Женя Гравис
Урманов дар

Глава 1

Глава 1

Во всем, конечно, был виноват Бобрихинский гусь – тварь столь же вредная и противная, как и его хозяйка. Если бы не он, стащивший из Ульянкиного лакомника* заветную горбушку, не пришлось бы отдариваться Урману случайной находкой, и не случилось бы… Да ничего бы не случилось.

Гусь подкрался незаметно и залез в поясной карман, пока Ульянка слушала, как Бобриха распекает на всю улицу сына Даньку.

Ну, «на всю улицу», небось, громко было сказано. Жила Бобриха, как нарочно, на отшибе, у самой кромки леса. И слушать ее вопли доводилось лишь глуховатому старику Степанычу, живущему напротив, да нечаянным соседям, что шли мимо в лес по грибы-ягоды. Вот Ульянке, например, собравшейся за малиной, сегодня «повезло».

Живи Бобриха в центре деревни Кологреевки – слушателей на ее концерты набиралось бы не в пример больше. А тут? Одна только Ульянка и нарисовалась. И гусь, чтоб его, до чего противная птица.

– И послал же мне боженька такого дурака в сыновья! – завывала Бобриха, и бородавка у нее под носом вздрагивала как свернувшаяся пушистая гусеница. – За что? Олух непутевый, весь в отца, чтоб его черви поедом жрали!

Олух, он же сын Данька, стоял, опустив голову и разглядывая рваные лапти. Данька был самым обычным парнем. Не красавец и не урод. Может, ростом не вышел, но в плечах был широк. Нос картошкой и в веснушках, зато ресницы над серыми глазами светлые и пушистые. Такими не каждая девица похвастаться может. И силой Данька не обделен – мешки легко таскает, с косой играючи управляется.

А вот смекалкой бог его не одарил. Безалаберный Данька парень, мечтательный какой-то, не от мира сего. Тут Ульянка была с Бобрихой на удивление согласна.

– Вы посмотрите, люди добрые, кого он купил! – Бобриха вздела пухлые кулаки вверх, затрясла вышитыми сборками широких рукавов и покосилась на Ульянку. –Это ж разве конь! Кляча старая, а не конь! Последние деньги за это страшилище отдал!

Рабочая Бобрихинская кобылка издохла от старости уже как неделю. А куда в деревне без лошади? Так что Марфа Бобрихина, попричитав и покряхтев, залезла в кубышку и отправила сына в Большую Покровку – за новой лошадью.

Отчего же сама не поехала? Ясно дело. Послать Даньку в соседнюю деревню за покупкой – полбеды, оставить его одного на хозяйстве – беда полная. Проходили уже. А так есть надежда, что не с самой сложной задачей справится.

В Большой Покровке, что на границе соседней Казанской губернии, конезаводчик один – старый Евпат. Лошадки у него что надо – простые, выносливые, работящие. Плата разумная, плохим товаром Евпат не торгует – доброе имя себе дороже. Казалось бы, что может пойти не так? А вот поди ж ты.

– Ты пошто такого урода взял, а? Я тебя, болвана, спрашиваю!

«Болван» молча стоял, поглаживая конька по шее. Они были чем-то похожи, и обоих Ульянке вдруг стало немного жалко. Конек был низкорослый и неказистый – какой-то непонятной рыже-чалой масти, с куцей белесой гривой и хвостом в репейниках. Но, в общем-то, нормальный конь – не кляча и доходяга, как кричала Бобриха. Ребра не торчат, горба нет и все четыре ноги на месте. Ну, что она так взъелась?

– Зато я рупь выгадал, – пробормотал Данька, все так же разглядывая лапти.

– Рупь он выторговал, ты посмотри, торгаш от боженьки! Лучше б приличную кобылу взял, чем это! Он же копыта откинет после первой борозды!

– Он хороший, – Данька погладил спутанную гриву конька, и оба одинаково вздохнули.

– Горе мне, горе… – запричитала Бобриха. – Кормилец в могиле, сын дураком вырос. Все сама, что ж за бабья доля такая, – и снова покосилась на Ульянку, ожидая сочувствия.

Ульяна пожала плечами и виновато улыбнулась: «Что, мол, поделаешь».

А тут и случился гусь. Подкрался, вытянул шею и вытащил из кармана припасенную горбушку. Ульяна спохватилась, когда уже было поздно.

– А ну, отдай!

Гусь замахал крыльями и зашипел, не выпуская добычу из клюва. А потом, давясь и мелко дергая головой, проглотил ее и, довольный, крякнул.

– Ах ты, гадина! – замахнулась на него Ульянка.

– Ты пошто мне птицу пугаешь? – мгновенно переключилась Бобриха. Видимо, упреки для непутевого сына у нее уже кончились, а сочувствия от слушателей не наблюдалось. – Тебя мать куда отправила? За малиной? Так и иди, неча тут уши греть на чужом несчастии!

Ульянка покрепче перехватила корзину и пошла дальше. Проклятый гусь! И что теперь оставить в подношение лесному хозяину Урману? У Бобрихи даже снега зимой не допросишься, не то, что корки хлеба. Возвращаться домой через всю деревню? Ульянка остановилась на мгновение и даже почти повернула назад. Идти-то долго, да и лень. Время потеряешь. Соседи увидят, разговоры пойдут, матушка ругаться будет. И так задержалась с утра, надо было раньше в лес выбраться.

Может, обойдется?

Видимо, придется отдать Урману неожиданную находку. Ту, что подвернулась под ногами в самом начале пути. Ульянка украдкой вытащила из лакомника камушек и залюбовалась снова. До чего же красивый! Черный, круглый, гладкий. С одной стороны зернистый – как будто разломанное напополам яблоко. А в сердцевине искристый и яркий, дивной окраски – как цветки сирени, подсвеченные солнцем.

Никогда Ульянка таких необыкновенных камушков не встречала. А этот «подмигнул» ей из дорожной пыли, поманил чудесным светом. Она и подняла. И подумала сразу, что никому про чудесную находку не расскажет – ни матери, ни подружкам. Это – её. Личное.

А тут, выходит, придется отдать чудесное сокровище, которое и одного дня ей не принадлежало?

Ульяна не заметила, как добралась до опушки леса и остановилась перед огромным пнем, за которым начинались владения Урмана. Говорят, много лет назад тут стоял древний могучий дуб. А потом люди – по глупости ли или по недомыслию – его спилили. Урман тогда сильно прогневался – навел порчу на поля и скот. Земля не родила больше, и коровы не давали молока и чахли. Но после жители Кологреевки покаялись перед лесным духом и принесли ему ценную жертву, и он смягчился, сменил гнев на милость.

Какую именно жертву – никто уже не помнил. Деревенские старики лишь загадочно шептались, что «щедрую и кровавую». А травница Ханифа суеверно поворачивалась на восток, «умывала» лицо сухими ладонями и бормотала, что «Урман Иясе ничего не забыл». Но с нее что взять? Татарка же, иноверная. Но в травах ведает лучше всех и дары Урману всегда оставляет самые лучшие. Удивительно все-таки выходит: вера у Ханифы другая, а духи и нечисть у всех народов одинаковые.

С тех пор и повелось, что к Урману с пустыми руками приходить нельзя. Иначе заморочит лесной дух, заведет в чащу, и косточек твоих уже никто никогда не отыщет.

Идешь в лес – оставь подарок. И не абы какой. Лучше всего – еду. Но просто выдернуть морковку из грядки или нарвать ягод нельзя. Еда должна быть домашняя, «деланная». Хлеб, пироги и каши – лучше всего. Пиво можно, медовуху. Табак Урману нравится, мужики его иногда оставляют. Кукол дух тоже любит, их специально для него из соломы плетут.

Что же отдать, если припасенную горбушку украл зловредный гусь? Ульянка потянулась уже было оторвать пушистую кисточку с пояса-оберега, но вовремя остановилась. «Никогда не отдавай Урману своего – того, что на себе носишь. Ни бус, ни кистей, ни единой ниточки, – твердила мать. – Это для него как зов, приглашение. Унесет к себе – никогда не вернешься».

Оставалось одно – нечаянная находка. Ценная, но не своя. Ульянка вытащила из кармана найденный камушек. Красивый. Страсть, какой красивый. А сердцевинка и правда на сердце похожа. Но, как в деревне говорят: «Пришло махом – ушло прахом».

Камень искрился на солнце и сверкал фиалковым нутром. Ульянка со вздохом положила его на пень рядом с сухими корочками и теплыми еще пирожками. «Прими в дар, дядька Урман, не дай заплутать в лесу и позволь вернуться домой», – прошептала Ульянка и пошла в заросли, не оглядываясь.

Она не видела и не могла видеть, как из-под земли выпростался тонкий и длинный корень, деловито ощупал подношение и снова скрылся. А потом узкая щель на пне вдруг раздвинулась, поглотила камень и сомкнулась обратно.

* * *

Данька еле дождался, когда матушка уснет. Как нарочно она, что ли, тянула? Всегда после захода солнца клевать носом начинает, а тут…

Он весь извертелся на своей узкой лежанке, пока не услышал доносящийся с печи храп. Храпит матушка изрядно. Но Данька к этому уже привычный. Иногда за день так умаешься, что засыпаешь, только улегшись на лавку. Особенно, если день выдался тяжелый – как сегодня.

Утренняя матушкина взбучка за купленного конька – это еще цветочки были. И надо же такому случиться, что Ульянка нечаянно подслушала! Она же Аленке, подружке своей, непременно расскажет. И выйдет так, что опять Данька дураком оказался.

Аленка красивая. Старосты дочка. Ладная, осанистая, грудь пышная, русая коса до колен, а глаза – как васильки. Данька вздыхал потихоньку, понимая, что такая никогда не обратит на него внимания. А теперь и подавно. Ульянка наверняка расскажет. Сегодня же – на вечерних посиделках у холма. Соберутся девки Кологреевки, будут лузгать семечки и пересказывать местные сплетни. А сплетен тех – кот наплакал. Ничего-то в деревне интересного не происходит. Разве что Бобрихин недоумок Данька плохого конька купил. На пару вечеров хватит косточки перемыть.

Да что уж теперь, не привыкать. Первый раз что ли? Да и Ульянка, если подумать, девка не злая. Не подтрунивает над ним, как некоторые. По крайней мере, в открытую не смеется. Худая только, ей бы мяса нарастить в нужных местах, была бы хороша.

Нет, с Аленкиной красой не сравнить. Но болтливые обе… Видимо, все бабы такие – лишь бы языком трепать. А о чем – неважно. Вот и матушка молчать не умеет, даже когда ее причитания слушать некому. И кучу дел для Даньки придумывает. Но уж лучше работой себя извести, чем вечные упреки слушать.

Сегодня матушка расстаралась, как могла. Конька велела в хлев поставить – в самый дальний и темный угол, а Даньку гоняла весь день – сначала на поле, потом сено косить, воду таскать, грядки окучивать. После ужина (очень скудного) даже вздремнуть не дала. Ввечеру посадила ложки резать на продажу – сразу дюжину.

В общем, устал Данька за день больше обычного. И чуть было не уснул сразу, когда на лавке устроился. Щипал себя за руку, чтобы глаза не закрывались, и все ждал, когда же матушка, наконец, захрапит. А она все ворочалась. И тут: «Хр-р-р… ви-ви-ви…». Раскатисто вначале, как гром, а в конце выдох с жалобными подвываниями. Все, уснула.

Данька тихо поднялся, прокрался на цыпочках и прихватил со стола огарок свечи и морковку. Ткнул лучиной в тлеющие в печи угольки и зажег свечу, прикрывая огонек ладонью. Замер на миг, когда матушка, громко всхрапнув, перевернулась на другой бок. И вышел на улицу, а затем так же тихо открыл дверь в хлев.

