты. В то время как индивидуальные терапевты должны медленно и мучительно перерабатывать проблемы раннего насилия в рамках терапевтических отношений, моя подготовка позволяет мне приглашать самих насильников в свой кабинет, чтобы исцелиться всей семьей от травм их общего прошлого. В таких случаях необходимо оценить, можно ли подвести семью к тому, чтобы она узнала правду о своем собственном опыте. Выслушав рассказ Дэмиена о его семье, которая, несмотря на свои трудности, обладала ресурсами любви и разума, я поверила, что у них есть все шансы на это.

Это был рискованный переезд, но Дэмиен находился в состоянии повышенного риска. Его родители прилетели из Детройта, брат – из штата Вашингтон, а младшая сестра – из Джорджии. Я встречался с семьей целых три дня. После первых бурных протестов о своей невиновности Питер в середине второго дня раскололся и признался во всем, что он сделал. Позже он сказал, что просто не мог вынести еще одной минуты безутешных слез Дэмиена. Под моим руководством, стоя на коленях, Питер высказал брату свое полное раскаяние. В конце этих семейных встреч Дэмиен по настоянию семьи согласился пройти короткий курс приема антидепрессантов. В течение месяца худшее прошло.

У Дэмиена Корлейса были веские причины быть контролирующим. Он бессознательно чувствовал необходимость контролировать депрессию, которая однажды уже вывела его из строя, а под ней – травму, которая грозила разорвать его на части. Как и у многих взрослых людей, переживших насилие, поведение Дэмиена – настойчивый секс – одновременно успокаивало и, в скрытой форме, воспроизводило его травму. Но, как и в случае с Дэвидом и Томасом, средства, которые Дэмьен выбрал, чтобы не поддаваться депрессии, едва не стоили ему семьи.

Лечение Дэмиена иллюстрирует принцип, согласно которому лекарством от скрытой депрессии является открытая депрессия. Сначала необходимо противостоять аддиктивной защите и остановить ее. Затем обнаруживается скрытая боль. Под зависимостью Дэмиена скрывалась депрессия, а под депрессией – травма. В ходе лечения Дэмиен мужественно позволил своей грандиозной защите упасть, депрессии всплыть на поверхность, а травме, лежащей в основе их обоих, – быть обнаруженной.

В этот момент я больше всего беспокоилась за Питера. Питер почти полностью отгородился от сознания, как от своего насилия, так и от своего преступления. По общему мнению, он был вполне уравновешенным, хотя и несколько загнанным человеком. Когда в его сознании вновь всплыло все, что с ним произошло, а также все, что он совершил, Питер отчаянно нуждался в консультации, и мы вместе работали над тем, чтобы он получил ее в своем родном городе.

Питер не является злодеем в этой истории. Он вступил в сексуальные отношения со своим соседом примерно в том же возрасте, в котором был Дэмиен, когда Питер впоследствии надругался над ним. Это знакомая картина, когда растленные оборачиваются и растлевают. Мой клинический опыт заставляет меня предположить, что за инцестом брата или сестры с другим братом стоит опыт сексуального насилия или, по крайней мере, дикого нарушения границ. Дети просто не "приходят" к такому поведению сами по себе.

Питер напомнил мне о случае, который я курировал, когда пятерых британских мальчиков заманил на пустынный пляж местный житель, который содомировал двоих из них, а остальные наблюдали за этим. В соответствии с мужскими нормами своей культуры, ни один из мальчиков с того дня ни словом не обмолвился о своем опыте, ни с кем другим или даже друг с другом. Однако в течение следующих пяти лет или около того они по очереди содомировали друг друга. Это не было обычной гомосексуальной игрой между детьми, и все эти дети не были геями по случайному совпадению. Эти мальчики воспроизводили рану и, как ни печально, утешали друг друга. В этой истории есть что-то ужасное и трогательное. Переживая насилие друг с другом, мальчики пытались нормализовать его, разделить бремя. Невольно задумываешься, не кроется ли подобный импульс за всеобщей жестокостью обрядов посвящения мальчиков в мужчины. Возможно, традиция мужского сообщества "принимать" мальчика в свои ряды, причиняя ему боль, – это не просто испытание, призванное доказать, что мальчик достаточно крут, чтобы быть достойным вступить в него. Возможно, это еще и демонстрация, необходимость донести до мужчин их собственное чувство ранимости, ритуальная драматизация того, сколько боли они все носят в себе.

Питер передал ему свою рану. По иронии судьбы, Дэмиен, как и его брат, научился использовать успокаивающий секс, чтобы справиться с депрессией, компенсировать хрупкость себя, которую помогли создать сексуальные домогательства. Эта депрессия нахлынула на него через несколько недель после прекращения пагубного поведения.

История Дэмиена иллюстрирует общую картину, когда защитные средства, к которым прибегают мужчины, находящиеся в состоянии скрытой депрессии, часто усугубляют их трудности. Дэмиен причинил боль Диане и едва не разрушил свой брак. Но он не чувствовал, какой ущерб наносит. Между неумеренным стыдом депрессии и относительным бесстыдством грандиозности лежит адекватный стыд – чувство соразмерной вины за то, что человек поступил плохо. Мужчин, которые совершают преступления, нужно сначала вывести из бесстыдного поведения в переживание забытого, уместного стыда. Они должны быть оттаявшими. Если этого не сделать, аддиктивные защитные механизмы потянут их к поведению, которое в лучшем случае будет отстраненным, а в худшем – безответственным, к такому поведению, которым занимался мой отец на протяжении большей части своей жизни.

