Amelia Belchik
Дом между Мирами

Письмо

Письмо пришло в четверг, когда жизнь Елены Крыловой окончательно рассыпалась на привычные серые осколки. После развода с Алексеем она чувствовала себя ущербной. Хотя и прошло уже около 5 лет, и они остались хорошими друзьями…Но квартира казалась слишком большой для одного человека и одновременно слишком маленькой для всех воспоминаний, что в ней застряли.

Флешбэк.

Развод оформили неделю назад, коробки с его вещами все еще стояли у двери – он обещал забрать их «на днях», но дни тянулись, превращаясь в недели.

Елена сидела за кухонным столом с чашкой остывшего кофе, механически перебирая почту. Счета за электричество, реклама банков, предложения кредитов – обычная стопка бумажной рутины. И вдруг среди этого бумажного хлама её пальцы нащупали что-то необычное.

Плотный конверт кремового цвета, на котором чернилами было выведено её полное имя: «Елене Викторовне Крыловой». Не печатными буквами, а рукописно, старомодным почерком, который сейчас встречался разве что в документах пожилых людей. Обратный адрес указывал на нотариальную контору в городе Ясная Поляна – названия такого Елена не помнила, хотя географию знала неплохо.

Она осторожно вскрыла конверт, словно боясь, что содержимое может оказаться чем-то неприятным. Внутри лежали два листа: официальное уведомление на бланке нотариальной конторы и рукописная записка.

«Уважаемая Елена Викторовна, – читала она официальный текст, – настоящим уведомляем Вас о том, что согласно завещанию, составленному гражданином Крыловым Михаилом Сергеевичем, скончавшимся 15 октября этого года, Вы являетесь единственной наследницей недвижимого имущества, а именно: жилого дома, расположенного по адресу…»

Елена перечитала строчку дважды, прежде чем до неё дошел смысл. Михаил Сергеевич Крылов. Такого родственника она не помнила. Вообще не помнила. А ведь фамилия совпадала с её девичьей – значит, родственник по отцовской линии.

Она отложила официальное уведомление и взяла в руки рукописную записку. Почерк был тот же, что на конверте – размашистый, немного дрожащий от возраста.

«Елена, дитя мое, – гласила записка, – когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет в этом мире. Прости, что мы так и не встретились при жизни – обстоятельства сложились не в нашу пользу. Дом, который я тебе оставляю, особенный. В нем много комнат, и в каждой из них ты найдешь то, что когда-то потеряла. Не бойся открывать двери, дитя мое. Но помни: каждая дверь – это выбор. А некоторые выборы нельзя отменить. Твой дядя Михаил.»

Елена отложила записку и потерла виски. Голова начинала болеть от попыток вспомнить хоть что-нибудь о загадочном дяде Михаиле. Отец умер, когда ей было семнадцать, и о своих родственниках рассказывал мало. Мать знала только ближайших – двух сестер отца и их детей. Ни о каком Михаиле Сергеевиче речи не шло.

Она достала телефон и набрала номер матери.

– Мам, это я. Скажи, ты когда-нибудь слышала о дяде Михаиле? Михаиле Сергеевиче Крылове?

– Лена? – голос матери звучал сонно. – Сейчас же рабочий день, что случилось?

– Мне пришло письмо о наследстве. От дяди Михаила. Ты его знала?

Пауза затянулась так долго, что Елена подумала – связь прервалась.

– Мам? Ты меня слышишь?

– Слышу, – голос матери стал осторожным. – Леночка, ты уверена, что это не мошенники? Сейчас много таких писем рассылают.

– Мам, я спрашиваю не про мошенников. Ты знала дядю Михаила или нет?

Еще одна пауза.

– Твой отец… он иногда упоминал какого-то двоюродного брата. Или дядю. Точно не помню. Сказал, что тот стал врачом и уехал далеко. Больше ничего не рассказывал. А что в письме?

Елена пересказала содержание уведомления и записки. Мать слушала молча, лишь изредка вставляя «ага» и «понятно».

– Знаешь что, Лена, – сказала она наконец, – поезжай к этому нотариусу. Проверь все документы. Если наследство настоящее – почему бы и нет? Тебе сейчас смена обстановки не помешает.

После разговора с матерью Елена еще раз внимательно перечитала письмо. Город Ясная Поляна находился в трех часах езды на машине – не так далеко, чтобы нельзя было съездить в выходные. Нотариус Дубов Семен Павлович принимал по будням с девяти до шести.

Она взглянула на календарь. Четверг. Завтра можно взять отгул и поехать разбираться.

Елена убрала письма в конверт и положила на холодильник. Остаток дня прошел как в тумане – она пыталась работать, но мысли постоянно возвращались к загадочному наследству. К дому, в котором «много комнат», и к тому, что она могла там «потерять».

Что она вообще теряла за свою жизнь? Детские игрушки? Школьных друзей? Мечты о карьере художницы, от которых отказалась ради стабильности? Или что-то более важное?

Вечером, лежа в постели и глядя в потолок, Елена думала о записке дяди. «Каждая дверь – это выбор. А некоторые выборы нельзя отменить». Что он имел в виду? И почему у неё от этих слов становилось тревожно?

За окном завывал октябрьский ветер, гоня по асфальту сухие листья. Елена закрыла глаза и попыталась представить дом в Ясной Поляне. Старый? Новый? С садом или без? И сколько в нем действительно комнат?

Сон пришел неожиданно, принеся с собой странные сны о длинных коридорах и дверях, за которыми слышались голоса людей, которых она когда-то знала. Или думала, что знала.

А утром, проснувшись с ощущением, что этой ночью происходило что-то важное, чего она не может вспомнить, Елена приняла решение ехать в Ясную Поляну.

***

Дорога до Ясной Поляны оказалась живописной – через леса, уже одетые в золото поздней осени, мимо небольших деревень и полей, где кое-где еще виднелись стога сена. Елена ехала медленно, наслаждаясь пейзажами и пытаясь не думать о том, что её ждет впереди.

GPS привел её в центр маленького городка, который выглядел так, словно время здесь остановилось лет тридцать назад. Двухэтажные дома с резными наличниками, узкие улочки, вымощенные старой брусчаткой, и удивительная тишина, нарушаемая только шумом листвы и редкими голосами прохожих.

Нотариальная контора располагалась в здании, которое когда-то, вероятно, было купеческим домом. Табличка у входа сообщала: «Дубов С.П., нотариус». Рабочее время – с девяти до шести, обед с тринадцати до четырнадцати. Елена взглянула на часы – половина одиннадцатого. Самое время.

Внутри оказалось неожиданно уютно: высокие потолки, старинная мебель, запах дерева и кожаных переплетов. За массивным столом сидел мужчина лет пятидесяти с густыми седыми волосами и внимательными карими глазами.

– Вы Елена Викторовна? – спросил он, поднимаясь навстречу. – Дубов Семен Павлович. Очень рад, что вы приехали.

Рукопожатие у него было крепким, но руки – удивительно теплые для такой прохладной погоды.

– Я получила ваше письмо, – сказала Елена, доставая конверт из сумки. – Честно говоря, я в недоумении. Я не помню никакого дяди Михаила.

Дубов кивнул, словно ожидал таких слов.

– Михаил Сергеевич предупреждал меня об этом. Садитесь, пожалуйста. Кофе будете?

Елена устроилась в удобном кожаном кресле и приняла предложенную чашку. Кофе оказался крепким и ароматным – совсем не таким, какой обычно предлагают в официальных учреждениях.

– Михаил Сергеевич был человеком… особенным, – начал нотариус, откинувшись в кресле. – Врач-психиатр, исследователь. Последние двадцать лет жил практически отшельником в доме на окраине города. Пациентов не принимал, но много писал, изучал что-то. Говорил, что работает над «теорией нелинейности человеческого сознания». Честно говоря, я не очень понимал, что это значит.

– А почему он оставил дом именно мне? – спросила Елена. – Мы ведь даже не были знакомы.

Дубов помолчал, как будто обдумывая ответ.

– Он долго искал вас. Сказал, что вы – особенный человек. Что дом предназначен именно для вас. – Нотариус наклонился вперед. – Елена Викторовна, Михаил Сергеевич оставил для вас еще одно письмо. Сказал передать его только при личной встрече.

Он достал из ящика стола еще один кремовый конверт. На этот раз подписи не было – только печать красным сургучом.