Конька он решил назвать Тишкой. Как-то сразу это имя в голову пришло, когда на дворе Евпата его увидел. Стоял конь в стороне – тихий и какой-то очень одинокий. Такой же, как Данька – не замечаемый никем.

Евпат, конечно, пытался другой товар продать, получше. Бобрихин характер и в Покровке хорошо знали. «Кобылку эту бери, трехлетку, – убеждал Евпат Даньку. – Ладная, сильная, послушная. Матушке твоей понравится».

Гнедая кобылка со звездочкой во лбу и правда была хороша. И матушку бы вполне устроила. И Данька уже было потянулся ее взять, но снова покосился на неказистого конька и спросил:

– А этот… сколько будет?

– Этого не бери, – сплюнул Евпат. – Порченный он, прибился вот невесть откуда. Ни масти, ни счастья. Видишь, какой хилый да немощный? Родился, видать, убогим, таким и останется.

– Может, его просто кормить лучше надо было?

Евпат вдохнул с присвистом, размышляя, не отпинать ли наглеца со двора. Но вид у Даньки был такой простодушный и бесхитростный, что торговец просто громко выдохнул:

– Не в коня корм. Хочешь – забирай. Но учти: если Бобрихе не понравится – обратно не возьму.

«Ничего, я тебя овсом подкормлю, будешь большой и сильный», – убеждал Данька по дороге не столько коня, сколько себя. Сесть верхом на «заморыша» он не рискнул, и пешком им пришлось идти всю ночь. А потом случилась матушка, ее упреки, Ульянка, грядки, ложки…

Данька прокрался мимо спящих гусей, куриц и сонной коровы в дальний темный угол, где пахло прелой соломой и навозом.

– Эй, Тишка, – позвал он, вытянув ладонь с угощением, – я тебе вкусного принес.

Огарок в руке светил совсем тускло – матушка всегда самые дрянные свечи покупает. Но даже в этом неярком свете Данька увидел, как из темноты вдруг высунулась длинная черная морда, схватила мягкими губами морковку и захрустела.

Черная морда?

Данька от неожиданности чуть не заорал и едва не выронил огарок на солому. Еще не хватало хлев спалить. Никак, хлевник шалит, морок наводит? Данька мелко перекрестился, три раза сплюнул через левое плечо и прошептал: «Не балуй».

Хруст прекратился, и Данька осторожно поднес свечу поближе.

Так и есть. Черная морда. Никуда не делась. Вместо невзрачного Тишки в углу стоял вороной как ночь конь. И какой! Всем коням конь. Высокий, статный, с налитыми мышцами, что перекатывались под глянцевой шкурой.

– Тишка, это ты? – испуганно спросил Данька.

Конь кивнул, словно понял вопрос.

Данька осторожно протянул руку и коснулся морды. А вдруг мерещится? На ощупь конь был гладкий и горячий – как печка.

«Волшебный», – подумал Данька. Другое объяснение ему в голову не пришло. Видимо, Тишка был заколдован, а теперь вдруг… расколдовался. Выходит, что так. Вот матушка обрадуется! Такого коня и соседям показать не жалко. И проехаться перед всеми! И чтобы Аленка непременно увидела, как Данька на таком красивом коне хорош…

Рука сама потянулась к висящей на гвозде уздечке. Надо попробовать прямо сейчас!

Конь вел себя на удивление смирно, дал себя взнуздать и вывести на улицу. При свете луны он оказался еще прекраснее. Шкура лоснилась и переливалась, уши чутко вздрагивали, шея изгибалась дугой, а с нее свешивалась густая грива – длинная и волнистая. В такую красные банты вплести – ни одна Аленка не устоит!

Данька подтащил чурбак, не без труда забрался на высокую спину, подтянул повод и слегка сжал босыми пятками бока.

Конь стронулся с места так быстро и внезапно, что Данька едва не выпустил упряжь и не свалился вниз. А Тишка (хотя какой он теперь Тишка?) с шага и рыси почти сразу перешел в галоп и понесся вдоль кромки леса, по краю деревни – к полям и реке. Данька держался крепко – все местные мальчишки с малолетства умеют ездить верхом и без всякого седла. Но на деревенских лошадках долго не поскачешь – костлявые они или слишком жилистые, привычные неторопливо по пашне идти или тащить телегу.

А тут не конь – птица! Спина широкая, поступь легкая, резвая. От быстроты захватывало дух, и Даньке хотелось орать в полный голос от восторга. Но он не стал – не хватало еще разбудить кого-нибудь. Испугался было на мгновение, что конь в темноте вдруг попадет ногой в яму или запнется о корягу, но тот безошибочно находил тропу и не сбавлял темпа. Даньке даже показалось, что глаза у коня светятся призрачным огненным светом, и изнутри оскаленной морды пробиваются красноватые всполохи. Наверное, все-таки показалось. Чего ночью только не привидится?

Конь пронесся стрелой по одному полю, выскочил на другое, где днем паслись деревенские коровы, и повернул к реке. «Наверное, пить хочет», – подумал Данька и потянул левый повод. Тут, за полем, высокий обрыв, а вот слева как раз удобный пологий спуск. Конь не обратил на повод никакого внимания и продолжал скакать прямо. Данька дернул сильнее. И снова без толку. Вот глупая скотина, хоть и красивая!

Кромка поля стремительно приближалась, а конь и не думал сбавить ход.

– Стой, дурак! – заорал Данька и дернул поводья на себя изо всех сил. Руки вдруг стали очень мокрыми, а каждый удар копыт о землю отдавался глухим толчком в груди.

Конь дернул головой резко и злобно, чуть не вырвав лямки из потных ладоней, и еще больше ускорился.

«Убьемся же оба! – запаниковал Данька. – Надо прыгать!».

Он свесил голову вбок, прикидывая, где трава будет повыше… Но понял, что прыгать уже поздно.

Конь взлетел над обрывом и… не упал, но вдруг продолжил стремительный галоп уже по воздуху. Это было совсем страшно и непонятно. Разве можно скакать в пустоте, без опоры под ногами? Данька скрючился на широкой спине, сжимая изо всех сил колени. И куда теперь прыгать? В воду? Внизу неприветливо блестела в лунном свете холодная река Утка. Туда и днем соваться опасно, если не знаешь, где омуты, а ночью – просто смерть.

А конь не просто топтал ногами воздух, а забирался все выше – как на гору. А что если он так до облаков доберется? Или вообще – до луны? Там же, наверное, очень холодно. Ветер, если честно, уже начал Даньку пробирать. От долгой скачки он вспотел, и теперь мокрая рубаха неприятно холодила спину. Ног он почти не чувствовал, а пальцы рук совсем онемели.

Вот тебе и волшебный конь. Вот тебе и чудесное приключение.

«Он не смог меня сбросить и теперь заморозит до смерти, – с ужасом подумал Данька. – Права матушка – олух я непутевый. Она ведь даже тела моего не отыщет. Окочурюсь тут и упаду где-нибудь в лесу. А там волки съедят».

Навернулась слеза и тут же остыла, сдулась ветром, оставив за собой ледяную дорожку. Данька пугливо поглядел вниз – деревья там были совсем маленькие, а редкие огоньки Кологреевки остались позади. А конь ничуть не устал – все так же скакал быстрым галопом, не обращая никакого внимания на всадника. Данька попытался было еще раз дернуть повод и стукнуть коня пятками. Куда там? С таким же успехом муха может кусать корову, и та ухом не шевельнет. А если сильно куснуть – еще и хвостом может прихлопнуть. И конь, наверное, тоже мог сбросить Даньку, резко взбрыкнув один раз, но почему-то этого не делал.

Морочит. Вымотать хочет. До гибели. Вот и конец.

Данька зажмурил глаза от ужаса, а когда открыл снова, то увидел летящую рядом сороку. Глаз у птицы был ярко-синий, светящийся в темноте. И очень ехидный. Сорока вдруг вырвалась вперед, сделала крутой вираж, вращая хвостом, и уселась на голову коня, прямо между ушей. Скакун на это не обратил никакого внимания. А сорока уставилась на Даньку, и вид у нее был насмешливый и злорадный. Точь-в-точь как у матушки.

– Ну что, дурак, накатался? – спросила сорока.

«Видать, я умом тронулся или помер, – подумал Данька. – Раз со мной птицы разговаривают». Но на всякий случай кивнул.

– Как есть дурак, – сорока наклонила голову влево, потом вправо. – На богатыря ты не похож. Зачем на Тулпара залез?

– Н-на к-кого? – спросил Данька, с трудом разжав замерзшие губы, и изо рта его вместе со словами вылетело облачко пара.

– Да ты совсем болван, – расхохоталась сорока и чуть не упала, но в последний момент цепко сжала коготками густую гриву. – Тулпар – волшебный конь, норовистый. Всякий может его взнуздать, но не всякий – удержаться. И не всякий – приручить.

– П-помоги, – прошептал Данька. – К-как его ос-становить?

– Кишка тонка, – презрительно каркнула сорока. – Но подсказку, так и быть, дам. Не справишься – сам виноват. Мяса в тебе много. Небось, волки все не успеют съесть, и мне кусочек достанется.

Сорока вдруг подняла левое крыло и деловито начала чистить клювом перья, выискивая мусор. Как нарочно время тянула. Данька ждал, окоченев почти полностью.

– Значит, так, – продолжила она, завершив чистку. – Три волоса с левой стороны гривы, три волоса с правой, а три – с челки. Заверни в кольцо и свистни через него. Тогда он тебя послушает. Ну, бывай, богатырь доморощенный.

И сорока, взмахнув крыльями, растворилась в ночи.

Первый волос Данька бесславно упустил по ветру. Второй тоже. Пальцы замерзли и совсем не гнулись. Он подышал на них, чтобы немного согреть. Кое-как выдернул три волоса справа, потом три слева, считая про себя. Осталось самое сложное – с челки. Конь, как назло, видимо, что-то почуял – опустил голову и начал мотать ею в стороны. Данька уже было подумал, что сейчас точно свалится. Как же одновременно пытаться держать равновесие, дергать волоски и не потерять уже вырванные? Но как-то получилось, и Данька исхитрился, обняв коня за шею, дотянуться и добыть последние три.

А потом, не дыша, свернул волоски в кольцо и, держа дрожащими пальцами, подул. Свист вышел совсем тихий и постыдный. Но уж какой есть в его нынешнем незавидном положении. Ну, что – получилось или нет?

– Стой! – сипло прошептал Данька, наклонившись к мохнатому уху, и запоздало подумал, что, перестав бежать, Тулпар может просто упасть вниз вместе с седоком.

Конь остановился. И Данька бы, наверное, улетел через его голову от неожиданности, но руки-ноги уже так свело, что он вцепился в скакуна намертво.

Конь стоял в пустоте, посреди ничего. Под облаками и полной луной. И падать, судя по всему, не собирался.

– Спускайся вниз. Медленно, – приказал Данька.

И волшебный конь, осторожно перебирая ногами, пошагал вниз, как будто по пологому склону. Когда копыта стукнули о землю, Данька кулем сполз по прохладному боку и рухнул на землю. Ноги не держали. Он подтянул колени к груди и завыл. Никогда так больно не было! Ломило все – и ноги, и плечи, и спину, и особенно зад… В общем, все болело немилосердно.

Некоторое время Данька катался по земле, подвывая. А волшебный конь как ни в чем не бывало тянул губами травинки и медленно пережевывал.

Когда, наконец, боль немного отпустила, Данька понял, что до сих пор сжимает в руке кольцо из черных волос. Он бережно опустил его в карман и для верности «пригладил» рукой. Эту ценную вещь надо беречь. Второй раз такой ужасный подвиг он уже не совершит. Данька поднялся, кривясь от ноющих мышц, и перехватил повод.