* * *

Мой отец, как бы беден он ни был, пробивался в Филадельфийский колледж искусств с помощью GI bill. Когда родились мы с братом-близнецом, отец работал на двух работах, не прекращая учебы. В течение трех лет он спал всего несколько часов каждую ночь. Он с большой гордостью рассказывал о том, что в те трудные школьные годы попал в "список декана", и о похвале, которую он получил за свои художественные работы, особенно за скульптуру, которая была его большой страстью. Но моему отцу нужно было заботиться о трех голодных детях, и поэтому он сменил специализацию с изобразительного искусства на промышленный дизайн. Спустя годы он сказал мне, что часть его самого умерла в тот день, когда он отправился в регистратуру, чтобы внести изменения. Хотя он с ужасом признал бы это, мой отец так и не простил никого из нас – ни мать, ни брата, ни меня – за то, что мы лишили его мечты. С самого раннего детства мне было ясно, что отец видел себя в роли нашей жертвы.

Мой отец лечил свое чувство скованности и сдерживания регулярными дозами высокомерия. Он был последовательным яростным аголиком. Во время моего взросления он часто устраивался на работу дизайнером вывесок или складов и в течение нескольких месяцев вел себя с коллегами настолько грубо, что его увольняли. Затем, якобы несчастный, но на самом деле счастливый от того, что проводил все свое время, занимаясь скульптурой в нашем переоборудованном гараже, он откладывал поиски новой работы. Мама держала семью на плаву, работая медсестрой, в то время как наши финансы ухудшались до отчаяния.

Мама и папа ожесточенно ссорились на протяжении почти всего этого цикла. Когда папа работал, он был раздражен и нападал, потому что чувствовал, что его так обременяют. Когда папу увольняли, они оба ругались от безысходности и беспокойства. И наконец, мама ругалась с папой, чтобы вытолкать его из гаража и разослать несколько резюме. С каждой новой работой у отца появлялась надежда начать все сначала, но потом все повторялось сначала.

Отец использовал понятия о статусе "настоящего искусства", как он выражался, для оправдания собственной безответственности. В те часы, которые он проводил в гараже, обмазывая штукатурку парижской штукатуркой, он спасался от своей неосознанной депрессии мечтами о художественных достижениях. Он избегал многих реалистичных требований семейной жизни, работая в гараже, вдали от нас, переживая свои золотые моменты в колледже и фантазируя о том, как снова получит награды. Отец так и не завоевал множество наград, но его страсть ярко горела со времен его славы. Когда мне было лет восемь или девять, он повел всю семью в святилище своих прошлых побед – Филадельфийский музей искусств. Он был похож на великолепный греческий храм. Когда мы поднимались по самым большим ступеням, которые я когда-либо видел, папа держал за руки меня и моего брата. Мама шла позади, как мы поняли, не имея к этому никакого отношения. На вершине лестницы стояла статуя любимого папиного скульптора и наставника Жака Липшица. Это была огромная, грубо обработанная фигура, изображающая Прометея, который мучается после того, как украл огонь у Титанов, чтобы подарить его человеку. Я знал, потому что папа рассказывал нам, что он сам чувствовал себя Прометеем, тщетно пытаясь донести свет рациональности и искусства до слабых, глупых людей, окружавших его. В скульптуре герой лишь частично выходит из камня, широко раскинув руки, тщетно пытаясь удержать орла, который безжалостно клевал его печень. Прометей и его заклятый враг сливаются и объединяются, размывая грань, где кончается один и начинается другой.

В лучах осеннего солнца я помню, как поднял глаза на отца, который отрешенно смотрел на статую. Совершенно не замечая окружающих, он широко раскинул руки, глядя на них. Увидев его таким, я испугалась.

"Пойдем, папа", – сказал я, потянув его за собой. "Пойдем в дом". Глядя на вытянутые руки отца, его мощные плечи и толстые кисти, я не уверен, что больше думал о руках героя или о крыльях птицы-мстителя.

С самого раннего детства я инстинктивно понимал, хотя и не смог бы выразить это словами, что мой отец находится в тисках чего-то большого и жестокого, чего-то, от чего он зависит. Опасно было вставать на его пути или даже подходить к нему слишком близко. Ни мой брат, ни я никогда не просили отца, например, научить нас рисовать или писать. Без запрета никто из нас не исследовал гараж. Мы были слишком напуганы, чтобы возиться с ним.

С каждой новой неудачей отец становился все более воинственным и пренебрежительным.

И по мере того как его отношение к себе ухудшалось, ему становилось все труднее добиваться успеха. Защитные механизмы, которые человек выбирает, чтобы избежать стыда, часто приносят облегчение, но при этом порождают еще больший стыд. Эксперты по зависимостям назвали эту схему "циклом стыда". Защитные маневры или пристрастия человека, находящегося в скрытой депрессии, могут переживаться им как постыдные сами по себе, а могут создавать трудности в его жизни, усиливающие чувство неполноценности, что в любом случае приводит к усилению тяги к защитным средствам. Этот цикл напоминает мне о маленьком раунде, который мы с друзьями находили забавным, когда были детьми.

"Почему вы пьете?"

"Потому что у меня депрессия".

"И почему ты в депрессии?"

"Потому что я пышнотелая".