Елена взяла письмо, но не стала вскрывать сразу.

– Можно посмотреть на дом? – спросила она.

– Конечно. У меня есть ключи. – Дубов встал и взял с вешалки пальто. – Поедем на моей машине, а вашу оставим здесь. Дорога к дому не очень хорошая.

Через несколько минут они уже ехали по узкой грунтовой дороге, которая вела от города вглубь леса. Деревья здесь росли так густо, что солнечный свет едва пробивался сквозь кроны, создавая причудливую игру света и тени.

– Вот он, – сказал Дубов, когда дорога привела их к небольшой поляне.

Елена выдохнула, увидев дом. Двухэтажный особняк из темного дерева с высокой крышей и множеством окон. Архитектура была старинной, но дом выглядел ухоженным – краска не облупилась, крыша целая, в окнах стекла. Только вот окон было как-то… много. Больше, чем обычно.

– Красивый дом, – сказала она, выходя из машины.

– Михаил Сергеевич сам его спроектировал, – ответил нотариус. – Говорил, что каждая комната имеет свое предназначение.

Они подошли к крыльцу. Дубов достал связку ключей и открыл массивную дубовую дверь. Внутри пахло деревом, старыми книгами и чем-то еще – едва уловимым ароматом, который показался Елене знакомым, но в то же время странным.

– Прихожая, – сказал нотариус, включая свет.

Елена огляделась. Высокие потолки, паркетный пол, широкая лестница на второй этаж. Справа и слева от входа – двери в другие комнаты. Она попыталась сосчитать их, но в полумраке было сложно разглядеть детали.

– Сколько здесь комнат? – спросила она.

Дубов замешкался с ответом.

– По документам – шесть. Гостиная, кухня, кабинет и три спальни. Но Михаил Сергеевич иногда говорил, что дом… растет. Что в нем появляются новые помещения, когда они нужны.

Елена посмотрела на него удивленно.

– Что значит – растет?

– Не знаю, – честно признался нотариус. – Михаил Сергеевич вообще говорил много странного. Возможно, это были метафоры.

Они прошли в гостиную – просторную комнату с камином и удобной мебелью. Все выглядело так, словно хозяин ушел ненадолго и вот-вот вернется. На журнальном столике лежали раскрытые книги, в камине были приготовлены дрова, на полках стояли фотографии.

Елена подошла к полкам и взяла одну из рамок. На фотографии был изображен пожилой мужчина с добрыми глазами и седой бородой. Он стоял у этого же дома и улыбался в камеру.

– Это дядя Михаил? – спросила она.

– Да. Хороший был человек. Немного странный, но добрый.

Елена всматривалась в лицо на фотографии, пытаясь найти хоть какое-то сходство или пробудить воспоминание. Ничего. Этот человек был для неё совершенно чужим.

– Хотите осмотреть весь дом? – предложил Дубов.

– Да, конечно.

Они обошли первый этаж: кухню с современной техникой, кабинет с множеством книг и рукописей, небольшую библиотеку. Потом поднялись наверх, где располагались спальни. Все комнаты были обставлены со вкусом и выглядели жилыми.

– Вот и все, – сказал нотариус, когда они спустились обратно в прихожую. – Дом ваш, Елена Викторовна. Документы уже оформлены, остается только подписать.

Елена кивнула, но что-то её беспокоило. Она не могла понять, что именно, но ощущение было такое, словно они осмотрели не весь дом. Словно где-то были еще двери, которые они не открыли.

– А подвал есть? – спросила она.

– Есть, но Михаил Сергеевич всегда держал его на замке. Сказал, что там его личные вещи, которые пока трогать не стоит.

– Пока?

Дубов пожал плечами.

– Его слова. Возможно, имел в виду, что вы сами решите, когда будете готовы.

Они вышли из дома, и Дубов тщательно запер дверь.

– Ключи ваши, – сказал он, протягивая связку Елене. – И вот еще один – от подвала. Михаил Сергеевич просил передать его отдельно.

Елена взяла ключи. Они были теплыми от прикосновения нотариуса, но почему-то показались ей тяжелыми. Не физически – а как будто несли в себе какую-то ответственность, о которой она пока не знала.

По дороге обратно в город они ехали молча. Елена смотрела в окно на мелькающий за стеклом лес и думала о доме. Красивый, уютный, полностью меблированный – казалось бы, подарок судьбы. Но что-то в нем было не так. Что-то, что она не могла сформулировать.

Только когда они подъехали к нотариальной конторе, она поняла, что именно её беспокоило.

Окна. В доме было слишком много окон для шести комнат.

Первое знакомство

Елена подписала документы в конторе, но домой ехать не захотелось. В городе была всего одна гостиница – «Ясная», старое здание советских времен с ободранными обоями и скрипучими кроватями. Портье, пожилая женщина в вязаном кардигане, с любопытством осматривала новую постоялицу.

– Вы надолго к нам? – спросила она, выписывая ключ.

– На пару дней, – ответила Елена. – Получила в наследство дом здесь.

– А, так вы родственница Михаила Сергеевича! – глаза женщины загорелись интересом. – Царствие ему небесное. Хороший был человек, хотя и странный. А дом у него особенный.

– В каком смысле особенный?

Портье наклонилась ближе, понизив голос:

– Говорят, что там двери сами открываются. И комнаты появляются, каких раньше не было. Но Михаил Сергеевич никого не пускал, так что кто знает – может, сплетни.

– А к вам когда-нибудь люди обращались? Искали ночлег после посещения дома?

– Нет, – покачала головой портье. – Михаил Сергеевич гостей не принимал. Говорил, дом еще не готов для чужих людей. А последние годы и вовсе ни с кем не общался, только продукты в магазине покупал да книги какие-то выписывал. Много книг. Грузовик почтовый к нему каждую неделю ездил.

– Он что, библиотеку собирал?

– Не знаю. Но соседка моя, Вера Ивановна, живет недалеко от его дома. Она рассказывала, что по ночам в доме горел свет во всех окнах. А окон там… ну очень много. Больше, чем положено для обычного дома. И каждое светилось по-разному – где-то желтый свет, где-то синий, где-то вообще какой-то мерцающий.

Елена поблагодарила за информацию и поднялась в номер. Комната оказалась маленькой, но чистой. Она села на кровать и достала из сумки второе письмо дяди – то, что с сургучной печатью.

Сургуч поддался легко, словно был только что запечатан. Внутри лежал один лист, исписанный тем же размашистым почерком:

«Елена, если ты читаешь это письмо, значит, ты уже видела дом. Он понравился тебе, верно? Дом умеет нравиться. Но знай: то, что ты видела сегодня – лишь верхушка айсберга. Настоящий дом откроется тебе, когда ты останешься в нем одна. Не бойся того, что увидишь. Это части тебя самой, которые ты когда-то потеряла. Дом собирал их долгие годы, ожидая твоего прихода. Комнаты могут перемещаться и менять свое местоположение, не пугайся! Каждая комната – это путь, по которому ты могла пойти, но не пошла. Каждая дверь – это выбор, который ты не сделала. Ты поймешь, когда будешь готова. Но помни: некоторые двери ведут назад, а некоторые – вперед. И только одна ведет туда, где ты должна быть. Найди её. Твой дядя Михаил.»

Елена перечитала письмо дважды. Слова звучали как бред сумасшедшего, но что-то в них заставляло её сердце биться быстрее. Она вспомнила ощущение в доме – словно они с нотариусом осмотрели не все комнаты. Словно дом скрывал что-то важное.

Она взглянула в окно. Солнце клонилось к горизонту, но до темноты было еще несколько часов. Елена решила прогуляться по городу, изучить местность, поговорить с местными жителями. Может быть, кто-то расскажет ей больше о загадочном дяде.

Ясная Поляна оказалась совсем маленьким городком – две главные улицы, пересекающиеся в центре, небольшой рынок, почта, аптека и магазин. Люди здесь были приветливые, но осторожные. Стоило Елене назвать себя, как в глазах собеседников появлялось особое выражение – смесь любопытства и настороженности.

В продуктовом магазине продавщица, узнав, кто она такая, долго рассматривала Елену, словно искала сходство с покойным.