– Тулпар, значит? – спросил он коня. Тот одобрительно кивнул и раздул ноздри, из которых высыпалось несколько искр. – И как нам теперь домой добраться?

Конь мотнул головой вбок, показывая на свою спину.

– Нет уж, – возразил Данька. – Сегодня я накатался. Пешком пойдем. Ты волшебный, ты и веди. Небось, дорогу знаешь.

Конь заржал, и в глубине его глотки Данька и вправду разглядел красно-оранжевые всполохи. Топка у него внутри что ли? Как в печи? Зачем тогда траву ел? Может, его дровами кормить надо? Конь молча повернул влево, а Данька покрепче перехватил повод.

Домой они вернулись только под утро. Первые лучи солнца как раз начали пробиваться на востоке, когда падающий от усталости Данька заводил коня в хлев. И если до порога это еще был волшебный Тулпар, то в дальний угол снова встал неказистый Тишка.

У Даньки уже не было сил удивляться новому чудесному превращению. Пусть так – меньше вопросов будет. У него же осталось только одно желание – упасть на лавку и, наконец, поспать.

– Ну, надо же, эка невидаль – встал раньше матери! – Бобриха стояла на крыльце, кутаясь в шаль с красными маками. – И что стоишь? Воду тащи, каша сама себя не сварит! Курей покормил? Гусей почему на выпас не отправил? Репки надергай мне, да покрупнее, не как в прошлый раз. Давай-давай, что ты как сонная муха? Бестолочь неумелая!

Данька вытащил из колодца полное ведро и с размаху опустил туда голову. Кажется, поспать сегодня опять не удастся.

* Лакомник – наружный карман, небольшой мешочек, подвязанный к поясу, куда складывали сладости, семечки, орехи.

Глава 2

Глава 2

С утра на окне Ульянка обнаружила барвинки. Синие такие. Маленький пучок. И откуда взялись посреди лета? Отцвели ведь давно уже.

Чудеса.

Она потянулась и выглянула наружу, рассматривая двор за открытым окном и букетик на подоконнике. Кто же его оставил? И как так тихо прокрался, что даже Рыжий не проснулся и не залаял? Хотя он старый уже, совсем ленивый стал. Только и спит целыми днями. Вот и сейчас посреди двора дрыхнет.

Ульянка смотрела на цветы, а на улице вдруг разом пробудились зарянки – одна, вторая, третья… Едва слышный свист перерос в журчащую песню – как ручей бежал по камушкам, перекатываясь. В хор вплелись мухоловки, потом дрозд-рябинник. Казалось, птицы обрадовались Ульянкиному пробуждению и как будто звали ее куда-то.

Она помотала головой спросонья и снова уставилась на цветы, Что за чудеса? Выходит, кто-то ночью приходил и на нее спящую смотрел? Она поежилась. Даже если кто знакомый был, нехорошо это – на спящего смотреть. Придется, наверное, ставни на ночь закрывать или скамью отодвинуть к другой стене.

Ульянка подула – и цветы упали на траву. Нет уж. Не надо ей таких тайных подарков. Если кто хочет расположение свое показать – пусть в открытую дарит, как положено.

И вообще, рассвет скоро – вставать пора, а не думать о всяких цветочках. Матушка с отцом и младшие еще спали. Тоже скоро проснутся, а у нее до тех пор куча дел. Позевывая, Ульянка вышла во двор, умылась и села расплетать косу. И что за волос ей такой достался? Темный, тонкий, вьющийся. Как ни заплетай – к утру на голове воронье гнездо получается.

Ульянка, ойкая, расчесывала спутанные кудри, когда нащупала пальцами какие-то крохотные листики. Младшие что ли баловались, пока она спала? Она потянула прядь, поднесла к глазам. Так и есть – какая-то мелкая веточка запуталась.

Ульянка дернула, но побег держался крепко. Рванула посильнее и вырвала волос. Ой! Что за чепуха? Листья росли как будто прямо из волоса – словно он превратился в тоненький побег. Ульянка бросила его под ноги. Нет, глупость какая. Просто в волосах стебель запутался, вот и показалось. Она суеверно перекрестилась, ощупала голову – все, больше никаких листьев – и заново переплела косу. Потом подхватила чистое полотенце и скрылась в сарае, откуда уже доносилось недовольное мычание.

* * *

Лавочек было три, и стояли они буквой «П» у подножия большого холма, под березами. Место хорошее, укромное, на отшибе, но главная улица отсюда хорошо просматривается.

Лавки эти сколотили и поставили когда-то Аленкины братья – чтобы сестра с подружками там вечеряла. С тех пор так и повелось. Собирались на закате солнца кологреевские девушки – щелкали семечки и орехи, венки плели, сплетничали, пели песни, гадали на суженого…

Ульянку в этот круг пустили только в прошлом году. И то постараться пришлось. Верховодила всеми, конечно, Аленка, дочка старосты. Она и решала – кто к вечёркам будет допущен, и как для этого надо постараться.

Ульянка очень старалась. Таскала из дома угощения, глиняные фигурки, что лепил отец-гончар, платок для Аленки вышила… Конечно, пришлось ради этого и насмешки потерпеть, и гордыню поумерить, зато теперь она была своей. И с полным правом могла быть тут в компании подруг.

Подружки уже собрались и беспокойно ерзали на лавках – незадолго до посиделок по деревне пронесся слух, что в дом к старосте Всеволоду Гордеевичу приехали сваты. И теперь девок просто распирало от любопытства.

На двор старосты их все равно не пустят, да снаружи и не увидишь ничего. Остается только Аленку ждать. Будущая невеста на сватовстве долго не задержится. Ей всего-то показаться ненадолго надо – выслушать родительское решение да принять подарки. А что решение будет благоприятным, и подарки не отвергнуты – в этом никто не сомневался.

Главы Кологреевки и Большой Покровки уже давно сговорились поженить детей. Соседского старосту Козьму Бондарева и его сына Егора в деревне знали хорошо. Повезло Аленке, что тут сказать. Видный достался жених – высокий, красивый, из зажиточной семьи…

– Первой, значит, наша птичка улетит, – вздохнула пухленькая Любава, залезла в лакомник, отщипнула кусочек сладкого воска и закинула в рот.

– Ты погоди, вдруг не доторгуются еще, – ответила бойкая Веська. – Нынче сваты разборчивые пошли: глянут, что невеста слишком пригожая – и заартачатся. Мол, не готовы мы к такому счастью.

– Типун тебе на язык твой длинный!

– А ко мне сватов никто не засылал, – вздохнула Ульянка. – Зато ночью цветы кто-то принес и на окне оставил. Даже не знаю, на кого и думать…

– Степка это. Мельника сын, – уверенно заявила Веська.

– Откуда знаешь?

– Да не знаю я! Наугад ляпнула.

– Да что ты за сорока такая! Сначала каркнешь, а потом подумаешь.

– Не… Думать теперь ты будешь, – Веська хихикнула и разгрызла орех. – Кто к тебе там приходил, что оставил…

– Хорошо, если бы Степка, – мечтательно сказал Ульянка. – Только зачем так втихаря-то?

– Да кто их разберет, парней… О, смотрите: идет, кажется!

Аленка шла к холму – медленно, важно, с осознанием значительности момента. В самом нарядном красном сарафане и таком же красном платке, повязанном на голову.

– Ну что, сговорились?

Она потянула паузу, улыбнулась, а потом радостно рассмеялась в голос:

– Сговорились.

– А-а-а! – подружки завизжали и бросились ее обнимать и поздравлять. Суматоха длилась несколько минут, после чего все опять расселись на лавках и достали семечки. – Ну, рассказывай же, не томи!

– Ой, ну что там рассказывать, – махнула рукой Аленка. – Козьма Иванович сам приехал, с братом и со свахой. Пирог праздничный привезли, медовухи, платки, рушники вышитые. Батюшка с ними сурово так поначалу говорил – я за стенкой стояла, через щелку подслушивала. Но ясно же было, что он в шутку.

– И что, и что?

– Сваха шумная что Бобриха. Она батюшке говорит: овечку, мол, ищем белую да пригожую, ходят слухи, что она у вас в хлеву прячется.

– А он?

– А он отвечает: есть у нас такая – статная да стройная, не худая, не хромая. Только молода ещё, да с характером. А пастух твой хорош ли? Не заведет ли ее в бурьян, сам того не заметив? А сваха ему отвечает, не моргнув глазом: наш пастух за своим стадом глядит и не путается. Если овечка хороша – будет пасти на мягкой травке, да ещё и песенку напоёт. В общем, сговорились. Отмечают теперь.

– И когда свадьба?

– Осенью, после Покрова.

– А тебе-то жених что подарил через сватов?

Аленка прищурилась и наконец стянула с головы платок. Оттянула мочку уха, демонстрируя новые серьги – серебряные, в виде цветков, с голубыми капельками бирюзы в лепестках.

– Красивые же? Скажите, что красивые?

– Ой, до чего же красивые… – вздохнула Любава и потянула руку, чтобы потрогать украшение.

Аленка игриво хлопнула ее по запястью:

– Эй, не трожь! У тебя все пальцы в меду, снова соты ела!

Любава украдкой вытерла руку об подол. А Аленка покрутила головой, хвастаясь обновкой. Серьги блеснули в отсветах заходящего солнца. Девчонки, сидящие вокруг, улыбались и кивали. И немножко завидовали.

– Счастливая ты, Аленка, – мечтательно протянула молчавшая до того худая Милка и облизнула сухие узкие губы. – И батюшка тебя балует, и мать работой не изводит, и жених красавец…

У Милки было девять младших братьев и сестер. А судя по раздавшейся к лету фигуре ее матери, на подходе было очередное чадо. С такой оравой времени поесть не остается, не то что женихов искать. Да и кому Милка глянется – такая щуплая и невзрачная? Только имя и есть пригожее. Аленка посмотрела на подругу снисходительно:

– Ну, не всем вечно с чужой мелюзгой нянчиться, – и покосилась на песочную кучу невдалеке, где лепили куличи трое Милкиных братьев и сестер. Одну Милку на вечерние посиделки не отпускали никогда. – Ладно, свадьбу еще успеем обсудить, вам до праздника тоже постараться придется. Где эту дурищу Райку носит? Солнце уже село.

– Кажется, вон она, бежит, – Ульянка махнула рукой в сторону, где виднелась тонкая фигурка в синем сарафане.

Райка действительно бежала – запинаясь и придерживая рукой длинный подол, тонкие черные косички смешно болтались из стороны в сторону. Примчалась, запыхавшись, и встала перед ними, часто переводя дыхание, как вытащенная из воды рыбешка.

– Принесла? – спросила Аленка вместо приветствия.

– Ага, – Райка вытащила из-под подола тряпичный сверток и протянула Аленке.

– А что так мало? – та развернула и уставилась на небольшой кусок, свернутый трубочкой. В воздухе сладко запахло малиной.

– Прости, я только один и смогла утянуть, ата* сегодня глаз с меня не спускал. Не в духе он. Зато малиновая. Твоя любимая.

– Ну, ладно…

– Я еще принесу, правда-правда! На той неделе матушка черничную будет делать, очень вкусную.

Райка волновалась, и часто хлопала длинными ресницами. Вид у нее был такой несчастный и заискивающий, что Ульянке стало неловко. Еще год назад она и сама так стояла перед Аленкой, ожидая похвалы и одобрения. Чтобы приняли и признали своей.

Сейчас Ульянке почему-то было немного стыдно за Райку. И одновременно радостно, что это не ей, Ульянке, сейчас приходится заслуживать дружбы и воровать из дома ради этого малиновую пастилу.