Современные исследования, посвященные алкоголю и депрессии, подтверждают эту циклическую закономерность. Исследования показывают, что люди, страдающие депрессией, могут ощущать воздействие алкоголя и других наркотиков сильнее, чем люди, не страдающие депрессией, и больше ожидать, что эти вещества помогут им почувствовать себя лучше. Другие исследования, однако, сообщают, что высокая частота депрессий у алкоголиков связана не с расстройством настроения, а с тем, что алкоголь в целом и длительные запои в частности действительно вызывают депрессию. Дискуссия ведется следующим образом: Приводит ли депрессия к злоупотреблению алкоголем или злоупотребление алкоголем приводит к депрессии? Один из способов синтеза

Если мы хотим понять эти точки зрения, а также очевидное противоречие в выводах, то мы должны понять, что алкоголь одновременно дает облегчение от депрессии и одновременно создает ее еще больше. То, что верно для алкоголизма, верно и для всех защитных механизмов, используемых при скрытой депрессии. Зависимость делает со стыдом то же самое, что соленая вода делает с жаждой. Защиты, используемые в скрытой депрессии, имеют тенденцию расти, обеспечивая все меньшее облегчение и требуя все большего потакания.

Ведущий новостей Джим Дженсен, который рассказал о своей борьбе с кокаином и депрессией, описывает свой опыт этой эскалации:

Вы никогда не сможете воссоздать те же ощущения, что и в первый раз, и вам придется использовать все больше, больше и больше, и вы никогда не вернетесь назад. Оно начинает жить своей собственной жизнью. Тогда он контролирует вас. А когда вы бросаете кокаин, наступает депрессия. А депрессия была главной причиной всего этого.

Из-за коварной способности добавок к самооценке "обретать собственную жизнь" терапия должна сначала рассматривать аддиктивное поведение как зависимость как таковую. До того, как АА и другие программы избавления от зависимостей получили неодобрительное признание медицинского истеблишмента, многие жизни были разрушены, когда специалисты по психическому здоровью пытались относиться к аддиктивному поведению как к любой другой проблеме терапии. В первые годы работы семейным психотерапевтом я часто сталкивался с людьми, которые провели годы в психотерапии, но так и не смогли противостоять своим беглым зависимостям. Зависимый человек каждую неделю говорил со своим терапевтом о самых разных интересных проблемах – детских ранах, напряженных отношениях в браке, новых областях роста своей личности – и при этом доводил свою семью до грани отчаяния своим пьянством, употреблением наркотиков или другими видами компульсивного поведения. Многие считали, что вылечить такое поведение можно с помощью традиционных методов терапии, направленных на глубинные эмоциональные проблемы пациента. Но развивающийся опыт в области избавления от зависимостей убедил большинство специалистов в области психического здоровья в том, что вылечить зависимое поведение пятью днями в неделю на диване невозможно, так же как и простым приемом антидепрессантов. Только после того, как цикл стыда будет остановлен, после того, как будет разрушена сама аддиктивная модель поведения, и после того, как человек перейдет к "трезвости", можно будет справиться с болью скрытой депрессии.

Такой обоюдоострый подход – остановить цикл привыкания и справиться с возникшей депрессией – требует "двойной диагностики" как депрессии, так и зависимости. У мужчин с скрытой депрессией, которые занимаются самолечением с помощью веществ, больше всего шансов поставить правильный диагноз и получить эффективное лечение обоих аспектов своего расстройства.

Меньше повезло тем мужчинам с скрытой депрессией, которые обращаются за самолечением не к веществам, а к людям, как в случае любовной зависимости, или к действиям, особенно к насилию. В таких случаях большинство специалистов по психическому здоровью не смогут правильно диагностировать ни аддиктивное поведение, ни лежащую в его основе депрессию. Мужчины с завуалированной депрессией, которые обращаются к людям или занятиям, чтобы заглушить свой стыд, обычно считаются страдающими расстройствами личности. Многие из мужчин, о которых рассказывается в этой книге, были бы классифицированы как страдающие расстройствами личности в соответствии с общепринятыми психиатрическими представлениями.

Термин "расстройство личности" обозначает не болезнь, а различные серьезные проблемы в базовом характере человека, недостаточное развитие самой психики. Невротическое расстройство, напротив, подразумевает конфликты между различными частями психики, например, классический фрейдовский конфликт между нашими нецивилизованными сексуальными влечениями и суперэго, местом моральных принципов. Неврозы связаны с психическими конфликтами, а расстройства личности – со структурными повреждениями. Людей с расстройствами личности описывают как импульсивных, неспособных регулировать чувства, имеющих плохие суждения или неразвитую совесть.

По степени серьезности, сложности лечения и степени расстройств расстройства личности рассматриваются психиатрией как нечто среднее между невротиками, вроде тех, кто населяет фильмы Вуди про инопланетян, и откровенными психотиками, вроде главного героя "Таксиста" или тех, кто страдает шизофренией. Считается, что люди с расстройствами личности лучше психотиков, потому что они не теряют связь с реальностью. Однако считается, что в своем развитии они более "примитивны", чем невротики, поскольку склонны локализовать свои трудности вне себя. Они не проявляют особой проницательности и способности к эмоциональной ответственности. Они винят в своих проблемах весь мир и часто вступают в яростную борьбу с окружающей средой, как это делал мой отец. Все они в той или иной форме антисоциальны.