– Михаил Сергеевич хороший был человек, – сказала она наконец. – Тихий, вежливый. Всегда точно знал, что ему нужно. Приходил каждую среду, покупал одно и то же – хлеб, молоко, овощи, чай. Никогда не торговался, сдачу не пересчитывал. И всегда спрашивал, как дела, как здоровье. Но вот странность: последние месяцы он покупал продуктов на двоих. А жил-то один.

– На двоих?

– Ну да. Хлеба два батона брал вместо одного, молока литр вместо пол-литра. Я даже спросила – гости у вас? А он улыбнулся и говорит: скоро будут. И правда – вон вы приехали.

Елена вышла из магазина с тяжелым чувством. Складывалось впечатление, что дядя Михаил готовился к её приезду задолго до своей смерти. Но как он мог знать, что она приедет? И зачем нужно было покупать продукты на двоих, если он умер до её приезда?

На почте ей рассказали, что Михаил Сергеевич действительно много заказывал книг и журналов. В основном медицинские справочники, работы по психологии и психиатрии, но были и более странные заказы – книги по физике, квантовой механике, философии сознания.

– Говорил, что изучает природу человеческого восприятия, – рассказала пожилая почтальонша. – Интересовался, как мозг создает реальность. Я, конечно, ничего в этом не понимаю, но он объяснял, что каждый человек живет в своей собственной вселенной, созданной его сознанием. И что эти вселенные иногда пересекаются.

– Пересекаются?

– Ну, когда людям снятся одинаковые сны, например. Или когда кто-то чувствует то же самое, что чувствуешь ты, находясь далеко. Михаил Сергеевич говорил, что его дом – это место, где такие пересечения происходят легче всего.

Елена поблагодарила и направилась обратно к гостинице. По дороге зашла в аптеку, где фармацевт – молодая женщина лет тридцати – тоже оказалась знакома с Михаилом Сергеевичем.

– Он иногда покупал лекарства, – рассказала она. – В основном успокоительные травы – валериана, пустырник, мелисса. Говорил, что они помогают сознанию расслабиться и воспринимать больше, чем обычно. А еще покупал витамины для улучшения памяти. Как-то сказал, что работает с людьми, которые потеряли часть своих воспоминаний, и пытается им помочь их восстановить.

– Он принимал пациентов?

– Официально – нет. Лицензии у него не было. Но иногда к нему приезжали люди. Не местные. Обычно женщины среднего возраста. Приезжали на день-два, а потом уезжали. Я видела их в магазине – они выглядели… растерянными. Словно не понимали, где находятся и что происходит.

– И давно это было?

– Последний раз месяца два назад. После этого к Михаилу Сергеевичу никто не приезжал.

Вернувшись в гостиницу, Елена заказала ужин и попыталась осмыслить услышанное. Картина начинала складываться, но она была странной и тревожной. Дядя Михаил, похоже, занимался чем-то вроде терапии, связанной с воспоминаниями и восприятием реальности. К нему приезжали люди – женщины, которые что-то потеряли. И его дом каким-то образом помогал им это найти.

Но что именно она должна найти? И почему именно ей досталось это наследство?

После ужина Елена вернулась в номер и попыталась дозвониться до матери. Связь была плохая, голос матери то исчезал, то появлялся.

– Мам, ты можешь рассказать мне больше об отце? О его семье?

– Зачем тебе это, Лена? – голос матери звучал встревоженно.

– Просто хочу понять, кем был этот дядя Михаил. Ты говорила, что отец упоминал какого-то родственника-врача.

Долгая пауза. Потом мать заговорила, и в её голосе было что-то странное – словно она с трудом вспоминала или не хотела говорить:

– Твой отец… он рассказывал, что в их семье были странности. Что некоторые родственники видели то, чего не видели другие. Сны у них были очень яркие, почти как наяву. А этот Михаил… отец говорил, что тот с детства был особенным. Мог угадывать, о чем думают люди, предсказывать события. Родители отправили его учиться на врача, думали, что наука поможет ему контролировать свои способности.

– А почему отец с ним не общался?

– Боялся, наверное. Михаил пытался связаться с ним несколько раз, присылал письма. Но отец их не читал, сразу выбрасывал. Говорил, что не хочет связываться с «этой чертовщиной». А когда ты родилась…

Голос матери оборвался.

– Что, когда я родилась?

– Ничего. Связь плохая, Лена. Позвони завтра, хорошо?

Гудки. Елена несколько раз пыталась перезвонить, но телефон матери был недоступен.

Она легла на кровать и попыталась вспомнить что-нибудь о детстве, что могло бы пролить свет на семейную тайну. Но воспоминания были обычными – детский сад, школа, друзья. Ничего сверхъестественного. Хотя… были странные сны. Очень яркие, детальные. Иногда ей снилось, что она живет в других домах, у неё другие родители, другая жизнь. Проснувшись, она долго не могла понять, где реальность, а где сон.

Мать всегда говорила, что это нормально для детей – богатое воображение. И постепенно такие сны прекратились. Или она просто перестала их запоминать.

А еще в детстве у неё была странная привычка. Когда нужно было принять какое-то решение – что надеть, куда пойти, что съесть на завтрак – она останавливалась и прислушивалась к себе. Ей казалось, что внутри неё звучат разные голоса, каждый предлагает свой вариант. И только один из них был «настоящим» её голосом. Она всегда старалась слушать именно его.

Елена встряхнула головой. Детские глупости. Все дети разговаривают сами с собой, представляют альтернативы, фантазируют. Ничего особенного в этом нет.

Но почему тогда она вспомнила об этом именно сейчас?

Она взглянула в окно. Солнце село, и за стеклом сгустились сумерки. Если ехать к дому сейчас, она попадет туда в темноте. Возможно, это и к лучшему – дядя в письме намекал, что дом открывается только тем, кто остается в нем один. А днем рядом был нотариус.

Елена собрала вещи и спустилась в холл.

– Уезжаете? – удивилась портье. – А как же ночевка?

– Решила переночевать в своем доме, – ответила Елена. – Если что – знаете, где меня искать.

Портье покачала головой:

– Не советую, милочка. Первый раз в чужом доме, да еще и ночью… А если что случится? Михаил Сергеевич-то умер там. Может, душа его неспокойная бродит.

– Вы верите в призраков?

– А кто их знает? – портье пожала плечами. – Мир большой, а мы в нем маленькие. Многого не понимаем. Но Вера Ивановна, что живет возле дома, говорила – слышала иногда голоса по ночам. Как будто люди разговаривают в доме, хотя Михаил Сергеевич один жил.

– Может, радио слушал? Телевизор?

– Может быть, – согласилась портье, но в её голосе слышались сомнения. – Только Вера Ивановна говорит, что голоса были разные. Мужские, женские, детские. И говорили они не как дикторы, а как будто между собой. Как семья за ужином.

С этими словами Елена покинула гостиницу. На улице было тихо и прохладно. Звезды начинали проступать на темнеющем небе, а воздух пах осенними листьями и дымом из печных труб.

***

Дорога к дому в сумерках казалась другой – более таинственной и немного пугающей. Лес с обеих сторон превратился в стену теней, в которой то и дело мелькали неясные силуэты. Елена включила фары и ехала медленно, всматриваясь вперед.

Странно, но казалось, что дорога стала длиннее. Днем они с Дубовым добрались до дома минут за десять, а сейчас она ехала уже полчаса, а поляна все не показывалась. Может, в темноте она сбилась с пути?

Елена остановилась и проверила навигатор в телефоне. GPS показывал, что она движется в правильном направлении, но сигнал был слабым и нестабильным. Точка её местоположения дрожала на экране, то появляясь, то исчезая.

Она решила продолжить путь. И наконец, когда начала думать, что окончательно заблудилась, впереди показался свет. Несколько желтоватых пятен во тьме – окна дома.

Но это было странно. Днем дом выглядел пустым, нежилым. Откуда мог взяться свет?

Елена припарковалась у крыльца и посмотрела на дом. Он действительно светился – в окнах первого и второго этажа горел теплый, уютный свет. Как будто кто-то ждал её прихода и заранее позаботился об освещении.

Она вышла из машины и прислушалась. Тишина. Только шелест листьев под ветром и далекий крик ночной птицы. Но дом выглядел обитаемым, живым. В некоторых окнах даже мелькали тени, словно кто-то ходил внутри.

Елена подошла к двери и достала ключи. Рука дрожала – не от холода, а от необъяснимого волнения. Что-то подсказывало ей, что, переступив порог, она войдет в другой мир. Мир, где действуют иные законы.