Пастила у Райкиной матери и вправду была диво как хороша. Муж-татарин научил, но строго-настрого запретил раскрывать секрет. Все лето и осень Райка с матерью готовили сладости из ягод и фруктов, а дядька Сабир возил их в Покровку, где пастилу раскупали влет. Так-то он Сергей Хасанович после крещения стал, но местные все равно по-старому зовут, привыкли. За товаром Сабир следил дотошно, а рука у него была крепкая. Узнает – влетит Райке.

– В следующий раз больше неси, тут на один укус всего, – Аленка развернула трубочку и разорвала ее надвое, протянув половину Веське. – На вот, подели на всех.

Веська так же располовинила угощение и отправила кусок дальше. До последней Милки доехал совсем уж крохотный ломтик. Некоторое время все сидели молча, блаженствуя.

– Хорошо, но мало, – подытожила Аленка. – Расчеши-ка мне, Райка, волосы. И косу переплети.

– Ага, – Райка резво подскочила и схватила протянутый гребешок – деревянный, с перламутровыми вставками. Батюшкин подарок.

– Ну, что молчим, подруженьки? Али ничего нового не узнали? – спросила Аленка.

– Да какие новости после твоей-то, – ответила Ульянка. – Такую ничем не перешибешь.

– И то верно. Но про меня еще успеем наболтаться. Что у нас в деревне происходит?

– У Ханифы Семеновские мальчишки редиску на огороде подергали, – вставила Любава.

– Олухи, – бросила Веська. – Проклянет же, с нее станется.

– Она ж не ведьма – травница.

– А все едино…

– Скукотища, – вздохнула Аленка. – Эй, ты волосья-то не дергай! Руки как грабли!

– Прости-прости, я нечаянно.

– Бобриха сегодня снова Даньку распекала, – сказала Ульянка. – Она его за новой лошадью послала, а он уродца купил.

– Под себя что ли подбирал? – засмеялась Аленка. – Вот тупица! Шибко страшный уродец-то?

Ульянка вспомнила, как утром пожалела неказистого конька, который показался ей скорее несчастным, чем уродливым. Но вслух почему-то сказала:

– Как коловертыш в полнолуние. Кривой, косой, глаза навыкат.

– Ну, точно весь в Даньку. И достанется же кому-то такое… Может, Милка, тебе, а? Пойдешь за него?

– Не, – она замотала головой. – Чудной он.

– А ему Милка и не нужна. Он, Аленка, на тебя глаз положил. Видно же, как ходит, вздыхает, – ехидно вставила Веська.

– Вздыхает, говоришь, – хитро прищурилась Аленка. – А не позвать ли мне его на свидание?

– Ты что? – ахнула Любава. – А как же твой жених?

– Так он не узнает. Да и я не приду. Это ж розыгрыш будет. Шутка.

– Надо место выбрать какое-нибудь… укромное.

– Погост, – усмехнувшись, предложила Веська.

– Точно! Погост – это хорошо. Скажем, в полночь, а?

– Брр… – поежилась Милка. – Ночью на погосте страшно.

– Так в том и вся забава! Пусть потомится там, подождет…

«Недобрая шутка», – подумала про себя Ульянка, но вслух озвучивать возражение не стала. Аленка такие розыгрыши очень любила. Ну, а Данька… сам дурак. Если раньше не догадался, что такая девушка ему не по зубам, может, после неудачного свидания додумается.

– Так и сделаем! – хлопнула Аленка в ладоши. – На днях и позову. С конем. А вы – никому, поняли? Узнаю – волосья вырву. Ты, Райка, закончила?

Аленка перекинула косу через плечо, придирчиво рассмотрела плетение и нарядный красный бант:

– Смотри-ка, ладно постаралась. Легкая у тебя рука.

– Волосы у тебя, Алена, красивые, – Райка смутилась и затеребила кончик своей косички – тощей и короткой.

– А ты шибко не хвали. Сглазишь еще, с тебя станется.

*ата (татарс.) – отец

Глава 3

Глава 3

Данька заканчивал чинить дверь сарая, когда на крыльце появилась Бобриха и нахмурилась, наблюдая за его работой.

Взгляд этот Даньке был хорошо знаком. Сейчас матушка будет давать непрошеные советы. Никогда без этого не обходится.

Он взял маленькую дощечку, примерил так и сяк. По уму бы, конечно, дверь эту совсем снять и новую поставить. А то выглядит как сшитое из разноцветных лоскутов старое одеяло – то здесь кусок отломится, то там гвоздь выпадет. Но матушка бережливая, считает, что вещь должна служить до последнего вздоха – пока в труху не развалится.

Данька приставил дощечку к двери, взял гвоздь, примерился молотком, замахнулся…

– Да куда ж ты бьешь! – раздался недовольный крик с крыльца, и Данька, дернувшись, заехал себе по пальцу и зашипел от боли. – Бестолочь!

Вот всегда так. Она нарочно что ли? Данька переставил гвоздь и забил его в дерево тремя точными ударами. Потом взял плошку с жиром, смазал петли…

– Готово, – буркнул он. – Принимай работу.

– Работу, – хмыкнула Бобриха. – Пару минут молотком помахал – это ж разве работа?

Подошла и придирчиво осмотрела дверь, помахала створкой туда-сюда. По лицу сложно было сказать, осталась ли она довольна. Но похвалы за свой труд Данька не услышал, как и благодарности. Да и не ждал ни того, ни другого, откровенно говоря.

Бобриха распахнула дверь и заглянула внутрь.

– Так…

В ее голосе Данька снова уловил знакомые нотки. Думает, чем бы еще его загрузить. Как будто он сам не знает.

– Сено, – наконец выдала матушка. – А сена-то нет! Ты куда смотрел? А я тебе говорила, что кончается! А ты? Болван. Что стоишь? Запрягай свое чучело, езжайте на поле. Да поживее двигайся!

Данька обреченно кивнул, хотя на самом деле очень обрадовался. Только показывать этого нельзя было. Зато теперь можно без криков и понуканий спокойно себе прокатиться, никуда не торопясь.

Через полчаса они с Тишкой, запряженным в телегу, медленно вышли со двора.

– Понимаешь, Тишка, нам с тобой просто надо совершить подвиг, и тогда Аленка обратит на меня внимание, – рассуждал вслух Данька, ведя конька под уздцы.

Тишка послушно кивал, но, кажется, мало понимал, что такое подвиг. Нет, про подвиги это надо с его второй ипостасью говорить – с Тулпаром. А он до захода солнца не появится.

Данька вздохнул и потрепал конька по шее.

Видимо, подвиг придется самому сообразить. Данька на ходу выдернул травинку с обочины и начал медленно жевать. Так думалось лучше.

Про подвиги он знал немного. В Покровке на ярмарке, помнится, один дядька лубочными картинками торговал. Красивые. Половину букв Данька не разобрал – не успел азбуку в церковной школе доучить. В восемь Данькиных лет Бобриха на учение ходить запретила – с тех пор, как отец ночью в старый колодец свалился и шею насмерть сломал. Нечего, мол, штаны в школе просиживать, когда матери помощь нужна.

Так что Данька и буквы-то не все успел выучить, а те что успел – на лубках в слова не складывались. Зато картинки там были нарядные, цветные. И торговец Даньке по доброте объяснил, что был такой богатырь Илья Муромец, и боролся он с трехглавым змием, спасая прекрасную Василису. И одолел чудовище, а потом на красавице женился.

Очень Даньке эта сказка понравилась и часто снилась потом. Конечно, в роли богатыря был он сам, а на месте Василисы представлялась Аленка. И сны эти были такие чудесные, но совсем ненастоящие.

А теперь, выходит, сказка может стать былью. У Ильи Муромца конь был могучий, богатырский. У Даньки теперь тоже такой есть.

Он покосился на Тишку, который тихо брел, фыркая и отгоняя слепней. Нет, ну не этот, конечно. Тот, ночной. Ну, и чем Данька не богатырь с таким волшебным конем?

Оставалось только найти страшное чудовище. А с чудовищами в Кологреевке отродясь было не очень.

Змеи, конечно, водились. Но обычные, не трехглавые. Такую и мальчишка убить может.

Лет пять назад еще было дело – медведь-шатун по зиме к деревне вышел. Даже набедокурить не успел – только бабку Ханифу напугал. На ее крик мужики с кольями и вилами примчались, да и оприходовали зверя. Даже староста Всеволод Гордеич с ружьем добежать не успел.

Данька медвежью тушу после видел у Гордеича на дворе – худую, облезлую. Очень жалко зверя стало. А шкуру староста себе забрал, ею Аленка теперь ноги укрывает в зимней упряжке.

Нет, с чудовищами в деревне совсем плохо. Ну, не считать же чудищем лесного хозяина Урмана? Он, конечно, не человек, но и не зверь. И лес, и деревню оберегает. Хоть и нечисть, как поп говорит, но нужная и полезная. Или взять того же хлевника. Этот вредит иногда, но кто же в здравом уме пойдет скотного духа убивать? Его задобрить можно или договориться. Нет, хлевник тоже не годится.

Вот если бы на погосте мертвецы из могил повыползали… Данька подумал о таком и поежился. Погост он не любил, особенно после того, как батюшку схоронили. Мать тогда притащила его на кладбище, громко завывала при всех и царапала лицо. А потом толкнула Даньку к гробу, причитая: «Целуй, целуй батьку, сынок, последний раз его видишь!».

Данька посмотрел. И тут же заорал, вырвался и убежал. Потому что в гробу был совсем не батька, а кто-то страшный – желтый с синими губами.

Он весь день потом прятался за сараем у бабки Ханифы, а к ночи, заплаканный и голодный, все же вернулся домой, где немедленно отхватил хворостиной от матери. И не один раз. «На всю деревню, ирод, опозорил! На похоронах!» – причитала Бобриха, охаживая тощую Данькину задницу крепким прутом.

Задница потом болела сильно. А матушка ночью за баней выла – тихо, жалостливо. Думала, наверное, что он спит уже и не слышит. А Данька все слышал, но не подошел тогда утешить. И потом ни разу не напомнил ей об этом. Но на погост больше не ходил. Ни днем, ни тем более ночью. Нет уж. Пусть лучше трехглавый змий вдруг появится, чем ходячие мертвяки.

«А ведь матушке, наверное, тогда очень тяжело было», – подумал Данька. Остаться одной, без кормильца, с маленьким ребенком на руках. Староста, конечно, им помогал, чем мог, и соседи тоже… Но тягостно это. Может, потому у нее характер и испортился?

Данька попробовал вспомнить, какой была матушка до смерти отца, и понял, что не помнит почти ничего. Разве что звали тогда ее в деревне не Бобрихой, а теткой Марфой. Прозвище уже после появилось и приклеилось как банный лист. Она поначалу на него очень обижалась, не отзывалась даже. А потом то ли привыкла, то ли смирилась. А теперь даже с гордостью его носит. Знайте, мол, Бобриху из Кологреевки. Такой палец в рот не клади – откусит по локоть.

А теперь и Даньку вслед за матерью кличут «Бобрёнком». Каждый раз руки чешутся в морду заехать. Но тогда точно еще больше будут насмешничать. Что ж, видимо, придется ему как матушке смириться когда-нибудь с дурацким прозвищем…

Так нечаянно вспомнив детство и ничего и не придумав насчет подвига, он добрался до деревенского поля. Сенокосный луг был разделен на участки, и каждый житель знал свой. Бобрихинский кусочек был совсем небольшой и на самом краю – да еще и с большим оврагом. Так что мамка-Бобриха договорилась со старостой, что ей, вдовице, можно и остатки собрать с соседних. Чай не убудет. Всеволод Гордеич, скрипя зубами, согласился. От Бобрихи крику больше, если не уступишь.

А соседский участок был как раз его, старостин. Так что Данька не удивился, увидев на поле сразу три телеги и двух парней – Ярослава и Святослава – Аленкиных братьев.