Проблема этой устоявшейся психиатрической традиции в том, что она игнорирует влияние пола. В нашем обществе женщин воспитывают так, чтобы они втягивали боль в себя – они склонны винить себя, чувствовать себя плохо. Мужчины социализированы для экстернализации дистресса; они склонны считать себя не столько дефектными, сколько несправедливо обойденными; они не так чувствительны к своей роли в трудностях в отношениях и не так близки к своим собственным чувствам и потребностям. В психологии были разработаны меры для расчета этих тенденций, называемые шкалами интернализации/экстернализации. Женщины высоко оценивают интернализацию, мужчины – экстернализацию. Было установлено, что интернализация имеет высокую корреляцию с явной депрессией. Когда исследователи сравнили высокие показатели экстернализации у мужчин с низкими показателями депрессии, они предположили, что способность мужчин к экстернализации может каким-то образом защищать их от этой болезни. Но хотя способность к экстернализации боли защищает некоторых мужчин от депрессии, она не мешает им быть депрессивными; она просто помогает им еще больше отключиться от собственных переживаний. Способность к экстернализации помогает мужчинам избежать явной депрессии, но лишь подталкивает их к скрытой депрессии.

В системе ценностей традиционной психиатрии боль, которая является внутренней, ясно переживается и о которой можно говорить, рассматривается как менее тревожная, чем боль, которая экстернализируется и бессознательно "разыгрывается". Замкнутая депрессивная девочка в задней части класса воспринимается как менее тревожная, чем агрессивный мальчик в первом ряду. Поскольку психотерапия со времен Фрейда была "лечением разговорами", она полагается на понимание пациентом своих проблем и чувств как на главное терапевтическое средство. Одна из трудностей такой методики заключается в том, что она в большей степени соответствует традиционным навыкам женщин, чем мужчин. Мужчины не имеют под рукой такого же уровня понимания своей эмоциональной жизни, как женщины, потому что наша культура упорно работает над тем, чтобы отвратить их от этих аспектов самих себя. Мужчины не привыкли озвучивать эмоциональные проблемы, потому что мы учим их, что делать это не по-мужски. Даже беглый взгляд на гендерную социализацию в нашей культуре показывает, что мужчина с большей вероятностью будет разыгрывать свою беду, чем говорить о ней, в то время как у женщины есть навыки, сообщество и легкость, чтобы обсудить свои проблемы. Насильно отталкивая наших мальчиков и мужчин от упражнений и развития этих психологических навыков, мы добавляем оскорбление к оскорблению, когда поворачиваемся и навешиваем на них ярлык более тревожных и менее развитых, чем женщины, которых поощряли сохранять их.

Открытая депрессия, преобладающая у женщин, может рассматриваться как интернализованное угнетение, как психологический опыт виктимизации. Скрытая депрессия, преобладающая у мужчин, может рассматриваться как интернализованная разобщенность – опыт виктимизации, от которой они избавляются с помощью грандиозности, возможно, путем виктимизации. С точки зрения морали, эти родственные расстройства можно оценивать неравнозначно. Самоотверженность может показаться более развитой, чем нападение, мазохизм предпочтительнее садизма. Конечно, для невинных жертв преступника взрыв предпочтительнее взрыва. Но с чисто психологической точки зрения мы должны понимать, что интернализованная боль и экстернализованная боль – это два лица одного и того же переживания. Мы можем находить экстернализированную боль более сложной или даже отвратительной, но это не делает ее другим состоянием, а просто тем же самым состоянием, выраженным теми способами, которым людей научили его выражать.

Мы знаем это о детях мужского пола. Мы знаем, что у деструктивного мальчика не меньше депрессии, чем у слишком покладистой девочки. "Неадекватное" поведение часто является тем самым симптомом, который мы ищем при постановке диагноза депрессии у мальчиков. И все же, по причинам, которые я никогда не видел объяснения, мы как профессия решили, что, когда мальчик достигает волшебного возраста восемнадцати лет, он больше не страдает депрессией; он перешел Рубикон в страну расстройства личности. Это не разум. Это моральное осуждение. Это психиатрический эквивалент перевода ребенка из "колонии для несовершеннолетних" в суд, где он будет отвечать за свои преступления "как настоящий мужчина".

Это не значит, что мужчины, страдающие скрытой депрессией, не несут полной ответственности за свое преступное поведение. Но очевидно, что стабильное соотношение женщин в терапии и мужчин в тюрьме может научить нас тому, как каждый пол учится справляться с болью в нашей культуре. Мужчины составляют почти 93 процента тюремного населения, и один из лидеров "Мужского движения" заметил, что самое большое мужское собрание в Соединенных Штатах – это тюрьма Сан-Квентин.

Согласно национальным данным о психических расстройствах, среди людей с диагнозом "депрессия" женщин больше, чем мужчин, в два раза к одному. Заболеваемость женщин большим депрессивным эпизодом в течение жизни составляет 21,3 процента от общей численности населения, в то время как мужчин это расстройство поражает лишь 12,7 процента. Но если добавить в уравнение "расстройства личности" и химическую зависимость, то цифры снова выравниваются. Антисоциальная личность у женщин составляет 1,2 процента от общего числа населения, в то время как у мужчин – 5,8 процента. Наркотическая зависимость у женщин составляет 5,9 процента от общей численности населения, а у мужчин – 9,2 процента. Алкоголизм у женщин составляет 8,2 % от общей численности населения, а у мужчин – 20,1 %. Когда частота этих расстройств прибавляется к частоте депрессии, получается равный уровень патологии у каждого пола (см. диаграмму).