Дубовая дверь открылась бесшумно. Внутри было тепло и светло. В прихожей горела люстра, отбрасывая мягкие золотистые блики на паркетный пол. Пахло деревом, старыми книгами и чем-то еще – едва уловимым ароматом, который показался Елене знакомым, но в то же время странным.

Она поставила сумку у двери и огляделась. Все выглядело точно так же, как днем, но атмосфера была совершенно другой. Дом словно ожил, наполнился невидимым присутствием. И окон… окон действительно было больше. Или они просто стали более заметными в свете ламп?

Елена прошла в гостиную. На журнальном столике, где днем лежали раскрытые книги, теперь стоял поднос с чашкой чая и блюдцем печенья. Чай еще дымился, а печенье выглядело свежеиспеченным.

Она застыла на пороге. Кто мог оставить чай? Дубов уехал давно, других ключей ни у кого не было. Может, в доме есть какая-то автоматическая система? Но тогда должны быть датчики, провода, панель управления…

Елена осторожно подошла к столику и коснулась чашки. Горячая. Будто только что заваренная. Рядом лежала записка, написанная тем же почерком, что и письма дяди:

«Добро пожаловать домой, Елена. Я знал, что ты придешь именно сегодня. Дом готов показать тебе то, что ты ищешь. Не бойся. Это твой дом теперь, и он будет заботиться о тебе. Начни с комнаты слева от лестницы – там тебя ждет то, что ты потеряла давным-давно. М.»

У Елены пересохло в горле. Комната слева от лестницы? Днем там была… Она попыталась вспомнить. Кажется, какая-то подсобка или кладовка. Они с Дубовым даже не заходили туда.

Она вернулась в прихожую и внимательно осмотрела левую сторону. Рядом с лестницей действительно была дверь. Темная, массивная, с медной ручкой в форме полумесяца. Елена была почти уверена, что днем этой двери не было.

Попробовала ручку – заперто. Но стоило ей положить ладонь на дерево, как внутри послышались звуки. Тихая мелодия, детский смех, чьи-то шаги.

Елена прислушалась. Звуки были едва слышными, но отчетливыми. Как будто за дверью кто-то жил своей жизнью, не подозревая о её присутствии.

Она обошла дом, проверяя все знакомые комнаты. В кухне на плите стоял чайник с горячей водой. В кабинете на столе лежала раскрытая книга – что-то о природе человеческого сознания. В спальне на втором этаже, кровать была заправлена свежим бельем, а на тумбочке стоял стакан воды и лежала записка: «Если устанешь – отдыхай. Дом будет ждать».

Всё говорило о том, что кто-то приготовил дом к её приезду. Но кто? И когда?

Елена спустилась обратно в прихожую и снова подошла к загадочной двери. Звуки за ней стали громче – теперь она явственно слышала детский голос, что-то напевающий. Мелодия была знакомой, из её собственного детства.

Она попробовала ручку еще раз. На этот раз дверь открылась легко, словно только и ждала её прикосновения.

За дверью оказалась детская комната, залитая мягким тёплым светом. И это была не просто детская – это была комната её мечты. Та самая, которую она представляла себе, когда думала о будущем ребенке.

Деревянная кроватка с резными спинками стояла у окна. Рядом – пеленальный столик, комод с детской одеждой, кресло-качалка. На полках – игрушки, которые она когда-то выбирала в магазинах, представляя, как будет играть с ними со своим малышом.

Но самое поразительное было не это. Самое поразительное было то, что комната выглядела обитаемой. В кроватке лежала мягкая игрушка – потертый плюшевый слоник, точно такой же, какой был у неё в детстве. На пеленальном столике – подгузники, присыпка, детский крем. В кресле – подушка с углублением, словно кто-то недавно там сидел.

Елена подошла к комоду и открыла верхний ящик. Внутри лежали крошечные распашонки, ползунки, чепчики. Все новое, но словно уже использованное – со следами стирки и носки. Она взяла одну распашонку и поднесла к лицу. Пахло детским порошком и чем-то еще – тем особенным запахом, который бывает только у младенцев.

На комоде стояла фотография в детской рамочке. Елена взяла её дрожащими руками. На снимке была она сама, но лет на пять моложе, с округлившимся животом и счастливой улыбкой. Рядом стоял Алексей, обнимая её за плечи и нежно гладя живот. Они оба смотрели в камеру с таким выражением лица, словно весь мир принадлежал только им.

Но такой фотографии не могло существовать. Елена никогда не была беременной.

Она поставила фотографию обратно и огляделась. На стене висели детские рисунки – каракули цветными карандашами, какие рисуют трехлетние дети. Подпись внизу: «Мама и папа. Нарисовала Ксюша.»

Ксюша. Это имя отозвалось в её сердце болью и одновременно нежностью. Она всегда мечтала, что если у неё будет дочка, то назовет её именно так.

Елена подошла к креслу-качалке и села. Кресло заскрипело, начав медленно покачиваться. И вдруг в её голове всплыло воспоминание.

Нет, не воспоминание. Видение.

Она сидела в этом же кресле, держа на руках крошечный сверток в розовом одеяльце. Младенец мирно сопел, уткнувшись носиком ей в грудь. За окном падал снег, в комнате горел ночник, и Елена тихо напевала колыбельную – ту самую, которую пела ей в детстве мать.

«Спи, моя хорошая, спи, моя пригожая…» – шептала она, глядя на крошечное личико дочери. Ксюша была похожа на неё – те же темные волосы, тот же упрямый подбородок. Но глаза – глаза были от Алексея, карие и добрые.

Видение было настолько ярким, что Елена физически почувствовала тепло младенца на руках, его сладкий запах, мягкость кожи. Она даже услышала его дыхание – тихое, ровное, доверчивое.

А потом видение исчезло, и она снова сидела в пустом кресле, держа на руках только воздух.

Елена вскочила, тяжело дыша. Что это было? Галлюцинация? Или что-то другое?

Она быстро вышла из детской, закрыв за собой дверь. Сердце бешено колотилось, а в глазах стояли слезы. Воспоминание – или что бы это ни было – было настолько реальным, что утрата казалась физической болью.

Елена прислонилась к стене и попыталась успокоиться. В доме снова стало тихо – детские голоса и мелодии смолкли. Только тиканье часов где-то в глубине дома, да шум ветра за окнами.

Она подняла голову и увидела, что в прихожей появилась еще одна дверь. Справа от входа, там, где днем была просто стена. Дверь из светлого дерева с медной табличкой. Елена подошла ближе и прочитала: «Мастерская».

Новая дверь, новая комната, новая тайна. Дом действительно рос, как говорил нотариус. Он показывал ей что-то, рассказывал историю. Но какую?

Елена попробовала ручку новой двери. Заперто. Но она знала – дверь откроется, когда придет время. Когда она будет готова увидеть то, что скрывается за ней.

Пока же она решила исследовать второй этаж. Поднявшись по лестнице, она обнаружила, что коридор стал длиннее. К знакомым комнатам добавились новые двери – две слева, одна справа. Все закрыты, но не заперты.

Елена открыла первую дверь слева.

За ней оказался кабинет врача. Белые стены, медицинское оборудование, письменный стол с историями болезней. На стене висел диплом: «Елена Викторовна Крылова, врач-терапевт». Дата выпуска – 2010 год.

Она помнила этот год. Тогда она училась на последнем курсе экономического института и подрабатывала в строительной фирме. О медицинском образовании не было и речи – она даже не думала об этом после того провала при поступлении много лет назад.

Но здесь была другая история. На столе лежали благодарственные письма от пациентов, медицинские справочники с закладками, рецептурный блокнот с её подписью. В ящике стола – записная книжка с расписанием приемов и заметками о больных.

Елена открыла одну из историй болезни. Знакомый почерк – её собственный, но более уверенный, профессиональный. «Пациентка Иванова А.П., 45 лет. Жалобы на боли в области сердца, одышку при физической нагрузке. Диагноз: ишемическая болезнь сердца, стенокардия напряжения. Назначено лечение…»

Елена читала, не веря глазам. Она никогда не изучала кардиологию, не знала симптомов стенокардии, не умела читать кардиограммы. Но здесь было написано её рукой, с профессиональными терминами и точными назначениями.