– Что-то ты, Бобрёнок, припозднился! – крикнул один из них – рослый и кудрявый.

Никогда их Данька не различал. Вроде и не близнецы, разница в пару годов, а похожи как две капли воды.

Он молча достал вилы и начал сгребать загодя скошенную траву. Ну, что за место у них такое? Как назло вся поросль мелкая да приземистая. Почему у Гордеича трава растет высокая да сочная? Где справедливость? Рядом, лихо кидая огромные снопы и соревнуясь, кто дальше бросит, веселились Ярослав и Святослав. Перебрасывались не только сеном, но и шутками. Наверняка и про него, Даньку, шутили. Он не обращал внимания, занимаясь своим делом.

А через какое-то время, утомившись, обернулся и вдруг наткнулся взглядом на Аленку, которая принесла братьям обед. Какая же красивая все-таки. Данька исподлобья ее разглядывал, надеясь, что другие не заметят.

Сарафан красный надела. И руки у нее такие сдобные и мягкие. Наклонилась низко, молоко из кувшина наливая. И вышитая ткань так сверху натянулась, а под ней рубашка тонкая. Шнурок на завязке того и гляди лопнет. А из-под него серебряный крестик норовит выпрыгнуть – как раз из темной ложбинки между…

Данька сглотнул и отвернулся, неистово работая вилами.

Он твердо помнил, когда Аленка ему в сердце запала. Год назад. А ведь тоже на сенокосе дело было.

Жара тогда стояла большая, в поле почти все вышли и с утра, по росе, работали без продыха. Данька, хоть и крепкий, сильно утомился – до ломоты в спине и мозолей на руках, потому что старался от других не отставать.

И когда дошел до кромки, то не сразу сообразил, что все: можно передышку сделать. Народ вокруг веселился, а он стоял – мокрый, уставший, но довольный собой. И вдруг услышал ее голос совсем рядом:

– Гляньте-ка, девки, Данька сегодня – наш герой, как с поля брани! Весь в орденах…

– Да уж, орденов на нём, как на генерале! – добавила Веська

Девки весело рассмеялись и пошли дальше. А Аленка обернулась и посмотрела на него так пристально, что Данька растерялся и покраснел.

В орденах?

Он не сразу понял. А потом оглядел себя и увидел, что вся рубаха у него спереди в приставших репейниках. Он тогда с ходу и не придумал, как ответить. Тоже засмеяться? Так девки ушли уже… Обидеться? Или выпрямиться и сделать вид, что так и положено?

Он думал над этим целый день, вспоминая малейшие крохи, звуки и точные слова этой короткой сценки. И только вечером понял: ни до, ни после никто его не называл героем. Пусть и в шутку.

Теперь Данька снова вспомнил тот случай, яростно работая вилами.

Подвиг. Срочно надо придумать подвиг.

Сена вышло совсем мало. И телеги с верхом не набралось. Что ж, Тишке будет легче, а вот матушка не обрадуется.

Данька направил конька к кромке поля, когда сзади раздалось:

– Эй, Бобрёнок! Лови! С нас не убудет!

Кто-то из братьев – Ярослав или Святослав? – подцепив на вилы солидный ком сухой травы, кинул ему в телегу.

– Спасибо, – ответил Данька.

Вроде и хорошее дело братья сделали, но почему же так неловко? Или перед Аленкой стыдно, как будто он тут… побирается?

Боженька, срочно пошли трехголового змия в деревню Кологреевку!

Аленка догнала их на полдороги.

– Подвезешь?

И, не спрашивая согласия, вспрыгнула на телегу – так, что сарафан на груди упруго качнулся, а из-под подола показались почти до колена крепкие загорелые ноги.

Данька молча кивнул и отвернулся, делая вид, что проверяет упряжь. Непременно надо ее проверить. Прямо сейчас.

Некоторое время ехали молча. Точнее, Аленка ехала, а Данька вел конька, не решаясь заговорить. Честно говоря, он совсем растерялся и теперь тщетно пытался придумать, что сказать. Все слова из головы как назло выветрились.

Аленка завела беседу сама. Залезла в лакомник, вытащила оттуда горсть семечек и начала лузгать. Потом кивнула на Тишку:

– Так это и есть ваш новый конь?

– Ага, – кивнул Данька.

– А чего такой неказистый?

– Он сейчас такой. А на самом деле он… волшебный.

– Врешь! – сказала Аленка и сплюнула шелуху Даньке под ноги.

– Ей-богу не вру, – он трижды постучал по оглобле для убедительности. – У него сейчас такой облик, чтобы никто не догадался. А на самом деле он большой и сильный, как богатырский конь.

– Докажи! – потребовала Аленка. – Пусть превратится.

– Сейчас не получится, – вздохнул Данька.

– Я же говорила – брешешь.

– Правду говорю! Он ночью превращается, когда солнце сядет.

– Ночью, говоришь… – протянула Аленка, и глаза ее хитро блеснули.

– Я могу показать, если из дома выберешься, – осмелел Данька.

Аленка, казалось, его не слушала – перебирала семечки, хрустела. Молчала долго, но все же ответила:

– Выберусь. Как стемнеет – на погост приходи, там и покажешь своего волшебного коня.

– На… погост? – оторопел Данька.

– А что? Боишься что ли? – ехидно прищурилась Аленка.

Он замешкался с ответом, и она, не дожидаясь, добавила:

– Мне казалось, ты смелый. Раз уж с волшебным конем ходишь.

– Вот еще! Не боюсь я. Возьму и приду.

Меньше всего ему хотелось явиться среди ночи к мертвякам. Но… Сама же позвала! А там, глядишь…

За поворотом показались изгороди Кологреевки, и Данька надеялся, что сможет подвезти Аленку до самого дома – по улице, чтобы все видели. Но она крикнула Тишке «тпру» (он послушно встал) и спрыгнула с телеги. «Вот и условились», – сказала напоследок и ушла быстрым шагом.

Данька стоял и улыбался во весь рот.

– Вот видишь, Тишка, как все хорошо сложилось. И чудовищ никаких не надо. Она сама повидаться хочет.

Он до конца не мог поверить в случившееся.

А конек горько вздохнул. То ли от тяжелого груза, то ли от глупости людской, которая, как известно, тоже бремя нелегкое.

Глава 4

Глава 4

В этот раз с утра на окне были подснежники.

Ульянка недоверчиво потрогала их кончиками пальцев. Холодные, в каплях росы еще. Живые. В груди у Ульянки тоже похолодело. Странно это.

Она вышла во двор. Все вокруг расплывалось, казалось зыбким в предрассветных сумерках и тумане. Ульянка прошлась возле окна. Чисто. Никаких следов. Да что за шутки такие?

– Кто здесь? Покажись! – крикнула она в туман. Но негромко, чтобы не разбудить домашних.

Никто не отозвался. Лишь вдалеке зашумели деревья и послышался легкий переливчатый смех – как будто детский. Или померещилось? Спросонья и не такое померещится. Но руки и спина все равно вмиг покрылись гусиной кожей. Или просто утро холодное выдалось?

Цветы она бросила в навозную кучу и пару раз для верности ткнула лопатой, закапывая.

– Ульяна! – в дверях показалась встревоженная мать с небольшой корзинкой. – На-кось, собери пяток яиц да сбегай отнеси Ханифе. А взамен травок у ней возьми, тех, которые от горячки.

– Случилось чего?

– Младший что-то горит весь. Простыл что ли? Когда успел? Беги, не мешкай.

Ульянка метнулась в хлев, где вытащила из-под куриц теплые яйца и побежала в сторону бабкиного дома. Утро раннее, но и она встает до зари, уже не спит поди. Так и оказалось. Ханифа, сгорбившись над грядкой, выпалывала сорняки. А увидев Ульянку, неспешно разогнулась, держась за поясницу, обмотанную теплым платком. Вечно так: всех лечит, а до себя руки не доходят.

– Бабушка Ханифа! – Ульяна помахала корзинкой. – Мамка за травками прислала, у младшего горячка.

– Ну, пойдем, соберем, – кивнула та. – Яйца тут оставь, в сенях. Сильная горячка-то?

– Не знаю, я спросить не успела.

– Вечно торопишься, – проворчала Ханифа, но беззлобно. – Сядь вон на лавку, пока соберу.

Ульянка присела и с интересом начала оглядываться вокруг. Бывала она здесь нечасто, и каждый раз удивлялась, как Ханифа не путается в своих запасах. Самую большую стену занимали полки с горшками и мешочками, везде были развешаны пучки сухой травы. Некоторые из растений Ульянка опознала сразу – зверобой, душицу, смородину. А иные смотрелись совсем странными и неведомыми. И все равно пахло тут очень хорошо – как на лугу в жаркий день.

Ханифа, несмотря на малый рост, безошибочно тянулась за нужным горшком, отщипывала листочки и цветы и даже ловко забиралась на табуретку, чтобы добраться до верхних полок.

– Сходи мяты нарви на огороде, – бросила она Ульянке, складывая найденное в чистый мешочек.

– Я мигом!

Через пару минут она вернулась с полными горстями свежих листиков, которые Ханифа тут же ссыпала в плошку и начала разминать ступкой, подливая туда мед.

– Орешки мятные накатаю, – пояснила она. – Если отвар не поможет – на ночь ему дадите. Они сладкие, дитям нравятся.

На стол вспрыгнула трехцветная кошка и попыталась сунуть морду в миску.

– Пшт, чертяка окаянная, – шугнула ее Ханифа.

Кошка села рядом, внимательно наблюдая за процессом.

Бабка между тем подошла к рукомойнику, тщательно вымыла и вытерла руки, а потом, повернувшись к восходящему солнцу, «умыла» лицо сухими ладонями.

Мятные шарики она катала ловко и быстро, пришептывая над каждым и обмакивая их напоследок в муку. Сложила в горшочек, накрыла сверху тканью и перевязала бечевкой.

– Ну, все, готово. Погоди-ка… – поманила пальцем и, когда Ульянка приблизилась, больно дернула за волос. – Что это? Никак в траве с кем-то валялась?

Волос, как и в прошлый раз, был покрыт мелкими зелеными листиками. Ульянка, охнув, схватилась за голову, ощупала косу. Еще один! Дернула уже сама.

– Это что же? – Ханифа, близоруко прищурившись, поднесла волос к глазам. – Чудно. Как живой растет. Сглазили тебя что ли?

Ульянка плюхнулась обратно на лавку и зарыдала.

– Ну, чего ты воду льешь? – Ханифа забрала у нее второй волос, открыла заслонку и бросила все в печь. Там что-то затрещало и взвился тонкий черный дымок. Бабка проводила его задумчивым взглядом.

– Что молчишь? Говори, что случилось?

– Не зна-а-ю, – сквозь слезы протянула Ульянка. – Вчера такой в косе нашла, и сегодня. И цветочки еще.

– Какие цветочки?

– Барвинки… и подснежники. Принес кто-то и на окне оставил. Подснежники. Ле-е-том… – зарыдала Ульянка пуще прежнего.

– Не реви, дура. Видать приглянулась кому. Не из наших. Или леснавки шалят, нынче их время как раз.

– Я не хочу, чтоб не из наших, – Ульянка достала из лакомника кусок холстины и шумно высморкалась. – Как все назад вернуть?

– В лесу была? Дары оставляла?

«Камушек», – внезапно вспомнила Ульянка и оцепенела. Это все он. Ханифа смотрела, прищурившись – как будто догадалась, что дело нечисто.

– Камень оставила, – всхлипнула девушка. – Красивый такой, черный, а внутри зернышки цветом как сирень. Он не мой был, правда! Просто горбушку Бобрихин гусь съел, а камушек я только нашла! Ну, и оставила на пеньке…

– Аметист, – уверенно заявила Ханифа.

– Кто?