Случаи психических расстройств в течение жизни (в процентах от населения)

Пришло время рассматривать депрессию у мужчин как широкий спектр, с множеством вариаций и различий. Открыто депрессивные мужчины, такие как Уильям Стайрон, занимают одно место в этом спектре. Скрыто депрессивные мужчины, такие как Дэвид, Джимми и Дэмиен, занимают другое место. Общий знаменатель, объединяющий их всех, – насилие. Все эти люди жестоки по отношению к себе, как Стайрон, дошедший до самоубийства, или жестоки по отношению к другим, как Дэвид по отношению к Чаду и Дэмиен по отношению к Диане. И истоки столь сильного насилия можно проследить в обычном, повседневном насилии, в которое погружаются наши мальчики в качестве основной части их социализации. Чтобы понять, что такое депрессия у мужчин, мы должны осознать условия, которые ее порождают, способы, которыми мы, во имя мужественности и зачастую из самых лучших побуждений, предаем и деформируем наших сыновей.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ Банда вокруг сердца: Травма и биология

Для человека с завуалированной депрессией в центре защиты или зависимости лежит открытая депрессия, от которой он бежал. А в центре открытой депрессии лежит травма. У некоторых мужчин эти травмы носят вопиющий и экстремальный характер. Для других они кажутся легкими, даже обычными. Но и для тех, и для других ущерб, нанесенный их способности поддерживать связь с собой и другими, может быть серьезным. Независимо от того, были ли травмы тихими или громкими, депрессивные мужчины носят в себе обиженного, растерянного мальчика, о котором они едва ли знают, как заботиться. Момент контакта с этой отвергнутой болью – первый шаг к восстановлению.

"На этой неделе произошло много событий", – сообщает Майкл, прежде чем я успеваю закрыть за ним дверь и сесть в кресло. Он опоздал на несколько минут на мужскую группу в среду вечером – собрание из восьми мужчин, которое я веду уже почти три года. Старые члены иногда покидают эту группу. Приходят новые. Ядро из четырех человек осталось. Я пригласил Майкла присоединиться к нам около четырех недель назад, и его приход был нервным.

"Мне нужно поговорить", – повторяет Майкл. Ему около сорока пяти, он невысокий и жилистый, с озабоченным, заостренным лицом и темными вьющимися волосами. Его большие васильково-синие глаза смотрят на меня, ищущие, голодные. Когда я сопротивляюсь порыву отвернуться, глаза, встретившиеся с моими, становятся непрозрачными. В них нет входа. Даже без других подсказок эти жадные, невосприимчивые глаза выдали бы Майкла. Другие мужчины в группе инстинктивно отворачиваются от него, возможно, сами того не зная и не задаваясь вопросом, почему. Но я знаю, почему. Майкл навязчив и одновременно отгорожен. Он переступает границы других людей, но затем не принимает то, что они предлагают. С его потребностью контролировать, сочетанием настойчивости и неприятия трудно жить, а его жена, Вирджиния, за несколько недель до этого решила, что больше не хочет пытаться.

Я видел их как пару всего два раза, прежде чем Джинни сообщила ему новость в моем кабинете однажды утром. Услышав это, Майкл обмяк в своем кресле и сидел неподвижно, положив голову на руки.

"Майкл?" спросил я. "Майк?"

Он не плакал. Он не кричал. Даже когда Вирджиния рассказала ему, что уже больше года спит с другим мужчиной и что она уходит, чтобы переехать к нему, Майк остался спокоен. Они спокойно обсудили, что сказать детям, и договорились встретиться со мной позже на неделе. Майк заверил нас обоих, что с ним все в порядке. В общем-то, ничего удивительного. Он как бы знал об этом с самого начала. Да, он позвонит мне, если ему нужно будет поговорить.

Майкл позвонил рано утром на следующий день. Он позвонил, чтобы рассказать мне о пистолете, который он приобрел сразу после нашего последнего сеанса. Он говорил шепотом, потому что дети еще спали наверху и он не хотел их беспокоить. Мы с Майком, два убежденных либерала из Массачусетса, поделились своим чувством ужаса от того, что даже в старом добром Бостоне можно так быстро получить пистолет. Он рассказал мне подробности получения пистолета. Я спросил, против кого он собирается его использовать. На это Майкл ответил с иронией. "Если бы у меня были яйца", – сказал он мне. "Я бы использовал его против этой домохозяйки".

"Обидчик", – подумал я. Такое несовременное, голливудское слово. Слово из другого поколения.

"Но опять же, – продолжал Майкл, – если бы у меня были хоть какие-то яйца, я бы не попал в эту передрягу, не так ли?" Я ничего не ответил. "Будучи таким же тупицей, как и я, я, несомненно, вымещу это на себе, если использую это на ком-то". "Ты думаешь об этом?" спросил я его.

"Я думаю об этом, конечно. Думаю об этом".

"Где теперь пистолет?"

"Я держу ее в руках", – сказал он мне. "Смотрю прямо на него. Знаете, – признался он, – мне очень нравится чувствовать ее в руке. Тяжесть. Она тяжелая".

"Майкл, ты до смерти напугаешь своих детей, если они спустятся вниз и увидят тебя в таком виде".

"Я знаю", – вздохнул он, надувшись. "По правде говоря, именно поэтому я и позвонил. По правде говоря, я думаю, что это единственная причина, по которой я позвонил". "Как насчет того, чтобы убрать пистолет в ящик?" сказал я.

"Хорошо", – ответил он без малейшего сопротивления, как будто ждал, что я скажу ему об этом. Я слышал, как открывается и закрывается ящик. "Знаешь, я даже патронов к нему не покупал", – сказал он.

"Наверное, это разумно", – ответил я.

Мы договорились, что Майкл поедет с братом в местное отделение неотложной помощи. Его невестка взяла детей, а брат забрал пистолет. Психиатр отделения неотложной помощи осмотрел Майкла и решил госпитализировать его на несколько дней, чтобы начать давать ему лекарства и проверить на суицидальный потенциал. Майкл согласился и был быстро выписан. Буря миновала. Когда мысли о самоубийстве отступили, открытая депрессия навалилась на Майкла, как тяжелая форма ходячей пневмонии. Он не мог спать. Он не мог есть. Он не мог сосредоточиться, чтобы работать или даже вести машину, не попадая в аварию.