На стене висела ещё одна фотография – она в белом халате, стоящая рядом с пожилым врачом. Подпись: «С научным руководителем профессором Петровым после защиты диссертации. 2015 год». Лицо на фотографии было её, но выражение – совсем другое. Уверенное, спокойное, счастливое. Лицо человека, который нашел свое призвание.

Елена захлопнула историю болезни и выбежала из кабинета. Всё это было невозможно, но настолько детально проработано, что приходилось поверить. Дом показывал ей жизнь, которая могла бы быть, если бы она не сдалась после первой неудачи. Если бы попробовала поступить в медицинский повторно.

Она открыла следующую дверь.

Роскошная спальня. Большая кровать под балдахином, антикварная мебель, гардеробная с дорогими платьями. На туалетном столике – приглашения на светские мероприятия, адресованные «госпоже Елене Соколовой».

Соколова – фамилия её университетской подруги Ани, которая вышла замуж за олигарха и теперь жила как принцесса. Аня не раз приглашала Елену на свои вечеринки, но та всегда отказывалась – стеснялась своей простой одежды, боялась показаться неуместной среди богатых людей.

В ящике туалетного столика лежало письмо на дорогой бумаге:

«Дорогая Леночка! Кто бы мог подумать, что моя скромная подружка-бухгалтер станет женой банкира! Помнишь, как ты сомневалась, стоит ли ехать со мной в Монако? Говорила, что это не твоя компания, что ты не впишешься? А в итоге именно там ты познакомилась с Дмитрием. Твоя интеллигентность и естественность покорили его с первого взгляда. Он сказал мне потом: «Твоя подруга – настоящая, не то что эти накрашенные куклы». И вот уже пять лет вы счастливы вместе! Дмитрий обожает тебя, ты путешествуешь по всему миру, занимаешься благотворительностью. И главное – ты осталась собой, не изменилась от богатства. Твоя Аня.»

Елена помнила то приглашение в Монако. Аня действительно звала её на яхту своего мужа, но Елена отказалась. Сказала, что у неё нет подходящих нарядов, что она будет чувствовать себя белой вороной среди богачей. А здесь была жизнь, в которой она нашла смелость поехать.

На комоде стояли фотографии – она с красивым мужчиной на фоне Эйфелевой башни, на палубе яхты, в театральной ложе. На всех снимках она выглядела счастливой и уверенной в себе. Дорогие наряды сидели на ней так естественно, словно она родилась в этом мире.

Елена закрыла дверь этой комнаты и открыла третью – справа от лестницы.

Художественная мастерская. Мольберты, краски, кисти, холсты с недописанными картинами. Пахло скипидаром и маслом. На центральном мольберте стояла картина, изображающая женщину на перекрестке дорог. Женщина была очень похожа на неё, но у неё в глазах горел огонь творчества.

Рядом с мольбертом – корзина с письмами. Елена взяла несколько и прочитала. Отзывы критиков о её персональных выставках, приглашения принять участие в международных проектах, предложения о покупке картин от частных коллекционеров.

«Работы Елены Крыловой поражают своей эмоциональной глубиной, – писал один критик. – Художница обладает редким даром – она умеет изображать не то, что есть, а то, что могло бы быть. Каждая её картина – это окно в параллельную реальность, где люди сделали другие выборы и прожили другие жизни.»

Параллельная реальность. Именно это она и видела – свои альтернативные жизни, дороги, по которым не пошла.

Елена поставила письма обратно и посмотрела на картину на мольберте. Женщина на перекрестке смотрела прямо на неё, и в её глазах было что-то знакомое. Это была она сама, но какая-то другая – та, которая не боялась рисковать, не цеплялась за стабильность, не отказывалась от мечты из страха неудачи.

– Что ты хочешь мне сказать? – прошептала Елена, обращаясь к дому. – Что я живу неправильной жизнью? Что должна сожалеть о своих выборах?

Дом молчал. Только где-то внизу тихо тикали часы.

Елена спустилась в прихожую. Дверей стало ещё больше – теперь их было шесть. Две новые появились справа от входа. На одной не было таблички, на другой висела – «Комната воспоминаний».

Она попробовала открыть дверь без таблички. Заперто. А вот «Комната воспоминаний» открылась легко.

Внутри было полутемно – только несколько свечей освещали небольшое помещение. Стены были увешаны фотографиями разных размеров и в разных рамках. Елена подошла ближе и ахнула.

Это были фотографии из её жизни, но не те, что она помнила. На снимках она была счастливее, увереннее, ярче. Вот она получает диплом врача. Вот стоит у мольберта в собственной мастерской. Вот танцует на своей свадьбе с мужчиной, который был и не был Алексеем одновременно. Вот держит на руках маленькую дочку.

В центре комнаты стоял старинный письменный стол, а на нём – толстая книга в кожаном переплёте. Елена открыла её. На первой странице золотыми буквами было написано: «Жизни Елены Викторовны Крыловой».

Она перелистнула несколько страниц. В книге были описаны разные варианты её судьбы, как в энциклопедии. «Елена-врач», «Елена-художница», «Елена-жена банкира», «Елена-мать». Каждая история была подробной, с датами, именами, событиями.

– Но как это возможно? – прошептала она.

– Ты наконец-то пришла.

Елена резко обернулась. В углу комнаты, там, где раньше была пустота, стояла пожилая женщина в сером платье. Лицо у неё было добрым, но усталым, а глаза – очень знакомыми.

– Кто вы? – спросила Елена, отступая к столу.

– Меня зовут Вера Ивановна. Я соседка Михаила Сергеевича. А ещё я та, кто следил за тобой все эти годы.

– Следили? Зачем?

Вера Ивановна подошла ближе. Теперь Елена видела, что женщина не совсем обычная – она была полупрозрачной, как будто сотканная из лунного света.

– Михаил Сергеевич попросил меня присматривать за домом после его смерти. Дождаться, когда ты приедешь. Он знал, что рано или поздно ты почувствуешь зов.

– Какой зов? Я ничего не чувствовала. Просто получила письмо о наследстве.

– Письмо было только предлогом, дитя мое. Ты сама выбрала приехать сюда. Твоя душа устала от неправильной жизни и ищет выход.

– Неправильной? – Елена почувствовала укол обиды. – А что в ней неправильного?

Вера Ивановна печально улыбнулась:

– Ты живёшь не своей жизнью, Елена. Ты выбираешь то, что безопаснее, а не то, что делает тебя счастливой. Страх неудачи управляет тобой сильнее, чем желание быть собой.

– Но я же не могу изменить прошлое! Не могу вернуться и поступить в медицинский, или поехать с Аней в Монако, или родить ребёнка!

– Не можешь, – согласилась Вера Ивановна. – Но можешь выбрать, какой будет твоя жизнь дальше. Дом показывает тебе альтернативы не для того, чтобы ты сожалела. А для того, чтобы ты поняла – выбор всегда есть. И никогда не поздно начать жить по-настоящему.

– А что, если я не хочу выбирать? Что, если моя жизнь меня устраивает?

Вера Ивановна посмотрела на неё долгим взглядом:

– Тогда зачем ты здесь? Зачем приехала в дом, который показывает людям их потерянные мечты? Счастливые люди не ищут альтернативы своей судьбе.

Елена молчала. Женщина была права. Если бы она была по-настоящему довольна своей жизнью, то выбросила бы письмо нотариуса и забыла о наследстве. Но что-то заставило её приехать. Что-то, что она боялась назвать вслух.

– Сколько людей побывало в этом доме? – спросила она.

– Немного. Михаил Сергеевич был очень осторожен. Он принимал только тех, кто действительно нуждался в помощи. Женщин, которые потеряли себя, забыли свои мечты, запутались в жизни.

– И что с ними стало?

– Разное. Кто-то увидел свои альтернативы и понял, что нужно менять в настоящей жизни. Кто-то просто принял свой выбор и обрёл покой. А кто-то…

– Что?

– Кто-то не смог выбрать и остался здесь навсегда. В доме есть комнаты, где живут те, кто не сумел отпустить свои нереализованные мечты.

Елена почувствовала холодок страха:

– Вы хотите сказать, что я могу здесь застрять?

– Если будешь цепляться за то, чего у тебя никогда не было, вместо того чтобы строить то, что ещё может быть – то да. Дом может стать твоей тюрьмой.

Вера Ивановна начала растворяться, становясь всё более прозрачной.