– Камень такой. Удачу приносит, распри утрясает. И суженого манит.

– Я же не зна-а-ла, – слезы снова покатились градом.

– Коса длинная, а ум короток, – вздохнула бабка. – Видать, Урман снова без жены остался, вот леснавки и ищут новую.

– Я не хочу в лес женой идти! Нельзя мне! Я там в кикимору обернусь!

– Откупиться надо, – Ханифа обвела взглядом полки, схватила пучок полыни. – Вот. Над окном повесишь от нежданных гостей и цветочков. А Урману отдарись трижды за три дня, до заката. Хорошо отдарись, от всей души. Не сухой горбушкой. А в лес пока не ходи. Поняла?

– Поняла, – кивнула Ульянка, вытирая слезы подолом. – А поможет?

– Глядишь, и поможет, если все верно сделаешь. Все, беги, тут и без тебя дел невпроворот.

* * *

Дома Ульянка быстро заварила травки, сделала ароматный отвар, процедила и присела к брату на лавку. Потрогала лоб. Совсем горячий.

– Давай-ка, Емелька, попей, легче станет.

Она аккуратно поила его с ложки настоем, пока мать бегала по дому, причитая:

– Что ж так некстати! Мы ж в Покровку собирались с отцом. Сложили уже все. Как я теперь Мельку больного оставлю?

– Матушка… Вы поезжайте, я сама тут управлюсь.

Ульянкин отец был гончаром, известным не только в Кологреевке. Раз в месяц он отвозил товар на ярмарку, в соседнюю Покровку. Посуда у него лепилась ровная да крепкая. Ульянка тоже помогала, расписывая горшки и тарелки цветными узорами. Очень ладно у нее выходило, да и стоила расписная посуда заметно дороже обычной. Неплохой прибыток.

Но на ярмарке торговать сподручнее вдвоем. Один товар нахваливает да деньги принимает, второй достает, раскладывает и носит. У матушки с отцом очень споро это дело получалось. А тут – младший с его горячкой.

– Как ты тут, одна-то, с больным дитем? – всплеснула руками матушка.

– Вы не волнуйтесь. Травки я заварила, по хозяйству управлюсь. Варьку вон с собой возьмите, ей в Покровке нравится.

– Я поеду! – подскочила пятилетняя младшая сестра.

Мать растерянно погладила ее по голове, все еще сомневаясь.

– Все будет хорошо, – убежденно сказала Ульянка и укрыла брата поплотнее одеялом, подоткнув края. – Езжайте.

– Совсем взрослая стала, – мать подошла, неловко чмокнула дочь в макушку и ушла собираться.

«Как складно вышло», – подумала Ульянка, провожая отъезжающую телегу и махая рукой.

Убедившись, что родные уехали, она бегом метнулась в кладовую и начала метать на стол все найденное. Времени не так много. А надо не только успеть сделать желаемое, но и замести следы.

Дрожжи в миске, залитые теплым молоком, быстро запузырились, и Ульянка ловко замесила тесто, добавляя к опаре муку и яйца. Потом накрыла кадушку полотенцем, поставила ближе к печи и бросилась в огород. Жаль, смородина еще не поспела, зато есть жимолость. В кладовой она взяла творога и горшочек с медом. Потом раскатала тесто, уложила начинку, украсила сверху «косичкой». Откуп должен быть щедрым.

Когда через час по избе пошел ароматный запах свежей сдобы и ягод, Емелька на лавке пошевелился:

– А чем так вкусно пахнет? – прошептал он. – Мамка пироги печет?

– Спи, хороший, спи. Тебе это снится. На вот, – Ульянка положила ему в рот мятный шарик.

– Шладкий, – пробормотал брат и снова уснул.

Она потрогала его лоб. Уже не такой горячий, значит, лихорадка спадает. Если Емелька уснул, можно быстро сбегать до опушки и отнести подарок, пока родные не вернулись.

Румяный пирог пах упоительно, и Ульянка едва себя остановила в попытке отщипнуть кусочек. За весь день так ни разу и не поела – совсем забегалась.

До кромки леса она добежала дальними огородами, по счастью, не встретив никого по пути. На огромном пне румяный пирог смотрелся прямо по-царски. Ульянка упала на колени и зашептала:

– Дядечка Урман, прими от меня этот дар и не взыщи, что я камушек оставила. Я же не знала. Пусть леснавки тебе другую невесту подыщут, если это они шалят. А если не они… Не забирай меня в лес, пожалуйста, я тебе еще два подарка принесу. Самых лучших! А я в деревне хочу остаться. Вот.

Лес на Ульянкину просьбу никак не ответил. И она, отвесив деревьям низкий поклон, побежала обратно домой.

Емелька все еще спал, и ничего плохого за время ее отсутствия не случилось. Ульянка вывесила за окно пучок полыни и кинула в рот один из мятных шариков бабки Ханифы.

Во рту растеклась приятная холодящая сладость.

Все будет хорошо. Через два дня и два подарка.

* * *

Рубаху Данька надел праздничную, красную. И сапоги отцовские. Вытащил со дна сундука, когда матушка спать улеглась. Ну, а что? В рванье что ли на свидание идти?

Даже волосы расчесал мамкиным гребнем. Больно-то как, зараза. Ну, ничего.

Страшно Даньке не было. И когда одевался, и когда выводил Тулпара, и когда неспешно доехал до погоста.

А вот когда впереди показались стоящие вразнобой кресты, да еще луна их подсветила – вот тогда стало не по себе. Хорошо, что он не один все-таки.

Данька слез с коня и прижался к теплому боку.

– Тулпар, а ты мертвяков боишься? – спросил он шепотом.

Конь помотал головой. Ну, конечно, ему чего бояться. Он волшебный. От мертвяков, говорят, огонь хорошо помогает и железо. Железный ножик Данька тоже прихватил, засунув за голенище. А огонь…

– Ты же огнем пыхать умеешь? – снова просил он у коня.

Тот в ответ всхрапнул и на землю посыпались рыжие искры. Это как-то успокаивало.

Ни Аленки, ни других живых на погосте не наблюдалось. Мертвых, слава богу, тоже, и Данька немного осмелел. Двинулся по дорожке вглубь кладбища, ведя коня под уздцы.

– Вот, смотри, Тулпар. Тут дядька Тихон лежит, кузнец. В бане угорел, старый уже был. А рядом сын его – Данияр. Ему бы новым кузнецом быть, да только он прежде мухоморной настойкой отравился. Здесь Василинка Борисова – она в лес без даров пошла, ее волки погрызли. Говорят, красивая была…

Тулпар шел молча, покачивая головой и изредка щипая траву по обочинам. И Данька совсем уже было успокоился, но… вдруг услышал рядом негромкий хруст и ворчание.

Данька замер. Прислушался. Некто, тихо порыкивая, грыз что-то твердое, скрежеща зубами.

«Мертвяк, – подумал Данька. – Зубы точит. На меня. Сожрать хочет». Он вжался спиной в бок коня, совсем забыв про ножик. Из темноты, однако, никто выпрыгивать не спешил. Данька выждал немного и на цыпочках сделал несколько шагов.

За одной из могил ободранная собака с упоением грызла кость. Увидела незваных гостей, тихо рыкнула и продолжила свое занятие. Данька облегченно выдохнул.

Аленки на погосте по-прежнему не было заметно. Видать, припозднится. Девки они такие – им гордость показать надо, помучить, заставить ждать да маяться. Лишь бы не до утра тут торчать пришлось.

Данька двинулся дальше, рассказывая Тулпару про остальных обитателей кладбища – старых и не очень. Про бабку Богумилу, которая умерла от колотья в груди, про дьяка Трифона, с которым случилось воспаление кишок, про дурачка Яшку, на которого упало дерево…

На могиле прежнего старосты Гордея Михайловича крест стоял не деревянный, а каменный. А на перекладине креста сидел черный кот. Точнее, кота Данька приметил не сразу, а лишь когда тот приоткрыл глаза – зеленые, бесовские – и с прищуром так посмотрел.

– Кыш, – сказал ему Данька.

Кот и ухом не повел. Потянулся лениво и начал царапать когтями камень. При свете луны Даньке показалось, что когти у кота блестят как железные. И звук от царапанья исходил мерзкий – как будто с креста снимали каменную стружку. Экая дурная животина. И откуда приблудилась?

Вдоволь размявшись, кот сел, обернув хвост вокруг лап, и вдруг замурлыкал. Негромко так – как гроза, собирающаяся вдалеке. Кот урчал, а на Даньку от его голоса вдруг накатила такая усталость, что глаза начали закрываться сами собой. «Улечься бы тут поспать», – подумал он, разглядывая мягкую траву под ногами. Ноги у Даньки подкосились и… Тулпар вдруг повернул голову и больно куснул его за плечо. И еще копытом так топнул, что искры полетели.

– Ай! – вскинулся Данька. – Ты чего!

Кот зашипел, спрыгнул на землю и скрылся в зарослях. Зато сон как рукой сняло.

Да где ж эта Аленка ходит?

– Аррр! – гаркнул вдруг кто-то прямо в ухо.

– А-а-а! – Данька заорал и, запнувшись, упал прямо на чью-то могилу.

– Арр! Арр! – вороны продолжали кричать со всех сторон и хлопать крыльями.

Данька барахтался как жук на спине, пытаясь встать с рыхлой земли. Попал рукой во что-то теплое и склизкое. Даже думать не хотелось, что это. Данька с омерзением вытер ладонь о рубаху, запоздало подумав, что рубаха-то нарядная, новая. Была.

По спине вдруг что-то заскребло – острое, костистое. Даньку прошиб ледяной пот. «Мертвяк руки тянет! В землю хочет утащить!» – в ужасе подумал он и рванулся изо всех сил.

– Аррр! Арр! – вороны кружили рядом, задевая его мягкими крыльями, и каркали хриплыми голосами.

Данька вскочил, оттолкнулся от деревянной оградки, вспрыгнул на спину коня и ударил его пятками изо всех сил.

– Гони! Гони!

Тулпар метнулся стрелой, и через мгновение выскочил за пределы погоста вместе с седоком и понесся прочь.

Вслед им хрипло хохотали кладбищенские вороны.

Глава 5

Глава 5

– Ох, я бы на это посмотрела, девоньки! – Аленка тряхнула головой, и Райка, заплетавшая ей косу, от неожиданности выпустила прядь из рук. – Он там поди в порты от страха наложил, на погосте-то.

– А чего ж не посмотрела? – прищурилась Веська. – Сходила бы сама.

– Дура я что ли, по погостам ночью шастать?

– Вот и гадай теперь, что там приключилось.

– Там призраки бродят… – тихо сказала Милка.

– И мертвяки… – зловещим шепотом прибавила Веська. – Они его за рубаху цап! За порты цап! Волосья подрали! Да гнилыми зубами искусали…

– Порты жалко, если подрали, – со знанием дела заявила Любава. – Бобриха ж его этими портами и отходит, а потом стирать заставит.

Девушки рассмеялись, и вокруг сразу стало как-то приветнее, спокойнее. И сгущавшаяся вокруг лавочек темнота уже не казалась такой зловещей.

– Ульянка! А ты чего не смеешься? Али шутка не хороша? – спросила Аленка.

Ульяна очнулась. Задумалась о своем, совсем про подруг забыла и не следила за беседой.

День выдался маетный. Хлопот много по хозяйству. Дом. Огород. Стирка. Скотина домашняя. Горшки да тарелки. Да Емелька все еще больной лежал. В промежутках Ульянка бегала за сарай, где украдкой плела для Урмана соломенную куклу.

Отдариться надо было щедро, и Ульянка старалась. Солому взяла самую ровную, шелковистую. Из матушкиной шкатулки с рукоделием надергала разноцветных ниток, лент и бусин.

И боялась лишь одного – что не успеет до заката. Успела.