Как и многие другие мужчины, Майкл, хотя и выглядел независимым, скрытую депрессию заглушал отношениями. Наряду с травмой от известия жены и горем по поводу своего брака Майкл находился в острой фазе абстиненции от любовной зависимости. Его защита от скрытой депрессии только что ушла с другим мужчиной.

Антидепрессанты помогли Майклу, как только они "заработали". Я также позволил ему перенести часть своей зависимости от Джинни на меня, встречаясь с ним два-три раза в неделю, чтобы помочь ему пережить кризис. Хотя я хотел, чтобы он пережил его, я не спешил избавлять его от кризиса. Работа с мужчинами, страдающими скрытой депрессией, научила меня уважать кризис как потенциального союзника. Майклу потребовалось сорок пять лет, чтобы прийти в себя. Хотя я хотела помочь ему собраться с силами, я не хотела просто вернуться к прежнему статус-кво. Если ему предстояло пережить боль от этих потрясений, то, по крайней мере, он мог извлечь из них пользу. Через шесть недель Майкл достаточно "стабилизировался", чтобы мы могли приступить к настоящей работе. Я подозревал, что совместная поддержка, мудрость и противостояние других мужчин могут помочь ему в этом, и поэтому пригласил его присоединиться к нам.

"Мне нужно многое вам рассказать", – повторяет Майкл, не обращая внимания на других членов группы, нетерпеливо ожидая, что я так долго не могу сесть. Остальные мужчины зашевелились в своих креслах. Большинство из них – ветераны этого процесса. У них есть опыт выздоровления. Они умеют ждать. Майкл наклонился вперед на самый край своего кресла, его сцепленные руки болтаются между расставленными ногами, как будто он наклонился над бортом лодки. Он придвинул свой стул всего на несколько дюймов к моему и переместил свой вес, чтобы оказаться еще ближе.

"Майкл, – говорю я, упираясь стулом в стену. "Одному из нас придется двигаться, иначе я буду страдать от нехватки воздуха".

"А?"

"Отодвиньте свой стул", – прошу я.

Раздраженный, Майкл отодвигает свой стул на полдюйма назад и начинает рассказывать свою историю.

"Дальше", – говорю я ему.

Два дюйма.

"Вот." Я встаю со своего стула, прошу его подняться и ставлю его стул на расстоянии, которое мне удобнее. "Сядьте и откиньтесь назад", – говорю я ему. "Если вы подойдете ближе, вы вывалитесь из кресла". "Хорошо", – говорит он, тяжело дыша. "Итак, на чем я остановился…" "Что ты чувствуешь сейчас?" перебиваю я.

Я вижу, как у него сводит челюсти, а кончики ушей становятся красными от гнева. "Ладно", – говорит он мне. "Хорошо. Я в порядке. Я просто хочу начать".

"Мы уже сделали это".

"Я не совсем понимаю…"

"Почему ваши потребности не должны превалировать над моими?" спрашиваю я.

Загнанный в угол, он кричит. "Мне нужна помощь!"

Я снова сажусь. Делаю вдох. "Я отдаю его тебе", – отвечаю я. "Вот и все".

"Майкл, что все это значит, как ты думаешь? Все это влезание прямо мне в лицо? Вся эта срочная необходимость начать все с чистого листа? Что, по-твоему, происходит с тобой в такой момент?" "Я не знаю, – говорит он.

"Ну, это же терапия, подумай об этом", – говорю я ему.

Он качает головой.

"Что вы почувствовали?"

"Когда?"

"Сейчас".

"Разочарован", – стонет он.

"Разочарован", – думаю я. Одно из любимых мужских слов для обозначения чувств, вроде "интересно". "Док, я был расстроен, когда самолет упал, и было интересно, когда мне отдавило ногу". "Я могу помочь?" спрашиваю я.

"Конечно".

"Хорошо, вот что вы чувствуете. Я представляю, что вы чувствуете себя раздраженным. Мешают. Не слушают. Безразличным. Как будто я собираюсь делать то, что хочу, независимо от ваших потребностей… ."

Услышав меня, Майкл почти начинает улыбаться. "Я вижу, как он приближается из соседнего квартала", – говорит он.

"Я полагаю, – заключаю я, – что вы чувствовали себя под контролем".

"Откуда я знаю?" – говорит он. Он улыбается, и некоторые другие тоже.

"Ну?" спрашиваю я. "Немного борьбы за контроль, как ты думаешь?"

"Ты имеешь в виду "контроль", то есть ту силу, с помощью которой мне удалось оттолкнуть жену и разрушить семью? Сила, с которой я просыпаюсь и ложусь каждый день? Эта сила?"

"Майкл".

"Да?"

"На техническом языке современной психиатрии вас можно назвать "быстрым исследователем". "Спасибо", – вздыхает он.

"Да", – мягко говорю я. "Эта сила. Та, что пытается уничтожить тебя".

Майкл смотрит на меня своими голубыми, мертвыми глазами и начинает плакать – или, как он позже сказал, из его глазниц потекла жидкость. "Меня это достало", – сетует он. "Мне действительно все это чертовски надоело".

Я протягиваю Майклу коробку салфеток. Он качает головой и вытирает лицо рукавом.