– Подождите! – закричала Елена. – Как мне выбраться отсюда?

– Когда будешь готова принять правильное решение, ты сама поймёшь, как, – донёсся ответ, и женщина исчезла совсем.

Елена осталась одна в комнате воспоминаний. Свечи горели тише, отбрасывая дрожащие тени на фотографии её альтернативных жизней. Она подошла к одному из снимков – себя с ребёнком на руках – и вдруг поняла, что плачет.

Не от грусти. От облегчения. Впервые за долгие годы она честно признала себе: её жизнь действительно не была той, которой она хотела. Она выбирала безопасность вместо счастья, стабильность вместо мечты. И теперь, в тридцать пять лет, она оказалась в тупике – разведённая, одинокая, работающая на скучной работе и не знающая, зачем просыпается каждое утро.

Но Вера Ивановна была права – выбор всё ещё есть. Никогда не поздно изменить жизнь, если найти в себе смелость.

Елена вытерла слёзы и вышла из комнаты воспоминаний. В прихожей появилась ещё одна дверь – в самом конце, возле лестницы. Она была больше остальных, сделана из светлого дерева, и от неё исходило тёплое золотистое сияние.

Над дверью висела табличка: «Будущее».

Елена подошла к ней и положила руку на ручку. Дверь была тёплой, живой. За ней чувствовалось что-то важное, что-то, что могло изменить всё.

Но, прежде чем открыть эту дверь, она должна была исследовать остальные комнаты. Понять, что именно дом хочет ей показать. Только тогда она сможет сделать правильный выбор.

Елена поднялась в спальню на втором этаже. Завтра она продолжит исследование. А пока нужно отдохнуть и осмыслить увиденное.

Ложась в кровать, она думала о словах Веры Ивановны. «Никогда не поздно начать жить по-настоящему». Возможно, это наследство – не просто дом. Возможно, это шанс на новую жизнь. Шанс, которого она ждала всю жизнь, не понимая этого.

За окном выл ветер, гоня по небу тяжёлые тучи. А в доме продолжали появляться новые двери, за которыми скрывались неизведанные возможности.

Детская

Елена проснулась от детского плача.

Звук был тихим, приглушённым, но пронзительным – так плачут новорождённые, когда им нужна мама. Она села в кровати, прислушиваясь. Плач доносился снизу, из той самой детской комнаты, которую она вчера обнаружила.

Первым порывом было сказать себе, что это сон. Но она была точно бодрствующей – солнечный свет лился в окно, за стеклом щебетали птицы, и запах кофе из кухни говорил о том, что дом снова позаботился о её завтраке.

Плач стих так же внезапно, как начался. Елена встала с кровати, накинула халат и спустилась вниз. В прихожей стояла тишина, но дверь детской комнаты была приоткрыта, хотя вчера она точно её закрыла.

Елена толкнула дверь шире и заглянула внутрь. Комната выглядела точно так же, как накануне, но теперь в ней ощущалось присутствие. Не видимое, но вполне осязаемое – словно здесь только что был ребёнок, а теперь спит или играет где-то в углу.

На пеленальном столике лежала свежая распашонка – вчера её не было. Рядом стояла бутылочка с молоком, ещё тёплая. В кроватке подушка была примята, словно на ней действительно лежала маленькая головка.

Елена подошла к комоду и открыла верхний ящик. Вчера там лежала детская одежда – новая, но с признаками использования. Сегодня одежды было больше, и она выглядела… обжитой. Распашонки с пятнами от срыгивания, ползунки с затяжками, носочки с дырочками на пятках. Вещи ребёнка, который рос, взрослел, учился ползать и ходить.

В нижнем ящике комода Елена нашла то, чего вчера точно не было – детский дневник. Толстая тетрадь в мягком переплёте с нарисованными мишками на обложке. Первая запись была датирована тремя годами назад:

«15 марта. Ксюше сегодня исполнился месяц. Она так изменилась за это время – стала тяжелее, научилась держать головку, начала улыбаться. Педиатр сказала, что развивается хорошо. Алексей купил ей мобиль с музыкой – Ксюша может часами смотреть на вращающихся зверюшек. Я боялась, что не справлюсь с материнством, но оказалось, что это самое естественное чувство в мире. Когда держишь своего ребёнка на руках, инстинкт подсказывает, что делать».

Елена перелистнула несколько страниц:

«20 апреля. Ксюша начала агукать! Сегодня утром она лежала в кроватке и серьёзно что-то рассказывала потолку. Алексей смеялся и говорил, что она обсуждает с ангелами наши родительские промахи. Я записываю все её достижения, чтобы потом показать ей, какой она была маленькой».

«3 мая. Первая ночь, когда Ксюша проспала шесть часов подряд! Я проснулась в панике – почему не плачет? Подбежала к кроватке, а она спит как ангелочек, посапывая носиком. Алексей говорит, что я слишком тревожная мама, но как можно не тревожиться, когда любишь кого-то больше собственной жизни?»

Каждая запись была сделана её почерком. Не просто похожим – именно её. Она узнавала свои характерные завитки, способ ставить точки, привычку подчёркивать важные слова. Но эти записи были о жизни, которой у неё никогда не было.

Елена села в кресло-качалку и продолжила читать. История разворачивалась перед ней как фильм – первые шаги Ксюши, первое слово «мама», первый зуб. Радости и тревоги молодой матери, бессонные ночи и счастливые дни, ссоры с Алексеем из-за методов воспитания и примирения в объятиях спящего ребёнка.

«15 марта следующего года. Ксюше год! Не могу поверить, как быстро пролетело время. Она уже ходит, держась за мебель, говорит «мама», «папа» и «дай». Характер проявляется – упрямая, как я, и добрая, как Алексей. Сегодня устроили ей первый день рождения с тортом и шариками. Она больше играла с коробками от подарков, чем с самими подарками. Алексей снимал всё на видео, говорит, что это самый счастливый день в его жизни».

Читая, Елена физически ощущала воспоминания, которых у неё не было. Она помнила запах детской головки, мягкость крошечных пальчиков, тепло маленького тела, прижавшегося к груди во время кормления. Помнила, как билось её сердце, когда Ксюша впервые сама встала к кроватке и гордо заулыбалась. Помнила бесконечное, всепоглощающее счастье материнства.

Но эти воспоминания не могли быть настоящими. Потому что у неё никогда не было ребёнка.

– Почему? – прошептала она в пустоту комнаты. – Почему я никогда не стала матерью?

И вдруг в её голове всплыли настоящие воспоминания. Болезненные, которые она годами старалась забыть.

Флешбэк

Шесть лет назад. Кухня их с Алексеем квартиры. Она держит в руках тест на беременность – две полоски, чёткие и яркие. Сердце колотится от радости и страха одновременно.

– Лёша, – зовёт она мужа, который смотрит телевизор в гостиной. – Иди сюда. Нужно поговорить.

Он приходит, всё ещё посмеиваясь над какой-то передачей, но, увидев её лицо, сразу становится серьезным.

– Что случилось?

Елена протягивает ему тест. Алексей смотрит на полоски, и по его лицу пробегает целая гамма эмоций – удивление, радость, растерянность.

– Ты беременна?

– Да.

Он обнимает её, кружит по кухне, смеётся и плачет одновременно.

– Лена, это же здорово! Мы будем родителями!

Но её радость омрачена страхом. Ребёнок – это такая ответственность. Что, если она не справится? Что, если будет плохой матерью? Что, если беременность повлияет на работу? Они только взяли ипотеку, денег и так едва хватает…

– Лёш, а может, нам рано? – говорит она осторожно. – Мы ещё не готовы. Квартира маленькая, денег мало, работа нестабильная…

Лицо Алексея меняется.

– Лена, ты о чём? Мы же мечтали о ребёнке.

– Мечтали когда-нибудь. В будущем. Когда будем финансово готовы.

– А когда мы будем готовы? Через год? Два? Пять? Ты всегда найдёшь причину отложить.

Они спорят до глубокой ночи. Алексей убеждает её, что они справятся, что любовь важнее денег, что дети – это счастье, а не обуза. Но страх в её душе сильнее доводов разума.

Через неделю она идёт в клинику. Одна, не сказав Алексею. Процедура быстрая, почти безболезненная. Врач говорит, что всё прошло хорошо, через несколько дней она сможет вернуться к обычной жизни.