Кукла вышла нарядная что невеста. Даже оставлять ее на пне было жалко.

Но невеселые думы все равно одолевали. По душе ли придется подарок? И что завтра дарить?

– Шутка хороша, – через силу улыбнулась Ульянка. – Простите, подружки, я о своем задумалась. Емелька болеет второй день, лихорадит его.

– Травки Ханифины давали? – спросила Милка. Девять ее младших братьев и сестер болели постоянно.

– Давали. Да что-то не очень помогают.

– Значит так, – деловито кивнула Милка. – Ты возьми ткани красной лоскут, пусть Емелька туда высморкается. Ткань оберни вокруг гвоздя, найди сухое дерево и вставь туда гвоздь. И заговор скажи: «Не гвоздь затыкаю, а болезнь припираю. Как этому гвоздю никуда не пригодиться, так и хвори боле не литься. Будьте эти слова все крепки и лепки, крепче крепкого камня, тверже твердого железа. Всем словам моим ключ и замок, отныне и во веки веков!». Не запомнишь – я тебе дам потом бумажку, у меня записано. Как есть помогает!

– А можно просто свечку святому Пантелеймону поставить, – возразила Веська.

– Гвоздь – он безотказный. Чудодейственный. Я уже сколько раз так делала.

– А все одно твои младшие что ни день, то в соплях, – скривилась Аленка. – Нашли тему, тоже мне. Вот батюшка мне обещался канитель серебряную привезти на свадебный наряд. Шелком-то да бисером мы с матушкой сарафан уже начали вышивать. А душегрею хочу с серебряным шитьем.

– Ой, красота, поди, будет, – мечтательно протянула Любава.

– Будет, – ответила Аленка. – Орепеи* вышью, лебедей…

– На свадьбу-то лучше соколов и голубиц, – засомневалась Веська.

– А, может, и их, – согласилась Аленка. – Матушка подскажет, она лучше знает. Ох, девочки, свадьба эта… Страшно-то как и сердце замирает от счастья.

Аленка, улыбаясь, приложила ладони к щекам. И вдруг изменилась лицом. Нахмурилась. Ощупала левую мочку уха. Потом правую. И севшим голосом прошептала:

– Серьга. Пропала.

– Как пропала? – удивились девушки.

– Нету ее. Вот, смотрите! – Аленка выставила вперед правое ухо с лазоревым цветком в мочке. А потом левое – без ничего.

– Да что тут усмотришь, стемнело уже. Упала поди под лавку.

– Так ищите быстро! Меня батюшка за серьгу убьет!

И Аленка первой, задрав подол, полезла вниз, шаря руками в траве. Девчонки опустились рядом.

– Да что же это… Не видно ни зги. Хоть бы огня сюда, – Аленка причитала, щупала землю и рвала сухие былинки.

– Да нет тут ничего, – Любава поднялась, тяжело охая. – Может, ты ее раньше обронила?

– Две их было, как из дома вышла. И сюда пришла с двумя!

– Ничего мы тут в темноте не найдем, – Веська тоже поднялась, отряхивая юбки. – с утра надо смотреть, когда рассветет.

– До утра ее умыкнут уже! – в Аленкином голосе прорезалась паника. – И как мне домой возвращаться?

– А ты и вторую спрячь, – предложила Ульянка. – А потом придумаешь что-нибудь. Сама же говорила – батюшка у тебя добрый, сильно ругать не будет. А жених, глядишь, другие серьги подарит.

Даже в сумраке глаза у Аленки сверкнули очень нехорошо.

– Ишь, умная выискалась. Другие. У тебя-то поди и одной пары не наберется.

Аленка с размаха села на лавку и вдруг снова подскочила как ужаленная. Резко повернулась назад. Там ползала в траве молчаливая Райка, про которую в этой суматохе все почти забыли.

– Раиска!

– Я тут, ищу, – отозвалась она, – ничего не нашла пока.

– А ну-ка поди сюда, – сказала Аленка тоном, который не предвещал ничего хорошего.

Райка подошла, отряхивая испачканные землей руки.

– Ты мне косу плела! Ручонки-то ловкие. А ну выворачивай карман!

– Алена, да ты что? – ахнула Раиска. – Воровать грех! Так батюшка говорит.

– Вот и показывай, если не крала! Да что с тобой говорить…

Аленка залезла в Райкин лакомник и вытащила оттуда несколько мелких сухариков и позеленевшую медную монетку. Со злостью бросила на землю.

– Куда дела, отвечай! В юбки спрятала?

Райка стояла молча, и по щекам ее катились крупные, с горошину, слезы.

– Алена, окстись, – вмешалась Веська. – Ну, куда бы она спрятала? В траве где-то затерялась твоя сережка, завтра отыщем.

– А ты с ней в сговоре, да? – хищно повернулась Аленка. – Обе спелись.

– Тебе солнцем что ли голову напекло, – усмехнулась Веська и протянула свой лакомник. – На, проверь. Мне не жалко.

В кармане у Веськи нашлась лишь горсть орехов. У Милки лакомник оказался пуст, да еще и с дырой. У Ульянки обнаружились сушеные яблоки. А в Любавин Аленка залезла и сразу скривилась, вытащив обратно липкие пальцы, испачканные в меду. Вытерла об Любавин подол.

– Вот видишь, – вынесла вердикт Веська. – Никто тут не сговаривался. Охолони.

– Я еще у Райки под юбками не проверила. Она это. Больше некому.

Раиска на это заявление даже не охнула, а лишь еще больше залилась слезами. Молча, понуро, принимая неизбежное – как старая собака, которую хозяин идет топить, ибо толку от нее теперь никакого.

Паники и визга в Аленкином голосе уже не было – они уступили место какой-то расчетливой злости и решимости. Ульянка вздохнула. Если Алена в чем-то убеждена, спорить с ней – себе дороже.

Под юбками у Райки серьги тоже не нашлось.

Расходились подружки молча и угрюмо, даже не попрощавшись.

* * *

Утро выдалось серое, хмурое, маревное. Такое не в разгар лета, а поздней осенью случается. Ульянка позволила себе поваляться лишь совсем немного и, зевая, принялась за привычные дела.

Хороший оберег бабка Ханифа дала. Никаких нежданных цветов на подоконнике. Или так Ульянкины подношения работают? Осталось третье – и все. И она пока не придумала, что преподнести напоследок.

Потом. До вечера времени еще много.

Ульянка открыла дверь в хлев, привычным движением подтянула к себе низкую скамеечку, подставила ведро, уткнулась лбом в теплый коровий бок… Руки двигались сами, выполняя повседневную, размеренную работу. Звонко била молочная струя, ударяя в жестяное дно. Ульянка даже почти задремала, когда нос вдруг учуял запах – гнилой и приторный. Чуждый. Плохой.

Ульянка принюхалась, помотала головой. Нет, пахло не скотиной и не прелой соломой. Воняло тухлым. Из ведра. Она вытащила его на свет и обомлела.

Молоко в ведре было черное – как смола. И пахло от него мертвечиной. И руки, и подол тоже были забрызганы темным. Ульянка в ужасе смотрела на свои пальцы, боясь пошевелиться. «Мамочки, что же это за напасть», – успела подумать она.

Корова Малинка вдруг повернула голову и недовольно замычала. Правый глаз у нее вытек, а левый вздулся багровым шаром. С морды слезали лохмотья кожи, под которым виднелось зеленое мясо, а челюсти медленно двигались, пережевывая и выпуская на землю тягучую нитку черной слюны.

Ульянка набрала полную грудь воздуха, пронзительно завизжала…

…и опять проснулась.

Очнулась в холодном поту, дрожа под шерстяным одеялом на своей лавке. Вскинула ладони к лицу. Чистые. Даже в свете серого утра – чистые. Просто дурной сон.

Она перевела дыхание. По-прежнему слегка знобило. Никак от Емельки хворь прихватила?

Со стороны печки в ее сторону вдруг двинулась тень.

– Матушка? – прошептала Ульянка. – Я кричала, да?

Мать кивнула и подошла ближе. Ульянке спросонья показалось, что выглядит она ниже и толще обычного, а на голове у нее какая-то странная шапка. Матушка подошла совсем рядом, опустила голову вниз, так что волосы почти закрыли лицо. И стояла молча, тихо покачиваясь.

– Мне сон плохой приснился – сказала Ульянка.

Матушка снова кивнула и вдруг навалилась всем телом на одеяло, а руки потянула к Ульянкиному горлу. Руки были твердые и цепкие – что сухие ветки. А грудь сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Ма… а-а-а… – Ульянка хрипела, пытаясь оторвать жесткие пальцы от своей шеи.

Без толку. Перед глазами все плыло и раздваивалось, руки-ноги онемели, а тень все душила и душила… «Вот и конец», – падая в темноту, подумала Ульянка…

…и снова проснулась.

Пробуждение на этот раз было еще кошмарнее, чем предыдущее, несмотря на ясное утро. Ульянка поняла это, приоткрыв веки. И сейчас лежала, зажмурившись и все еще ощущая железную хватку на шее.

– Ульяна! Вставай! Ты петухов не слышала что ли?

Ульянка открыла глаза, увидела нависшую над собой матушкину фигуру, заорала и слетела с лавки на пол. Завернулась в одеяло и прижалась к стене, поджав ноги.

– Ты чего орешь как оглашенная? Младших перебудила.

С печки раздался дружный рев.

– С-с-с… – мелко стуча зубами, выдохнула Ульянка. – С-сон плохой.

– А кричать-то зачем? Со всеми бывает. В церковь сходим сегодня. Вставай.

И матушка, развернувшись, пошла успокаивать младших. Ульянка проводила ее недоверчивым взглядом. Нет, эта была настоящая. Кажется. Душить точно не собиралась. И все равно Ульянка посматривала на нее с некоторой опаской.

День обещался быть хороший, солнечный. Ну, теперь-то она точно проснулась?

Суматоха привычных утренних хлопот сгладила все ночные кошмары. И все же Ульянка каждый раз невольно вздрагивала от посторонних звуков. Все казалось, что сейчас мир подернется туманной дымкой и растает, и все окружающее – знакомый двор, спящий под яблоней Рыжий, бегающие по грядкам брат с сестрой, крики петухов, звон коровьих колокольчиков, затихающий вдали – все это растворится как морок.

Успокоилась Ульянка только к завтраку. Накрыла на стол, уселась на свое место. Это, наверное, Полуночница шалит на полную луну. И помощник ее Баюн. Или вот, как бабка Ханифа сказывала – в их народе есть такая нечисть Бичура. Навроде домового – обычно добрая, но может вдруг и озлиться. И тогда душить начнет во сне. Выходит, к ней утром Бичура и приходила. Под видом матушки.

Матушка ела и на Ульянку с беспокойством поглядывала. И кормила Емельку с ложки. Тот уже выглядел лучше, но все еще был бледен. Ульянка улыбнулась, зачерпнула ячневой каши. И застыла.

Каша в ложке была склизкая, зеленая, покрытая пуховой плесенью. А в тарелке по бледным плесневым холмам резво бегали маленькие жучки и шевелились какие-то личинки.

Ульянка бросила ложку и с отвращением отодвинула тарелку от себя:

– Нельзя это есть! Еда пропала.

Отец нахмурился:

– Не глупи, дочь. Что тебе в голову ударило? Еда как еда.

И отправил полную ложку мерзкой гнилой каши в рот. По усам у отца пробежала мелкая букашка. Он ее не заметил.

Матушка смотрела на Ульянку с укором. И совала Емельке в рот ту же плесневую дрянь. Он ел жадно и с аппетитом.

– Вы разве не видите? – чуть не плача, спросила Ульянка.

– Мы все видим, – улыбнулась младшая Варька. – Ешь, а то не вырастешь.