Хотя Майкла было трудно утешить, хотя мне было трудно чувствовать себя тронутой им, горе, которое он испытывал в тот момент, было настоящим. Это была боль от того, что он попал в такую ситуацию, и от того, во что она ему обошлась. Однако я подозревал, что под этим скрываются более глубокие и давние раны. Майкл рос в семье немецких евреев из высшего класса, которых до этого кризиса он охарактеризовал бы как "Прекрасные. Просто хорошо". Но когда Майкл научился проникать немного глубже, оказалось, что его родители не просто в порядке. Они были идеальны. Они жили в идеальном маленьком доме, который был идеально украшен. У них было идеальное здоровье, идеальные друзья и идеальный брак. Но ничто не было более идеальным, чем сам Майкл – отличник, выпускник Гарварда, молодой предприниматель с собственным бизнесом, прекрасной женой, двумя прекрасными детьми. И целый год рогоносцев, которых он даже не замечал. Дело было не в том, что Вирджиния была такой искусной лгуньей. Она просто оставила свой дневник открытым для его чтения перед сном. Майкл никогда не задумывался, куда пропадает его жена на целые вечера, потому что был настолько занят своей идеальной жизнью, что ничего такого грязного, как супружеская неудовлетворенность, не приходило ему в голову, даже когда жена периодически впадала в ярость. В таких состояниях Джинни швыряла посуду о стены, пугая детей. Несколько раз Майклу удавалось успокоить ее только после того, как он звонил ее матери, чтобы она приехала и помогла ему сдержать ее. У моей жены, семейного психотерапевта Белинды Берман, есть прекрасное высказывание, которое я часто вспоминаю: "Остерегайтесь "милых" мужчин со "стервозными" женщинами". В браке Майка, как и в его детстве, под чистыми от пыли столами, цветочными композициями и со вкусом подобранными коллекциями скрывался источник эмоционального насилия. Во многих отношениях вспышки Вирджинии служили браку, как благословенная буря, высвобождая напряжение, которое было слишком велико, чтобы его терпеть.

Майкл не замечал, какое влияние он оказывает на окружающих. Он передвигал Вирджинию по комнате, вежливо и учтиво, как будто она была еще одним произведением искусства, которое он должен был подмести. Он двигал ее с той же непримиримой настойчивостью, что и меня, когда я не успевала прыгнуть достаточно быстро для него. Находясь на грани нетерпения Майкла, я кое-что знала о качестве проецируемой им силы, которая ускользала от него. Я знал, насколько она злая. В мелких нюансах Майкл был эффективным мучителем. Рано или поздно любая женщина, находящаяся в здравом уме, обнаружила бы, что не хочет оставаться с ним.

С разрешения группы Майкл садится рядом со мной, как он видел это у других. Он закрывает глаза и глубоко дышит, позволяя мне ввести его в легкий транс.

"Что вы чувствуете сейчас, когда сидите здесь?" спрашиваю я.

"Нервничаю", – говорит он.

"Нервничаете? Хорошо, и где это в вашем теле? Какие физические ощущения с этим связаны?"

"Она здесь", – он показывает на свой живот, – "как будто вся завязана в узлы".

"Зажато? Сжато?"

"Это как лента", – говорит он. "Полоса вокруг моей груди, моего сердца", – и он начинает плакать.

"Ты чувствуешь боль?" спрашиваю я.

Он снова кивает. Ему трудно перевести дыхание. "И страх", – говорит он. "Много страха". "В этой группе?" спрашиваю я.

"И здесь", – Майкл указывает на свое горло. "Я не могу дышать", – говорит он, начиная задыхаться. Остальные мужчины наклоняются вперед, немного встревоженные.

"Продолжайте дышать", – говорю я ему. "Дышите глубоко, медленно и спокойно". У него все еще проблемы. Кажется, что у него начинается приступ тревоги. "Хорошо", – говорю я. "Итак, вы начинаете чувствовать боль, продолжайте дышать, Майк. Появляется боль, слезы, потом горло сжимается, и появляется страх?"

Он кивает, не в силах говорить.

"Так, значит, часть вас начинает чувствовать боль, а другая часть начинает бороться с ней?" Он снова кивает.

"Хорошо. Все в порядке, продолжай дышать. Слушай, ты не должна ни перед кем здесь выступать. Если ты заплачешь, это нормально. Если не заплачешь. Неважно… . Ты меня слышишь?"

Он кивает, успокаивается. Его дыхание приходит в норму.

Я начинаю расспрашивать Майкла о его семье. Я прошу его мысленно посмотреть на каждого родителя и описать их так, как они выглядели для него в детстве. Поначалу его воспоминания расплывчаты. Затем он начинает говорить о ярости своей матери. По мере того как образы, возникающие в его сознании, приобретают все больший вес, все больше деталей, Майклу становится все труднее говорить.

"Сколько тебе сейчас лет?" спрашиваю я.

"Семь", – отвечает он. "Восемь".

"Как ты выглядишь?"

"Я не могу дышать", – говорит он.

"Не торопись", – говорю я. "Когда будешь готова, скажи, как ты выглядишь".

Майкл начинает вспоминать крики – брошенные тарелки, эпитеты. Воспоминания нахлынули на него, и тревога захлестнула его, как электрическое поле. Наконец Майкл начинает вспоминать все это.

"Что ты видишь?" спрашиваю я его.

"Я бегу", – медленно отвечает он, сосредоточившись. "Она гонится за мной".

"Как она выглядит?" Он качает головой.

"Посмотри на нее".

"Я не хочу".

"Ты боишься?" Он кивает.

"Попробуйте", – призываю я. "Что ты видишь?"