Алексей узнаёт случайно – находит справку в её сумке. Скандал страшный. Он кричит, что она убила их ребёнка, что не имела права принимать такое решение одна. Она плачет, объясняет, что боялась, что не была готова. Но слова не склеивают разбитое доверие.

После этого они ещё полгодако пытаются сохранить брак, но что-то сломалось навсегда. Алексей не может простить, а она не может простить себе. Секс становится механическим, разговоры – натянутыми. Когда он заводит речь о детях, она меняет тему.

В итоге он уходит к другой – молодой коллеге, которая мечтает о большой семье. Елена не винит его. Она сама разрушила их будущее.

Воспоминание накрыло её с такой силой, что она согнулась пополам, задыхаясь от боли. Вот почему у неё никогда не было детей. Вот почему развалился брак. Не из-за несовместимости характеров или охлаждения чувств. Из-за одного решения, принятого в панике и страхе.

Елена встала из кресла и подошла к детской кроватке. Постельное бельё было мятым, словно ребёнок только что здесь спал. На подушке лежал крошечный плюшевый зайчик – точно такой же, какого она видела в магазине в тот день, когда узнала о беременности. Тогда она представила, как даст его своему малышу, и на секунду почувствовала материнскую нежность. Но страх оказался сильнее.

– Ксюша, – прошептала она, беря зайчика в руки. – Прости меня, малышка. Прости, что не дала тебе родиться.

Игрушка была тёплой, словно её недавно держал ребёнок. И вдруг в комнате послышался тихий смех – детский, радостный, полный любви. Елена обернулась, но никого не увидела. Только солнечные блики играли на стенах, создавая иллюзию движения.

Она открыла следующий ящик комода и нашла там фотоальбом. Толстый, в кожаном переплёте, с золотыми буквами: «Наша Ксюша». Первая фотография – УЗИ на двенадцатой неделе беременности. Крошечный человечек, не больше бобового зёрнышка, но уже с различимыми ручками и ножками.

Елена помнила это УЗИ. Помнила, как билось её сердце, когда врач сказал: «Вот головка, а вот сердечко – слышите, как стучит?». Тогда, лёжа на кушетке с холодным гелем на животе, она впервые по-настоящему поняла, что внутри неё растёт новая жизнь. И на мгновение её охватила такая любовь к этому крошечному существу, что перехватило дыхание.

Но потом пришёл страх. А с ним – оправдания, сомнения, рациональные доводы о том, почему рожать сейчас нельзя.

Следующие фотографии были из альтернативной реальности – той, где она нашла смелость стать матерью. Вот она на седьмом месяце беременности, гладит округлившийся живот и улыбается в камеру. Лицо светится счастьем, глаза полны ожидания. Рядом Алексей, обнимающий её за плечи, – он выглядит гордым и счастливым.

Вот роддом. Она держит на руках крошечный свёрток в розовом одеяльце. Лицо усталое, но сияющее. Ксюша спит, уткнувшись носиком ей в грудь. А рядом Алексей – он плачет от счастья, глядя на свою дочь.

Дальше – хроника роста. Ксюша в месяц, в три, в полгода. Первая улыбка, первый зуб, первое «агу». Её первые попытки перевернуться, сесть, встать. Алексей, обучающий дочку делать первые шаги. Ксюша в годик, измазанная тортом на дне рождения. В два года – серьёзная девочка с двумя хвостиками, играющая с куклами.

На последней фотографии Ксюше около трёх лет. Она сидит на качелях в парке, а за ней стоит Елена – счастливая, полная жизни, совсем не похожая на ту усталую женщину, которой она стала в реальности. У альтернативной Елены в глазах горел огонь, была цель в жизни, смысл каждого дня.

– Вот какой я могла бы быть, – прошептала Елена, гладя фотографию. – Счастливой. Нужной. Любящей и любимой.

Она закрыла альбом и положила его обратно в ящик. Рядом лежала ещё одна тетрадь – потоньше, в простой картонной обложке. На ней было написано: «Дневник беременной». Елена открыла его наугад:

«20-я неделя. Сегодня почувствовала первые шевеления! Сначала подумала, что это газы, но потом поняла – это малыш толкается. Такое удивительное ощущение – словно внутри живёт маленькая рыбка. Алексей положил руку на живот и тоже почувствовал. Мы оба расплакались от счастья. Врач сказала, что по размерам всё в норме, сердцебиение хорошее. Ещё рано узнавать пол, но мне кажется, что это девочка. Хочу назвать её Ксенией – «гостеприимная». Пусть жизнь встречает её с распростёртыми объятиями».

«25-я неделя. Токсикоз наконец прошёл, и я чувствую себя прекрасно. Алексей говорит, что я свечусь изнутри. Начали обустраивать детскую – покрасили стены в нежно-жёлтый цвет, поставили кроватку, которую подарили родители. Каждый вечер читаю малышке сказки и включаю классическую музыку. Врач сказала, что дети в утробе всё слышат и чувствуют настроение мамы. Стараюсь думать только о хорошем».

«30-я неделя. Ксюша (уже точно знаем, что девочка!) очень активная. Особенно по ночам – видимо, готовится к режиму новорождённого. Иногда она так сильно толкается, что аж дыхание перехватывает. Но я не жалуюсь – это значит, что она здоровая и сильная. Алексей каждый вечер разговаривает с животом, рассказывает Ксюше, как мы её ждём и любим. Думаю, она узнает его голос, когда родится».

«35-я неделя. Врач сказала, что Ксюша может родиться в любой момент – она уже доношенная. Сумка в роддом собрана, документы готовы. Я очень волнуюсь, но это волнение смешано с огромным предвкушением. Скоро я стану мамой! Скоро смогу взять свою дочку на руки, поцеловать её, сказать, как сильно её люблю».

Читая эти записи, Елена чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Она могла бы пережить всё это. Могла бы чувствовать, как растёт её ребёнок, разговаривать с ним, готовиться к встрече. Могла бы испытать чудо материнства – самое сильное и чистое чувство в мире.

Но вместо этого она выбрала страх.

Елена закрыла дневник и встала. В комнате стало душно, стены словно сдвигались, давили на неё. Нужно было выйти, подышать воздухом, прийти в себя.

Но когда она повернулась к двери, то увидела, что в комнате появилась ещё одна кроватка. Больше, для ребёнка постарше. А в ней лежала кукла – очень похожая на живого ребёнка. Светлые волосы, голубые глаза, розовые щёчки. Она была одета в жёлтое платьице и крепко спала, прижимая к груди маленького медвежонка.

Елена подошла ближе. Кукла была поразительно реалистичной – казалось, что грудь слегка поднимается и опускается от дыхания. На тумбочке рядом лежала детская книжка «Колобок» и стоял стакан недопитого молока.

– Ксюша? – прошептала Елена.

Кукла не ответила, но Елене показалось, что её губы чуть дрогнули в улыбке.

Елена протянула руку, чтобы коснуться волос куклы, но в этот момент раздался звук – тихое, почти неслышное «мама». Рука замерла в воздухе.

– Мама, – повторилось снова, и теперь Елена была уверена, что голос идёт от куклы.

– Я не твоя мама, – прошептала она, отступая. – У меня нет детей. Я не дала тебе родиться.

– Мама, не уходи, – попросил детский голосок. – Я так долго тебя ждала.

Елена развернулась и выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь. В прихожей она прислонилась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Это был не просто дом с альтернативными реальностями. Это было что-то большее. Что-то, что умело воздействовать на самые глубокие раны, на самые болезненные сожаления.

Елена прошла в кухню и налила себе стакан воды. Руки дрожали, вода расплескалась на пол. Она села за стол и попыталась успокоиться, но образ спящей куклы не выходил из головы.

А что, если это не кукла? Что, если в этом доме каким-то образом живут души не родившихся детей? Что, если Ксюша действительно ждёт её там, в детской комнате?

Елена встряхнула головой. Это безумие. Мистика, которой не может быть в реальном мире. Но, тогда как объяснить всё остальное? Появляющиеся комнаты, дневники, написанные её рукой, фотографии из несуществующей жизни?

Она достала телефон, чтобы позвонить матери, но связи по-прежнему не было. Да и что она скажет? «Мам, я живу в доме, где есть комната с ребёнком, которого я не родила, и кукла называет меня мамой?» Мать решит, что у неё помутился рассудок.