Ульянка зажала рот рукой и перевела взгляд на стол. Там, на ее глазах, свежий каравай покрылся мелкими черными точками и стал опадать и скукоживаться. Пучок петрушки поник, увял и оброс белым пухом. Огурцы сморщивались и растекались желтыми лужами…

Домочадцы вдруг разом уставились на Ульянку и сказали хором:

– Ешь!

Она выскочила из-за стола, уронив табурет и борясь с тошнотой и ужасом. Выбежала на крыльцо, обняла столб, чтобы не упасть.

«Сон, это снова сон, – твердила про себя Ульянка. – это все морок, ненастоящее. Проснуться, надо проснуться».

Она изо всех сил обхватила столб руками…

…и проснулась в четвертый раз.

«Боженька, миленький, чем я тебя прогневала?», – Ульянка скорчилась на лавке, завернувшись в одеяло, рыдая и страшась выпростать даже одну ногу, а тем более открыть глаза.

Что на этот раз будет? Какое мучение? За что это все?

В доме было тихо. Очень тихо. Ульянка осторожно приоткрыла один глаз. В избе никого не было. Печь холодная и пустая. И с улицы никаких голосов не доносится.

Она вышла во двор. Ни души. Ни родителей, ни младших. Ни Рыжего. Неужто снова морок? Ульянка дошла до калитки, приоткрыла. В соседних домах тоже все как вымерло. Ни разговоров, ни лая собачьего, ни птичьего кудахтанья… Лишь откуда-то издали доносится едва слышно музыка. Ульянка прислушалась. Точно играет где-то. Возле церкви и дома старосты.

Она добежала туда в миг и поначалу даже облегченно выдохнула. Вся деревня Кологреевка была тут. Никак праздник случился? Музыканты наигрывали что-то веселое, плясовое. И танцы в центре маленькой площади перед церковью тоже были. Ульянка мельком разглядела среди плясунов знакомые лица подруг и парней, увидела в толпе неподалеку и матушку с отцом и младшими. И немного озлилась даже. Почему же ее не разбудили и не позвали?

Подошла ближе послушать и посмотреть.

Плясала молодежь задорно, бодро. Аленка лихо плечами поводила, трясла широкими рукавами, вокруг нее вился, притопывая, белокурый Степка, сыен мельника. Лебедушками проплыли мимо Любава с Веськой и Милкой. Даже Данька где-то сбоку пытался коленца выделывать – неловко, но старательно. Да только радости на лицах особой не было.

Ульянка нахмурилась. К музыкантам подалась. Эти тоже были свои, местные. На всех праздниках играли. И сейчас наяривали разудалую «Эх, над речкой-реченькой…». Под такую смеяться надо и подпевать. Никто не подпевал. И присмотревшись, Ульянка поняла, почему.

Старый Златан, гусляр, перебирал струны с застывшим лицом – и с пальцев его каждый раз срывались крохотные красные капли, россыпью орошая штаны и рубаху. Он не обращал на это никакого внимания. Только в глазах застыла мука, а пальцы двигались и двигались как заведенные… Авдейка с рожком лицо имел синюшное, а губы у него потрескались, но он дул и дул, выводя знакомую мелодию, как будто не в силах был остановиться. И даже могучий Лука с деревянными ложками бил и бил ими себе по ладони, которая стала даже не красной, а багровой…

Ульянку вдруг сзади кто-то сзади приобнял за плечи и втолкнул в круг танцующих со словами: «Негоже девице в сторонке стоять. Иди-ка попляши».

И она влетела внутрь, не успев ничего сообразить. И завертелась вокруг себя, плохо понимая, что творится. Снова сон? Ну, сон же! Сколько же это может продолжаться? Сколько раз еще придется проснуться, чтобы проснуться насовсем?

Аленка оказалась вдруг совсем близко – глаза у нее были пустые и смотрели куда-то вдаль, по щекам текли слезы, а тело продолжало двигаться в танце. Руки взлетали и опускались, голова поворачивалась – как будто управлял Аленкой какой-то неведомый кукольник, дергающий за ниточки. Приезжал как-то в Большую Покровку странствующий театр, Ульянка видела. Деревянные богатыри и царевны там так и двигались.

– Алена… Очнись, – прошептала Ульянка.

Подруга не моргнула даже. Лишь одними губами прошелестела: «Пляши. А то хуже будет». Ульянка опустила голову. Босые ноги Аленки были сбиты в кровь, и ноги эти двигались, выплетая «елочку», ковырялочку с подскоком и «гармошку»…

Утрамбованная под ногами земля была вся в красных опечатках. Ульянка отпрянула:

– Я не хочу. Это все сон! Как ты не понимаешь?

За левую руку ее вдруг схватила Веська, за правую – Любава. И Ульянка лишь мельком успела удивиться, что даже во сне пальцы у Любавы липкие от меда. Но подруги уже тащили ее в хоровод – молча, невозмутимо, не улыбаясь…

Ульянка взвизгнула, рванула правую руку от липкого захвата, изо всех сил ущипнула себя за левое предплечье…

…и проснулась в пятый раз.

– Вставай! Вставай, лежебока! – младшие Варька с Емелькой прыгали вокруг и кричали чуть ли не в ухо.

Ульянка лежала молча, не в силах пошевелиться. «Это снова морок, – подумала она. – Нет тут никаких младших. И меня нет. Никого нет. Умерла я».

Мысль эта, как ни странно, не принесла за собой никакого страха и волнения. Может, оттого что все самое страшное Ульянка за последние четыре пробуждения уже пережила. И теперь, казалось, ничем ее уже не удивить. Как будто переломилось внутри что-то.

– Ты вслед за Мелькой что ли заболела? – Матушка подошла и потрогала Ульянкин лоб. – Лихорадки нет, а добудиться тебя все утро не можем.

Ульянка открыла глаза, ожидая, что знакомые лица сейчас превратятся в кривляющиеся скоморошьи рожи, или что их покроет какая-нибудь плесень или лишай, или что пол вдруг провалится, и все они рухнут куда-то в подвал…

Но матушка смотрела с тревогой. И даже брат с сестрой притихли. Ульянка всхлипнула:

– Я сейчас… встану. Сейчас. Сон дурной.

И незаметно ущипнула себя за руку. Боль куснула резко и отпустила. И все осталось по-прежнему.

Зато вдали вдруг забили церковные колокола. Матушка нахмурилась:

– Чай не праздник сегодня. Почему звон?

Отец распахнул дверь и бросил коротко:

– Собирайтесь. Староста общий сбор объявил. Случилось что-то.

* Орепей (он же “репейник”, “дубок”, “колодец”) – гребенчатый ромб, символ счастья, душевного спокойствия и равновесия. Словно репейник этот знак притягивает удачу и благополучие.

Глава 6

Глава 6

Не богатырь, а недотепа какой-то. Права матушка, ох, права.

Позорное Данькино бегство с погоста закончилось не только испачканной и порванной рубахой, но и потерянным где-то по дороге сапогом. Так что пришлось полазить по оврагам и ямам в поисках.

За утерянный отцовский сапог матушка-Бобриха его бы точно убила.

А Тулпар не помогал совсем. Только копытами бил и ржал. Ну, коням так-то и положено ржать. Но это ржание слишком уж напоминало людской смех. Весьма издевательский, к слову.

Тьфу, аж вспоминать тошно.

Может, и хорошо, что Аленка так и не явилась. Видать, не получилось украдкой из дома отлучиться. Переусловиться надо. В другую ночь, в другом месте.

Испорченные вещи Данька, скомкав, так и засунул обратно на дно сундука. Потом разберется. И лег спать, терзаясь трусостью своей. Но недолго. И не до глубины души.

Колокольный звон застиг его за починкой изгороди. Матушка тут же выскочила на крыльцо – как ждала. Прислушалась.

– Али беда какая? Эк Матвейка раззвонился.

– По злосчастию другой трезвон, матушка. Это общий сбор.

– Ну, и чего ты стоишь тогда! Собирайся давай! Все сама, все сама, дурень этакий…

Бобриха, накинув на плечи платок с маками, поспешила на другой край Кологреевки. Да так резво, что Данька едва поспевал. Умеет она все-таки волшебно перекидываться – словно Тишка-Тулпар. Как сорняки выпалывать среди репок – так спина больная и колени не держат. А как на деревенский сход явиться – так сразу резвость в ногах образуется.

Данька к этим диковинам был уже привычный, но все равно каждый раз такому чудесному превращению немного удивлялся.

На площади возле церкви собралась почти вся деревня. Матушка тут же растолкала собравшихся, протиснувшись в первый ряд, и Данька встал за ее плечом.

На лобном месте возвышался староста Всеволод Гордеич. Лицо жесткое, суровое. Лысина блестит, руки на груди сложены. Рядом Аленка. Глаза в пол, пальцы теребят кончик косы. И отец Никанор тут как тут – редкая борода едва прикрывает крест на груди, а руки на животе почти не сходятся. Рядом – Раиска, дядьки Сабира дочь. Тощая, черноволосая. И отец ее подле. Глаз темный, лютый. Он так-то Сергей Хасанович, если по-нашему. А все равно Сабиром кличут по привычке.

Даньке матушка в красках рассказывала, как отец Никанор Сабирову кудрявую башку в купель со святой водой окунал накануне свадьбы. Даньке тогда года четыре было, и он ничего не понял. Как может быть другая вера, если вера одна и бог един? И зачем ее менять? Матушку он тогда спросил, схлопотал подзатыльник и более глупых вопросов старался не задавать. А лучше – вообще никаких.

– Поселяне Кологреевки! – начал речь староста, и толпа притихла. – Собрал я вас по серьезному поводу. Ежели в деревне заводится дрянь, то покончить с ней надо сразу, пока корни не пустила. А среди нас, люди добрые, объявился тать.

Толпа ахнула, но ней пронесся ропот, а староста сделал многозначительную паузу, потом продолжил:

– Воровство, как известно, тяжкий грех, – и вопросительно посмотрел на отца Никанора.

– Тяжкий, – кивнул тот. – Ибо гласит восьмая заповедь божья: «Не укради».

Татей в Кологреевке отродясь не было. По крайней мере, на малом Данькином веку вспомнился лишь один, да и тот пришлый. Данька еще мелкий был, когда на такой же сход приволокли одного бродягу. Беглый мужичок был, вывела его дорога к деревне. Пару ночей он промышлял по сараям и огородам – у кого курицу уволок, у кого морквы с голоду надергал. А на третью ночь его и поймали. Поколотили толпой да посекли знатно. Но не до смерти. Ярослав и Святослав, сыновья старостины, вызвались потом свезти вора в Большую Покровку, где и становой пристав, и острог имелись.

Данька облик мужичка того почти запамятовал – невзрачный был, тощий, плюгавый. А вот что братья в ту поездку обернулись вмиг – помнил хорошо. Как на крыльях слетали и вернулись довольные. Он тогда долго удивлялся такой спешке, а потом и забыл.

А тут, выходит, снова тать объявился. И среди своих!

– Дочку мою вы все знаете, – продолжил староста. – Врать она не будет.

– Эта не будет! – выкрикнула вдруг матушка, и Данька аж подпрыгнул.

– О том и речь. Серьги Аленке на сватовство жених подарил. Приметные. С бирюзой. Подруж видели. Видели же?

Подруги Аленкины дружно кивнули.

– А вот одной из них красивая вещица сильно приглянулась. И черт за руку дернул чужое добро покрасть, – староста выпростал указующий перст в сторону Райки. – Вот она, воровка. Раиска, Сабира дочь. Так, Алена?

Аленка молча кивнула, Райка залилась слезами, а толпа заволновалась.

– Ах ты, дрянь! – заголосила первой Бобриха, а другие бабы немедля подхватили. – Али тебе своего мало, на чужое позарилась?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.