"У нее слюни текут", – говорит он. "Господи". Его глаза сильно сжимаются, и он отворачивается.

"Слюни?" спрашиваю я. "Она, типа, с пеной у рта?" Он кивает.

"На что это похоже?"

"Это ужасно, – говорит он. "Пугающе".

"Продолжайте".

"Там нож… . Боже мой."

"Продолжай, Майк".

"Она так делала!" – резко восклицает он. "Она делала это со всеми нами". "Скажи это."

Глаза по-прежнему закрыты, он качает головой. "Она говорит, что убьет меня. Если она меня поймает, то…" Майкл начинает плакать, задыхаясь.

"Дыши, – говорю я ему, наклоняясь вперед. "Прибавь немного шума. Скажи "Бу-ху". Не задыхайся".

На него обрушивается поток рыданий. "Хорошо", – говорю я. "Хорошо, Майк. Отпусти его".

Всхлипывания резко прекращаются, и у Майкла начинается гипервентиляция.

"Дыши", – говорю я ему. "Ты можешь говорить?"

Он качает головой, задыхаясь, дрожа. Для других мужчин, я знаю, это должно выглядеть так, будто он бьется в конвульсиях. Я крепко обнимаю его, одна рука лежит на плече, другая прижимается к колену. Я начинаю рассказывать ему об этом. "Это называется памятью тела", – говорю я ему. "Выглядит пугающе. Такое иногда случается, когда вы заново переживаете старую травму. Вы находитесь в ней. Диссоциированное воспоминание прорывается в сознание. Продолжайте дышать. Сосредоточься на моем голосе, Майк, как на маяке. Ты меня слышишь?" Он кивает.

"Хорошо. Это омывает вас. Сконцентрируйтесь на своем дыхании. Пошлите дыхание тому маленькому восьмилетнему ребенку внутри вас. Дыши, Майкл. Хорошо". Это занимает долгие, пугающие десять минут. Я говорю, он слушает. "Ты что-то вспоминаешь?" Он кивает.

"Хорошо, мы займемся этим. Сейчас сосредоточьтесь на дыхании". Наконец, дрожь начинает стихать. Как проходящая буря, медленнее, мягче, задыхаясь и дрожа. "Ты сделал это", – говорю я ему. "Ты справился". Майкл сначала улыбается, а потом начинает плакать – чистыми, незамутненными слезами.

"Что ты вспомнил?" спрашиваю я его.

"Когда я плакал", – отвечает он крошечным голоском ранимого ребенка. "Когда она была такой. Когда я плакал, она закрывала мне рот рукой и зажимала нос". "То есть она перекрывала воздух?" Он кивает.

"Она бы задушила тебя?" Он кивает.

"До чего?" спрашиваю я. "Чем это закончится?"

Он пожимает плечами. "Не знаю. Думаю, я бы потерял сознание".

"Понятно". говорю я ему. "Значит, когда ты начал воссоединяться с тем мальчиком внутри, когда ты начал чувствовать боль, ты снова пережил удушение". "Я задыхался", – почти извиняясь, говорит он.

"Я знаю", – говорю я. "Я знаю, что ты был".

Через несколько минут Майкл делится с остальными пришедшим ему на ум образом маленького восьмилетнего ребенка. Он убежал из дома в лес. Он сидит на огромном камне, каждый раз одном и том же, и ждет темноты, возвращения отца и его безопасности. Он рассказывает себе истории, придумывает маленькие пьесы. В основном Майкл вспоминает холод, ведь он часто убегал без куртки.

Пока мужчины высказывают Майку свои соображения, Билли высказывает мысль, которая не давала мне покоя. "Я скажу так, – говорит он Майку. "Я испытываю гораздо больше уважения, чем когда входил сюда сегодня вечером, к тому, почему тебе нужно так много контроля".

Карл наклоняется вперед, чтобы поймать взгляд Майкла. "Добро пожаловать в группу", – говорит он ему. "Я рад, что ты здесь".

"Вот вам и идеальная семья", – предлагает Том.

"Я знал, что это чушь", – начинает Майкл, но я его обрываю.

"Просто слушай", – говорю я ему. "Позволь этим людям воспитать тебя. Просто прими это".

На короткий миг Майкл закрывает глаза. Он вздыхает, а затем усилием воли откидывается в кресле. Этот момент – его первый осознанный акт восстановления.

* * *

"Большинство людей живут в тихом отчаянии". Другие – не так тихо. История Майкла смелая и драматичная, другие гораздо более тонкие. Но динамика развития депрессии у мужчин остается неизменной. Чтобы помочь такому человеку, как Майкл, страдающему скрытой депрессией, необходимо проанализировать все слои расстройства. Во-первых, зависимость должна дать сбой, как это произошло в случае Майка, когда Вирджиния бросила его. Защита от депрессии должна либо дать сбой, либо создать столько проблем, что окружающие отправляют мужчину ко мне. Его отправляет жена, которая больше не может его терпеть, или работодатель, который не может заставить его работать, или, в самых крайних случаях, суд.

Если удастся остановить компенсаторные движения, глубинная депрессия вырвется на поверхность. Иногда этот переход бывает настолько бурным, что первоочередная задача – просто пережить его. Если мужчина занимался самолечением с помощью наркотиков или алкоголя, как это часто бывает, он также может находиться в состоянии острой абстиненции. Может потребоваться госпитализация. Часто помогают двенадцатишаговые программы. Со злоупотреблением психоактивными веществами или без него, как только защита от скрытой депрессии прекращается, высвобождающаяся боль часто обрушивается на человека с силой, которую он долго отрицал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.