А может, и правда помутился?

Елена допила воду и поднялась наверх. Нужно было переодеться, привести себя в порядок, попытаться мыслить рационально. В спальне она открыла сумку и достала чистую одежду.

В зеркале отразилось её лицо – бледное, с покрасневшими от слёз глазами. Она выглядела так, словно постарела на несколько лет за одну ночь.

– Что со мной происходит? – спросила она у отражения.

Отражение не ответило, но вдруг в зеркале появилось ещё одно лицо. Позади неё стояла женщина – она сама, но другая. Моложе, счастливее, с сияющими глазами. В руках у неё был ребёнок – маленькая девочка с золотистыми волосами.

– Это могла быть ты, – сказала женщина в зеркале. – Мы могли быть счастливы.

– Ты не настоящая, – прошептала Елена. – Ты просто плод моего воображения.

– А ты настоящая? – усмехнулась альтернативная Елена. – Ты, которая живёт в страхе, боится принимать решения, цепляется за безопасность? Ты, которая променяла счастье на стабильность, а материнство – на карьеру?

– Я не променяла! Я просто… я была не готова…

– Никто никогда не готов полностью. Готовность – это не состояние, а решение. Я решила стать матерью, несмотря на страх. А ты решила остаться в своей зоне комфорта.

– Но у нас не было денег! Квартира маленькая, работа нестабильная!

– У нас не было денег, – согласилась альтернативная Елена. – Первые годы было тяжело. Алексей подрабатывал по вечерам, я работала из дома, когда Ксюша спала. Но мы справились. Потому что любовь даёт силы на всё.

– А если бы я оказалась плохой матерью?

– Ты была бы прекрасной матерью. Потому что любила бы своего ребёнка больше жизни. А остальному можно научиться.

Елена смотрела в зеркало, и её охватывало острое чувство утраты. Не просто сожаление – именно утрата. Словно у неё действительно была дочь, которую она потеряла.

– Почему ты мне это показываешь? – спросила она. – Чтобы я страдала?

– Чтобы ты поняла, – ответила альтернативная Елена. – У тебя ещё есть время изменить жизнь. Тебе тридцать пять, не девяносто. Ты можешь снова влюбиться, снова забеременеть, стать матерью. Но для этого нужно перестать бояться жить.

– Как я могу стать матерью, если даже мужа нет?

– А как ты найдёшь мужа, если сидишь дома и боишься знакомиться? Как встретишь любовь, если закрыла сердце для новых чувств?

Альтернативная Елена начала исчезать, растворяться в воздухе. Последними словами, которые она произнесла, были:

– Выбор всегда есть, Лена. Всегда.

Зеркало снова отражало только её – одинокую, испуганную, потерянную. Елена села на кровать и закрыла лицо руками. Слёзы текли сами собой – не от жалости к себе, а от осознания того, сколько возможностей она упустила.

Ей было тридцать пять. Биологические часы тикали всё громче. Если она хочет стать матерью, нужно действовать сейчас. Но с чего начать? Как изменить жизнь, которая давно катится по накатанной колее?

Елена встала и подошла к окну. За стеклом простирался лес – зелёный, живой, полный жизни. Где-то там, за деревьями, был обычный мир, где люди влюблялись, женились, рожали детей, строили семьи. Мир, от которого она отгородилась стенами страхов и сомнений.

Но дом дал ей шанс увидеть альтернативы. Показал, какой она могла бы быть. И главное – показал, что ещё не поздно всё изменить.

Она вернулась к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение.

– Хватит, – сказала она вслух. – Хватит жить в страхе. Хватит сожалеть о том, что было. Пора думать о том, что будет.

Елена оделась и спустилась вниз. В прихожей появилась новая дверь – между детской и гостиной. Над ней висела табличка: «Комната решений».

Она знала, что рано или поздно ей придётся войти в эту комнату. Но пока нужно было исследовать остальные альтернативы, понять весь спектр возможностей, которые у неё были и есть.

Елена подошла к двери детской комнаты и приложила к ней ухо. За дверью было тихо – никакого плача, никаких голосов. Только едва слышное дыхание, словно кто-то спал за дверью.

– Прости меня, Ксюша, – прошептала она. – Прости, что испугалась тебя. Но я исправлюсь. Обещаю.

Дверь под её рукой стала тёплой, словно кто-то изнутри положил на неё ладонь. И Елене показалось, что она услышала тихий детский голос:

– Я буду ждать, мама. Я всегда буду ждать.

Елена отошла от двери и посмотрела на остальные двери в прихожей. Сколько ещё альтернатив ей предстоит увидеть? Сколько ещё версий себя встретить?

И самое главное – хватит ли у неё мужества в конце концов сделать правильный выбор?

Мастерская художницы

После обеда Елена решилась исследовать дверь с табличкой «Мастерская». Она стояла справа от входа, и от неё исходил особый запах – краски, скипидара, холста. Запах, который мгновенно перенёс её в детство, в школьные уроки рисования, когда мир казался бесконечно прекрасным, а она сама – способной запечатлеть эту красоту на бумаге.

Дверь открылась легко, впуская её в просторную светлую комнату. Большие окна выходили на север, обеспечивая мягкий рассеянный свет – идеальный для живописи. Вдоль стен стояли мольберты разных размеров, на полках рядами выстроились банки с красками, кисти в стеклянных стаканах, тюбики масла. В углу – диван, заваленный альбомами и эскизными блокнотами.

Елена медленно прошла по комнате, рассматривая картины. Их было множество – на мольбертах, прислонённых к стенам, развешанных под потолком для просушки. Пейзажи, портреты, натюрморты, абстракции. И все они были подписаны её именем: «Е. Крылова».

Стиль был узнаваем – это именно так она рисовала в детстве и юности. Мягкие переходы цвета, особое внимание к свету, склонность к романтическим сюжетам. Но техника была гораздо более совершенной, чем всё, что она когда-либо создавала в реальности.

На центральном мольберте стояла недописанная картина – женщина у окна, смотрящая на дождь. Лицо в профиль, задумчивое выражение, струи воды по стеклу создают причудливые узоры света и тени. Рядом с мольбертом на столике лежала палитра с ещё влажными красками и записка:

«Сегодня утром смотрела на дождь и поняла – вот она, моя следующая картина. Женщина в ожидании. Ожидании чего? Любви? Перемен? Или просто конца дождя? Каждый зритель решит сам. Это и есть магия искусства – способность говорить с людьми на языке эмоций, минуя логику.»

Почерк был её, но мысли – глубже, чем те, что обычно приходили ей в голову. Это были размышления человека, который всю жизнь посвятил творчеству, научился видеть мир глазами художника.

Елена подошла к письменному столу у окна. На нём лежали письма, приглашения на выставки, отзывы критиков. Она взяла одно наугад – письмо от галереи в Москве:

«Уважаемая Елена Викторовна! Ваша последняя серия картин «Несостоявшиеся встречи» произвела огромное впечатление на наших экспертов. Особенно поразила работа «Она могла бы быть счастлива» – портрет молодой женщины, которая смотрит на нас из мира неосуществлённых возможностей. В её глазах такая глубина, такая печаль о несбывшемся… Мы хотели бы предложить вам персональную выставку в нашей галерее. Ваше умение изображать то, что могло бы быть, но не стало, уникально в современном искусстве.»

Елена отложила письмо с дрожащими руками. «Она могла бы быть счастлива» – как будто художница из альтернативной реальности знала о существовании её настоящей жизни и рисовала её портрет.

Она нашла эту картину среди прислонённых к стене холстов. Действительно, на ней была изображена женщина – очень похожая на неё, но грустная, с потухшими глазами. Женщина сидела в серой комнате, окружённая символами несостоявшейся жизни – увядшими цветами, остановившимися часами, заплесневелой чашкой кофе. За окном был виден яркий мир, но стекло казалось непроницаемой преградой.

– Это я, – прошептала Елена. – Я такая, какая есть на самом деле.

Рядом висела другая картина из той же серии – «Пути, которые мы не выбираем». На ней была изображена развилка дорог, а на каждой дороге – силуэт женщины, идущей к своей судьбе. Одна – с ребёнком на руках, другая – с мольбертом за плечами, третья – в элегантном платье, направляющаяся к роскошному дому. А в центре развилки стояла ещё одна фигура – неподвижная, не способная сделать выбор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.